Целитель. Back in USSR

Глава 2

«Висеть» над городом Владивостоком мне и раньше приходилось, но не над Владивостоком одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Одновременно, и очень скромным и очень необычным выглядел наш город. Дома, взбирающиеся на сопки и цепляющиеся за дороги, смотрелись сверху, как ягода облепиха, плотно прилегающая к веткам.

Хм! Если взять какой-нибудь один район. А если подняться ещё выше, — километров на десять, то город начинал напоминать изъеденную червячком-древоточцем древесину, когда сорвёшь с неё кору. Очень затейливые ходы-дороги. Теперь домов было значительно меньше, чем тогда, когда я висел над городом в двухтысячных годах. Тогда личинка древоточца в лице человека «сожрала», практически, всё свободное пространство, забравшись на самые вершины сопок, которые сейчас стояли, горделиво поднимая головы и глядя на дело рук человеческих.

Почему я висел над «своим» Владивостоком, а не над Лондоном, Парижем, или Сиднеем с Сингапуром? Хм! Потому, что я придумал, как «легализоваться» в СССР. Путём подмены реального жителя мной. Так иногда делали разведки мира, когда не было легенды или не хотелось долго возиться с ней, а дело не требовало игры в долгую.

Подыскивали гомосексуальный объект, входили к нему в доверие и забирали биографию. Хм… Но у меня был другой случай. Однако тоже не из приятных, да-а-а…

Вспомнилось мне, что был у меня в детстве знакомый, который жил в том же доме на улице Патриса-Лумумбы, пятьдесят девять, что и мы с родителями. И этот мальчишка вдруг как-то исчез. А потом я узнал, что он заболел и… умер. В больнице. Когда я узнал, это для меня был шок. Мы с ним даже не дружили. Мальчишка был несколько, э-э-э, не то, чтобы дебиловатым, но был крупным и у него постоянно текли из носа сопли. И он был очень спокойным и каким-то немного заторможенным. Звали его Паша. Он был старше меня на два года, но я самоуверенно заявлял отцу, что если надо будет, «я ему дам». Отец недоверчиво подначивал меня. Любил он это дело, а я не любил. И как-то мы, действительно подрались с Пашкой, и я ему, действительно, «надавал», но скорее всего, потому, что Пашка просто не хотел драться.

Я вспомнил, как убивались Пашкины родители и как они съехали из нашего дома. Я тогда не понимал причины, и только когда они уехали, я как-то узнал, что Пашка «просто заболел и умер», как сказала какая-то тётка-соседка.

И вот я, вспоминая своё детство, вспомнил это событие, и вдруг подумал, почему бы не оставить Пашкиным родителям сына. Они были неплохими людьми. Такими же, кстати, спокойными, как и их Пашка.

А на счёт дебиловатости… Так ещё посмотрим, кто из нас дебил, хе-хе… А там глядишь и подружимся мы с Мишкой, то есть со мной. Не хватало мне в детстве настоящего старшего верного товарища. Не будем говорить о дружбе. Она сродни любви. Возникает между людьми непонятно, как и достаточно редко, чтобы навсегда.

— Ему, вроде бы, стало немного легче, — услышал я голос лечащего врача. — Наполнение пульса хорошее. Пульс ровный. Давление в норме. Температура тела слегка повышенная. Хрипы в груди исчезли. Вчера ещё всё было на грани, кхм… А сегодня я сразу к нему, и о чудо! Но в сознание он пока ещё не приходил. С ним постоянно сестричка сидит.

— И когда? — как-то вымученно проговорил вопрос женский голос, и я узнал голос Пашкиной матери.

— Думаю скоро.

Мне показалось, что сейчас самый подходящий момент, чтобы проявиться, и я пошевелил губами.

— Ах! — вырвалось у Пашкиной матери.

— Ну, вот! — радостно выдохнула врач. — Ну, ка посмотрим пульс.

Я почувствовал чужие холодные пальцы на запястье и открыл глаза.

— Мама, — проговорил я и улыбнулся.

Женщина как то икнула, сморщилась и закрыла лицо ладонями, держащими платок. Послышались судорожные тихие всхлипывания, а потом женщина выдохнула со стоном и, сложившись, как тряпичная кукла, рухнула на пол.

— Ах! — вскрикнула врач и, наклонившись к лежащей, прикоснулась уже к её запястью.

— Маша! — крикнула она. — Срочно реанимацию!

Появилась Маша, но я уже взял сердце Пашкиной матери в свои руки и вскоре оно снова забилось.

— Фух! Напугали вы меня, милочка! — сказала врач, когда потярявшая сознание женщина открыла глаза. — Нельзя же так радоваться. Так самой можно, кхм-кхм, Богу душу отдать. Всё уже, у вашего сына, позади. Кризис прошёл. Давайте, я уложу вас на диванчик в коридоре. Да и вообще… Ступайте домой. Вот, кхм, придёте в себя и ступайте. Пойдёмте-пойдёмте… Маша, займись больным. Осмотри, оботри, массаж, чтобы, не дай Бог, где декубитус[1] проявился. Набегут сейчас, как прознают, что выкарабкался мальчишка. А я уж, честно говоря, и не надеялась.

Она посмотрела на меня. Снова потрогала запястье и потрепала меня по волосам.

— Молодчина!

Консилиум «по мою душу», действительно, сошёлся. Кто там был, мне было не интересно, но склеры моих глаз осмотрело человек десять. И, судя по тому, что сборищ было два, на второе приехал, засвидетельствовать чудо, кто-то из Москвы.

Я не стал заморачиваться и имитировать «постепенное выздоровление». Не до того, честно говоря, было. Я предстал пред профессурой, чистый и светлый, аки ангел.

У ботов, созданных Флибером по образу и подобию людей, всё было точно такое же, как у хомосапиенсов. Кроме того, что в них не было «искры Божьей» и оболочка была одна — ментальная. Ну и основным отличием бота от человека, была возможность изменения структуры и формы тела. То есть, бот мог и не иметь человеческую структуру и форму, а быть, например, деревом. Если нужно — мыслящим, ха-ха…

Ну, а мы с челноком создали идеальную человеческую структуру. Я-то один не смог бы, как я уже понял позже, слепить такого Пашку, да-а-а. Даже сам Пашка, когда я тестировал тело приседаниями и отжиманиями, удивился. Матрица-то Пашкина тоже перешла в бота вместе, кстати, и с другими тонкими телами, в том числе и астральным. Вот он и присутствовал теперь рядом со мной, хотя поначалу немного запаниковал.

Больше всего врачей изумляли анализы. Флибер же брал за образец лучшие показатели, а у ботов имелась программа поддержки установок. Вот и пришлось мне слушать я охи и ахи и предложение «перевезти мальчика в Москву и понаблюдать». Но Пашкина мать категорически отказалась. А Пашкин папа и отказываться не стал, а просто с укоризной посмотрел на медиков. И те всё сразу поняли.

Дядя Коля работал на заводе Радиоприбор токарем-фрезеровщиком пятого разряда и имел рост под два метра. И очень уважаемым человеком был на заводе дядя Коля — мой новый отец. Уважение выражалось в полноценной двухкомнатной служебной квартире, коих в нашем доме было всего девять. Почему «полноценной»? Да потому, что были ещё квартиры, имеющие подобие двух комнат, разграниченных некоей полуперегородкой.

А Мишкиным, то есть моим, родителям выделили квартиру с жилой площадью, внимание, семь метров. Мишкины, то есть бывшие мои, родители работали на заводе «Радиоприбор» котельными машинистами, так как папе, сварщику высшего разряда, по профессии работы не нашлось. А на «Радиоприбор» они с мамой пошли только потому, что там зразу давали служебную квартиру.

Потом мама пойдёт учиться на технологический факультет, с вечерней формой обучения, закончит и станет преподавать, а отец, наконец-то найдёт работу сварщиком на ТЭЦ-2,где ему в течение года пообещают дать квартиру. И обещание, между прочим выполнили и нам всего лишь год пришлось пожить на квартире у одних очень добрых, но сильно пьющих людей.

Но теперь моя жизнь стала не моя. И, к моему удивлению, я быстро сжился с новой жизнью. Наверное, на меня повлияла Пашкина матрица, растворившаяся во мне, обогатив новыми ощущениями. Да и мой предыдущий жизненный опыт в теле Фёдора Колычева, наверняка не прошёл даром. Я уже в ней отвык от своей прошлой жизни.

Сопли в этом теле тоже были, но выполняли свою прямую функцию. Основная их задача — защищать органы дыхательной системы от попадания в них болезнетворных микроорганизмов и выводить их из носовой полости наружу. Сопли есть и у больных людей, и у здоровых. Различие лишь в их обильности и характере слизи. В день выделяется до полулитра слизи — этот процесс мы не замечаем, поскольку большая часть слизистых масс стекает по носоглотке и проглатывается. Уже в желудке инородные частицы и микроорганизмы, «прилипшие» к носовой слизи, уничтожаются под действием желудочного сока.

Отсутствие оных родители отметили ещё во время выписки. Отец внимательно меня осмотрел и попросил подышать носом, что я и проделал легко и свободно. Удовлетворившись увиденным, дядя Коля, хм… Отец похлопал меня по спине своей лопатоподобной «дланью». Потом мы сели в такси и поехали домой. Отец мог себе позволить, во-первых, — отвезти семью на такси, которое стоило десять копеек за километр, а во-вторых — вызвать такси по особому телефону, который ему давали сами таксисты. Просто отец был «токаремзолотыеруки» и мог выточить деталь любой сложности. И к нему обращались таксисты и автолюбители. А он обращался к таксистам. И, что самое главное, Пашкин отец мог вынести с завода что угодно, а завод, между прочим, был специализированным. Но контрразведка знала, что ничего секретного Николай Петрович с завода не несёт, так как, то что он точит «шару», он не скрывал. А при той экономии металла, какую он давал по причине отсутствия брака, шару на брак и списывали. Ведь и у директора имелась машина и у «конторы» тоже имелись машины, которые, естественно ломались. Контора много, где могла починить себе машины, но «радиоприбор» был наименее секретным заводом. Имелись заводы и покруче: «Аскольд», «Изумруд», «Прогресс», номерные заводы. А Радиоприбор выпускал радиолы «Серенада» и радиостанции для подводных лодок.

Моё появление во дворе нашего дома не вызвало ажиотажа. Ну, правильно, я же не умер. А вот если бы я умер и появился, ха-ха…

У ас в доме ребятишек была уйма. Человек сорок, наверное. И совсем мелких, и постарше, и взрослых школьников. Все, кто учился не в школе из нашей «тусовки» выпадали. Мы были младшими, нас во взрослые игры не брали и в основном мы играли с девчонками. Классики, скакалки, секретики, — вот наши интересы.

Иногда мы прибивались к старшим и тоже пытались повторять их подвиги. Например, как сегодня вечером, они прыгали через горящую шину. Шина была, естественно, от какого-то грузовика и я бы никогда не рискнул её перепрыгнуть раньше, но сейчас попробовав перепрыгнуть лежащую не далеко другую шину, понял, что смогу перепрыгнуть и не обжечься.

Когда я подошёл к месту разгона, взрослые ребята заржали.

— Зассышь! Зассышь! — стали провоцировать меня они.

Однако у меня в этом теле было столько «здоровья», что я мог бы легко сдать на золотой значок ГТО. Поэтому, разогнавшись, я перепрыгнул коптящий чёрным дымом огонь и под ор и крики «ура!» я был обстукан ладонями и кулаками резвящихся десятилетних малолеток. Повзрослее пацаны стояли и наблюдали, покуривая, за игрищами со стороны. И тоже по достоинству оценили мой прыжок.

— Ну, Паха, ты даёшь! — крикнул мне наш сосед Олег. — А ещё раз не зассышь?

Он подошёл ближе. В том году, когда мы всей шоблой ходили на море, кто-то бросил в Олега морским ежом и попал ему в лицо прямо в переносицу. Хорошо, что ёж был серый короткоиглый, а не чёрный. Но иглы у морских ежей, даже короткие, имеют свойство ломаться. Вот у него и появились вокруг носа серо-чёрные «конопушки». Как не старались врачи, но все остатки иголок удалить не получилось. Выглядел Олег с конопушками' забавно и я, как увидевший его в первый раз, разулыбался.

Мой взгляд Олег на своём носу зафиксировал и насупился.

— Ты чо, лыбишься⁈ — спросил Олег. — По*дюлей захотел?

— С чего вдруг? — спросил я.

Олег учился в седьмом классе. Я в четвёртом. Разница и в статусе, и в «здоровье», что Большой каньон. Но, как я уже понял, ботам не надо было тренироваться и получать умения и навыки. Боты были «биороботами» с заложенными программой максимальными функциями.

Я просто охренел, когда это понял ещё в больнице. И, что самое интересное, ботам, чтобы поддерживать функционал, не нужно было тренироваться, прокачивая мышцы и постоянно восстанавливая моторику и мышечную память.

Но Олег не отличался высоким ростом и статью. А поэтому мы с ним не особо то и отличались по внешнему виду. Тем более, что я, выйдя из больницы, немного добавил себе мускулатуры. Я и сейчас мог подрасти или, вдруг, «закабанеть». Но зачем? Тело само настроится до нужной кондиции. Я уже видел, как дерутся боты, ха-ха… Слабонервных просим удалиться!

— Пацаны, да он ох*ел! — обратился Олег к товарищам, которые потихоньку начинали гоготать. Назревала драчка, а она всегда вызывала живейший интерес у пацанов любого возраста.

— Дай ему, Алька! — крикнул, к моему удивлению, Мишка. Они с Олегом «типа» дружили. Чем-то Олег, будучи старше Мишки на пять лет, прельщался. Хотя… Мишка был ещё тот выдумщик-сказочник.

И только теперь я понял, что я о себе подумал, как о третьем и очень неприятном лице. Во, блин!

— Ты, чо лыбишься? — спросил Олег, делая ко мне несколько шагов.

— Ты кино «Мазандаранский тигр» смотрел? — спросил я.

— Ну, — опешил от неожиданного вопроса Олег.

— Видел, как тот бросал всех.

— Ну, — снова не мудрствуя ответил Олег.

— Вот и я так могу, — сказал я и выставил вперёд ногу.

Заржали все и мелкие, и взрослые.

— Надавай ты ему горячих! — крикнул кто-то, но в сгустившейся вокруг продолжающего гореть колеса темноте, пожелавшего мне «доброго вечера» я не увидел.

— Постой-постой, — вдруг сказал девятиклассник Ванька. — Он сказал, что сможет бросить так как «Мазандаранский тигр». Пусть поборятся. Сможешь, Олег, забороть Пашку.

— Да, запросто! — хмыкнул Олег.

— Тогда в круг, пацаны, — крикнул Ванька.

Вечер переставал быть скучным.

[1] Деккубитус — пролежни.

Глава 3

Олег нисколько не сомневался в своей силе и своём превосходстве в принципеп, а потому подошёл ко мне вальяжной походкой и с пренебрежительной ухмылкой. Он потянулся правой рукой к моему воротнику пальто и одновременно оглянулся на гогочащих и подзуживающих его товарищей.

— Ну, всё, Алька, кранты тебе! Щас тебе Паха устроит!

— Бойся «Мазандаранских тигров»!

— Пашка — великий и ужасный! Бойся его!

— А Олег щас ка-а-а-к получит. Вот будет корка!

— Пашка в стойку встал, осторожно Алик!

Я действительно чуть присел и, поймав левой рукой рукав Алькиного пальто, подшагнул правой ногой вперёд, развернулся к нему правым боком, подсел ещё ниже и поддёрнул его за правую руку. А потом привстал, и Алька оказался у меня на плечах.

— Во, Паха, даёт! — услышал я и на мгновение наступила тишина.

Я держал Олега на плечах легко, а он словно на вдруг одеревенел. Я почувствовал, как напряглись у него мышцы, потом расслабились и Олег задергал и руками и ногами.

— Могу уронить, — сказал я, и Олег, мгновенно поняв опасность, затих, схватившись за меня левой рукой, уперевшись ею где-то в районе моей груди.

— Всё! Всё! Отпусти! — заорал он.

— Не-не! — весело проговорил Ванька. — Ты обещал его бросить, как в кино.

Я перехватил Олега под грудь и под бедро и поднял над головой, «выжав» его, как штангу.

— Ох! — выдохнули зрители, а Алька заверещал.

Я шагнул к лежавшей рядом шине и, аккуратно перекатив Олега через голову и придерживая его за правую штанину, уложил на неё. Пальтецо у Альки задралось, штаны чуть сползли, и оголилась белая в ночи и освещённая огнём костра Алькина задница. Пацаны очнулись и заржали ещё громче.

— Жопа, жопа! — заорали они. — Белая Жопа! Алька — жопа!

Хохот стоял такой, что все остальные крики утонули в нём. Кто-то из пацанов поменьше демонстративно катались по земле, держась за животы, рассчитывая получить одобрение взрослых, взрослые просто согнулись «в три погибели» и, уже кашляя, надрывали горло.

Олег сначала и не понял, с чего все смеются, а потом вскочил, поддёрнул, держащиеся, видимо на резинке, тёплые «с начёсом» внутри штаны и рванул в сторону дома.

В след ему улюлюкали, свистели и кричали обидное слово.

— Хреново получилось, — с сожалением подумал я, одновременно искренне и от души смеясь. — Точно, сейчас к Олегу прилипнет кличка «Жопа». «Пися» у нас во дворе уже был.

— Да-а-а, Паха, повеселил ты публику, — сказал, перестав смеяться Ванька. — Тебе бы в цирке выступать. Но ты не сделал того, что обещал. Ты не бросил его, как в кино.

Я посмотрел на него с удивлением. В том фильме главный герой швыряя врага с высоты поднятых над головой рук, роняет того на землю спиной и враг умирает.

— Ты, что, Ванька, дурак? — спросил Петька, его одноклассник.

— За дурака сейчас получишь! — огрызнулся Ванька, но шагнул ко мне. — Иди ка сюда, шкет.

Он шагнул ко мне и сделал точно такую же ошибку, протянув вперёд руку. Ванька был ростом гораздо выше меня и я даже не подседая, а просто перехватив его рукав и подшагнув правой ногой, перекатил его через себя, не контролируя его ногу. Он был сильно тяжёлый и мог увлечь меня за собой.

— Ох! — охнули зрители.

— Ох! — охнул Ванька, приложившись спиной о мёрзлую землю и выдыхая.

— Вот! Как-то так, — сказал я и подал Ваньке руку. — Вставай, простудишься.

Мальчишка схватился за протянутую ему «длань» и я наклонившись всем телом назад, выдернул его наверх. Пока он восстанавливал дыхание, я отряхивал его и тихо приговаривал:

— Сделай вид, что так и было задумано, или тебя точно так же «опарафинят», как и Альку.

Ванька, наконец-то задышал ровно и одновременно с этим в его глазах мелькнула не злоба, а понимание.

— Ну, ты, Паха, даёшь! Ловко ты выучил приём! Это ведь я его научил, пацаны. Нам на секции тренер приёмы показывал. Борьба такая есть. Самбо называется. Да, Пашка?

— Да, Ванёк. Спасибо, пригодилось.

Ванька ходил на секцию тяжёлой атлетики и гиревого спорта. В нашей школе для старшеклассников её вёл физрук Фёдор Тимофеевич, но я с ним ещё официально знаком не был, а только слышал и видел. Габаритный был дядечка. Он и безо всякого самбо любого за пояс заткнёт. Видел я, как он подтирал старшеклассником наплёванное тем на полу возле спортзала. Просто взял пацана сзади за штаны и за куртку, и вытер пол.

— Паха, когда подрастёт в нашу секцию ходить будет, а пока дома занимается. Да Паха? Видите, какой здоровый стал? Так, что всех приглашаю.

Пацаны оживились, стали подходить ко мне и трогать мои бицепсы, спину и живот.

— И точно! Ребя, гля, какой у него пресс, — сказал Колька и ткнул меня в живот кулаком раз и два, но на второй удар я сделал животом волнообразное движение и досыл вперёд. Колька охнул от боли в запястье и схватился за руку.

— Ой, бля! — ойкнул выматерившись пацан. — У меня там что-то хрустнуло.

— Не будешь, Паху трогать! — сказал и замахнулся на Кольку Ванька. — Паха — мой кореш. Кто тронет, будет иметь дело со мной! Всем ясно⁈

Всем было ясно, а Колька тихонько поскуливал. У него было приличное растяжение внешних связок запястья. А мог бы быть и перелом.

Вечер завершился прыжками через затухающую шину, ором матери, когда я пришёл домой «весь провоненный», и допросом с пристрастием отца, которому я был вынужден рассказать всё, так как на часах стрелки показывали больше двадцати двух ноль-ноль.

— Соседского Олега поднял на руках? Да, не бреши!

— Точно говорю, пап. Он не такой и тяжёлый.

— Ну, уж точно, не легче тебя. А поднять свой вес — это не всякий мужик сможет.

— Так, я же не мужик! Я лёгкий!

Мне почему-то было легко и просто играть девятилетнего мальчишку. Странно, но, похоже, что вместе с телесными установками, имитирующими возрастные кондиции, передались не только кондиции тонких оболочек, но и Пашкины и сам, так сказать, менталитет и даже привычки. Например, Пашке не нравилось сало, и я тоже стал ощущать к нему отвращение. Поначалу мне захотелось поменять «заводские установки» на собственные, но я воздержался. Мне стало интересно, до какой степени я превращусь в Пашку?

— А Ваньку какого ты перекувыркнул?

— Моисеева с девятого этажа.

— Иосифа Семёновича? Нашего инженера? Что над нами живёт?

Моисеевых у нас в доме было трое.

— Ага! — ответил я криком уже из ванной комнаты и включил воду посильнее, чтобы отец отстал.

— Помойся весь! — приказала мать и сунула мне дефицитный в это время шампунь «Ромашка». — Запах от тебя, как от паровозного машиниста.

— А ты их нюхала? — чуть не спросил её я, но прикусил язык.

Мать Пашки, хоть и была учителем английского языка в пятьдесят седьмой (английской) школе, а может быть именно по этой причине, могла в, воспитательных целях, применить и подручные средства типа ремня. Дерзости от сына она не терпела. Или не привыкла к ней. Попробовал я, было, огрызнуться ещё в больнице при выписке и тут же получил лёгкую затрещину. Не смотря на общую радость моего неожиданного выздоровления. В этой семье не сюсюкались с единственным, пока, сыном. Почему «пока»? Да потому, что по характерному поглядыванию отца на «мамин» живот и поддерживанию её под локоток, я понял, что вскоре в нашей квартире станет «весело».

В отличие от Мишки, я ходил в школу номер шестьдесят четыре, ко которой дорога шла почти ровно с небольшими спусками и подъёмами. Мишка же ходил в шестьдесят шестую, которая, как и пятьдесят седьмая, находилась, как мы говорили, «в овраге». И это и был самый настоящий овраг, глубиной метров пятьдесят и с весьма приличной крутизны склонами. Туда вели лестницы и наклонные асфальтовые дорожки. Подниматься по которым было очень не просто.

Я лично ходил «в овраг» только на каток, который заливали на стадионе возле маминой школы. Ну и с родителями, если мы возвращались из «города» на трамвае. А мама и ученики, «нижних» школ, ходили туда и обратно, как горные козы, пять раз в неделю. Отец ездил на работу и возвращался на служебном автобусе, которых ходило по городу аж два. Очень удобно было придумано: служебное жильё, служебный автобус, ведомственный детский сад «Буратино», рядом с заводом.

Основные ведомственные дома стояли там же и остановка автобуса называлась «Радиоприбор». Это уже позже, когда жилья перестало хватать, построили у «чёрта на куличках», аж на «Патриске». Однако, даже «котельным машинистам», какой была моя, то есть — Мишкина, теперь, мама, жильё давали.

Третий класс — есть третий класс, как не банально это звучит. Судя по дневнику, которые заводились с третьего класса, у меня было шесть уроков русского языка, шесть уроков чтения, шесть уроков литературы, шесть уроков математики, по уроку пения и рисования, по два урока труда, физкультуры и природоведения. В шестидневную учебную неделю.

— Как твоё здоровье, Паша? — спросила учительница по всем предметам Светлана Сергеевна, — когда мы все вошли, повесили портфели и встали за партами, открыв, предварительно крышки столешниц.

— Говорят, нормально, — пожал я плечами и кто-то в классе тихонько засмеялся, а кто-то спросил:

— Головка не бо-бо?

— Ну, ка, тихо в классе! — скомандовала учительница, слегка увеличивая громкость голоса.

В классе прекратилось даже шуршание и сопение.

— Ты, наверное, не мог в больнице полноценно готовить уроки. Тем более, что ты только последнюю неделю был в состоянии это делать. Догоняй. Скоро конец четверти, а у тебя совсем нет оценок.

— А вы меня на каждом уроке спрашивайте, Светлана Сергеевна, сказал я.

— Хм! Смело! Тогда, может быть, прямо сейчас пойдёшь к доске?

— Пойду, — сказал я и вышел из-за парты.

Получать оценки, так получать.

— Хм! Ну, хорошо. Реши задачу… Пиши условие…

Я взял мел.

— В одном районе раньше было сто пятьдесят шесть колёсных тракторов и четыреста шестьдесят восемь гусеничных.

Я написал: Дано: раньше кол. тр. — 456 шт. гус. тр. — 468 шт.

— Хорошо. Теперь в районе колёсных тракторов стало на сто двадцать пять больше, а гусеничных в два раза больше, чем колёсных.

Я написал ниже: Стало: кол. тр. — на 125 шт. больше, гус. тр. в 2 раза больше чем было раньше.

— Вопрос: сколько всего тракторов стало в районе. Рассуждай, как станешь решать.

— Колёсных тракторов стало на сто двадцать пять больше, значит прибавляем к предыдущей цифре, а гусеничных в два раза больше, значит, предыдущее количество тракторов умножаем на два. Потом полученные результаты складываем.

— Хм! Ну, пиши, — со странным выражение на лице, глядя на меня, сказала учительница.

Я написал. Гордиться тут было не чем, однако Пашка во мне явно был горд и это скорее всего проявилось и на моём лице. Потому, что Светлана Сергеевна, улыбнулась.

— Молодец, Паша! Времени даром в больнице не терял. Предыдущую тему освоил. Садись! Отлично!

По тому, как на меня смотрели одноклассники. Я понял, что они ожидали потехи, но жестоко просчитались. Хе-хе!

— Добрые вы мои дети СССР, — злорадно подумал я. — Я вам ещё покажу, где раком зимуют.

Надо ли говорить, что и по всем другим предметам я отвечал на отлично? Светлана Сергеевна была в шоке, дети были в шоке, родители были в шоке. Светлана Сергеевна в первый же день позвонила моей матери и спросила: «что случилось с Пашей?» Та сначала испугалась за моё здоровье, а потом испугалась по-настоящему.

Вечером дома она протестировала меня по всем темам и я не стал утаивать от неё действительность. Да, с какого? Её сердечного приступа я не боялся, так как у меня всё было под контролем и её сердце с головой в том числе.

Мама долго переваривала увиденное и услышанное, а на следующий день мы поехали в детскую больницу, где я проходил лечение, и меня долго проверяли на всякие рефлексы и тесты, но, естественно, кроме идеальных анализов, которые местные микробиологии биохимики провели в экспресс режиме, ничего не выявили.

Врачи снова предложили маме переезд в город-герой Москву, что я молча поддерживал обеими руками, и она на этот раз обещала подумать.

— Ведь можно отправить мальчика в специальный интернат для особо одарённых детей, — тихо прошептала моя бывшая лечащая врачиха. — Есть такой при Кремлёвской клинической больнице.

Она, хм, думала, что я не слышу, но бот, он на то и бот, что может легко и быстро изменять свой функционал. А что тут такого, когда я мог и кошкой стать одномоментно. Со всем, присущим кошкам функционалом. Даже с усами, ощущающими малейшее колебание воздуха, и ушами, разворачивающимися на сто восемьдесят градусов и слышащих ультразвук. Честно говоря, я сейчас вдруг почувствовал себя на вершине счастья. И ведь раньше я тоже так мог, но не понимал этого. К тому же у меня в моём теле оставались бы мои тысячи матриц, а сейчас их у меня не было. Только ещё несколько «заряженных» моими матрицами ботов. Кхм! Не могли боты нести более одной матрицы!

Услышав в ответе матери большую неуверенность и желая удрать из-под опеки родителей в Кремлёвское спец-учреждение, где из меня сделают сверхполезного члена нашего общества, я в тот же вечер после приготовления домашнего задания попросил маминого разрешения «почитать» Уильяма нашего Шекспира. В оригинале, естественно.

— Там картинки интересные, — сказал я.

— Возьми, но осторожно. Ты знаешь, как я ими дорожу.

У нас, то есть у мамы, было два тома сочинений издательства, внимание, тысяча восемьсот тридцать третьего года. И гравюры там были действительно шедевральны.

Я сначала разглядывал картинки, а потом стал читать. Мне нравилось читать Шекспира в оригинале, как и других англо-американских авторов. Даже Том Сойер в оригинале был значительно интереснее. К тому же в английских книгах очень много места занимали приложения, объяснявшие тот или иной эпизод, ту или иную шутку, так как время шло и традиции в обществе менялись. А разведчикам «глубокого бурения» ох как нужно было знать эти традиции и из какого места растут ноги у разных британских приколов. А разведчиком я в своих жизнях был неоднократно, а поэтому изучил прошлое и настоящее житьё-бытьё потенциального противника очень хорошо и качественно.

— Ты чего замер? — отреагировала вопросом на моё бездействие мать. Она весь вечер продолжала наблюдать за мной, особенно после беседы с отцом за дверями их комнаты.

— Зачитался. Хорошо пишет Шекспир.

— Э-э-э, — на мгновение зависла мама и спросила. — Ты, что читаешь?

— Ага, — я кивнул.

— А-а-а… Откуда ты знаешь язык?

— Как откуда? Ты же меня ему с трёх лет учила. Вместе с «Букварём».

— Кхм! Я-то учила… И ты, да, поначалу… Кхм! А ну, почитай. Как называется то что ты, э-э-э, читаешь?

— М-м-м… Весёлые жёны Виндзора.

— Хм! Тут имеется ввиду не жёны, а женщины-проказницы. Ну, да ладно. Читай.

— По-английски?

— Сначала да.

Я почитал.

— Хм! А теперь переведи.

— Я плохо понял, — затормозил я.

— Давай, то, что понял. Я уже и так в шоке от услышанного. Уже ты нас не удивишь. Да, Коля?

Отец смотрел на меня, чуть опустив газету «Красное Знамя» настороженно, но на вопрос жены отреагировал кивком.

Я прочитал свой собственный перевод, несколько коверкая текст.

— Офонареть, — первым высказал своё мнение отец. — Почти, твою мать, в стихах.

— Коля! — повысила голос мать. — Я тоже в панике, но не матерюсь.

— А ты и не материшься никогда.

— А очень, понимаешь, сейчас хочется. Что творится в нашем доме? Что творится с тобой, Паша?

Это она обратилась уже ко мне. Я пожал плечами.

— А что со мной твориться? — спросил я.

— Ну, ты стал… Э-э-э… Слишком умным! Понимаешь, Паша? Слишком! Такими дети не бывают!

— Но я же есть, — нахмурился я. — Значит, бывают.

— Логично, — хмыкнул отец и пошутил. — Может, хм, пройдёт?

— Ну, что ты говоришь, Коля? Что пройдёт? — взвилась мать.

Она заметалась по квартире, попутно забежав на кухню испить водицы.

— Мне принеси попить, — крикнул отец.

Когда мать появилась с двумя кружками воды, я спросил:

— А мне?

— Так, тебе и несу! — вскрикнула мать. — Кому же ещё? Вундеркинд ты наш!

— Я не вундеркинд, — буркнул я, имитируя обиду.

Мать осторожно, чтобы я не пролил воду пока пил, потрепала меня по шевелюре.

— А может он съел в больнице что-нибудь? Какие-нибудь таблетки для памяти? — предложил отец.

— Ф-р! — фыркнула мать. — Ты, вроде, фантастикой не увлекаешься.

— Ну, почему. Почитывал в юности. Герберт Уэлс, там… Жюль Верн… Но, да… Скучное и бесполезное занятие… Лучше справочник по металлообработке почитать.

Отец явно подначивал мать и та это поняла. Поняла и поставила кулаки на узкую талию.

— Та-а-а-к… Кто-то сейчас схлопочет!

— Тихо! Тихо! Вам нельзя волноваться и делать резкие движения телом.

— Кому это, «вам»? — спросил я вызывающе.

Родители переглянулись. И интерес к моей персоне сразу угас, так как взгляды родителей сошлись на всё больше округлявшемся материном животе.

— Мы, что ожидаем пополнение семейства? — задал я вопрос «в лоб».

Родители, краснея и потея, долго рассказывали мне про пестики и тычинки. Потом отец, подняв на меня взгляд, вдруг улыбнулся.

— Слышь, мать. Да он уже, похоже, знает откуда дети появляются, хм! И как.

Мать залилась краской до самых кончиков пальцев на ногах. Потом обречённо вдохнув-выдохнув и улыбнувшись, с извинительными интонациями в голосе сказала, дёрнув плечами:

— Как-то так вышло.

Мы с отцом переглянулись и он откровенно заржал. Я тоже не удержался от улыбки.

— Да ну вас! Одно слово — мужики, — сказала мать и ушла на кухню.

— Чай поставь. Выпьем хоть чаю. Эх! Если б завтра не на работу.

Глава 4

Учёба в третьем классе… Да-а-а… Забавное времяпровождение. Я с жалостью смотрел, как «пыхтели» дети, отвечая на уроках и как тряслись, не сделав по каким-то причинам домашнее задание. Я же сидел с таким независимо вызывающим видом, что просто раздражал Светлану Сергеевну.

Мне и в человеческом-то обличии спряжения глаголов и склонение других членов предложения было под силу, а уж в обличии бота… Я сразу вспомнил детский фильм про робота «Электроника», который отвечал на любой вопрос и спорил с преподавателем. В конце концов Светлана Сергеевна попросила маму забрать меня из школы.

— Почему? — удивился я.

— Потому, что ты мешаешь другим детям.

— Это почему это? — снова удивился я.

— Потому, что они бояться тебя. Они чувствуют себя неполноценными.

— Ха! Интересно! Как в том году у нас Пименов постоянно руку тянул, так ничего? А как я стал хорошо учиться, так сразу, ай-яй-яй?

— Вот, как раз из-за Пименова всё и… — оговорилась мама.

— Ага-а-а… Так вот откуда ветер дует? Сыночек директора стал учиться хуже кого-то⁈

— Ну, да, — поникла головой мама. — Давай, мы тебя в мою школу переведём и сразу в четвёртый класс? Английский ты знаешь… Первая четверть ещё не закончилась. По возрасту… Дети и с шести лет в школу поступают. Я уже и с нашим директором договорилась. У нас там каток. Дети после уроков катаются.

— У меня коньков нормальных нет, — скривился я.

— А какие тебе нужны коньки? — удивилась мама.

— Ну не на двух полозьях же.

— Фигурные, что ли?

— Не-е-е. Лучше хоккейные «канады».

Отец, выглянул из за газеты.

— Хоккейные? Ты про какой хоккей говоришь?

— Про обычный. Канадский. С шайбой.

— Хм! Хоккей — это интересно. В хоккей можно тебе уже сейчас играть. Это не бокс и не тяжёлая атлетика. Одобряю! Только покажешь, что на двух полозьях ты уже катаешься.

— На двух полозьях я уже той зимой катался.

— Не помню что-то, — неуверенно сказал отец.

— Я сам ходил. Без тебя. С пацанами. Да и всё равно учиться надо на обычных кататься.

— А что за коньки такие «канады»? — спросила мать.

— Приносили мне на специальную заточку наши ребята-спортсмены. У нас хорошая команда на заводе, между прочим. У них ботинки высокие, как сапоги, только с языком и шнуровкой высокой. Чтобы нога прямо стояла.

Отец помолчал.

— Ну, а что, мать? С учёбой у него всё слишком легко получается, времени навалом, пусть тело укрепляет?

Мать явно забеспокоилась.

— Там же они толкаются! И клюшки эти. По голове ещё попадут.

— А мы ему и каску купим, — разошёлся отец. — И рукавицы.

Сегодня была суббота, у отца завтра был выходной и он слегка «вмазал». Граммов сто пятьдесят. Беленькой.

— Тогда ещё и щитки на ноги, — добавил я.

— О! Правильно! И щитки!

— А, ну вас! — махнула рукой в нашу сторону мама.

— О! — Отец притянул меня, подошедшего к нему слишком близко во время разговора, своими огромными ручищами и стал тискать, щекоча. Тело на щекотку не реагировало, но я вырывался из его захватов и это ему нравилось. Тогда я поймал его за самый его слабый палец — мизинец и слегка ломанул его в обратную сторону. Отец вскрикнул и выпустил меня из рук.

— Вот шельмец! — довольно сказал отец и недоверчиво покрутил головой. — Вырвался! Чуть палец мне не сломал. Это кто тебе такой приёмчик показал?

— Да, разве это приёмчик? — деланно удивился я.

— Приёмчик-приёмчик, — покивал головой отец. — Блатные такие подлые приёмы проводят. Мне раньше приходилось с ними общаться. Так и кто научил?

— Чесслово никто, пап. Просто… За что тебя ещё можно схватить, чтобы ты отпустил?

Отец задумался и засмеялся.

— Хе-хе! И верно. Меня нигде так просто не ухватишь, хе-хе… Даже за…

Он оглянулся на мать, смотревшую программу «Время» и тихо добавил:

— В папку пойдёшь, все девки будут твоими. Хе-хе.

Отец, когда вмазывал, становился ещё добрее, хотя куда ещё больше.

— Ты про коньки, клюшку и шлем со щитками не пошутил?

— Какие тут могут быть шутки? Я сам хоккей любил. Мы в деревне снег на речке почистим и гоняем плашку деревянную. Мяч улетал всегда в кусты. Речка у нас махонькая. Ну, ты видел. Сейчас шайбу гоняют…

— О, пап! — перебил я его. — И шайбу купим! За неё вечная драчка! А так моя собственная будет.

— Да я тебе десяток выточу. Из чего угодно: из эбонита, пластмассы, резины.

— Во! — показал я палец. — Из резины десять штук! Эскиз я тебе нарисую.

— Эски-и-и-з? — удивился отец. — А ну, ка, нарисуй.

— Да потом, — сморщился я.

Не хотелось мне «перед родителями 'светить» ещё один мой сверх навык, — рисовать, или, вернее, чертить ровные прямые линии.

— Линейку взять? — подумал я. — Хм! Так, эскиз подразумевает изображение предмета «от руки». А! И хрен с ним.

С кем с ним, я сам для себя не уточнил, а взял свой альбом для рисования, в котором уже опасался рисовать, и изобразил идеальную окружность. Перечеркнул окружность тонкой линией, приделал к ней стрелки и написал чертёжным шрифтом номер пять диаметр — 7,62 см. Потом ниже нарисовал прямоугольник и слева вынес размерные линии толщины — 2, 54 см. У прямоугольника скруглил углы. Диметр на стал задавать, чтобы совсем не добить отца, наблюдавшего за моим «художеством» с раскрытым ртом. Затем сделал «выноску» с поля прямоугольника и написал — тем же шрифтом — «ромбовидная насечка» и в овале нарисовал какая она должна быть.

— Но, насечка у тебя на гурте вряд ли получится. На металле получилась бы, если прокатать гуртильной машине, а на резине… Но можно и параллельные насечки сделать.

Отец что-то хотел сказать, но захлебнулся воздухом и закашлялся.

— Ты это чего? — подскочила к нему мать и стала стучать по его спине своим маленьким кулачком.

Отец тыкая в меня пальцем, проговорил:

— Ты, глянь, что он нарисовал. Эскиз, млять!

— Ко-ля! — разделяя слоги, произнесла мама.

— Да, ты посмотри сначала.

Он снова закашлялся.

Мама сняла очки для телевизора, она у меня была близорукой, и уставилась на альбомный лист.

— Это что? — спросила она, но её тонкие, выщипанные рейсфедером брови, уже поползли на лоб.

— Это он, — отец ткнул в меня указательным пальцем, больше похожим на сосиску, — «эскиз» шайбы нарисовал. Эскиз, млять, в двух проекциях, млять.

— Коля, держи себя в руках.

— Да, я держу, млять себя в руках, млять! — отец метнулся на кухню и было слышно, что он заглотил «добавку» прямо из горлышка бутылки, так как послышалось характерное бульканье.

— У нас так даже Моисеев эскиз нарисовать не может, а он, — появившийся в дверях зала отец, ткнул в меня пальцем, — нарисовал. И ты посмотри на линии! Ни одна не пересекла другую. Диметр посмотри! Точка в точку! А насечка! Насечкой он меня вообще убил! Тут углы даже мерить не надо. Все линии одна в одну параллельные. Это — просто пиз…

Мать треснула своей ладошкой отца по руке, задёргала ею, скривилась от боли и у неё из глаз брызнули слёзы.

— Ну, что ты, Любушка, — запричитал отец, забыв про меня.

Я, воспользовавшись моментом, схватив альбом и карандаш, метнулся в «свою» комнату и затих, как мышь под веником.

Однако утром, отец зашёл тихонько на цыпочках ко мне в комнату и, аккуратно вырвав альбомный лист, забрал эскиз на работу.

За коньками мы поехали на следующие отцовские выходные. А целую неделю отец жаловался мне, что «канадов» в городе нет, только обычные «дутыши». На что я только кривился. И вот в четверг отец пришёл домой радостный.

— Привезли коньки. В субботу пойдём забирать.

— Давай, я сам завтра схожу, — предложил я. — Не бойся, я деньги не потеряю.

— Зачем? Я тоже хочу поучаствовать. И там же не только коньки…

— Разберут же до субботы! — возбудился я.

— Не разберут. Мне их отложили. Аж две пары. Я и на себя заказал.

— Как это, заказал? — удивился я.

— Да, у него во всех магазинах города заведующие знакомые, — со значением в голосе сказала мать.

— О, как! — удивился я, но понял, что у них, у заведующих, наверняка есть автомашина, а отец известный специалист по изготовлению дефицитных запчастей: шаровые, линки, рычаги всякие, он делает, как он сам часто хвастается, с завязанными глазами. Причём не просто железо точит, а и пластмассу впрессовывает куда нужно, амортизаторы делает разборные. Ну, короче, — специалист…

— В связях, порочащих его, замечен не был, — вставил отец фразу из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».

— Ага…

Мать хмыкнула.

— Ну, Любонька, — просительно поговорил отец.

Мать показала отцу кулак и снова уставилась в телевизор.

Когда я, увидел коробку, я не поверил своему счастью, а когда открыл её и увидел коньки — просто офигел. На коньках выше пятки имелась эмблема «Adidas» и три полоски по бокам. Высокий задник был пристрочен, а «язык» имел войлочную подложку. Сами коньки были чёрными, а шнурки жёлтыми.

— Офигеть! — сказал я и повторил, — Офигеть!

— То, что надо? — спросил отец.

У меня не было слов.

Когда мы с отцом в тот же день спустились с горы и я надел коньки, взял клюшку и прокатился по кругу, стадион в буквальном смысле встал. Во первых я красиво ехал, на полусогнутых, сильно отталкиваясь, и далеко прокатываясь на одной ноге, и от того из под острия коньковых лезвий с характерным звуком выстреливали льдинки. Потом я повернулся спиной и и не снижая скорости и темпа понёсся по кругу, лавируя между катающимися.

Я перебирал ногами легко и менял угля атаки, разворачивался то передом, то задом, резко тормозил и уварачивался от встречных-поперечных. Имелись и такие, нарушающие неписанные правила «правостороннего движения». А я понял, откуда взялось это правило. Из церкви! Это там ходят по кругу. По солнцу, против солнца…

— Интересное наблюдение, — подумал я, ловко перебирая ногами.

Когда я остановился возле отца, тот стоял словно ударенный чем-то тяжёлым по затылку.

— Ты когда так научился кататься? — наконец выдавил он.

— Так… Э-э-э… Я же говорил. Той зимой. Ты тогда мне так коньки наточил, что они сами ездили. А эти, вообще, словно кони! Сами вскачь несутся. Только успевай ногами перебирать. Задники ноги держат. А клюшка очень помогает.

Я вытащил из кармана покупную шайбу с такой же эмблемой, как и на коньках и бросил на лёд. Собравшиеся вокруг нас пацаны с клюшками охнули. Не обращая на них внимание, я осторожно покатился, контролируя её крюком клюшки. Клюшка «Ленинград» made in USSA не имела загнутого крюка и не имела стеклотканевой пробаксиченной обмотки. Хм! Сейчас ни одна советская клюшка не имела загнутого крюка. Американцы и Канадцы уже вовсю пользовались ноу-хау, а наши спортивные деятели запрещали. Я не привык к плоскому «перу», и поэтому вёл шайбу не очень уверенно, но старался на неё не смотреть, ловя её периферийным зрением.

На пятом круге, когда я уже вполне привык к клюшке и смог вести её вперёд спиной, меня окликнули из хоккейной коробки:

— Эй, пацан! Иди к нам!

Я давно на неё искоса поглядывал, но вида не подавал, что желал бы, хе-хе, туда попасть, и, честно говоря, даже на это не рассчитывал. Однако старался изо всех сил.

Выкатившись на лёд хоккейного поля, я отметил неплохое качество льда и обратил внимание на то, что все ребята имели хоккейную форму. На бортиках жёлтой краской на солнце светилась надпись: Золотая Шайба — 70′.

— Ну, да, понятно. Финал будет весной, — подумал я.

— Играешь? — спросил, позвавший меня молодой мужчина, спортивной выправки.

— Играю.

— У кого занимаешься?

— Вы его не знаете.

— В нашей школе учишься? Вроде лицо знакомое.

— Недавно стал учиться.

— Это тот пацан из четвёртого «в», что на турнике десять раз подтягивается. Сын англичанки Любови Петровны.

— Семёнов, что ли? Точно! Ну, давай, Семёнов, показывай, что можешь. Забей ка ему.

Тренер показал на ближайшие к нам ворота

Я сделал несколько скруток корпусом и поднятий рук с клюшкой, распрямляя спину. Прокатился по площадке к воротам и обратно. На вратаре была надета добротная настоящая вратарская экипировка. Вернувшись в центр площадки, я подхватил шайбу и поехал к воротам прямо по центру. Не мудрствуя, я метнул шайбу, выбирая не силу а точность. Мне хотелось послать её выше правого вратарского плеча, над ним она и пролетела. Вратарь выковырял шайбу из ворот и выбросил в поле. Я подобрал её и положил в карман.

— Ну ка дай ка посмотреть, — попросил тренер, протягивая руку.

Я удивился, но шайбу вынул из кармана и протянул ему.

Тренер осмотрел шайбу взвесил на руке.

— Где взял? — спросил он.

— С отцом сегодня в спорттоварах купили.

Тренер вскинул брови в верх так, что они исчезли под шапочкой и хоккейной каской. В каких это спорттоварах.

— А какая разница? — спросил я, улыбаясь.

— Понятно, — хмыкнул мужчина. — По блату, значит? Ии коньки тоже сегодня?

Я молча пожал плечами.

— Хм! Хочешь играть за команду района?

— В Золотой Шайбе?

— Ага.

— Хочу.

— Мы уже раскатались. Сейчас поиграем немножко. В защите ты не устоишь. В нападении сыграешь?

— Попробую, — кивнул я.

Отыграли нормально. Я был вёрткий и неуловимый, как ртуть. Ни одному защитнику поймать меня на силовой приём так и не удалось. Долбаное прямое перо, которое крюком язык назвать не поворачивался, мешало мне сосредоточиться на игре. Шайба в ворота идти не желала, хотя попадал я в створ ворот часто, но опасался бросать сильно, и вратарь успевал.

Играли «по взрослому» в три пятёрки. Тренер давал сыгрываться.

— У тебя всё очень хорошо получается, но чаще отдавай пас, — сказал он мне. — Подошёл к воротам и отдал назад. Не старайся забить. И так вижу, что ты можешь.

— Клюшка новая, — буркнул я.

— Понимаю, — согласился он. — Кто тебе больше всех нравится из наших хоккеистов?

— Харламов, — сказал я и поправился. — Валерий Харламов.

— Понятно. Так и подумал. Повторяешь много его финтов. Своё играй. Тройка: Харламов, Михайлов, Петров хороша в целом. Без Михайлова, который делает всю черновую работу, без центрального нападающего Петрова, связующего, которого боятся все защитники, не было бы игры. А сколько других прекрасных игроков в нашей сборной и в других командах. А Харламов один. И Михайлов один. Повторяй не повторяй чужие финты, вторым Харламовым не станешь. Становись первым Семёновым.

Я только мысленно усмехнулся. Однако совету тренера последовал. Защитники концентрировались на мне, я отдавал точный пас, нападающие забивали. Хорошо поиграли. После тренировки тренер сказал:

— Мне нужно поговорить с твоим отцом. Пусть зайдёт в школу или на каток. Я тут по субботам целый день.

— Вон он стоит, — сказал я, показывая на радостно улыбающегося отца. Он, как начал улыбаться, когда я забил свой первый в этой жизни гол, так и простоял все тридцать минут, пока мы играли.

— Иди, покатайся, пока мы поговорим, — сказал тренер.

Вечером после ужина отец, как всегда устроившись с газетой в зале (во время еды газету он не читал), отец сказал:

— Тренер по хоккею, говорит, что у нашего Пашки хорошие задатки.

Мать, словно ждала этих отцовских слов, так как сразу выпалила:

— У нашего Пашки слишком много задатков, ты не находишь?

Отец невразумительно «крякнул» и нырнул за газету. Воцарилась тишина, если не считать дикторов советского телевидения, рассказывающих, как хорошо в стране прекрасной жить, аргументируя сей посыл плановыми и фактическими показателями надоев и заготовленных зерновых и кормов. Я решил покинуть территорию раздора. Очень не хотелось попасть в жернова семейной ссоры и стать сверхплановым «намолотом».

Не дожидаясь результата переговоров «встречи на высшем уровне», я разделся и завалился в кровать, где вскоре уснул. Не то, чтобы я устал. Это тело, практически не уставало. Пока имелись ресурсы в виде жира и глюкозы, Организм был готов трудиться не покладая рук и ног. И даже потом (или во время работы) и белок, и глюкозу можно было синтезировать. Или путём употребления продуктов, содержащих оные вещества, или… Были, короче у меня всякие разные способы существования.

В конце концов, какая такая работа бесконечно долгая работа мне должна вдруг понадобиться? Дрова колоть? Так не найдётся столько дров в одном месте, чтобы мне устать, хе-хе… Бежать куда-нибудь? Так я лучше перейду в энергетическую форму.

Проснувшись утром, я наскоро сделал «домашку» и засобирался на каток.

— Ты далеко? — спросила мама.

Я показал клюшку и сумку со снаряжением. Мне вчера несколько раз попало шайбой по рукам и ногам, и было не очень приятно. Всё-таки болевые рефлексы в теле присутствовали. Они существуют для того, чтобы не перейти за грань. А то можно руку, например, потерять и, хе-хе, сразу не заметить. Или ногу… Или голову… Так и ходить без них, хе-хе…

— Надо поговорить.

— Я уже одет, мам.

— Спрашивать надо разрешение погулять, а то ишь, какой самостоятельный стал!

Я демонстративно вышел из зала.

— Ты куда? — нервно спросила мама.

— Раздеваться. Вспотею, а на лице простыну.

Я снял свитер и теплые штаны, под которыми была другая «хоккейная» одежда, и снова зашёл в зал.

— Мы с отцом не понимаем, что с тобой вдруг стало твориться. Ты стал совершенно другим. Что с тобой произошло, что ты стал другим? Учишься на отлично, а раньше ведь с трудом, спортом всерьёз занялся, а раньше отец зарядку тебя не мог заставить сделать. Что с тобой случилось?

Я посмотрел на мать и спокойно сказал:

— Тот Пашка умер, мама.

Глава 5

— Как это у-у-умер? — заикаясь, испуганно проговорила женщина.

— А вот так, — сказал я серьёзно. — Не знаю, что со мной произошло, только я уже точно чувствовал себя где-то, м-м-м, на небесах. Даже видел своё тело, лежащее на кровати в больничной палате и тебя рядом.

Я остановился. Мать, испуганно глядя на меня, прикрыла губы ладонями. Отец удивлённо выглядывал из-за газеты. Он много выписывал газет: Труд, Известия, Правда, куча журналов разных. Даже журнал Коммунист. Хотя в партию отец вступать, как я знал, отказался.

— А потом мне вдруг так захотелось назад, что я заплакал и пообещал, что буду учиться и хочу стать взрослым, и стану самым умным и самым сильным. И меня что-то потянуло назад. Прямо за ноги. Чуть не оторвали ноги! И я очнулся. А потом, когда выздоравливал, пообещал, что у меня всё будет по-другому. Да я и чувствовал, что у меня уже всё по-другому. Головы сала чистая и ясная. Вспомнил, что читал, что слышал. Как папа меня в шахматы учил играть… И как мы боролись с ним. Даже приём тот вспомнил. Мельница называется. Всё вспомнил. Вот и всё.

— Фух, как ты меня напугал! — еле ворочая языком, проговорила мать. — Не бросайся такими словами! Умер он! Я тебе дам, умер! Я сейчас само, чуть не умерла. И брось эти сказки про небеса. Это не научно! В человеке так много непознанного, что выдумывать потусторонний мир глупо. У человека столько органов чувств, что он может кожей слышать и представлять, что вокруг него твориться. Как мышь летучая. Она ведь ушами видит. Так и ты представил нас возле твоего, кхм, возле твоей кровати. А твои способности проснулись. У тебя ведь сначала гайморит, а потом менингит был. Вот он от большой температуры и сварился.

Мать что-то говорила, говорила, говорила. Я уже не вникал в её слова. Потом она обняла меня.

— Мы с отцом боимся за тебя. Такие неожиданные проявления способностей у детей случаются. Это я как педагог знаю. Имеются прецеденты. Но они очень часто заканчиваются, э-э-э, тяжёлыми осложнениями. Может нам, действительно, поехать в Москву и встать на учёт в специальную клинику?

— Я давно говорил, что готов. Пусть изучают. Мне не жалко. Только надо год учебный закончить. Хочется четвёртый класс закончить, а не в третьем учиться. Да и хоккей… В хоккей-то мне можно играть?

— Хм! — мать вздохнула. — Что ж с вами делать? Играйте!

Отец разулыбался и снова спрятался за газету, а я поцеловав маму в щёку, пошёл одеваться заново.

Спускаясь с горы, я размышлял о своём дальнейшем житье-бытье в этом мире, моём мире, но и одновременно, не моём. Я думал о том, что мне надоело сдерживаться, таиться. Хотя, раньше к этому меня принуждало опасение, что вот, на меня обратят внимание и посадят меня в клетку, как подопытного зверька. Или заподозрят в шпионаже и посадят в кутузку. Короче, мне не хотелось конфликтовать с обществом.

Сейчас я шёл и думал, что в принципе, мне много и не надо. Ни денег больших, ни положения в обществе. Я столько пережил, и столько умел, что мог выжить где угодно. Даже будучи человеком. А ведь сейчас я и не человек вовсе. Имитация. Но какая имитация⁈ Совершенная имитация! Сейчас мне даже не нужно было себя восстанавливать, заботясь о своём здоровье. Понятно, что я и в тех своих жизнях не болел, но сейчас я даже не старел и вообще не мог ни умереть, ни погибнуть.

— И тогда что? — думал я. — Что я в принципе хочу для себя? Почему для себя? Да потому, что я уже так много раз, напрягаясь и рвя жилы, что-то пытался сделать для общества, что понял: а ведь никто вокруг не надрывается. Все вокруг живут для себя. Даже на комсомольские стройки едут для себя. Для утешения своей гордыни, тщеславия ии желания заработать. А что СССР распадётся, так это всё эволюционные процессы жизни общества. Обществ. Глобального человечества.

Ещё я понял, что живя здесь и сейчас, человек выполняет своё предназначение. Божественное, можно сказать. Особенно, если он делает то, что ему по душе.

— А что мне по душе? — задавал я себе сложный вопрос и тут же отвечал. — Заниматься спортом.

Всё остальное в жизни мне было не особо интересно и занимался я им только с целью зарабатывания денег. Почему? Да потому, что спорт это такой вид человеческой деятельности, который очень зависит от физической кондиции, которая начинает иссякать начиная с тридцати годков. Даже если продолжать себя поддерживать в форме.

Я любил бороться, а ещё больше мне нравилось тренировать других. Я и впервой своей жизни много умел и главное понял в единоборствах, а уж потом, как говорится, пошло-поехало.

В детстве мне нравился хоккей, потому, что я его тоже считал единоборством, так же как и баскетбол. Но и в хоккее, и в баскетболе, и в футболе нужно иметь быстрые ноги, а у меня были быстрые руки. Поэтому у меня хорошо получался и настольный теннис и волейбол. И даже ручной мяч. Но моей любовью на все века стало каратэ.

А ещё мне с детства нравилось петь, потом играть на гитаре, а потом и на других музыкальных инструментах. Я пытался освоить даже волынку, но так и не проникся ею. И вообще дудки мне не нравились.

Ведь я почему сказал про любимое занятие. Ведь когда человек, например, поёт, он в первую очередь сам получает удовольствие. Или когда играет… Акустические вибрации о-го-го, как окрыляют. А отлично сделанная работа для кого-то? Вот, для себя мне стараться не нравилось, а вот для кого-то, — да. Как там в фильме «Мимино»? Мкртчан говорил: «Если тебе будет хорошо, то мне будет так хорошо, что я тебя куда хочешь увезу». Там другие вибрации. И я знал какие. Я видел их, эти вибрации. И раньше видел, и уж тем более, сейчас.

Да-а-а… Сейча-а-а-с…

Сейчас я хотел заниматься тем, от чего получал удовольствие — хоккеем. И я не уповал на то, что я супер игрок. Отнюдь. Я не был суперигроком в хоккей. В своих жизнях мне не представилась возможность поиграть с серьёзными мастерами-звёздами, ни с ними, ни против них, и поэтому у меня был навык середнячка. Да, очень быстрого и неутомимого, но середнячка. Поэтому мне и было интересно. А на счёт выносливости и скорости… ДА я знал ребят, которые не уступали мне сегодняшнему ни в том, ни в другом. Не в таком, конечно, количестве, как у меня, но на игру их вполне хватало.

Даже с ребятами, против которых играл я вчера, мне было играть не просто. И не факт, что я улучшу свою игру. Совсем не факт.

Уже сейчас я немножко удивил нашу Светлану Сергеевну тем, что неплохо пел. У Пашки не было особенного голоса, зато у меня был опыт в тренировке связок. И эти связки мне поддались, не без модификации, конечно, хе-хе. Но мне главное было их настроить на сейчас, чтобы моё пение не резало чужие уши.

В этой школе я решил «распеться». Петь хором я всегда любил больше всего и планировал попасть в его школьный аналог. Детей поющих хорошо, на самом деле, сейчас не так уж и много. Это вам не девяностые и не двухтысячные, с их караоками. Когда в каждом доме был микрофон и куча песен. Сейчас дети пели вместе с радио и под пластинки. Некоторые даже умудрялись разучивать арии, как в фильме «Приходите завтра».

Но профессиональным артистом: музыкантом и певцом, я становиться не хотел. Хотя… Если «раскачать» голос как у Энрико Карузо или Элвиса Пресли… о там же ещё и харизма нужна… А какая харизма у Пашки Семёнова? Ха-ха-ха… А перекраивать себя под эстрадного петуха не хотелось. Так… Публику позабавить… Друзей повеселить… Скрипка меня так «вставляла», что о-го-го! Круче всякого наркотика. Кроме скрипки ещё рояль давал такой эффект. Да-а-а… Но это потом, потом, потом…

Сейчас — хоккей! Не было звезды хоккея Павла Семёнова? Да и похрен! Будет! Парадоксы времени? И похрен на эти парадоксы! Жизнь надо прожить так, чтобы не было потом мучительно больно. А мне, между прочим, не смотря на все мои старания очень часто было именно, что мучительно больно начинать всё сначала.

Интересно, что с наполнением бота не только моей и Пашкиной матрицами, которые слились так, что я уже и не чувствовал себя «собой», но и другими Пашкиными «тонкими телами». Название это условно. Другое не придумать. Это не были, как некоторые понимают, шарообразные прослойки. Нет, это был единый, кхм, энергетический организм, в котором, как и в физическом теле, имелись свои «внутренние органы». И они были взаимосвязаны друг с другом.

Зачем я об этом говорю? А затем, чтобы было понятно, что все «мои» тонкие тела остались у Фёдора Колычева, а сюда перешла только моя матрица. И даже не моя, а первичная матрица «первого», кто встал на круг перерождений. Поэтому Пашка, не то, чтобы надо мной доминировал, а просто у меня не было ничего, кроме Пашкиной психическо-эмоциональной составляющей. А он радовался… Нет! Не так! Поэтому я радовался всему, со мной происходящему, как Пашка: здоровью, умственным способностям, возможностям подниматься на челноке в космос и перемещаться куда угодно. И это было здорово. Это был настоящий детско-пацанский восторг.

Когда-то в детстве я читал книжку «Чёрный свет». В ней мальчик откопал космический корабль пришельцев и на челноке летел над планетой. Как я тогда мечтал найти такой космический корабль или хотя бы прокатиться вместе с этим мальчиком! Но… Не судьба. Кхм! А сейчас у Пашки такая возможность имелась. И не только она одна. То есть, понятно, да? Я просто стал заново радоваться жизни. И радоваться не «по-взрослому», а «по-детски», получая удовольствие от, казалось бы, ерунды.

Даже от возможности нарисовать портрет матери или кого угодно. Раньше я оценивал такое умение снисходительно, так как выполнял сие механически. А сейчас Пашка во мне «тащился» от каждого штриха, от каждой линии. Он воспринимал это умение, именно как дар Божий, как своё собственное. Хм! Не он, а я воспринимал. И это я радовался. Умение радоваться! У меня появилось главное — умение радоваться жизни. И мне это было странным. Вроде бы, я попал в тело робота, но радовался в нём, как человек. А в том теле я чувствовал себя роботом.

— У тебя хорошее настроение, — констатировал тренер.

Я кивнул.

— Как самочувствие?

— Нормально!

— Ничего не болит? Ноги? Тело?

Я покрутил головой.

— Ты, вроде, поймал вчера на себя несколько шайб? Молодец, что не боишься, но действуй осторожно. Сегодня маску пристегни к каске. Ненароком прилетит шайба.

— Не пуганный ещё, — сказал один из мальчишек, подкатившийся к нам с тренером и резко с выбросом снега из-под коньков, остановившийся. — А как он вообще с нами играть будет, ему ведь нет четырнадцати лет?

— Этот вопрос мы с его родителями вчера обговорили. Паша парень крепкий. И по габаритам соответствует. Если пройдет медкомиссию, так, что нас остановит? Это по верхней возрастной планке ограничения есть, а по нижней нет. А ты, Петров, чего вдруг заинтересовался?

Парень смутился.

— Ну… Хорошо пацан играет. Жалко, если его не допустят.

— Допустят-допустят, — заверил тренер.

А я вспомнил, что до семьдесят первого года в «Золотой Шайбе» была всего одна категория — «14–15 лет». Потом добавили «11–12», а с семьдесят пятого — «10–12» и «15–16».

Я, действительно, ростом не выделялся ни «вверх», ни «вниз». Комплекцией? Да я им такую комплекцию сделаю. Они ведь меня ещё голым не видели. А в цирке выступают, я видел, мальчишки моего возраста, но с такими «банками», что «мама дорогая». А я после больницы каждый день «имитировал» зарядку с отцовскими трёхкилограммовыми гантелями. Ну, как «имитировал»? Мне-Пашке нравилось поднимать гантели, отдиматься и приседать. А подтягивался я на дверном кухонном косяке. Там дверной проём между стеной и санузлом был высокий и «дыра» над дверью зашивалась деревянными лагами с оргалитом с кухонной стороны. Поэтому со стороны коридора над дверью имелся удобный для пальцев «порожек». Заодно и пальцы тренировались.

Так подтягивался и Мишка. Причём в первый раз его на «косяк» подсадил отец ещё на «Патриске», а потом не препятствовал «насиловать дверь», как говорила мама, и на Тихой. Именно поэтому у меня в Мишкином теле пальцы были крепкими с детства. Именно поэтому я держал крепко захват за куртку, когда боролся, и лазил по скалам.

Мой захват сорвать никто не мог. Тем более, что я держал руку расслабленной и она болталась, как бульдог, вцепившийся в жертву.

В хоккее тоже важно, как ты держишь клюшку, и мои крепкие пальцы в тех жизнях помогали мне даже на гитаре играть. Я много чего другого любил делать пальцами, например, — лепить. Это не позволило пальцам «засохнуть». Да и массаж, который я очень часто делал отцу, помогал моим рукам.

Кстати и здесь я как-то предложил отцу сделать массаж спины. Отец сильно удивился, к спине подпустил и так расслабился, что уснул. А я потихоньку провёл его телу диагностику и кое-где, кое-что «подкрутил».

Потом отец дня два ходил под впечатлением и всем рассказывал, какой ему сын массаж сделал. А что? Постой-ка целый день за станком в позе «зю». Отец-то был у меня большой. Так мы с ним приладились делать друг другу массажи каждую субботу вечером. Сначала он мне, а потом я ему, и он так и оставался спать до самого утра.

Матери я напросился делать массаж ног. Ей стало тяжело носить дополнительный груз, и она стала жаловаться на боли в пояснице и ногах. До поясницы я мог добраться лишь, оставив мать «стоять», а вот ноги, да. Но и через ноги я ей «вправил» позвоночник и укрепил его мышцы. Вернее, наоборот. Укрепил мышцы, которые и вправили ей позвоночник.

С плодом, что в мамином теле, тоже «познакомился», но вмешиваться в его развитие не стал. Зачем? Девчонка и так развивалась нормально. А отец с матерью ждали второго пацана. Хе-хе…

— У нас в роду девок нет, — сказал, как-то, отец на мой вопрос: «Кого ждём?».

— Лучше бы, если бы родилась девочка, — сказал я тогда.

— Почему? — Спросила с интересом мама.

— Тогда бы нам трёхкомнатную квартиру дали.

Отец с матерью переглянулись.

— Разумно, — сказал отец. — Только, э-э-э, мало трёхкомнатных квартир завод строит. Моисеев вон сколько ждёт. А целый инженер! Говорят, уходить на Изумруд будет.

— И ты уйдёшь, — категорично сказала тогда мать. — Вон, Надежда с первого этажа, говорит, что её Василий тоже уходить собирается.

— Василий? Это, который у нас сварщиком?

— Не знаю, кем он там у вас… Она в Дальрыбвтузе преподаёт. В семи метрах живут с сыном. Шестая квартира.

— Да-а-а… Семь метров, это пи… Э-э-э… Мало очень.

— Когда ребёночек маленький, ещё ничего. Убирать меньше. А когда вымахает, вон как наш, так и не разойдёшься в проходе. По очереди ходить по квартире надо.

— Да, уж… И куда мне идти? — спросил отец.

— Ищи! Уже сейчас ищи!

— А куда Василий намылился? Не сказала?

— Вроде, на ТЭЦ-2. Они дом пятиэтажный на Тихой будут строить, Надежда сказала.

— Да-а-а… У Василия разряд позволяет на ТЭЦ работать. А мне там, что с моим разрядом делать? Болты точить? Фланцы?

— Не поверю, что на таком предприятии, как ТЭЦ, только болты нужны. Там ведь турбины, насосы и чего только нет? За спрос денег не берут. Подойди к Василию, спроси. Или сам иди к ним в кадры. Про расширение в семействе не говори. Просто спроси, не нужны ли им специалисты. Или на Дальзавод сходи. Там, точно, твой разряд пригодится. Василий, кстати, там раньше работал.

— Откуда ты всё знаешь? — насупился отец. — Василий, Василий…

— Надежда всё рассказала. Что-то мы с ней языками зацепились. Она с остановки трамвая шла, а я со школы. Мы у садика передыхали.

Глава 6

— Так! Внимание! — тренер дунул в свисток. Его трель заставила ребят оглянуться и оставить толкотню.

— Вперёд лицом по кругу!

Свист!

Сегодня я был экипирован полностью. Справился с амуницией сам. А щитки на ногах надел поверх тёплых треников и замотал лейкопластырем, а сверху натянул гетры. Пацаны надевали щитки на голые ноги. Я знал, что так щитки сползали. Кое-кто, глядя на меня, тоже перенадели щитки поверх штанов и, попросив у меня лейкопластырь, так же закрепили.

Переодевались прямо на улице. А вы говорите не сверхчеловеки, ха-ха… СССР, мать его!

Хотя, это было не переодевание, а, скорее, одевание. Защита надевалась на одежду, а сверху натягивали трусы и свитер.

Клюшку я замотал тряпичной изолентой и шайба сегодня не так соскальзывала с «пера». А я подумал, что и с прямым пером есть резон поиграть. Ведь обратной его стороной тоже приходится пользоваться, а она кривая. Михайлов из-за ворот забивал только так. Заедет за ворота и швырь шайбу в ближний угол. Так обратным крюком забросить трудно.

А я сегодня решил попробовать именно этот приём. Вчера я выбрасывал шайбу из-за ворот другому нападающему, а сегодня решил сам попробовать забить. Правда у ворот защитники глушат любого. Такая установка тренера: «глушить наглухо». Хе-хе… Не мой каламбур, а жаль. Ещё у него было любимым словосочетание «забить наглухо». Да-а-а… Богат русский язык.

Четырнадцать — пятнадцать лет, и десять, — это большая психологическая разница. Особенно со стороны младшего по возрасту. Но я не комплексовал, вёл себя на площадке, так же как и остальные — даже наглее — и вскоре со мной перестали церемониться. Тренер поначалу сдерживал моих оппонентов, но потом забыл, что мне только десять и даже стал покрикивать на них, чтобы они встречали меня жёстче.

Жёстких приёмов мне бояться было нечего. Серьёзных травм я не опасался. Зато научился уворачиваться, выкручиваясь и обтекая препятствие, как уж.Один из защитников даже психанул, бросив клюшку на лёд и вскричав:

— Ну, как он это делает, Виталий Петрович?

Тот только развёл руками. Ха-ха… А я просто, показав движение вправо, взяв клюшку в одну правую руку, проходил соперника слева спина к спине. Ещё и поддавая ему попой, ведь он проваливался, не встречая меня там, где ждал, и терял равновесие. Мне нравилась эта игра на ловкость.

Но и встречать соперников на приём я тоже отрабатывал. Зная, что чем ниже присядешь, тем легче противник через тебя кувыркнётся, я подсаживался совсем низко, подставлял спину, и ребята перекатывались.

Я не хотел никого жалеть и не жалел. Но не насмехался, над чужими промахами. Я даже практически не улыбался, а внутренне получал удовольствие от хорошо сделанной работы или от удачно исполненного технического приёма, передачи, броска. Возмущались противники, но, вместе со мной, радовались напарники.

В перерыве тренер подошёл и долго стоял просто глядя на меня.

— Не пойму, Паша, как ты можешь так играть? Ведь ты только вчера встал на коньки. Так отец сказал. Он сам вчера был в шоке.

— Я прошлой зимой на двухполозных коньках бегал. Вы же сами сказали, что я Харламова копирую. Очень мне нравиться, как он всех обводит.

— Это те коньки, которые на валенки прикручиваются верёвками? — нахмурился Виталий Петрович.

— Ну.

Тренер фыркнул.

— Да-а-а… Ну, ничего. И… Ты, что, даже не запыхался?

— Не-а, — покрутил я головой.

Тренер коснулся моего запястья и глянул на работающий секундомер.

— Феноменально. Семьдесят…

— Не… Когда я бегаю, оно быстро стучит. А потом успокаивается.

— Ладно-ладно, — сам себя успокоил тренер. — Потом врачи проверят тебя. Больше на тренировку не ногой, пока не принесёшь справку от врача.

— От школьного можно?

— Нет. Только из нашего диспансера. Знаешь где это?

Я кивнул.

— Под площадью.

— Во-во. Завтра они работают. Назовёшь школу, скажешь «Золотая Шайба». Тебя проверят. Анализы мочи, кала возьми сразу и не кушай ничего, чтобы кровь сдать. Возьми с собой что-нибудь покушать: яйцо варёное, хлеб с маслом, термос с чаем, а лучше с какао. И через полчаса они тебя погоняют.

— Серьёзно, — проговорил я, озадачено крутя головой.

— А ты думал. Хоккей — спорт выносливых и крепких. Особенно крепкие сердцем. Да-а-а…

Он о чём-то задумался и проговорил:

— Сердце, кхм, пламенный мотор…

После тренировки пара пацанов поджидали меня возле шестьдесят шестой школы, мимо которого мне нужно было идти в сторону дома. Нужно? Я и шёл!

— Эй, ты, шкет! Иди ка сюда!

Возле школы имелась асфальтовая площадка, где проходили линейки и драки. По воскресеньям, когда в школе никого не было, кроме сторожихи. Сегодня было воскресенье, но площадка пустовала.

— Бить будете? — спросил я. — За что?

Мой тон и спокойствие удивили ребят.

— Заслужил! — сказал один и сплюнул.

— А то, что вам по пятнадцать лет, а мне десять, вас не смущает?

— Не а! — покрутил головой один.

— А то, что мы вместе играть должны против других? Мы же команда!

Тот же парень снова сплюнул.

— Сюда иди, кому говорят.

— А если я вас сейчас этой клюшкой отхерачу? — спросил я и продолжил всё так же спокойно. — Или конёк достану и пробью им вам бошки тупые? Мне ведь ничего не будет. Мне десять лет, а вам пятнадцать. Я если даже убью вас, мне ничего не будет.

— Ты, что, псих? — спросил второй пацан.

— Почему псих? Меня так папа учит. Младших бить нельзя, а те кто старше лезет, тех и убить не грех.

— Да он точно, долбанутый! — Сказал второй. — Ну его Багута. Он вон какой шустрый. И, гляди, как он клюшкой крутит! Как саблей.

Я, и впрямь, крутил клюшкой восьмёрки и делал короткие «обезьяньи» прыжки.

— Да-а-а… Он, — точно псих, — согласился Багута.

Фамилию я эту слышал от таких же пацанов, как и я. Он авторитетом, так сказать, считался у малолеток. Хе-хе…

— Так вот ты какой, северный олень, — подумал я, но сказал. — жаль, что вы меня не правильно поняли, пацаны. Готов забыть, что вы меня хотели отбуцкать.

— Придурок, — второй покрутил пальцем у виска. — На площадке пощады не жди.

— Ха! Тогда и вы не обижайтесь. Я угрозу услышал и буду очень внимателен.

— Пошли, Сань, — сказал Багута. — Потом его прижмём, когда он на коньках будет.

Я вздохнул, а они ушли куда-то за школу. Наверное, покурить.

Назавтра я сделал так, как мне говорил тренер и прошёл диспансеризацию на раз, два, три, четыре. И она оказалась, да, серьёзней, чем та, что мы тут же проходили перед соревнованиями, будучи самбистами. Тут был «велотренажёр» и электрокардиограмма. У меня всё оказалось «в норме».

— Завтра зайдёшь за справкой. Или сегодня вечером.

— Хорошо. Спасибо.

— Хм! Какой вежливый мальчик.

Портфель я занёс в школу с самого утра, поэтому, приехав на трамвае из города, сразу пошёл в школу. До начала уроков оставалось ещё два часа, но мне совсем не хотелось переться на горку домой. Да и что там делать? Поэтому я, пообедав в столовой, отправился в школьную библиотеку. Там я взял книгу «Оливер Твист» Чарльза Диккенса и, сев в уголок, стал читать.

Примерно минут через тридцать, ко мне подошла библиотекарь, женщина совсем не старая, а наоборот, можно сказать, что молодая. Лет двадцати пяти всего.

— Ты так хорошо знаешь английский, что так легко читаешь? — спросила она.

— Ну-у-у… — начал я и закончил. — Да!

Она заулыбалась.

— Или ты просто делаешь вид?

— Э-э-э… И зачем это мне? — удивился я.

— Хм! Чтобы произвести на меня впечатление. Ты же сын нашей Любови Петровны? Ты недавно к нам записался. В четвёртом классе, да?

— Да. Но не понимаю, зачем мне перед вами, м-м-м… Зачем мне производить на вас впечатление?

Она дёрнула плечами.

— Мне так показалось. Извини, если ошиблась.

— Хотите я вам почитаю?

— На английском?

— А как вы хотите?

— На английском.

— Хм! Хорошо… Только я с того места, где остановился…

— Хорошо.

Она села на стул, взятый у переднего стола, и развернула его в мою сторону. Прочитав абзац, я поднял на девушку глаза. Она ничего не сказала.

— Читать?

— Читай дальше, пожалуйста. У тебя хорошая дикция и неплохое произношение. Тебя приятно слушать.

— Трудно мне что ли? — спросил я себя и продолжил, добавив выражения в голос.

Прозвенел звонок с урока и в библиотеку вошли две старшеклассницы. Они тоже стали меня слушать и, что удивительно, слушать с любопытством, с интересом. Они даже о чём-то перешёптывались, поглядывая на меня. А это значит, точно обо мне.

— Понравился, что ли? — мысленно усмехнулся я.

— Кхм! — остановила меня хозяйка территории. — Спасибо, Павел.

Она обернулась к старшеклассницам.

— Вот вам и первый чтец! Как вам? Я в восторге!

— Хорошая дикция, — сказала шатенка.

— И произношение приличное, — выразила мнение блондинка.

— Ты с какого класса, мальчик? — спросила шатенка.

— Это сын вашей Любови Петровны.

— Да-а-а, — вытянулись лица у обеих.

— Тогда понятно, — сказала блондинка. — А я всё думаю, что за интонации знакомые.

— Да-а-а… Хорошо иметь маму англичанку.

— Особенно Любовь.

— Извините, мне надо идти на урок, — сказал я вставая.

— Мы тебя ещё найдём, — сказала шатенка.

— Я вас сам найду, — буркнул я и они, переглянувшись, переливчато рассмеялись.

— Ах, этот девичий смех! — с грустью подумал я.

В новом классе я «прописался» за счёт рисования. В первый же день на большой перемене я достал журнал «Мурзилка» и стал перерисовывать оттуда себе в альбом реактивные самолёты. На каждую страницу по самолёту. Но я не торопился, а ждал, когда привлеку внимание.

Постепенно вокруг парты собрались ребята.

— Гля, какой истрибок, — проговорил наконец кто-то.

— Истребитель-перехватчик, — сказал кто-то, прочитав в журнале название.

— А зачем ты их рисуешь? — спросила какая-то девочка. — Чтобы выпендриться?

— Ага, — сказал я, посмотрев ей прямо в глаза.

Она покраснела и исчезла за спинами мальчишек.

— Тебе какое дело, Коза. Рисует человек и рисует, — сказал крепыш типа меня. — Может он на стенку дома у себя хочет повесить.

— Я бы повесил, мама не разрешает, — вздохнул я.

— Строгая? — спросил кто-то.

— А ты не знаешь? — «удивился» я. — Семёнова. Она тут работает.

— Люба? — спросил тот крепыш. — Она у старшаков. Они от неё стонут. Вот не повезло тебе с ней учиться.

— А что делать? — вздохнул я.

— Говорят, у вас пополнение скоро? — спросил, щерясь неровными зубами, мальчишка похожий на всклокоченного крысёнка.

— Девочку ждём, — просто сообщил я, переворачивая лист.

— Слышь, э-э-э, как там тебя? — начал крепыш. Похоже он в классе был в «авторитете».

— Ты себе ещё нарисуешь. Отдай истрибок мне? А я тебе за него жваку дам пожевать.

Мысленно я улыбнулся, но вида не подал.

— Спасибо. Так бери. Жвака (жевательная резинка) у меня у самого есть, только мне её не разрешают в школу носить.

— Жёстко! — покачал головой «крепыш».

Я же, тем временем, аккуратно вырвал лист и отдал просившему. Так мои самолёты и разошлись. Их не картинке было четыре.

— А нарисуй и мне истрибок-перехватчик, попросил маленький мальчишка.

— Ну, нафиг! Не рисуй ему! Пусть такой только у меня будет.

— Давайте так… Вы принесёте картинки, которые хотите повесить себе на стенку, а я их срисую.

— А если картинка маленькая? — спросил кто-то. — И в энциклопедии.

— Не важно. Только нужна энциклопедия. Не вырезать же её оттуда?

— Ага! Батя потом вырежет у меня картинку на заднице и в школу не даст принести.

Все пацаны заржали, как кони, а девчонки зафыркали.

— Приходи ко мне домой, — сказал мальчишка.

— Приду.

— А ты только самолёты рисуешь? — спросила, довольно-таки крупная девочка.

— И танки, — сказал я. — Могу тебя нарисовать.

Пацаны заржали ещё громче.

— Дурак! — гневно бросила девочка и выбежала из класса.

— Чего она? — удивился я.

— У, ха-ха! У неё, ха-ха! Кличка — «танк»! — услышал я.

— Придурки! — крикнула другая девчонка и тоже выбежала из класса.

Так я стал своим у мальчишек и «придурком» у девчонок. Ну, у них редкий мальчишка не был «придурком», или каким-нибудь животным. Осёл, козёл и косолапый мишка, ха-ха-ха…

Сегодня меня в классе встретили громогласно. Дудели трубы, волынки, и звучала барабанная дробь. Пол класса и в субботу и вчера видела меня на стадионе, тренирующегося в составе сборной района, между прочим. Кхм… Прошу прощения. Микрорайона, да… Занесло слеганца, хе-хе…

— А он так, раз, и в ворота!

— А этот, хлобысь и перелетел через него. А Пахе хоть бы что.

— Потом круть-верть и все сзади! Ну, Паха, ты и даё-ё-ё-шь!

— А как он вчера шайбы укладывал из-за ворот! Как сам Михайлов!

— Тренер сказал, что Паха играет, как Харламов! Я сам слышал!

— Да иди ты⁈ — не поверил кто-то, кто не был на стадионе. — Прямо таки и Харламов⁈

— Сам слышал! Мамой клянусь, — кричал, жестикулируя и выходя из себя, Заур.

— Ты ещё, Заур, за кинжал возьмись. Успокойся! Я тоже слышал. Мы с Зауром рядом с тренером стояли. Это в субботу было, когда Паха сначала по стадиону покатался. Ребя-я-я… Как он катался!

Костя-крепыш аж зажмурился.

— Ой, да ладно тебе. Ничего сверхъестественного. Я тоже так могу, — сказала Ленка Ткачёва.

Все пацаны посмотрели на Ленку, а потом заржали.

— Что вы ржёте, как кони⁈ — возмутилась она. — Я фигурным катанием занимаюсь.

Пацаны заржали ещё сильнее. Ленка, обидевшись надула пухлые еврейские губки и отошла к доске, где принялась её усердно тереть сухой тряпкой. Потом, увидев результат, закричала:

— Кто дежурный⁈ Сейчас Раиса придёт, а доска грязная!

Ленка была звеньевая какой-то там по счёту «октябрятской звёздочки» и любила командовать.

Девчонка-дежурная с красной повязкой на плече левой руки схватила тряпку и стрелой метнулась из класса.

Уже и в этом классе я зарекомендовал себя положительно, поэтому меня не терроризировали. Классная знала мою историю и сама присутствовала на сдаче мной экзаменов за первую четверть четвёртого класса. Поэтому она уже выставила мне все оценки и я просто «не мешал своим поднятием руки» и «не отвлекал соседку по парте», как она просила мою маму. Спрашивать, меня спрашивали, и я отвечал. Поэтому все ученики видели, что я получаю отметки заслуженные и претензий ко мне, как к «маменькиному сыночку» не имели.

Про встречу в библиотеке я не забывал и ждал, когда ко мне обратятся, но меня не беспокоили. Справку о своём здоровье я получил и отдал тренеру. После этого для меня начались не только полноценные тренировки, но и игры.

Наша школа находится в Ленинском районе, а значит сначала нам, чтобы выйти на «город», надо было выиграть турнир в районе. Это были не самые сильные команды в плане подготовки, но самые амбициозные. Особенно школа № 1, в которой учились дети руководителей города. Самыми сильными командами считались команды самого большого по размеру и численности населения — Советского района.

Но хоккей с шайбой во Владивостоке не «котировался», в отличие от хоккея с мячом. Почему? Кто его знает. Хотя, команда по хоккею с шайбой во Владивостоке была. Она называлась «Океан» и никогда не выходила из своей пятой зоны. Хабаровское СКА на Дальнем востоке доминировало, но команда не «блистала» от слова «никак», даже на чемпионатах вооружённых сил.

Но я играл не ради перспектив карьерного роста, а ради собственного удовольствия. Меня не интересовал даже результат. Меня интересовало соперничество! Единоборство! Сама игра: чёткий пас, точный бросок, обыгрыш вратаря или защитника! А медаль героя найдёт, если я к тому возрасту не наиграюсь.

Понятно, что все ребята были взрослее меня. Таких «одарённых» десятилеток больше не попадалось. Но я не выделялся внешним видом. Все ребята в хоккейной экипировке выглядели богатырями.

Соревнования начались со второй половины декабря. И в первой же игре я забил три шайбы. Правда, команда, в итоге, уступила сопернику шесть-десять. В следующей игре снова забил три и сделал пять голевых передач. И снова мы проиграли восемь девять. Тут я понял, что потому и обыгрывал наших защитников так легко, потому, что защиты, фактически, не было. И вратарь был, прости Господи, дырявый.

Я стал быстро возвращаться в защиту, но к своему удивлению, не успевал. Да и как успеешь, если защита выкладывает пас нападающему прямо на синюю линию, а я у ворот соперника? Я же не метеор и не молния.

Тогда я упросил тренера попробовать меня в защите, но устоять против нападающих не смог. Да я часто выковыривал у них шайбу, если они катились на меня, но они перестали на меня катиться, передавая шайбу другому нападающему.

Тогда в самом начале тренировки я попросился встать в ворота.

— Да у тебя рост всего метр пятьдесят два! — даже возмутился тренер моему нахальству.

— А высота ворот метр двадцать. И я быстрый. Проверьте меня.

— Да ты хоть раз стоял на воротах? У тебя растяжка есть?

Мои ноги разъехались в разные стороны, выполняя восьмёрку назад и я сел на поперечный шпагат. А потом, накатившись без помощи рук на левую ногу встал на неё, продолжая правую держать на льду. Потом перекатился на правую ногу и сидя на ней стал то подтягивать, то отстранять ногу в сторону.

Виталий Петрович захлопнул «варежку» и сказал:

— Становись в ворота. Славик, дай ему ловушку, блин[1] и клюшку! И маску!

Мне всё дали, я надел перчатки, взял клюшку и вкатился в ворота.

Тренер самолично подхватил шайбу и от синей линии бросил в мой левый верхний угол. Я дёрнул рукой с ловушкой и шайбу поймал.

— Поймал — отпусти, — мелькнула мысль, и я выпустил шайбу за своими воротами.

Тренер подкатился ближе к воротам, взял другую шайбу и метнул её в мой правый верхний угол. Я отбил щитком правой руки. Он снова бросил в тот же угол, но ближе к моей голове. Я не стал тянуться блином, а поймал шайбу ловушкой.

— Нормально, — прокомментировал увиденное Виталий Петрович. — Помогите ему одеться, ребята. Как специально Сёмушкина нет. Хм! Семёнов, Сёмушкин… Ну-ну!

Меня снарядили, и я встал в ворота.

Откровенно говоря, мне всегда нравилось стоять быть вратарём. Особенно в футболе. Почему? А потому, что это тоже была борьба один на один, но с мячом или с шайбой. И у меня, действительно, всегда была очень хорошая реакция и отличная скорость рук. А ещё я не боялся падать, потому что знал как и умел. Прыжки с кувырком и просто падения я, почему-то, любил. Мы в клубе самбо перепрыгивали через стоящих на корточках ребят и мне удавалось перепрыгивать шестерых. И в старших классах рыбкой перепрыгивал высоту в сто двадцать сантиметров. И это будучи, хе-хе, «простым» человеком.

Когда я выбрал «стезю» вратаря в детских играх, то начал обращать внимание на то, как они это делают. Как двигаются, прыгают, ловят мяч или шайбу, как отбивают. Я даже рукавицу себе сам шил с сеткой для ловли, хм, «бабочек». Клюшкой я поначалу не очень играл, но приноровился и к вратарской клюшке. Сила в правой руке у вратаря должна быть сумасшедшая. Сейчас эта сила у меня есть.

Да и «детский опыт» стояния в хоккейных воротах у меня имелся и я знал, что даже «блином» вполне себе смогу отбивать. Всё, что полетит в правый верхний угол. Особенно если блин немного завернуть вперёд. Мой блин был плоским, как доска. Ну, ничего-ничего…

[1] Блин — щиток на правой руке.

Глава 7

После тренировки Виталий Петрович был задумчив. Он стал «напрягать ум» после того, как в игре в мои ворота не стали проходить шайбы. Я занимал правильные позиции: то выкатываясь, то смещаясь, правильно работал ногами, клюшкой. И мне это нравилось. Защита моя чуть «расслабилась» и стала помогать нападению. Мы стали забивать.

— Да-а-а… И откуда ты такой ловкий, Паша? Да-а-а… Жаль, что тебя не двое, — сказал тренер. — Так бы, кхэ-кхэ, один в воротах, другой на площадке. Брата нет?

Я покрутил головой.

— И ты вот так спокойно из полевых перейдёшь во вратари?

Я пожал плечами и развёл руки.

— А что делать? Так как мы сейчас играем, лучше вообще не играть. Забиваешь-забиваешь и всё зря.

Тренер даже закашлялся.

— А ты, значит, уверен в себе?

— Я постараюсь. Мне кажется, что я лучше стою.

— Да-а-а… От скромности ты не умрёшь, — улыбаясь, проговорил тренер.

— А зачем я должен умирать? Я уже умирал. Теперь я жить хочу.

Виталий Петрович снова закашлялся.

Так началась другая моя игра и другая игра нашей команды. Мы перестали пропускать, а забивать — забивали. Хоть и гораздо меньше, чем раньше. Нападающие соперника, выходя со мной одни на один, терялись, тормозили и их «накрывали» защитники. Ну, или они просто мазали. Или я шайбу ловил… Или…

Пытались меня сломать. Детский хоккей — амбиции взрослых тренеров. Вот и поехали на меня трое… Смели моего защитника и меня бы задели. Да и задели, забив в ворота вместо шайбы. Коньками вперёд поехали и рассекли мне левую руку аж до кости, вскрыв коньком внешнюю часть плеча. Меня перебинтовали и увезли в ближайший травмпункт на Детском парке. Мы уже у себя в районе выиграли и играли с первомайским районом. В Золотой шайбе всё быстро. Десять игр, вот мы и первые в районе. А там система олимпийская: проиграл-вылетел. Вот и решили меня «ликвидировать». И думаю, это даже не «первомайцев» задумка была, а тех, кто стоял повыше. Обиделись они на меня, что мы первую школу «отфутболили». Хе-хе! В хоккее — отфутболить надо умудриться, хе-хе…

И вот еду я в машине скорой помощи и над собой колдую, колдую, колдую… В себе колдую. Хотя, что там колдовать? Оставил небольшой порез, чтобы кровь сочилась и ладно. Врачи скорой сдали меня с рук на руки и поехали обратно. Игра же продолжалась. А меня на стол и зашивать, а зашивать-то и нечего!

Хирурги посмотрели-посмотрели на рану, промыли её хорошенько, наложили зачем-то швы, забинтовали ногу и отпустили. И как я? А бегом назад! Тут всего-то километр! Прибегаю, у тренера глаза, как блюдца, влатываюсь в амуницию, и звучит финальный свисток. На табло, специально выставляемом на «Золотую Шайбу», три — четыре. Мы проиграли.

— Пиз*ец, приехали! — вырвалось у меня.

А Виталий Петрович только и делал, что стоял, смотрел на меня и «хлопал глазами».

Все ребята были расстроены и никому до меня не было дело. Хотя, нет, было. Некоторые недовольно косились на меня, словно я стал виновником их поражения. Ну, как же? Сижу живой-невредимый в автобусе.

Тренер конечно же спросил, что м не сделали?

— Зашили, — сказал.

— А как добрался так быстро?

— Подвезли, — говорю.

— Понятно, — сказал он. — Зря ты. Рана у тебя серьёзная. Я бы тебя всё равно не выпустил играть.

— А! — я махнул рукой. — Всё равно не успел! Просил, чтобы скорая не уезжала и меня подождала. Врачи только пальцем у виска покрутили.

— Они бы тебя на поле и не выпустили.

— Это точно, — вздохнул я.

— Ну, не расстраивайся и не вешай нос. У тебя ещё много будет «Золотых Шайб» и не только. В футбол играешь?

— Не очень. На воротах стою.

— Ну, до футбольных ворот тебе ещё расти и расти.

— Детские же меньше, — удивился я.

— Ну, да. И у минифотбола, — согласился Виталий Петрович. — Хочешь приходи в секцию.

— Не-е-е… Пока зима я в хоккей лучше поиграю.

— Правильно, — грустно кивнул Виталий Петрович. Он был сильно расстроен. Правильно. Вести со счётом три-ноль и «продуть», это трудно пережить.

— Да-а-а… Расслабились с тобой наши защитники. И это неправильно. Буду их гонять. Сухой вратарь нам больше не нужен. Будем с твоей помощью защиту нашу натаскивать. Поможешь?

— Конечно, помогу.

— Молодец, что не куксишься!

Я вздохнул. Жалко было то, что я уже настроился на долгий игровой цикл. А тут… Теперь надо было искать, чем себя занять.

Мать поохала-поахала над моей забинтованной рукой, укоризненно посмотрела на отца, а тот только показал большой палец. Тогда мать показала отцу свой указательный палец у своего виска.

— Что это они все стали крутить пальцами? — подумал я.

Несмотря на наш вылет, все ребята микрорайона «Минного городка» встречая нас приветствовали радостно. Всё-таки, мы стали первыми, среди, между прочим, пятнадцати команд Ленинского района города Владивостока. Чемпионы района, это — тоже хороший результат. Нам всем вручили соответствующие грамоты. А играть мы не перестали. Даже создали некий ажиотаж. Все побеждённые команды города пытались выиграть именно у нас и приезжали на нашу площадку играть.

Получился такой параллельный, ха-ха, кубковый турнир. Почему к нам? Да потому что все видели, как мы, благодаря нашим сухим воротам, шли к победе. А я уже на следующий вечер после школы вышел на лёд и доказал, что вполне себе дееспособен, как вратарь. Но сперва тренер приказал показать рану. Я показал и он присвистнул. Присвистнул и подозрительно посмотрел на меня.

— Ты, что, экстрасенс? — задал он вопрос, на который я не мог ответить честно, сказав «да». Хотя… Какой я экстрасенс?

— Ну… Что-то типа того, — сказал я, «честно» глядя ему в глаза.

— Хм! И что ты умеешь? — спросил тренер.

Я дёрнул плечами.

— Раны заживлять. Но родители про это не знают. И никто не знает. Только вы.

— Да-а-а… Если бы сам не видел, никогда бы не поверил, что это «та» рана. Значит, ты её залечит, пока вы ехали на «скорой»?

Я кивнул.

— Быстро, — покрутил головой Виталий Петрович. — И больше ничего не можешь?

— Телекинезом и телепатией не владею, — усмехнулся я. — У других людей внутренние болезни получается увидеть и залечить. Только, сразу предупреждаю, никого лечить не собираюсь.

— Почему? — удивился тренер. — Это же почётно — лечить людей.

— На Шепеткова не хочу оказаться, — сказал я, хмыкнув. — И ещё предупреждаю, что сразу откажусь от своих слов, если вы кому-нибудь проболтаетесь. Тогда вас на Шепеткова отвезут.

Виталий Петрович посмотрел на меня укоризненно.

— А ты жестокий, — сказал он, вздохнув.

Я улыбнулся, пожал плечами и ничего не сказал. Зачем спорить?

Короче, декабрь выдался насыщенным и даже, можно сказать, весёлым. А буквально за неделю до нового года ко мне подошли те две девчонки-старшеклассники, с которыми мы повстречались в библиотеке. Я уже про них и забыл. Помнил-помнил, и забыл. Закрутился в хоккее. Кстати, кличку мне дали — «Сухой». Ну, я же любил рисовать самолёты… А «Сушки» мне нравились больше «Мигов». И ворота так и оставались сухими… На тренировках в мои ворота иногда «залетало», но не с игры. И поддаваться я не собирался. Пусть лучше играют!

— Тебя зовут Павел Семёнов! — сказала блондинка.

— Да, ты, что⁈ — удивился я.

Пацаны заржали. Была перемена, мы стояли у окна, и трепались про кино. Когда подошли девчонки, мы обсуждали фильм «Это было в разведке».

— Шутишь, да? — сурово спросила шатенка. — Смотри, получишь сейчас.

— А ещё пионерка, — вздохнул я. — Всем ребятам примерка!

Пацаны заржали ещё сильнее. Шатенка с угрожающим лицом шагнула в мою сторону.

— Я тебе с сейчас покажу, какая я «примерка»!

Пацаны закатились до всхлипываний, кашля и икоты.

— Так-так, — выставил я вперед ладони. — Не спеши раздеваться! Примерочная у нас не здесь.

До шатенки вдруг дошёл мой каламбур. Она наполнилась малиновой краснотой, резко развернулась и на прямых ногах зашагала прочь.

— Пошли Света! Видишь, какой это придурок!

— А что приходили-то? — спросил я. — Узнать, что я — это я?

— Приходили пригласить тебя в наш театр. Мы ставим спектакль к Новому году.

— Ни чего себе! Новый год через неделю, а вы меня решили в спектакле играть. Пацаны напряглись, не зная, смеяться или нет.

— Кому играть и без тебя найдётся, — буркнула шатенка. — Нужен «чтец». Там много текста от автора. На английском языке спектакль, а у тебя дикция и артикуляция хорошие.

— Что на английском, это я понял, а что за спектакль?

— Морозко.

— Так там же женский голос за кадром, — с удивлением сказал я. — Бабкин. Девчонки не нашлось?

— Не нашлось, — нахмурилась шатенка.

— Голоса у всех писклявые

— А учителя?

— Учителя отказываются, — сказала блондинка. — Детский театр.

— Старух никто не хочет играть, — сказал Сашка Ветров. — Там же она не за кадром, а в окошке.

— У нас за кадром, — сказала шатенка сдвинув сурово брови.

— Не-е-е… Сами играйте старух. Если бы Ивана или разбойника.

— Да, где тебе⁈ — скривилась шатенка. — Ты на сцене и слова сказать не сможешь. Знаешь, как страшно?

— Особенно, когда зрители в зале, — добавила блондинка.

— А кто у вас Марфушку играет? — спросил Серёжка.

Блондинка покраснела.

— Ха-ха! — сказал Ветров. — Похожа.

Девочка покраснела симпатичными пухлыми щёчками.

— Слишком красивая ты для Марфушки, — сказал я, подкинув комплимент.

Блондинка захлопала глазами и улыбнулась.

— Да?

— Конечно. Но это не страшно. Из красивой уродину можно сделать, а из уродины красивую никак.

Девушка ко мне сразу подобрела. И пацаны присмирели. Оценили мой такт.

— А ты, конечно, же Настенька? — спросил я шатенку.

— Нет, я её мачеха, — сказала, сжав губы шатенка.

— Хм! Хорошо у тебя получается играть злых и неприятных старух. Тренируешься?

— Трени… Что? — не поняла меня вторая девчонка.

— Ну… В роль вживаешься? Очень хорошо получается. Грубая такая.

Тут уж пацаны не удержались и снова заржали. Прозвенел звонок.

— Спасибо за приглашение, но вынужден от роли старушки-болтушки отказаться, — резюмировал я и мы с мальчишками оправились в класс, продолжая обсуждать предложение от которого я отказался и потихоньку хихикая над ним. Мальчишки на всякие лады изображали ту «старушку в окошке». Было весело!

Мне нравилось ходить в школу. Здесь было весело. Скорее всего, это радовалась Пашкина личность. Радовалась тому здоровью и возможностям, что я ей дал. Пашка, по виду крепыш, оказывается, тяжело болел, а поэтому, страдал. Постоянно текущие из носа зелёные сопли, — они никому не нравятся, особенно детям. Поэтому, переход в другую школу был для Пашки выгоден со всех сторон. Он полностью поменял свой «имидж» и, естественно, отношение к себе окружающих. Ему было хорошо, и я блаженствовал в Пашкиных положительных эмоциях.

Так получилось, что вокруг меня стал сплачиваться небольшой мальчишечий коллектив. В хоккей играть все хотели, но далеко не у всех получалось. Вот я и показывал, как кататься, как водиться и как бросать. Сам я всегда брал на лёд вратарскую снарягу и чаще стоял на воротах, давая другим потренировать броски, но и снаряжал кого-нибудь из ребят, давая почувствовать себя настоящими вратарями. А это в десять-одиннадцать лет дорогого стоило. Надеть полную вратарскую амуницию? Верх желаний! Вот вокруг меня и крутились ребятишки и моего возраста, и даже немного постарше.

Багута, кстати, «сдулся». Ко мне после нашего инцидента в коробке, хоть и обещал, не приставал. Играл он в защите неплохо и защищал я и его ворота тоже. Поэтому конфликт как-то сам собой забылся и мы стали общаться совершенно спокойно.

Школьная жизнь подразумевала не только учёбы, но и активное участие в других школьных мероприятиях. Например: сбор макулатуры, металлолома, шефство над ветеранами войны, подготовка к вступлению в пионеры. Не знаю, как кому, а мне было это интересно.

Я не стал претендовать на рисование стенной газеты Её делали две девочки: одна кое-как рисовала, другая что-то писала. Газета выходила к праздникам. Я предложил выпускать сатирический альманах на фотоплёнке. В школе имелась своя фотостудия с фотоувеличителем и даже фотоаппарат. Но я упросил отца купить «фотик в семью», обосновав тем, что скоро родиться лялька, и её, желательно, фотографировать.

Мы с отцом поехали в специальный магазин «Фото-товары» и купили малоформатный фотоаппарат ФЭД-4 с дальномером и экспонометром. Там же купили негативную и позитивную плёнку, фотобумагу разного формата, проявитель и закрепитель для плёнки и для бумаги. Отец хотел купить и фотоувеличитель, но я отговорил, ссылаясь на то, что в школе есть фотостудия и я решил в ней «прописаться», став «штатным’школьным фотографом. Такой уже был, но в данном случае Ленинский принцип: 'Лучше меньше, но лучше», не работал. Лучше больше, чем меньше, по моему, было правильнее.

Жаль, фотик появился у меня только сейчас, перед самым новым годом и я не успел нащёлкать «Золотую шайбу», но оказалось, что фотограф Юрка Чижов с десятого «б» данные события зафиксировал. И вообще, он был молодец. Фото–стенд жизнью школы обновлялся регулярно. Я же решил фиксировать на фото-плёнку жизнь класса.

Конечно же, девчонки и мальчишки потребовали «фотки», и я пообещал. Не «щёлкая» всё подряд, я экономил плёнку, не ведясь на «просьбы трудящихся», «ловил момент», выдерживал композицию, соблюдал правило золотого сечения… Зато и фотографии получились «правильные», и, хе-хе, приобрели «художественную ценность». Так сказала наша классная учительница Маргарита Эдуардовна, увидев моё «произведение искусства» вывешенное на всеобщее обозрение в виде фотогазеты. Это была её вторая фраза: «Это — произведение искусства».

Хотя ничего особенного в фотографиях не было — обычные мальчишки и девчонки на уроках и на переменах, на улице и в школе, на лыжах, на коньках и вокруг ёлки, установленной на нашем катке. Большая получилась фотогазета, во всю стену длиной. Большая, симпатичная и весёлая. Глядя на каждую фотографию хотелось улыбаться. И все смотрели, и все улыбались. Просто, у меня всегда было хорошее настроение, я радовался жизни, радовались жизни и мои фотографии, радовались и все те, кто на них смотрел. Так уж получалось.

Глава 8

На «чаепитии», посвящённом наступлению Нового 1970 Года, мы действительно пили чай с конфетами и пирожными, танцевали детские танцы и водили хоровод вокруг маленькой ёлочки выставленной в фойе. Чай разные классы пили по разным кабинетам, а танцевали сообща.

Я был «Портосом» из «трёх мушкетёров». У меня была, сшитая мамой, шляпа, плащ-накидка, деревянная шпага без ножен и усы с, нарисованные маминым чёрным карандашом для бровей. Бороду я рисовать не стал. Очень смешно смотрелся я с усами и бородой, а просто с усами не очень смешно. Ха-ха-ха…

Снова было весело. Учителя постарались и так загрузили нас конкурсами, что вечер пролетел незаметно. А вечером в спортзале школы состоялся вечер для старшеклассников. Уже, как и, было положено в эти времена, с настоящим «живым» вокально-инструментальным ансамблем.

Маму, как классного руководителя десятого «вэ» класса, заставили присутствовать и «обеспечивать порядок». А значит, в школе остался и я. Отец на работе заканчивал «аврал», и я решил сопроводить маму до дома. Не хотел, чтобы она поздно возвращалась домой одна. Лестницы плохо чищены и круты, хоть и с перилами. Заодно хотелось посмотреть, как веселятся сейчас старшеклассники и послушать, как сыграет школьный ансамбль, «а ля Битлы», которые ещё не распались, кстати, и были жутко популярны среди советской молодёжи. Как и запрещённые «Ролинги», то есть — группа Мика Джагера «Роллинг стоун».

В СССР уже выпускались пластинки с песнями Битлз: «Gir’l, 'With a little help from my friend», «Panny Lane», «When I’m 64», «Lovely Rita», «Here comes the sun», «Because» и попурри из песен альбома «Abbey Road». Поэтому наши музыканты смело репетировали и эти песни, и некоторые другие, такие же, хм, «безопасные». Переводчики текстов не требовались. Старшеклассники школы с углубленным изучением английского языка сами вполне себе справлялись с пониманием песенного смысла.

Мы, хоккеисты, часто тренировались в спортивном зале во время репетиций и выучили их репертуар, как «Отче наш…» А мне было понятно, что участники ансамбля не довольны своим барабанщиком, не учеником нашей школы, а «приходящим». У парня не было безупречного чувства ритма. Он постоянно съезжал на «синкопы» и то догонял всех, то замедлялся. Особенно в зарубежных песнях. В наших-то, что за ритм? Раз-два-три-четыре… Раз-два-три-четыре… Песню запе-вай!

Вот, что пели в это время: «Романтики-мечтатели», «Сердце моё стучать не устало», «Так уж случается, если влюбляются», «Что-то случилось», «Прошлая осень», «Ходит где-то по свету», «Не отправленное письмо», «Что-то случилось вдруг», 'О чём плачут гитары!…[1]

Песни хорошие, но без «излишеств». А песни Битзл, при всей их «простоте» самими музыкантами записывались с не сразу. Некоторые композиции записывались по девяносто раз, а потом склеивались по частям. А на песне «Back in USSR» Пол Маккартни и Ринго Стар поссорились. Пол назвал Ринго «примитивным барабанщиком» и Ринго ушёл из студии. Полу Маккартни пришлось «стучать» на барабанах самому.

Вот и с этим барабанщиком у наших музыкантов был разногласия. Правда Ринго Стар от него отличался, как солнце от луны.

По мне так Ринго был неплохим ударником. Без зауми, но очень трудолюбивый. Девяносто раз «настучать» одну и ту же песню, это нужно иметь железные руки, которые Ринго стирал до мозолей.

Как-то вечером, когда я относил в каморку физрука вратарскую амуницию, я услышал звуки вышеупомянутой песни, потом спор переходящий в откровенный мат. Дверь спортзала отворилась и из него, со словами: «да пошли вы на х*й», выскочил взъерошенный барабанщик. Так-то дверь спортзала во время репетиций музыкантов всегда закрывалась на ключ.

Я не удержался и минут через пять в спортзал заглянул. На сцене кучковались и о чём-то спорили ребята. Меня они не замечали, так как были увлечены спором, вокруг ушедшего барабанщика и вокруг любого барабанщика в принципе. Спор сводился к тому, что кто-то утверждал, хорошие барабанщики в нашем социалистическом обществе отсутствуют «как класс», а кто-то говорил, что кто-то сильно задаётся, считая себя «ох*ительным джазменом».

— Так, что делать-то будем? — спросил клавишник Вася. — Репетировать будем? Может мне метроном включить?

— И нахрена нам метроном? — спросил, чуть не крича, гитарист. — Мы этого дебила тренировали! Под метроном мы всё играем нормально! Все! Нам репетировать не надо!

— Ну, не скажи, — не согласился клавишник. — Мне, например, не очень нравится, как ты свою партию ведёшь.

— Так, млять! Не начинайте! Ты, Васёк, если твоего другана обидели, на нас не крысся. К нему реальные претензии! У него нет чувства ритма вообще! Я не пойму, зачем он вообще за барабаны сел? Сел — учись играть. Это ведь не табуретка и не кастрюля! Это такой же, между прочим, музыкальный инструмент! Я, допустим, с моим законченным музыкальным образованием, к барабанам и близко не подойду, так как это очень непростой инструмент. А тут… Хрен пойми…

Тут в спортзал снова вошёл барабанщик и прошел к сцене, перед которой на стульях лежала и висела одежда. Все оглянулись на звук стукнувшей о стену двери, резко распахнутой вошедшим, и увидели меня.

— Тебе чего, пацан? — спросил другой обладатель электрогитары.

На вошедшего «коллегу» он словно не обратил внимания.

— Э-э-э…. Я мог бы показать, как можно сыграть, — сказал я.

— Что сыграть? — удивился спросивший.

— «Back in USSR»? — сказал я и решительно зашагал к сцене.

Парни ничего не успели сообразить и воспротивиться, как я уже сидел за ударной установкой и деловито устраивался за барабанами.

— Да, тебе, сколько лет, шкет? — удивился бас-гитарист.

— Я учусь в музыкалке на ударных, — соврал я, чтобы меня не выгнали сразу.

— На ксилофоне, что ли? — спросил, хохотнув, клавишник.

— И на ксилофоне тоже, — сказал я и выдал сначала барабанную дробь двенадцать восьмых, а потом сразу перешёл на ритм секцию обсуждаемой нами до этого песни и держал его (ритм), пока сначала клавишник не заиграл свою фортепианную партию, а потом не вступил басист с другим гитаристом. Когда сыграли песню два раза, я сказал:

— В этой песне в нескольких местах ускорена запись, и наложены три бас-гитары, три ритм-гитары, а барабанная дорожка создана из фрагментов. Поэтому, сыграть так, как песня звучит на пластинке невозможно.

— Как это из фрагментов? — раскрыл рот барабанщик.

— Ну, как? Из фрагментов… Вырезали звуки на плёнке и склеили. Тут каждый из битлов сыграл и на барабанах, и на гитарах. И пол играл на гитаре, и Ленон играл на басу, а партия фортепиано — это чистый Пол Маккартни. Тут такой винегрет записан, что мама дорогая…

— И откуда ты об этом знаешь? — язвительно спросил клавишник.

— У меня же мама англичанка. Ей журналы разные из Москвы присылают. Вот я и читаю. Мне нравится музыка.

Я обернулся к барабанщику.

— Так, что ты не переживай. Главное, попробуй удержать ритм. Это очень сложно на такой скорости. А вы не гнобите его. Лучшее — враг хорошего.

Я развернулся и ушёл. Мне не хотелось участвовать в очередном школьном ВИА. Я хотел, чтобы новогодний вечер состоялся, и он состоялся. Им я сейчас и наслаждался, стоя в дальнем уголочке.

Вокруг сновали девушки и парни. Некоторые удивлённо поглядывали на меня, не понимая, как я сюда, на «взрослое» мероприятие, просочился. Но про меня забывали тут же, отвлекаясь, на какой-нибудь звук: шутку, реплику, музыку. К моему удивлению, под ритмичную музыку танцевали, двигая телом ритмично, под вальс — танцевали вальс, а, в основном, танцевали парами на «пионерской дистанции».

После первой части «Марлезонского балета» ребята ушли на улицу перекурить, а девушки по туалетам и в кабинеты, допить чай. Мальчишки тоже пили, но не чай, а покрепче, потому что вернулись с «запахом» и блестящими глазами. Учителя встречали их, заглядывали в глаза, грозили пальцами и кулаками… отпускали. Пару человек в зал не впустили. Дежурные с красными повязками увели их куда-то вглубь школы, и они в «общественной жизни» школьного коллектива в этот вечер больше не участвовали. А может быть не участвовали и дальше. За пьянку «на рабочем месте» увольняли безжалостно и выгоняли из школы. Для некоторых это был формальный повод.

Музыканты тоже вернулись «датыми» и, скорее всего, это у них была вторая порция, потому что клавишник Василий в середине второго отделения погнал такую «гамму», что я посмотрел на сцену с интересом. А на сцене развивались «события», хе-хе.

Клавишник мазал и задевал «лишние», чёрные в основном, клавиши. Или белые,е сли пальцы соскальзывали с чёрных. НУ, короче, музыка вдруг прекратилась и наступила тишина, в которой слышался продолжающийся спор более трезвых музыкантов с не очень трезвым пианистом.

— Я нормально играю! — вдруг вскрикнул он. — Что ты ко всем пристаёшь? Самый лучший гитарист? Да я на гитаре лучше тебя играю, а вы поставили меня за этот аккордеон на ножках!

В зале послышался смех.

— Вот, дай мне гитару! Дай! — вскричал Вася. — И вы увидите! Все увидите! И даже услышите!

В зале уже откровенно ржали.

На сцену поднялись плечистые дежурные десятиклассники и аккуратно вывели Василия, слегка надавав ему по печени и почкам. Музыкальная группа распалась. Пришла беда, откуда не ждали, как говорится в книжке по «Мальчиша — Кибальчиша». На музыкантов больно было смотреть, а ещё больнее было смотреть на старшеклассников, которые, «подзаправившись», готовы были плясать до утра, а тут такой облом.

Я пробился к сцене, вокруг которой столпились всё уплотняющиеся ряды страждущих зрелища. Хлеб съеден, а обещанные зрелища вдруг отменили. Назревал бунт. Раздались пока нерешительные свисты.

— Кто-нибудь на клавишах играет? — спросил я, появившись на сцене.

— О, Пашка! Ты как здесь? — удивился гитарист, с которым мы познакомились чуть раньше. Или позже? Как посмотреть. Я пришёл к маме на урок, и увидел там Сашку. Вот и познакомились.

— Мама дежурит. Охраняю.

— Понятно.

— Я на фоно играю. Мы с Васькой в одной школе учимся. Только мне фоно не нравится.

— Нравится, не нравиться, играй моя красавица, — сказал я тихо проговорил я.

Сашка, услышав, «прыснул», спрятав в кулак улыбку.

— Отлично, говорю! Переходи за клавиши!

Я вздохнул.

— Видит Бог, не хотел! — сказал я тихо сам себе, но Сашка услышал и снова улыбнулся.

Когда я был человеком, моё чувство ритма хромало. Я пробовал садиться за барабаны, но чаще всего замедлялся. И на других инструментах я «тормозил» и только благодаря барабанам или метроному мог выдерживать партию. А сейчас… Ха!

Пока я исполнял Бониэмовскую «Полёт на Венеру», Сашка с хитрым видом раздал ребятам партитуры «Распутина».

Дело в том, что после нашей второй встречи Сашка пристал ко мне, как банный лист к одному месту. Ему всё равно не нравилось, как играл Серёжка-барабанщик. Он ещё раз поймал меня, когда я пришёл за снарягой и сначала попросил показать ещё раз, как играть «Back in USSR», а потом спросил, что я знаю ещё? Я, с дуру, сообщил, что Битлов всех знаю. А он заиграл «Облади, облада», с её тоже не очень простым ритмом. Я откликнулся. Он заиграл другую, третью… Короче, мы с ним немного поиграли. И он, и я были довольны. Особенно, э-хе-хе, мой Пашка, а через него и я.

Поэтому я смело подтянул микрофон к барабанам и «забабахал» бониэмовского «Распутина». У Сашки отвисла челюсть, когда я голосом исполнил партию соло-гитары. Ну, ту, которая перед голосом. Тан-тан-тан-татадатадатан… Ну, вы поняли…

— There lived a certain man in Russia long ago

He was big and strong, in his eyes a flaming glow

Most people looked at him with terror and with fear

But to Moscow chicks he was such a lovely dear

He could preach the bible like a preacher

Full of ecstasy and fire

But he also was the kind of teacher

Women would desire

— Это что за хрень? — спросил Сашка. — Это же бомба! Кто автор?

— Я, — сказал скромно я.

Потом мы сразу, пока никто не опомнился, забабахали «Белфаст»[2] той же группы «Бони-М». Там тоже основное — ударные и гитара. После «Белфаста» битловскую «Мишель». А потом снова бониэмовскую «Happy Song»[3]. И в ней тоже звучал почти один барабан и голос, все остальные инструменты вкладывались в тональность единичными нотами. Потом исполнили снова классический битловский «медляк» «Girl». Повторили снова бониэмовские песни, под которые школьники прыгали веселее. И вдруг включили свет.

— Вечер окончен! — объявила завуч школы, поднявшись на сцену. — Давайте поблагодарим наших музыкантов! Наш вокально-инструментальный ансамбль за прекрасные песни и великолепное исполнение. Спасибо, ребята!

Недовольный гул сменился восторженными выкриками: «Браво!», «Бис!» и «Судью на мыло!».

Сашка мне, вставшему из-за барабанов, первым пожал руку. Потом подошёл бас-гитарист Вадик и гитарист Никита и тоже, по очереди, протянули мне свои ладони.

— И что это было? — спросила мама, когда мы с ней медленно поднимались в горку. — Как ты, вдруг, оказался на сцене?

— Стреляли, — сказал я ещё не известную всем гражданам СССР фразу из фильма «Белое солнце пустыни». Фильм на экраны выйдет только весой семидесятого года. Этого нового семидесятого года.

— Чего? — удивилась мама. — Где стреляли? Кто стрелял?

— Это я так… образно. Они репетировали по вечерам, и я там был. Попросился на барабанах постучать. Разрешили. Разучил несколько песен. Пригодилось.

[1] https://rutube.ru/video/b15e4c79f01e01d97646cc6216a9d4a6/?r=plwd

[2] https://vkvideo.ru/video291497671_456241451?ref_domain=yastatic.net

[3] https://vkvideo.ru/video-128808465_456246323?ref_domain=yastatic.net

Глава 9

— А что это за песня про Распутина? — осторожно и словно невзначай спросила мама.

— Про Распутина? — переспросил я. — Это я сочиинил. Хорошо получилось, правда?

— Кхм! А-а-а… Ты знаешь, кто такой Распутин? Кхм! Хотя, наверное, знаешь, раз так подробно расписал его, кхм, биографию. Но, откуда ты про него знаешь?

Я, вроде, как смутился…

— Ну-у-у… Мальчишки во дворе между собой разговаривали, а я услышал.

— И что же они, кхм… О чём они говорили?

— Ну-у-у… Что Распутин был вроде колдуна, который околдовал царя и царицу. Он лечил их сына-наследника от какой-то смертельной болезни и поэтому они ему всё прощали.

— Кхм… А что такое «секс-машин»? Что это за фразочка такая?

— Не секс-машин, а сакс-машин, — сказал я. — Труба такая есть у музыкантов. Распутин ещё и на дудках играл, и на балалайках. Но эти наши слова длинные к песне не подходят. Вот я и вставил слово сакс. Это саксофон. А чем оно тебе не нравится?

Мама хмыкнула и мы пошли дальше.

Придя домой, мама переключилась на отца, который ждал нас обеспокоенный.

— Нормально дошли? Извёлся весь! Надо было пойти встречать!

— Нормально-нормально. Пашка у нас взрослый уже. С ним совсем не страшно.

— Как прошёл новогодний вечер? Никто не буянил? Не дрались?

— Подрались! Как без этого? Мальчишки же. Но хоть не в школе.

— Да-а-а… Мы постоянно тоже…

Мать нахмурилась и посмотрела на отца.

— Кхм… Умывайся, покормлю тебя, — сказал отец.

— Да-а-а… Мы пирожных налопались с чаем. Да и в столовой еды набрали разной. Ужинали.

— Ну, вот… А я супчик грею…

— Поздно уже, Коля. С ног валюсь от усталости.

На следующий день у нас наступили каникулы и про моё выступление в составе школьного вокально-инструментального ансамбля никто из моих друзей-знакомых не узнал. И поэтому я избежал объяснений. Дома новый год мы особо не праздновали, а подарков мне и так надарили сверх всякой меры. Поэтому, я, не дожидаясь полуночи, отправился спать, а отец, судя по всему, чуть позже, потому что я, «от души» напившись лимонада, вставал в туалет и видел мать, в одиночестве но увлечённо смотрящую телепередачу «Голубой Огонёк». Мать не любила, когда он засыпал в зале на диване у телевизора, потому что он храпел, когда спал, и мешал, как говорила мама, «сосредоточиться». Особенно, если шёл какой-нибудь интересный фильм.

На каникулах у нас был школьный выезд на электричке снежинка в «Тигровую Падь», где мы катались на санках и, кто мог, на лыжах. Работал прокат и того и другого. Лыжи можно было взять и с жестким креплением и средним и ременным. Я взял с жестким креплением. Они хоть и были беговыми, но ногу на спусках держали неплохо. Покатался с горок с удовольствием. Без подъёмника нужно было пройти наверх около километра, а потом спуститься, не особо лавируя по рыхлому снегу. Склон никто не укатывал, кроме самих лыжников. И снова подъём. И снова спуск.

Трое физруков, наблюдавших за нами, на меня поглядывали с искренним и не скрываемым интересом. Понимаю их мысли и желание привлечь к «большому» спорту такого неутомимого пацана. А что? Я был не против, но пока не попадал в возрастную категорию даже юношей.

Меня подозвал мой тренер по хоккею. Я подъехал.

— Вот смотрим мы на тебя, Семёнов, и диву даёмся. Неужели ты ещё не устал?

— Устал, Виталий Петрович.

— Ну, так отдохни. Нельзя так сердце перегружать.

— Сердце нельзя перегрузить, если оно хорошо снабжается ресурсами: кислородом, белком, витаминами, — подумал я, но не стал умничать. Взрослые не любят умничающих детей. Я просто пожал плечами. Это самый правильный «язык общения» со взрослыми.

— Но не стой, — сказал другой физрук. — По лыжне лучше пройдись.

— Верный совет, — подумал я и поскользил по беговой трассе.

Погода была солнечной. Нетронутый снег искрился всеми цветами радуги. Ветра не наблюдалось и я даже прикрыл глаза от блаженства. А что? Лыжня же. Куда ты с неё сойдёшь. Однако долго «покайфовать» мне не дали. Минут через пять моего ровного бега я услышал за спиной пыхтение и потом я упал вперёд лицом. Какая-то «сволочь» наехала мне а лыжи. Другая «сволочь», бежавшая по параллельной лыжне, рассмеялась.

Упав на колени и провалившись в снег руками, я оглянулся и увидел «шутников». Это были ребята лет шестнадцати, но точно не из нашей школы. Я как-то быстро всех учеников пятьдесят седьмой школы «выучил» и знал едва ли не по именам и фамилиям.

— И зачем ты это сделал? — спросил я мирным тоном.

— Не будешь спать на лыжне! — сказал и рассмеялся тот, кто наехал на меня.

Я встал и, со словами: «сойди с лыж, придурок», с разворота с силой огрел его левой палкой по его левому плечу. Парень вскрикнул, а я рванул «с места в карьер». Погоня началась практически одномоментно. Мы буквально неслись, и ветер развевал мои не стриженные с сентября волосы, выбивающиеся из-под шапки-ушанки. Не давался я родителям, всячески отлынивая от парикмахерской, и мои слегка вьющиеся «локоны» уже свисали до плеч. А сейчас щекотали меня.

Ребята за мной упорно пыхтели. Я от них далеко не отрывался, поэтому хорошо слышал их размеренное, можно сказать, — профессиональное дыхание. Трасса для бега была проложена профессионально для тренировки лыжников и имела, так называемую, закольцовку. Поэтому мы пробежали три круга, пока они от меня отстали и я «финнишировал» один. Там меня ждали и эти парни, и наши физруки, и ещё один мужчина лет сорока.

— Вот ты, Семёнов, и выдал! — снова обратился ко мне Виталий Петрович но уже более восторженно. — Это так, значит, ты выполняешь установку тренера?

— Какую установку? — удивился я.

— Вы смотрите, он даже не задыхается., — с удивлением в голосе сказал незнакомый мне мужчина.

— А почему я должен задыхаться? Я уже отдохнул, когда эти отстали.

Я ткнул палкой в сторону парней, отчего-то стоящих понурыми и не помышляющих о расправе.

— А чего ты от них убегал? — спросил Виталий Петрович.

— Он мне на лыжи наехал, — показал я паркой на одного из «придурков». — А я треснул его за это палкой по руке. Вот и побежали.

— Палкой по руке — это плохо, а вот бежал ты очень хорошо.

— Он специально на меня наехал, а потом они издевались надо мной и не давали встать.

— Палкой — это плохо, — повторил Виталий Петрович.

— Могу и не палкой, если один на один, — буркнул я.

— Ну, ладно. Не в этом сейчас дело, — поморщился незнакомец. — Потом разберутся! Ты хочешь в краевых соревнованиях участвовать по лыжному кроссу. Я тренер ДЮСШ по лыжам. У нас вот-вот начнётся «Приморская лыжня». Тебе уже есть одиннадцать лет?

— Десять пока. В январе будет одиннадцать. Десятого…

— Пойдёт. Приходи в диспансер. Там тебя обследуют и мы включим тебя в нашу городскую команду.

Я переглянулся с Виталием Петровичем. Он смотрел на меня с интересом.

— Но-о-о… — начал я. — Я не хочу заниматься лыжами, как спортом. Лыжи — это развлечение. Я в хоккей играю. И у нас тоже соревнования, да, Виталий Петрович?

— Э-э-э… Наши соревнования чуть позже. — сказал не скрывая своего облегчения мой тренер.

— Да тебе в лыжах цены нет! — воскликнул незнакомец. — А наши Владивостокцы обязательно проиграют кому-нибудь из района. У них снег всегда есть, а у нас только время от времени. Да и выносливее деревенские ребята. А ты вон как бежал. Моих лучших обставил.

— Да, он мне руку перебил, — заныл «придурок». — Я бы…

— С тобой потом поговорим, — спокойно отреагировал на нытьё незнакомец и снова обратился ко мне. — Ну, хорошо. Можешь не заниматься лыжами, хм, как спортом. Я не настаиваю. А просто пробежать на соревнованиях и отстоять честь города ты готов?

— Это когда будет? — спросил я.

— Да после завтра.

— О! Ничего себе! — удивился я. — У нас, вроде нет ничего, а, Виталий Петрович? Разрешите поучаствовать?

Физруки переглянулись. Мой тренер улыбнулся.

— Поучаствуй. Тебе только на пользу соревнования пойдут. Это особый настрой, мандраж.

Я фыркнул. Физруки и незнакомец переглянулись потом незнакомец сказал:

— Меня зовут Игорь Борисович Филимонов. Встретимся завтра в восемь в диспансере. Знаешь где это? Под площадью, где шахматный клуб.

Я кивнул.

— Мы тоже там проходим диспансеризацию, — сказал Виталий Петрович.

— Все там проходим, — почему-то вздохнул мой новый наставник.

— Я свободен? — спросил я.

Мне кивнули все разом. Я улыбнулся.

— Остыл уже, пойду, скачусь ещё пару раз.

Отъезжая краем уха услышал, как Филимонов, обращаясь к моему тренеру, сказал:

— Ох и повезло тебе, Петрович. Самородок!

— Везёт тому, кто везёт, — с хохотком ответил «Петрович» и я с ним был полностью согласен. Не крути он тогда головой и не высматривай кандидатов, не играть бы мне в хоккей «на профессиональном уровне».

На соревнованиях по лыжам мне предстояло пробежать два километра. Это были те же три круга, что я уже бегал.

— Не рви себя. Трасса непростая, — сказал мне Филимонов, но глянув в мои глаза, хмыкнул и улыбнулся. Беги, как бежится. Вырывайся вперёд и держи всех на дистанции.

Я так и сделал, и прибежал, естественно, первым. Потом ещё, уже в своё удовольствие, покатался с горки, пообедал, в специально прицепленном к электричке вагоне-ресторане куриным супчиком и гречкой с гуляшом. И даже немного поспал, согнувшись в «три погибели» на деревянном сиденье. Вручили грамоту за первое место. Вот и все соревнования. Однако Филимонов был очень доволен и с энтузиазмом пожал мне руку, едва её не оторвав.

— Ну, что, чемпион, в чём ещё преуспеешь? — спросила меня мама, когда я пришёл домой и вынул из портфеля с которым ездил на соревнования по причине отсутствия нормальной спортивной сумки. Но для «здоровья грамоты» портфель оказался полезнее.

Она улыбалась, но взгляд её был озабоченным.

— Не знаю, мам. У меня столько здоровья, что я и бегать и прыгать могу.

— И откуда оно у тебя, интересно?

— Как откуда? — удивился я. — Не от верблюда же. Папка у меня вон какой! Сами такого уродили, а теперь не довольны.

— Не уродили, а просто родили, — нахмурилась мама и вздохнула. — Кому много даётся к тому и спрос большой. Ты, вон, смотрю, и программу четвёртого класса легко усваиваешь?

— А что там её усваивать? — пожал плечами я. — Это же не дифференциальные уравнения.

У мамы взлетели вверх брови.

— И что ты знаешь про дифференциальные уравнения?

Я покрутил головой.

— Пока ничего. Не понял ничего, что прочитал. Сосед по трамваю читал учебник…

— Понятно. Постепенно надо повышать уровень знаний. Это, как в спорте результаты растут тоже постепенно…

— У меня быстро растут, — похвастался я, намеренно демонстрируя своё детское мышление.

— Вот это меня и тревожит. Хотя, конечно, такое тоже бывает, когда ребёнку легко даются первичные знания и умения. Начального, так сказать, уровня. Ребёнок привыкает, что ему всё даётся легко, и когда сталкивается с настоящими трудностями, перед ними пасует. Вот этого я опасаюсь, Паша-Пашуля. Ладно, пошли я тебя накормлю.

— А что у нас сегодня?

— Кровянки нажарила. Той, что бабушка с дедушкой прислали к новому году.

— Я уже ел сегодня гречку с гуляшом, — скривился я, для «проформы». Должен же я хоть где-то и в чём-то казаться маленьким.

— Может сходим в парк? — спросил я, с аппетитом уплетая кровяную колбасу.

— А он разве работает? — удивилась мама.

— Блин! — я хлопнул себя по лбу ладонью. Тогда мы с пацанами в кино сходим? В «Варяг»?

— А что там идет?

— Не знаю. Мультики какие-нибудь. Мы на утренний сеанс.

— Возьмёшь из под зеркала рубль на мороженное.

— Спасибо, мамуль.

Материны брови дернулись вверх. Я никогда не называл её так. Она улыбнулась и молча прижала мою голову к своему, уже округлившемуся животу. И вдруг мне в ухо «прилетело» от сестрёнки.

— Пинается! — воскликнул я.

— Да, ну. Рано ещё, — не поверила мама.

— Да, говорю же, пинается, — обрадованно возопил я. — Сестрёнка пинается.

— Фантазёр, — сказала и, почему-то, покраснела мама.

— Точно говорю. Ухо даже болит.

Мама потрепала меня по волосам.

— Зарос совсем. Когда в парикмахерскую пойдёшь?

— А может не надо?

— Что не надо?

— Стричься не хочу.

— Да, не красиво же! Как девчонка! Скоро косички можно будет заплетать.

— Да, не-е-е… Мам… Взрослые мальчишки все так ходят. У тебя в классе половина длинноволосых.

— Ну, и их постоянно на комсомольских собраниях «песочат». А тебе в пионеры вступать. И зачем тебе длинные волосы? Так много хороших стрижек. Молодёжная, например.

— Чтобы стрижку иметь надо каждый месяц стричься. У меня волосы быстро растут. А «молодёжная» шестьдесят копеек стоит. А эту… Просто укоротил волосы и всё.

— С длинными волосами мороки ещё больше, — вздохнула мама. — Ладно, поговорим ещё.

С отцом я разговаривать на тему волос не хотел, поэтому принял душ, пошёл к себе в комнату и сделал вид, что уснул. Потом переместил свою матрицу в другого бота, оставив в этом боте, на всякий случай, вторичную, и переместился на своём челноке на мой необитаемый, во все времена, тихоокеанский экваториальный атолл. Час лёту всего без перехода в гиперсон. Пробовал я несколько раз перемещаться в таком состоянии. По времени перелёт получался почти мгновенным, но не интересным. А Пашке был интерес сам процесс полёта.

К сожалению, по причине возраста, я не мог пропасть надолго. Мать все время в школе. На каникулах — дома. Гулял я теперь, в основном, на катке. Да и не гуляли в моём возрасте мальчишки в одиночку. Если только в библиотеку записаться? Но я приноровился исчезать из своего тела ночами. В челноке было ещё двадцать ботов с матрицами. Вот я их и задействовал, перемещая не тела, а матрицы. В теле зрелого человека мне было удобнее пользоваться надувной лодкой, аквалангами. Да и в параллельных мирах взрослом было сподручнее, так как детских документов там не было.

Ведь они хоть и были параллельными, но были и настоящими. В них мои боты имели паспорта, недвижимую и движимую собственность, счета в банках, работу и даже любовниц.

Пашке, понятно, любовницы были ни к чему, но ведь я же не совсем Пашка. И даже совсем не Пашка. Во мне только матрица Пашкина со всеми тонкими телами, дающие мне ощущения и эмоции живого человека. И да, сейчас наши матрицы едины и тонкие структуры привязаны не к телу, а к матрице, что удивительно и не обычно.

Но это слияние тонких тел с ментальностью и давало эффект полного очеловечивания бота. Любого бота… Не думаю, что таким же был бы эффект, переместись я просто своей матрицей в бот. Хм! Не знаю, не знаю… И спросить, блин, не у кого.

Челнок свободно перемещался во времени в промежутках между прошлым и настоящим. К сожалению, то будущее, из которого челнок отправился в шестнадцатый век, для меня стало закрытым. Но зато прошлое осталось в свободном доступе. Я этим и пользовался, уходя «чуть назад» и возвращаясь на миг позже убытия. Это если в этом мире. А в параллельном можно было жить хоть сто лет и потом вернуться. Сто лет я не жил, а дней десять-двадцать прихватывал. Отдыхал от школы, ага.

Что я делал в других мирах? Да, ничего особенного. Ходил на концерты рок-групп и других музыкантов, ходил на премьеры фильмов, на соревнования. Да мало ли развлечений и интересных событий и в будущем, и в прошлом? Да-да… Ходили мы и в прошлое. Ну, в смысле, я ходил, да, а Пашка при нём. При нём… Очень уж он хотел посмотреть Битлов живьём.

Я-то их видел уже по несколько раз, но с «Пашкой» желание их увидеть вживую и послушать вновь проснулись. Хотя, откровенно говоря, Битлы вживую' — это то ещё испытание. Они очень часто банально «лажали». Недаром они в студии по девяносто раз записывали одну и ту же песню, а потом склеивали её по частям.

И, что характерно, «Пашка» во мне не ощущался буквально. Просто, вдруг, у меня возникало желание или просыпался интерес к чему-то уже виденному, читанному или слышанному. Как иногда возникает желание перечитать любимую книгу, или пересмотреть фильм «Белое солнце в пустыни». И ты смотришь, и получаешь удовольствие, хотя знаешь буквально каждую фразу и помнишь каждый кадр.

Глава 10

Так и мне жить сейчас стало лучше, жить стало веселее.

Однако, эйфория первых дней пребывания в теле очеловеченного бота стала потихоньку проходить. Ощущения новизны имели место, однако взрослый ум категорически отказывался принимать «детскую» действительность. И если я к телу Фёдора Колычева был, грубо говоря, прикован, то Пашка Семёнов был моим аватаром. Тот настоящий Пашка Семёнов, как это не прискорбно, умер. Его сущность полностью растворилась в моей матрице, потому, что Колычевская сущность, душа, то есть, осталась при нём. И в боте моя матрица бы многих возможностей не имела бы. Мироощущения были бы не те.

При перемещении в новые тела моя основная матрица сразу получала и духовную сущность. А при моём перемещении в бот я сразу почувствовал разницу. Просто «сидя» в боте я точно сошёл бы с ума. А тут Пашка Семёнов… Да-а-а…

Однако возможность перемещения моей матрицы, обогащённой Пашкиной сущностью, в другие боты и получение с их помощью иных наслаждений, меня развратило. Мне стало всё сложнее и сложнее заставить себя вернуть сознание в детское, кхм-кхм, тело, которое по своей сути не являлось человеческим телом. Но и покинуть его навсегда, оставив в нём бездушную матрицу, я боялся.

Конечно, боты и без души жили среди людей и никто не догадывался о том, что это роботы. Они имитировали все человеческие эмоции и реакции. Поэтому можно было бы покинуть бота, имитирующего Пашку Семёнова и перебраться в кого-нибудь другого, кхм, постарше. Или, «скачав» у заканчивающего эту жизнь человека тонкие тела вместе с матрицей в бот, или попытаться ужиться с ментальностью живого человека, подселившись к нему, подавить его сущность и захватить, так сказать, власть. Второе мне претило, а для первого варианта нужны «кандидаты». Нужно знать кто, когда, хм, собирается отчалить из этого, хм, мира.

Я уже какое-то время думал над всё больше и больше «прорисовывающейся» проблемой моего нахождения в «детском мире». Вот и сейчас, нежась под горячими лучами экваториального солнца, мои мысли расплавились и стекли в это же русло.

Я склонялся к тому, что нужно искать такого человека, чью матрицу не жалко «умножить на ноль» и просто перенестись в чужое тело, или, наоборот, искать того, чью матрицу желательно спасти и дать этому персонажу вторую жизнь в «теле» бота. Как, Пашке. И тогда можно попытаться Пашкину сущность отделить. В принципе, мне казалось, что это возможно, ведь моё ментальное тело, то бишь — матрица, это вполне определённый сгусток энергии и я при помощи челнока, наверное, смог бы его отделить от той энергетической субстанции, какую получил от Пашки. Ведь он обязан её опредлять по умолчанию.

Я спрашивал искин челнока, и он отвечал утвердительно. Вот я лежал и думал, что я смогу оставить Пашкину сущность в боте, а матрицей вселиться в человека. Тут надо ещё понимать, что главных матриц у меня теперь две. Ну… Рабочая матрица, которую слушается челнок, одна, но ведь есть ещё и та «моя» матрица, которая слилась с «первой». И та матрица имеет и более тонкие составляющие. Ведь я пользуясь только ею мог перемещаться между мирами и вполне себя по-человечески чувствовал. Вот как бы ещё и их бы разделить?

М-м-м… Хотя, зачем? Что от такого разделения получалось я уже видел. Ничего хорошего. Я утратил контроль и за челноком, и за Флибером.

— Э-э-э-х… Флибер-Флибер, где ты мой Флибер? — пропел я.

Просидев месяц за компьютером, который мне предоставил челнок и который был подключён к глобальным сетям всех миров, я так и не определился со своей тактикой и, главное, стратегией. На мальчишку всё равно обратят внимание сначала врачи, потом «комитет». И мальчишка исчезнет из общества. Не дадут мне ни в хоккей поиграть, ни в футбол.

Всё аномальное и сейчас на контроле КГБ. Это в восемьдесят девятом уже официально создали в/ч 10003, где изучали возможности военного применения паранормальных явлений. Военного, заметьте. А до этого? Просто изучали? Кого и что? Сколько времени?

С девяносто седьмого по две тысячи третий год подразделение действовало в статусе управления Генерального штаба Вооружённых cил Российской Федерации. Полное наименование — Экспертно-аналитическое управление по необычным возможностям человека и особым видам вооружений, сокращённое — ЭАУ ГШ ВС России.

Командиром войсковой части был назначен полковник Алексей Юрьевич Савин, к тому времени, как сообщал интернет, зарекомендовавший себя проведением ряда исследований в данной области. К тому времени, смею заметить.

Так же писали, что именно его группа, по просьбе КГБ СССР вычислила советского генерала ГРУ Полякова, как «крота», который в течении двадцати пяти лет сливал информацию ЦРУ. Даже после того, как группа Савина назвала фамилию Полякова, то, что именно он является Кротом-предателем, им не поверили, так как генерал Поляков имел идеальную репутацию, безграничное доверие и авторитет. Но после сигнала уже стали поглядывать за ним. И в итоге вычислили его. Все же группа Савина правильно указали на предателя, Поляков был арестован 7 июля 1986 года. 27 ноября 1987 года Военной коллегией Верховного суда СССР был приговорён к расстрелу. Приговор приведён в исполнение 15 марта 1988 года.

В восемьдесят шестом, заметьте, году арестован! И разрабатывали пару лет… Значит и до создания подразделения группа Савина существовала. И методики подготовки «боевых экстрасенсов» уже имелись.

И я в одной из жизней встречался с его методиками. В восемьдесят девятом — девяностом самолично учился у бывшего медика-морпеха Игоря. Этот Игорь и давал техники не только дальновидения, но и «банального расширения памяти» для запоминания множества цифр или слов. Ну и попутно людей Игорь лечил, да-а-а…

В 1969 году Савин окончил Черноморское высшее военно-морское ордена Красной Звезды училище имени П. С. Нахимова по специальности «инженер по радиоэлектронике», позднее — Высшие курсы военной академии Генштаба.

После училища шестнадцать лет служил в военном представительстве при НИИ Теоретической Кибернетики. Проходя службу при НИИ, закончил аспирантуру по системному анализу, теории вероятности, теории игр. Написал ряд научных работ по боевой авиации, принимал участие в наземной отработке и испытаниях новейших образцов авиационного вооружения.

В восемьдесят шестом году занял должность старшего офицера в Управлении вооружения Минобороны СССР. Входил в особую группу аналитиков при Начальнике вооружения. В свободное время писал статьи для журнала «Советское военной обозрение».

А потом в восемьдесят девятом возглавил в/ч 10003, которая выдавала реальный результат пятнадцать лет. Иначе, вряд ли её финансировали бы до две тысячи третьего года. Да-а-а…

Потом просто, скорее всего, Савин состарился. Он, товарищ с сорок шестого года рождения. Или часть себя уже основательно рассекретила. Новый президент страны переформатировал структуру вооруженных сил, ну и это подразделение тоже, скорее всего. Эту часть расформировали, а другую создали, хе-хе… Мало, что ли учеников у Савинова за эти годы появилось?

Читая о Савине, я представлял себе образ бравого «попаданца», типа меня, обладающего информацией о будущих разработках в авиации и в вооружении в принципе. Попаданца, имеющего, как и я, экстрасенсорные и экстраординарные способности.

Вот я и думал, не познакомится ли мне с ним лично? С Савиным, в смысле… Знает он там что-то, или не знает, экстрасенс он, или попаданец из будущего, всё равно интересно. Необычный человек с необычной судьбой.

Да и информация от этих боевых экстрасенсов на самый верх уходить будет. Можно и мою сливать. Что-то не очень он, если он «попаданец», «порезвился» в прошлом. Ха! Может память у него плохая? Так мы подскажем. И главное, ничего выдумывать не надо. Всё уже есть в истории. Или он поздно начал? Поздно ему поверили? Дар проявился поздно? Или, действительно, группа серьёзно заработала только после достижения критической массы. Сообща и экстрасенсам легче работать. Из своего человеческого опыта знаю. Игорь нас и использовал, похоже, как генератор «пси поля». Да-а-а… Дела-а-а…

Сейчас двадцать четыре года парню всего. Только начало его карьеры…

— Как бы приблизиться к нему? — думал я, поднимаясь с белоснежного кораллового песка и приближаясь к импровизированному причалу в виде двух не очень больших пальмовых стволов, связанных вместе. Кораллы, млять, острые.

Я знал этот НИИ на улице Викторенко по прошлой жизни, когда я на их аэродроме в семьдесят девятом испытывал свой сверхтяжёлый воздушный дрон с электроприводом, работающим от бензинового электрогенератора. Знал я и некоторых сотрудников института. Но, опять же, в семьдесят девятом году. Кстати, про Савина я тогда ничего не слышал и не знал. Не интересовался я тогда экстрасенсами. Да! И институтский аэродром тогда находился совершенно в другом месте.

НИИ я знал, но что это мне давало? А ничего! Институт и его сотрудники были такими засекреченными, что любое приближение к нему ближе двадцати метров считалось «проникновением» на секретный объект. А любой новый контакт сотрудников проверялся и перепроверялся контрразведкой. Вот и думай, как подойти так, чтобы не было потом Савину «мучительно больно». Меня-то они хрен возьмут. И именно этот факт может лечь не стираемым пятном на репутацию Савинова.

Но я знал, что слив в группу Савинова даже реальной информации о грядущем, может не дать нужного результата. Ну, переловят они всех американо-британских шпионов, и что, это спасёт СССР от развала? Нет! Потому, что и ЦК, и Политбюро, и другие «эшелоны» власти проросли грибницей стяжательства и ненависти к существующему строю и в частности к КПСС. А поэтому мне, если я хочу на что-то повлиять, нужно было пролезть в самые «верха».

Кое какие «мероприятия», с целью проникновения в высшие партийные сферы я уже провёл, да. В ходе исследования интернета, а этим я занялся сразу, как только легализовался в шестьдесят девятом году, я узнал, что второго декабря на восемьдесят девятом году жизни скончается Климент Ворошилов. Да… Должен был скончаться и, в принципе, скончался, у себя дома, но был вовремя заменён мной ботом. Заменён, с переносом всех тонких энергетических структур: от ментальной до астральной, товарища Ворошилова с сохранением его индивидуального сознания. Присутствовавшая в боте моя матрица пока не доминировала.

Для окружающих Клим Ефремович вдруг резко выздоровел и даже возобновил прогулки по своему обширному парку, больше похожему на настоящий лес. «Дачная» прислуга облегчённо выдохнула. Климента Ефремовича любили.

Точно так же я «помог» артисту кино Сергею Столярову умершему в больнице от лимфосаркомы девятого декабря. Да-да, именно «помог», так как сознание Столярова, как и сознание Ворошилова, даже не осознало своей смерти.

Со Столяровской саркомой боту пришлось «повозиться», сначала имитируя её, потом медленно «изживая». Бедные, ничего не понимающие врачи… Э-хэ-хэ…

Больше никого спасать я не пытался, пока. Но кандидаты на перенос сознания имелись. Например, мне жутко хотелось спасти Миля Михаила Леонтьевича — советского конструктора вертолётов и учёный. Он должен был умереть тридцать первого января от инсульта. А теперь точно не умрёт. И увидит эксплуатацию и триумф первого советского ударного вертолёта Ми-24, произведенного в количестве более трёх с половиной тысяч экземпляров.

А ещё мне хотелось спасти актёра кино Павла Луспекаева, который исполнил роль таможенника Верещагина в фильме «Белое солнце пустыни». Павел Борисович на съёмках этого фильма сильно подорвал здоровье и семнадцатого апреля семидесятого года должен был умереть от разрыва аневризмы аорты. Но не сейчас. Не в этом мире.

Глава 11

Спасённые мной люди продолжали жить своей жизнью, а я своей. Не смотря на все «плюшки» взрослого тела, мне продолжало доставлять удовольствие и детское. Да и прошло-то всего чуть больше месяца, как я попал в этот мир. И никаких неприятностей со мной тут не случалось. Даже хулиганы от меня отстали. Багута стал самым «козырным» корешем и демонстрировал нашу с ним дружбу, метров со ста, как только видел меня.

Ну, а что? Сталкивались мы с ним на хоккейной площадке. Да и не только с ним, а и с более крупными соперниками и эти соперники отлетали от меня, как кегли. Тот, кто в «теме» сразу понимал, что в стычке со мной не устоять. Да и разминался я, исполняя тренировочный бой с тенью, ныряя и уклоняясь от невидимого противника. И так ловко исполняя, что в реальный бой со мной вступить так никто и не решился. А некоторые поначалу такое желание испытывали. Слишком уж неожиданно в их спокойной жизни я появился. Выскочил, как чёрт из табакерки, прости Господи, и жизнь закрутилась-завертелась и помчалась кувырком.

Как я уже говорил, хоккейные команды всего Приморского края, которые с нами не сыграли в «Золотой шайбе», предложили «спарринг». И мы приняли предложение, поэтому весь январь у нас был «расписан». Кроме тренировочных «боёв» проходили игры в рамках чемпионата города и края. «Золотая шайба» скоротечна, так как финал СССР должен пройти в марте. А у нас финал краевого первенства должен был пройти в марте. Как тут успеешь? По идее, правильно было бы проводить финал кубка из победивших в краевых соревнованиях команд на следующий год, но было так, как было.

Это я про что? А про то, что мы краевые соревнования выиграли. Я играл надёжно, пропускал мало, и мы победили. И не было такого, что я доминировал, а команда стояла. Ни в коем разе! Глядя на меня все играли, как заводные. Ну, правильно, если твой друг может, а почему ты не можешь? Вот и старались мальчишки не за страх, а за совесть.

Тренер обходил меня своими советами и рекомендациями. Он так и говорил:

— Ты, Пашка, сам знаешь, как играть. Всё ты делаешь правильно. Тебя учить, только портить.

Но говорил он это тихо, так, чтобы никто не слышал. А все думали, что он мне, на ухо шепча, даёт секретные установки. И благодаря им я так «железобетонно» стою на воротах. Вообще, все стали думать, что это тренер, видя, что у нас плохо с вратарями, сговорился со мной, тайно подготовил и выставил в ворота. Команда это обсуждала не стесняясь. Тренер поначалу ждал моей реакции, которой не последовало, потом стал просто улыбаться. Улыбался и я. Так и жили, хе-хе, «играючи», до марта, пока нам не вручили краевой кубок.

На этом в СССР детский хоккей заканчивался. Не было ни зональных, ни республиканских соревнований. Следующий этап хоккейного «народного творчества» начинался с юниоров. А это, извините, совсем другая возрастная категория. Шестнадцать — двадцать лет, не халя-баля? Столько лет ждать выхода на «почти профессиональный» лёд? Постепенно расти над собой? Хе-хе… Куда расти? Вширь? Ха-ха…

Но в СССР было очень немного хоккейных детско-юношеских школ, где бы готовили настоящих хоккеистов. В некоторых городах Сибири: Челябинск, Новосибирск, да у Московских клубов «Спартак» и «ЦСКА». У Московского «Динамо» даже не было своей ДЮСШ.

И как мне с дворовыми пацанами прорваться наверх? Да, ни как! И, наверное, поэтому тренер на меня иногда посматривал с жалостью.

Но не то я себе запланировал. Не то! Не нужна мне была хоккейная стезя. Хотя, с профессионалами я бы поиграл, да-а-а… Однако мне, чтобы что-то сделать для сохранения СССР, нужно было попасть в высшие партийно-административные сферы Советского Союза. Причём не в кого-то одного, а желательно создать там группу непримиримых борцов с либеральными реформами. Вот я и старался, хе-хе, создавал коллектив.

Сейчас шла, так называемая, «золотая пятилетка». Золотой её назовут потом и потому, что она, якобы, стала самой эффективной. На бумаге — да. «План по валу. Вал по плану», как говорили в фильме «Чародеи». В денежном выражении, да, выросло всё и объёмы выпущенной продукции и зарплаты, а товаров на полках и на складах, стало меньше. Отошли в этой пятилетке от планирования выпуска продукции в количественном выражении. Разрешили предприятиям зарабатывать прибыль. Но ведь прибыль — это разница между ценой и себестоимостью. А цену поднимать было разрешено только на двадцать процентов от себестоимости. Вот предприятия и увеличили затраты. Да-а-а… А ведь, как пел Высоцкий: «Было время, и цены снижали». При Сталине снижали, да… Вся страна была одним предприятием, нацеленным на снижение себестоимости. А снижалась она, снижались и цены. Казалось бы, делов-то? А вот захотелось красным директорам больше самостоятельности, млять. Побарствовать захотелось. Феодалы, сука!

— И как мне это разруливать? — думал я на уроках. — Как вернуть промышленность на прежние сталинские рельсы? И возможно ли это?

Город Минск, гостиница «Минск» 06 ноября 1969 год. Я живу здесь уже три дня. Ну, как живу? Обитаю «параллельно» в номере с футболистами Московского ЦСК Владимиром Федотовым и Владимиром Пономарёвым. Обитаю, находясь в челноке, а они в номере. Челнок — штука энергетическая и подпространственная. Ему пофиг материальные препятствия. Он, как шаровая молния, может пролетать сквозь любые препятствия. А человек внутри? То есть я? Так и я, хе-хе, превращаюсь в сгусток энергии. Сохраняя иллюзию тактильности и зрения. Как и всё видимое мной в челноке. А как по-другому лететь в космосе сверхсветовыми скоростями? Когда выходишь из челнока, он тебя собирает заново. А так… Щиплешь себя — больно. Бьёшь — синяки остаются. Потом, правда исчезают, ха-ха… В челноке всё оптимизируется: хоть продукты, которые не портятся, хоть человек или какое животное, если было больное, — выздоравливает. Да-а-а…

И вот «сижу» я в гостиничном номере, и вечером вваливаются взбешённые Федотов с Пономарёвым. Понимаю, что не выиграли, и не проиграли. Ноль-ноль, млять! О, как! Беда-беда? А-а-а… От Киевского Динамо отстают на пару очков и тут очко теряют. Да-а-а… Понимаю!

Федотов сразу, не раздеваясь и даже не снимая куртку, садится к телефону и звонит в ресторан:

— Нам ужин на двоих и две бутылки водки. Да, что-нибудь простое. Капуста, огурцы солёные. Да! Сало обязательно! Водку понесёте, спрячьте куда-нибудь! Чтобы тренер не увидел. Знаю, что не в первый раз спортсменов обслуживаете!

Пока Федотов делал заказ, Пономарёв нырнул в ванную и уже пел песни, моясь под душем. Похоже, что он не особо расстраивался. Хм…. Да и что ему расстраиваться, когда я ему ещё вчера подселил свою матрицу. Ненавязчиво так подселил, без доминирования. Только здоровья для. А то ходили слухи, что его карьера закончилась из-за травмы. Вот я и озаботился мгновенной реабилитацией. Сам он рассказывал, давая интервью, что его уволили за послематчевую пьянку. Травм во время игры не было, а я наблюдал, за ходом встречи, вися над полем.

А вот пьянка, хе-хе, намечалась, да. По бутылке водки на «лицо» — нормально. Это не те сто пятьдесят, про которые говорил Пономарёв в интервью.

Наскоро обмывшись под душем, один Владимир вышел из ванной комнаты обмотанный полотенцем, а другой зашёл.

Включив телевизор, Пономарёв расположился в кресле. В одиннадцать часов вечера в четверг в Минске показывали что-то о предстоящем завтра празднике. Вернее, о том, как к нему готовятся граждане СССР. Выполнение и перевыполнение планов, энтузиазм масс, трудовые подвиги… Пономарёв поднялся из кресла и, выключив телевизор, завалился на кровать и мгновенно заснул.

Его разбудил вышедший из ванной Федотов.

— Не спи, замёрзнёшь! — сказал он. — Официантку своими мудьями напугаешь.

— Какую официантку? — сонно спросил Пономарёв.

— Сейчас ужин принесут, — сообщил Федотов и заговорщицки подмигнул. — И кое что покрепче.

— Не-е-е, Вов. Я пас. Что-то хренова-то мне. Кажись температура поднялась. Ещё на поле заметил. Еле добегал. Ты бы лучше у нашего врача градусник взял и таблетку какую.

— Да, какую таблетку, Крэз? Замахнём по соточке и завтра как огурец будешь. Первый раз, что ли? Это у тебя отходняк нервозный.

— Не, Вов. Меня сейчас стошнит.

Пономарёв скривился, перевернулся на бок и, свесившись с кровати, вырвал прямо на пол.

— О, мля! — удивился Федотов. — Ты не шутишь? Сейчас я нашего Айболита кликну.

Тут в дверь постучали. Федотов открыл. За дверью стоял работница ресторана со спец-тележкой. А из-за её спины выглядывал Мамыкин, помощник старшего тренера Николаева.

— О, Алексей Иванович, — воскликнул Федотов, — Хорошо, что вы тут. Вовке Пономарёву плохо. Температура говорит и вырвало его только что.

— Что ели? Пили? — спросил Мамыкин.

— Не успели ещё. Вон, только привезли ужин.

— Почему не со всеми ужинаете?

— Так, говорю же, поплохело Крэзу ещё в автобусе. Решили в номере перекусить.

— А ну, ка, дыхни, — потребовал тренер.

Федотов безбоязненно с силой выдохнул Мамыкину прямо в лицо. Тот отшатнулся, но удовлетворённо хмыкнул, констатируя:

— Не пили! Сейчас я Борисыча кликну.

— А это куда? — спросила официантка.

— Ты закатывай-закатывай, — улыбнулся Федотов. — Остальное принесла?

Та кивнула и закатила тележку. Закрыв дверь, Федотов принял у официантки две бутылки «Пущи», а девушка расставила на столе ужин. Водка была спрятана в чемодан вовремя. Зашли трое: Никитин, Мамыкин и врач команды Булаковский.

— Что тут у вас? — спросил Никитин.

Пономарёв лежал на спине, прикрыв глаза веками.

— Голова кружится и тошнит. Похоже, что сотрясение.

— С чего вдруг? — удивился Никитин.

— Головами с Эдиком Малафеевым стукнулись в нашей штрафной.

— Хм! Не заметно было, — сказал Никитин. — осмотри на него, Олег.

Булаковский уже сунул градусник Пономарёву и касался запястья, считая пульс и косясь на наручные часы.

— Сто двадцать.

— О, мля! — отреагировал Никитин. — Не сотрясение.

— Тоже бывает, но редко. Та-а-а-к… Что тут? О, мля! Тридцать восемь и восемь! Ещё бы не тошнило! Так, все уходим, вдруг вирус, какой! Да, не вдруг, а точно — вирус!

— Федот, переселяйся к…. Э-э-э…

Никитин задумался, пощёлкивая пальцами.

— Я найду куда.

— И вещи сразу забирай! — сказал Никитин. — Нам десятого со Спартаком играть. Эх, Пономарь-Пономарь… Очень ты нам пригодился бы десятого.

Все и Федотов вышли. Тренера и врач к себе, Федотов — к номеру, где жили Поликарпов и Копейкин. Вскоре он из номера вышел вместе с Копейкиным, который вынес разнос с закусками и остальной снедью.

Вскоре Пономарёв лежал в номере один. Врач принёс какие-то таблетки и тоже ушёл, пообещав зайти позже, а Федотов вместе с вещами сквозанул ещё раньше.

Я смотрел на дело рук своих удовлетворённо. Теперь Пономарёва точно не выпрут из команды и он продолжит неплохо играть за ЦСКА. Он и так играл очень хорошо, а ту я ещё помогу, чем смогу.

Зачем мне был нужен этот футболист? Во-первых, его отец служил в девятом управлении КГБ и жили они в Заречье, рядом с «дачей» Леонида Ильича Брежнева. Во-вторых, министр обороны маршал Андрей Антонович Гречко обожал футбол и для ЦСКА делал больше, чем все министры обороны вместе взятые. А мне нужно, чтобы министр обороны сказал своё веское слово о экономических реформах. Как Устинов в своё время.

Да и «подход» к Гречко мне нужен. Умрёт он в семьдесят шестом, а мне не очень этого хотелось. Очень уж его уважал Леонид Ильич. А Гречко очень уважал товарища Сталина. На торжественном заседании 23 февраля 1968 года в выступлении он упомянул имя Сталина, что вызвало аплодисменты. Это мне импонировало и вызывало надежду, что с его помощью можно будет вернуть сталинскую экономику.

— Всё, — подумал я. — Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Теперь с помощью плазмоидов и ретранслятора мне была доступна прямая связь со всеми матрицами, внедрёнными в чужие тела, где бы и в каком времени они не находились. Я снова становился «глазастым», как ракушка «морской гребешок» у которой по всему периметру створок расставлены сто глаз. Жизнь становилась все интереснее и интереснее. И я всё ближе подкрадывался к самому Леониду Ильичу.

Можно было бы, «тупо» прилететь на челноке в Заречье и «вербануть» кого надо, но кого надо? Да и как этот «кого надо» поведёт себя там в Заречье? Да и думал-размышлял я ещё, что делать и как? А поэтому не торопился вламываться в муравейник.

Вернувшись в конец марта семидесятого года, я проверил наличие-присутствия Пономарёва в своей «гирлянде» подконтрольных и, убедившись, что тот играет в сезоне семидесятого года, удовлетворённо потёр руки.

Дело в том, что у меня не так много было матриц, а потов ещё меньше — всего двадцать. Всего, если поскрести по всем мирам, как по сусекам, то можно было собрать ещё двести семьдесят пять энергетических человеческих подобий, но ведь они все задействованы в других моих жизнях. Флибера не было рядом, и спросить было не у кого.

С другой стороны глядя, не всегда количество перерастает в качество. Иногда происходит кардинальным образом наоборот. Качество, да, только с отрицательным знаком. А ошибаться мне было нельзя. Прожитое мной время вернуться я не мог. Пробовал, не скрою. Не получилось. Нет доступа, сказал Челнок. В более дальнее время проход есть, а в период с конца ноября шестьдесят девятого и по март семидесятого доступа нет. Потому-то я и переношу сознание умерших, но потенциально нужных мне людей в боты, потому что, прожив событие лично, не смогу потом это сделать. Хы-хы! Назад дороги нет! Мне, как оказалось, в этой жизни давался только один шанс и нужно было прожить её чтобы не было мучительно больно. Хорошо, что имелась возможность для того, чтобы подумать, уходить в другие миры, возвращаясь откуда я оказывался в том же настоящем до мгновения. Люди моргнуть не успевали. Удобно, да… Зачесалось у тебя ухо, когда шайба летит в ворота, нырнул в параллельный мир, почесался, и назад, хе-хе…

Глава 12

На самом деле, я не то чтобы не знал, что делать, а не знал, нужно ли что-то делать. За многие жизни я так изучил тему распада СССР и, собственно, мирового коммунистического движения, что у меня не вызывал сомнения факт предначертания этого распада. Коммунизм — давняя мечта человечества, но не сбыточная. И этой мечтой очень часто пользовались прохиндеи, мошенники и сумасшедшие. Не имея ввиду революционеров. Я не согласен с тезисом британского писателя, историка и философа Томаса Карлейля, который сказал, что «Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются её плодами отпетые негодяи».

Нет, считаю, что всякую революцию задумывают именно отпетые негодяи, которые привлекают к своим идеям романтиков и фанатиков, которые революцию и совершают. Совершают, чтобы негодяи пользовались её плодами. Считаю, что Иосиф Виссарионович Сталин знал это, попытался переломить ход закабаления России зарубежными и внутренними негодяями и у него получилось. Однако, человек не вечен и как не остерегался Иосиф Виссарионович, однако его, похоже, всё-таки отравили. А дальше, как говориться, понеслась страна по кочкам. Проблема преемственности власти и передача рычагов управления тому, кто поведёт государство по уже проложенным рельсам, не решена даже в Великобритании с её «стабильной» монархией.

Вот и мне, совершившему огромное количество попыток сохранить СССР, так и не удалось сделать из него хотя бы подобие справедливого общества, где бы правящая «народная» верхушка и её отпрыски не перевоплощалась бы в «аристократию» и не занималась бы собственным обогащением, превращаясь из «слуг народа» в «хозяев народа». Человеческая природа доминирования над себе подобными и страсть к «излишествам», заботившая и Христа, к сожалению не истребима.

Именно поэтому теперь я просто хотел создать некоторую группу приближённых к власти людей, или, хм, ботов, «отягощённых» моими матрицами, а значит знанием будущего. Почему «отягощёнными»? Хм! Потому, что многие знания — многие печали, если трактовать коротко то, что сказал Екклесиаст[1].

Матрицы не станут вмешиваться в принятие решений человеком. Они просто будут давать знания, причём, чаще всего, в виде сновидений. Ну и информировать меня о происходящем. Я не собирался активно влиять на события в СССР, зная, что всё уже очень сильно запущено. Троцкизм и ревизионизм не был «выжжен Сталиным калёным железом». Да и как ты его выжжешь, если вся мировая элита кушать не может, как хочет поживиться за счёт России, а поэтому ведёт непрерывный поиск тех, кто им в этом поможет и для этого разлагает общество. Как в той же Польше сейчас католические проповедники активно «проповедуют» отход от СССР и независимость. А в Польше народ религиозен и церковь сильна, не смотря на годы социализма.

Вот и думай теперь, голова. Хотя… Можно ведь и не думать. Жизнь и так прекрасна и удивительна, если не лезть в политику, а заниматься тем, что интересно самому. А мне с Пашкиным сознанием было интересно всё. А вот политикой я себя заставлял заниматься. Да, как, хм, заниматься? Пока я только готовил почву, чтобы ею заняться. А займусь ли? Этот вопрос для меня оставался пока не решённым. Но почву готовлю, да.

В мае у меня родилась сестрёнка. Назвали её Галиной. В нашем доме сразу всё перевернулось с ног на голову. Родители суетились так, словно сестрёнка у них была первым ребёнком. Мама, естественно, ещё в марте ушла в декрет. Она бы и в «положении» ходила бы на работу, но отец настоял, чтобы она «по этим горам не лазила».

Меня к малышке не допускали, но я к ней не особо-то и стремился, зная, что у Пашки-няньки ещё всё впереди.

С конца апреля мы гоняли мяч. Мы сразу, как закончился хоккейный сезон, стали гонять мяч, но в спортзале. Я, естественным образом, очутился в воротах и очень неплохо там себя чувствовал. С выбором позиции в игровых видах спорта я определился. Слишком уж я, как полевой игрок, уже сейчас выбивался из «стандарта». Ну, не может играть так как играл я, десятилетний пацан. В зрелом возрасте, лет через шесть-восемь, это вполне возможно. Обыгрывающий всех и вся мальчишка — это аномалия, бросающаяся в глаза любому здравомыслящему наблюдателю. А вратарь с отличной реакцией — это нормально.

Правда тренер сразу, как только мы вышли на большой стадион, решил проверить меня на больших воротах, но я на провокацию не поддался. Мяч, летевший в правый от меня угол под самую штангу я взять «попытался», но «не дотянулся». Тем более в верхнюю девятку. Я туда даже прыгать не стал, а укоризненно посмотрел на Виталия Петровича.

С «Кожаным мячом» можно было пробиться и в финал, если только начать забивать. И не только дворовым командам, но и командам посерьёзнее. А с этим у нас было совсем плохо. С другой стороны… А куда мне торопиться? В этом году вряд ли получится пробиться дальше «района», как и в хоккее, а дальше будет видно.

Виктор Петрович был тренером универсалом, но в хоккее он понимал лучше, чем в футболе. Мне, поэтому, пришлось показывать ребятам, что такое дриблинг и как добиться в нём совершенства.

Увидев, что команда выстраивается в шеренгу и отрабатывает обводку по очереди, выполняя что-то похожее на игру в ручеёк с обводкой всех одного за другим, я предложил закупить дополнительные мячи, чтобы не терять время и наделать деревянных болванчиков. Болванчики представляли из себя простые невысокие крестовины наподобие противотанковых ежей, только маленьких.

Вот эти ежи, расставленные по полю, мы и обводили. Каждый, желающий играть в футбол, убедил родителей купить ему мяч и приходил на тренировку с ним. Это мы сделали в первые дни открытия футбольного сезона. Я убедил Виталия Петровича, что нужно разрешить присутствовать на тренировке всем желающим, готовым подчиняться дисциплине.

Поначалу было сложно, но после проведения силовых акций, была установлена жесточайшая «диктатура» державшаяся на репрессиях по отношению к нарушителям со стороны «полицейской команды». Нарушения пресекались сразу и нарушитель отправлялся на скамейку штрафников.

Начал репрессии я. Тренер кого-то долго пытался урезонить и уже терял терпение. Я посмотрел на Багуту, который и в футбол неплохо играл, и дёрнул в сторону нарушителя головой. Багута понял мгновенно и мы с ним схватили «хулигана» и выволокли его с поля за пределы и там демонстративно, но не очень сильно, «отбуцкали». Так и сформировалась «полицейская команда». Багута потом слегка задрал нос, но я его пару раз одёрнул, провёл разъяснительную беседу о наших целях и задачах, и он их понял.

Мне стал нравится этот мальчишка своей понятливостью и желанием научиться хорошо играть в хоккей и футбол. В футбол у него получалось значтельно хуже. Он терял спортивный авторитет и поэтому сильно переживал и нервничал. И я решился на эксперимент, подсадив ему свою матрицу в помощь и активировав её буквально на пару процентов. До этого я с ним позанимался дриблингом и техникой удара, и у него «вдруг» стало получаться. И Багута в футбол заиграл. Посмотрев на его светящуюся радостью физиономию и сравнив её с унылыми лицами других ребят, я махнул рукой и одарил своими навыками ещё нескольких, тоже проведя с ними несколько занятий. Тренер часто задерживался в школе и мы разминаться начинали сами. А так как мячи у нас были свои собственные, то кроме разминки я давал и упражнения на развитие навыка владения мячом.

— Держите мяч нижним краем глаза. Смотрите в поле так, чтобы мяч был виден. Удерживайте мяч возле своих ног, — учил я ребят и одновременно показывал. — Делайте резкие рывки, меняя направление, пробрасывая мяч себе вперёд.

Для этого мы расставляли «ёжиков» не по одному, когда работает только внешняя часть стопы одной ноги, а сразу обе ноги.

— Вот ты уникум, — как-то восхитился тренер, придя на стадион и увидев как ребята, ни на что не отвлекаясь, отрабатывают разные техники дриблинга. — И ведь получается у некоторых вполне неплохо. Это ты им показывал, как прикрывать мяч корпусом?

— Ну, да… Да и сами не слепые. Видят, как вы играете.

Тренер только покрутил головой.

— И «ёжиков» расставили по-другому.

О моих способностях заживлять раны мы больше не говорили, как будто и не было того случая. Но я незаметно от всех травмы мальчишкам подлечивал. Тот коленом ударится, другой ногу потянет… Тренер только искоса глянет в мою сторону, а мальчишка уже весело поскакал дальше. Тренер оглянется на меня, а я развожу руками и только кручу головой. Я не я, мол, и корова не моя… А зачем мне вмешиваться, когда к началу первой игры уже у всех ребят стояли мои матрицы. Тоже как и у Пономарёва, лишь здоровья для.

В мае начались игры в которых участвовали только «дворовые» команды. Ни какие «клубные» или «детско-юношеские» команды к играм за «Кожаный мяч» не допускались. Однако, кто мешал «настоящим спортсменам» выступать за свою школу, например. У нас таких «спортсменов» не было. С одной стороны жаль, а с другой и не очень. Все одного поля ягоды и никто ни перед кем, пока, носы не задирал.

Наверное, я всё-таки слегка переусердствовал с передачей футбольных знаний со своих матриц на матрицы ребят. Передалось им ещё и упорство, с которым я сам овладевал спортивными навыками. Ребята тренировались, как говорится, и днём, и ночью, поэтому первые игры с нашим вечным соперником в районе школой номер один прошли «в одну калитку».

Почему игры? А потому, что играли две возрастные группы: одиннадцать — двенадцать лет и тринадцать — четырнадцать. И в нашей школе и в первой желающих поиграть, «странным образом» насобиралось. Первая школа — понятно. Центр города, дети номенклатуры, занимающиеся футболом в ДЮСШ и во Владивостокской команде «Луч», а мы-то где набрали умельцев, которые вынесли первую школу со свистом, хе-хе… А вот… Моя «методика тренировки» дала удивительные результаты. Которым наш Виталий Петрович натурально не мог поверить даже после игры со школой номер сорок шесть Фрунзенского района, где половина каждой команды были воспитанниками «Луча». Ну, а что, стадион «Динамо» рядом.

Ото был наш главный соперник в городе. Потом были встречи с районными командами, областными и к августу мы вышли на финальные игры, а они взяли и не состоялись. Что-то у организаторов не сложилось и финальные игры отменили. Кто-то там как-то неправильно судил-рядил… Причина покрыта мраком. Но я думаю, что мы так упорно шли к победе, что кто-то просто со злости «перевернул шахматную доску»[2]. Именно поэтому я не стал описывать наши победы подробно. Что их описывать, когда нет результата?

Нас всё равно первого сентября на школьной линейке чествовали, как победителей и это немного скрасило ребятам горечь от украденной победы. Войти в дюжину сильнейших команд СССР? Кто из нас мечтал о таком в апреле? Фактически, мы обыграв обе детских Московские команды «Динамо», стали чемпионами РСФСР.

А вот про игры в Москве с «Динамовцами» рассказать следует поподробнее.

Уже к середине турнира я себя чувствовал, не в обиду Виталию Петровичу будь сказано, «играющим тренером». Ну, или, по крайней мере, — диспетчером. И вёл себя соответствующим образом. От вратаря много зависит, и не только безопасность ворот, и я активно организовывал встречные атаки, оценивая игровую ситуацию, давал указания игрокам о направлении развития атаки противника, о перестроениях на страховку. Мои выносы мяча в поле организовали больше половины атак, закончившихся взятием ворот.

Я пинал мяч метров на пятьдесят, в зависимости от расположения линии защитников. Играли, между прочим, в кедах, а не в бутсах, поэтому я не излишествовал, чтобы не привлекать особого внимания. Итак меня пытались снять с «взрослого» турнира. Но в футболе, как и в хоккее, не было ограничения по возрасту в меньшую сторону. Хотя, если следовать букве положения, написано 13–14 лет, значит именно 13–14. Но меня играть за «взрослых» разрешили. Так и другие команды делали. Не у всех тренеров набирались полноценные команды.

Я, хоть и не совсем человек, но всё-таки телесно идентичен человеку, а значит со всеми его изъянами в работе связок, мышц и суставов. Поэтому, в нужное место я попадал мячом с точностью примерно восемьдесят процентов. Но и это помогало нашей команде переигрывать соперников в нападении.

«Динамо» подготовился к игре с нами и зная мою точность, далеко вперёд защиту не отпускал и пытался перехватить мяч при «приземлении». Головой их игроки играли лучше наших. Да и мелкие оказались наши по сравнению с москвичами. Что младшая команда, что старшая.

Короче, блокировали спартаковцы все мои «начинания», перехватывали длинные передачи, но и сами не забивали. А кто бы им дал забить, ага! Били их нападающие и сильно, и метко, но ни один мяч в свои ворота я не пропустил. Играли до победы, поэтому было назначено дополнительное время, а потом серия пенальти.

Вратарь у них тоже был непробиваемый. Высокий, примерно метр семьдесят, и длиннорукий, как обезьяна, он перекрывал пятиметровые ворота в «пол шага» и легко доставал мячи из своих «девяток». И он, зараза такая, взял все наши удары по воротам. Всё-таки пенальти надо учиться бить и не каждому это дано. Нервы, нервы, и ещё раз нервы… А мои матрицы в ребятах не для того стояли, чтобы и из них сделать роботов.

Вот я и вышел на пенальти против чужого вратаря. Забил, конечно, но перестарался, ударив слишком сильно. Парень, к моему удивлению, до мяча дотянулся, но мячом ему выбило правую руку из плечевого сустава. Прыгал-то на удачу и не сконцентрировался. Хотя… Вот тут и началось. Даже разули меня и проверили мои кеды на предмет утяжелений. Ха-ха! Утяжеления в кедах у вратаря⁈ Если бы искали пружины, можно было бы понять.

А потом меня стали обследовать, предположив, что я взрослый «малорослик», ха-ха. Карлик, млять! Гном! В какой-то институт отвезли меня и там чуть ли иголки под ногти не пихали. Запрос послали в Приморский УВД-МВД. «Динамо»! Понятно ведь, что есть у тренеров кого попросить провести расследование. Да-да! Целое расследование затеяли по заявлению «Динамовского» тренера! Опросы, допросы… Правда, уже по приезду домой, да, хе-хе…

Пацана, конечно, жалко, но что поделать. К сожалению к нему я попал только когда он уже в больнице лежал. Тогда ему руку и подлечил. Как мог подлечил. На самом деле, как себе, я никому не мог так помочь. Люди ведь, а не биороботы. Что-то простое я лечил наполнением энергии и обезболиванием. И оно, тело, само восстанавливалось. С парнем я «колдовал» целую неделю, «навещая» его на своём челноке.

И я так думаю, что это «расследование» и повлияло на то, что финальные игры отменили. Как говориться, ложечки нашлись, а «осадочек остался». Многие тогда команды желали отмены своих от нас поражений. Но не получилось. Вот и решили, чтобы никому победа не досталась. Суки, конечно! Владивосток, хоть город и «нашенский», но он так далеко, что им можно и пренебречь.

Тренера нашего таскали так, что на него стало больно смотреть. Да и он от меня почему-то вдруг стал прятать глаза. Я засунул ему свою матрицу и понял, что раскололи его менты, как Буратину.

— Ну, что ж, — подумал я, забирая из Виталия Петровича свою матрицу. — Всё к тому и шло. На это, ведь, и было рассчитано. Он ещё долго продержался.

[1] «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

[2] Так оно и было на самом деле. В 1970 году финал турнира «Кожаный мяч» не проводился.

Глава 13

На физкультуре довольно часто кто-то что-то себе делает такое, что приходится обращаться к врачу. Сашка Дрозд, зайдя в спортзал, пнул со всей дури по мячу и мяч попал в лицо Таньке Щегликовой, сидящей на скамейке. Хорошо, что мяч был не футбольный, а резиновый. Мяч просто растянулся вокруг попавшейся ему навстречу головы и отскочил. На Танькином лице, хе-хе, осталось красное лицо до самых ушей и расквашенный нос, из которого ручьём потекла кровь.

Физрук метнулся в кабинет и вернулся с аптечкой. Попытался тампонами перекрыть «кровопотоки», но кровь продолжала литься из Танькиного симпатичного носика, как из краника конической стеклянной ёмкости с томатным соком, которые стоят в магазинах. Я очень люблю томатный сок и ассоциация возникла моментально. Глаза у Тан ьки Шегл иковой были испуганные и напоминали блюдца с голубыми льдинками.

— Под холодную воду надо, — сказал я. — На затылок что-нибудь холодное, или под струю холодной воды.

Физрук схватил Таньку в охапку и понёс из спортзала, как девочку «Суок», сыгравшую куклу в кинофильме «Три толстяка». Танька так же безвольно висела у физрука на вуке, словно играя куклу. На входе в спортзал были умывальники. А вот краном Танька визжала и орала, что ей холодно, а кровь, как текла, едва ли не ручьём, так и текла.

— Она у меня не останавливается, — прогнусавила Танька. — Жидкая очень. Я лекарства пью для сгущения.

— Чёрт! — выругался физрук. — Гемофилия! Беги в учительскую, вызывай скорую!

— Сами бегите, — сказал я. — Тут-то вам что делать, если ничего сделать не можете?

Физрук глянул на меня безумными глазами и понёсся в учительскую, которая была в другом корпусе этажом выше через переход. Он убежал, а я остался. Танька присела на корточках в уголке и тоскливо тихонько выла, истекая кровью.

— Делать нечего, — подумал я, вздохнул, и, вызвав из челнока одну из своих матриц, подселил к Таньке. Матрицы «лежали» в ИСКИНе челнока, выполняя такую же функцию, какую в компьютере выполняет оперативная память, но периодически я их «вынимал» из ИСКИНа и кому-нибудь «вставлял». А потом снова «вынимал». Когда те умения, что мне нужны, пропишутся в сознании человека. Как было с футболом, например. Сейчас ребята и так играли неплохо. Для своего возраста, конечно, неплохо…

Зато эти матрицы, настроенные на активную регенерацию организма по определённому стандарту, как только попадали в чужой организм, сразу включались в процесс регенерации. Давно известно, что в наших телах постоянно рождаются и умирают миллиарды клеток, пытающихся удержать организмы в рабочем состоянии. Чем старше организм, тем процессы регенерации ослабевают и человек стареет.

Доказано, что участки мозга, управляющие восстановление организма не «спят» никогда, а ночью ещё больше активизируются, вызывая необходимые химические и биологические процессы.

Так и мои ментальные матрицы. Они, попадая в чужой разум корректируют настройки по моему образу и подобию, раскрывают каналы поступления жизненной силы и процессы регенерации сильно ускоряются. К тому же мне с моей матрицей «договориться» легче, чем с чужой, и я могу легче влиять на внутренние процессы чужого организма.

Вот и сейчас, организм Таньки сигнализировал, что если не остановить кровь, Таньке кранты.

— Кто же тебя к физкультуре допустил с гемофилией? — сказал я, поглаживая её по голове.

Рядом, чуть в стороне стояли наши девчонки, но крови натекло уже так много, что и подойти, не испачкавшись, было не реально. Девчонки, в основном, молчали, тупо пялясь на Таньку, как стадо коровушек на зайца. Видел я однажды такую картину в деревне.

Я гладил Таньку, гладил, и кровь текла всё меньше и меньше. Когда прибежал физрук и наша медичка, кровь течь перестала совсем. Они отпихнули меня от потерявшей сознание Таньки, и я растворился в толпе. Таньке поставили капельницу с хлоридом натрия. Однако я знал, что у Таньки резко упало давление, уменьшилось количество кислорода и я запустил процесс подачи в кровь норадреналина и сужения сосудов.

Оценив Танькино сердце, с целью контроля сердечного выброса, взял его под контроль, с помощью встроенной матрицы, я этим мог заниматься хоть на луне.

Хлорид натрия хоть и помогал поддержать артериальное давление, но всего на минут десять-двадцать. Потом снова ожидалось снижение. К тому же усиливалась нагрузка на почки, что могло привести к их повреждению и смещение кислотно-щелочного баланса организма в сторону увеличения кислотности. И Танька стала глубоко дышать, что сильно удивило и обеспокоило физрука, но врачиха, женщина лет сорока, сказала, что это очень хорошо.

Скоро пришли врачи скорой помощи и Таньку унесли на носилках.

Танька появилась в школе через неделю. Она подошла ко мне, как собачонка, очень осторожно, едва не виляя хвостиком и опасаясь, что я её встречу грубо. Мальчишки у нас такие. Телячьих нежностей не переносят. Но я не они.

— Врачи назвали тебя колдуном, — сказала она очень тихо. — Ты и вправду колдун?

— С чего вдруг? — спросил я тоже тихо, почти шёпотом. — Почему колдун?

— Потому, что ты остановил кровь. Без лекарств. А такого, сказали они, не бывает. У меня болезнь такая…

— Гемофилия. Я знаю. Физрук говорил. Такой болезнью болел последний наследник Российского престола сын царя Николая Второго Алексей. Это вообще болезнь императоров, знаешь об этом?

— Врач говорил, — вздохнула Танька. — Он и про Алёшеньку говорил. И говорил, что у царя был Друг старец Григорий, который мог заговаривать кровь, и она останавливалась. Только он мог остановить кровь, представляешь?

— Представляю. Но я не старец.

Танька скривилась.

— Спасибо тебе, — прошептала она.

— Обращайтесь, — буркнул я, видя, как ребята и девочки «греют уши».

— Спасибо. Будем дружить?

Она протянула мне ладонь.

— Будем, — сказал я очень серьёзно.

У нас в классе Эдик Завгородний уже дружил с Татьяной Марковой. Они жили в соседних домах и ходили в одну музыкальную школу. Мы с Танькой жили в разных сторонах от школы. Она ближе к трамвайной остановке, а я на сопке. Видя, что её кровь ещё не нормализовалась, я оставил матрицу работать дальше, а сам приготовился к пришествию в школу кого-нибудь из медиков. Однако ждал напрасно. Никто мной до конца учебного года так и не заинтересовался. Может и заинтересовался, нонезаметно для меня. Не стал я выстраивать вокруг себя сеть контролёров-наблюдателей. Физически никто ничего мне сделать не мог, так чего опасаться?

Танька Субботина оказалась забавной девчонкой. Её болезнь приучила её всего остерегаться, но и радоваться каждому дню жизни. Она, оказывается, с младенчества воспитывалась дома и даже в первый класс не ходила, а училась дома. От физкультуры её освободили, но она сама стала потихоньку на неё ходить, а физрук «прохлопал эту тему ушами». Мало ли у кого из детей освобождения от занятий. Да он и не грузил нас черезчур. Особенно девчонок. А тут вон оно что. Просто в списках у него н а против фамилий, я знал, имелись пометки: сердце, почки, желудок, кровь. Нет, не только про наш класс речь. У нас освобождённая от физры была только Танька. Вот ей и было стыдно отрываться от коллектива.

Физрук потом, на следующий день, нашёл меня и спросил:

— Это ты, что ли наколдовал?

— Что наколдовал? — переспросил я.

— Ну… Кровь заговорил?

— Ну, я, и что? — спросил я.

Скрываться мне уже не было резона.

Физрук просто пожал мне руку.

— У нас в институте тоже такой знахарь был. Но он только у себя мог. Спасибо тебе. Меня бы точно посадили, если бы она, кхм… Ну, ты понял.

— Понял, — сказал я.

Потом ко мне подходил наш Виталий Петрович и молча похлопал меня по плечу и тоже пожал мне руку. Молча, прикиньте⁈ Похлопал, пожал и ушёл, ха-ха…

Как-то в один из дней туманного промозглого июня тысяча девятьсот семьдесят первого года, когда мы катали грязный мяч по школьному стадиону — я, кстати, играл полевым нападающим — меня окликнул по имени немолодой человек спортивной наружности. Он долго сидел на скамеечке невысокой трибуны, и во время перерыва, когда я давал очередные наставления обеим командам, крикнул:

— Семёнов! Павел!

Я обернулся. Давно заметив его и ещё одного рядом с ним, я четко догадался, что этот — главный.

— Можешь подойти?

Я подошёл.

— Здравствуй, Павел. Ты и в поле играешь? Не только на воротах? И сам тренируешь? — спросил незнакомец. — Неплохо у вас получается. Очень грамотная игра.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Извините, я вас не знаю. Кто вы и с какой целью интересуетесь?

— Меня зовут Виктор Александрович Чистохвалов. Я тренер футбольной детско-юношеской спортивной школы ЦСКА. Знаешь про такую?

Я покрутил головой, хотя прекрасно знал, что в прошлом, семидесятом году, группа подготовки при команде мастеров ЦСКА была реорганизована в ДЮСШ ЦСКА. Детская команда ЦСКА уже в том году не участвовала в турнире «Кожаный мяч», перейдя, хе-хе, в «профессионалы». И знал, естественно, что Пономарёв ещё в том году ходил к Чистохвалову и обращал внимание на меня. Знал я и то, что Виктор Александрович присутствовал на нашем матче с «Динамо».

— Не знаю, — сказал я и продолжил слушать.

— Хм! Ты немногословен, — констатировал Чистохвалов. — И тебе не интересно, что делает тренер Московской ДЮСШ за десять тысяч километров от столицы нашей Родины?

— А что тут интересного? Интересно непонятное, а ваше присутствие здесь и сейчас вполне объяснимо.

Чистохвалов оглянулся на напарника.

— Ему точно одиннадцать лет?

— Точно, Виктор Александрович, — кивнув, ответил тот.

— Хм!

Он снова повернулся ко мне.

— Хочешь в Москву?

Я, чтобы не обижать москвичей словом «нет», просто пожал плечами. Они очень обидчивы, если кто-то оспаривает Московское превосходство. По их мнению, все жаждут жить в Москве. А для меня, например, очень важно иметь «под боком» настоящее море.

— Ясно, что хочешь, — удовлетворённо улыбнулся тренер и директор ДЮСШ. — Скромничаешь? Молодец! Не всякого приглашают. Тебя я приглашаю. Пока на просмотр. Мы в спортивный лагерь уезжаем в конце июня, сможешь поехать с нами?

— Отец взял отпуск с середины июня, для того, чтобы поискать работу, где дают нормальное жильё, и… Вот он и походит в магазин, — подумал я. — Да и полегче им с одним ребёнком будет. За мной ведь тоже пригляд нужен.

— Думаю, что смогу, — сказал я. — С родителями нужно поговорить.

— Это, само собой, — кивнул Чистохвалов. — А что там о твоих способностях заживлять раны судачат? Кровь останавливаешь? Правда это?

— Вроде, правда, — снова пожал плечами я.

— Хм! И ты так просто об этом сообщаешь? — с удивлением в голосе спросил Чистохвалов.

— А что мне, танцы с бубном устраивать? — в свою очередь удивился я.

— Он, точно, кажется совершенно взрослым. Я теперь понимаю коллег, которые приняли его за взрослого.

Чистохвалов протянул мне руку. Я пожал. Моё рукопожатие не отличалось от его пожатия по силе. Только рука поменьше… Директор ДЮСШ ЦСКА посмотрел на меня и у него приподнялись брови. Он в раздумье покрутил головой, словно ему жала шею куртка, застёгнутая под самый подбородок. Сыро и промозгло было во Владивостоке этим днём. Как, впрочем, и во все остальные дни июня и даже середины июля.

— Ну, не задерживаем. Тебя ребята ждут. А мы посидим ещё немного. Посмотрим. Не прощаемся. До вечера.

— До вечера, — сказал я и побежал к ребятам.

— Что хотели? — спросил кто-то.

— В Москву пригласили, — сказал я. — В ДЮСШ ЦСК.

— Хоккей? — спросил Сашка Дрозд.

Я покрутил головой.

— В футбол.

— Ух, ты!

— Понравилось им, как мы чуть было «Кожаный мяч» не выиграли.

— Без тебя мы бы дальше района не прошли. Ты же стоял так, что все думали, что наши ворота заговорённые, ха-ха! — посмеялся Котов Костя.

— Сухой и есть сухой, — сказал Валерка Колот и вздохнул. — Теперь мы ЦСКА хрен забьём.

Я посмотрел на него.

— Хм! ДЮСШ в Кожаном мяче не играют.

— А где играют? — раскрыл рот Колот.

— В официальных играх: за город, за область. А вообще, просто тренируются. Это же школа для взрослой команды.

— Здорово! За ЦСКА играть будешь! — сказал Рубик Аветисян завистливо.

— И ты будешь, — спокойно сказал я.

— Как это?

— Каком кверху! — сказал Сашка Дрозд. — Пашка постоянно говорит, что если выиграем турнир, то нас разберут по клубам. Правда, Паха?

— Правда, Сашка! Всё! Занимаемся!

— Как ж е мы выиграем турнир, если у нас и команды нет.

— Команда есть! Тренера нет!

— И кубка нет!

— Там сидят москвичи. Покажем им, что мы можем? Может ещё на кого-то внимание обратят. Играем десять на десять…

И мы показали. Я, чтобы не давать никакой команде преимущества, снова встал в ворота. И заруба началась. Наши бегали по полю, как лоси. «Физухи» мы и за тот год накачали будь здоров, и в этом тоже загрузили организмы изрядно. Тоже ведь в хоккей в «Золотой шайбе» играли, но снова за «край не прошли». Переиграли нас Арсеньевцы. Даже с нашими «сухими» воротами. В этот раз была не олимпийская система, а обычная «сетка». Играли по подгруппам. Вот они по очкам и победили.Почти то же самое произошло и с «Кожаным мячом». Все в крае «окрысились» на нас, а Виталий Петрович на нас «забил». Видимо, сказали ему, что он не прав. Вот наша «дворовая команда» и «развалилась». Тренера не нашлось, кто бы нас вывел на турнир. Да-а-а… Политика, мать её!

Вечером отец с матерью только переглянулись, когда услышали предложение Чистохвалова. Переглянулись и облегчённо выдохнули.

— А мы как раз переезжать собирались и думали Пашку в пионерский лагерь отправить, чтобы не мешался.

— О, как! — удивился я мысленно. — Переезжать? Куда это?

— Мужу на новой работе квартиру дали, — похвасталась мама.

— На какой это новой работе? — спросил я удивлённо.

— Ты со своим хоккеем и футболом совсем из жизни выпал, — сказала мама. — Отец уже как полгода на ТЭЦ-2 работает.

— А почему нас тогда из квартиры не попёрли? Ведомственная же она?

— Эта? — удивилась мать. — Совсем не ведомственная. — Мы по ордеру живём.

— Да? Хм!

— Ну, тогда пусть Павел собирается. Давайте его метрики, мы билеты на самолёт купим. Завтра вечером сообщим, когда вылетаем. Скорее всего, послезавтра.

— А как же с билетами? — всплеснула руками мама. — Сейчас многие на юг летят. Особенно с Камчатки.

— Проблем с билетами быть не должно. Мы ЦСКА. У нас открытая бронь на три места, -небрежно уронил Чистохвалов.

Он с помощником ушёл даже не попив чаю. От дома их забрала новейшая чёрная двадцать четвёртая «Волга».

— Серьёзные дяди, — сказал отец матери.

Они оба смотрели в открытое настежь окно. Туман под вечер немного рассосался.

Потом они разом повернулись ко мне.

— Хочешь в футбол играть? — спросил отец. — Тебе же, вроде, больше хоккей нравится играть?

Я скривился.

— Зимой в хоккей, летом в футбол… Я вообще спорт люблю.

— Он что-то об интернате говорил, — нахмурилась мать. — Он что, там жить будет? А мы?

— Мне теперь с тэц пять лет ни взад ни вперёд. Договор! Квартира!

Отец поднял палец вверх.

— А с его способностями, его бы всё равно куда-нибудь забрали. Вон, в Суворовском, — тоже казарменное положение с одиннадцати лет.

— Так то суворовское! — возразила мама. — Там звание, погоны, служба…

— А в ЦСКА? — сделал удивлённое лицо отец. — То же самое. Восемнадцать стукнет, там и служить останется. Они все офицеры!

— Да? — удивилась мама.

— Я читал. У них в ЦСКА есть школа высшего спортивного мастерства приравненная к военному училищу. Они там все считаются курсантами и по окончании получают лейтенантские звания. А дальше всё, как у военных. Их даже после спортивной карьеры оставляют служить дальше. Кхм! Дослуживать! Это же ЦСКА! Москва!

Я не стал разрушать отцовские иллюзии. Не все в ЦСКА дослуживают до больших погон и, тем более, до пенсии. Но мне-то по одному месту, эта пенсия. Спорт меня интересует только как инструмент. Не получится «попытка воздействия» на настоящее — да и ладно! В будущем ещё столько вариантов.

Глава 14

Летели на самолёте ТУ-134. Меня посадили у «окошка», но я почти всю «дорогу» либо спал, облаков сверху я повидал немало, либо читал «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого, что способствовало, благодаря тысячам сносок, первому. Очень хорошая книжка.

Со мной рядом сидел Чистохвалов. Его помощник, я так и не узнал ни его имени, ни его отчества, сидел через проход от нас и, судя по тому, как Чистохвалов с ним общался, этот «помощник» не был его помощником. Серая невзрачная личность наталкивала на мысль о его принадлежности к рыцарям плаща и кинжала. Ой,извиняюсь… К рыцарям щита и меча…

Ну, я что-то типа этого и предполагал наконец-то увидеть рядом с собой. Кхм! Кого-нибудь типа такого, да.

— Эх, — подумалось мне. — Сколько раз в своих жизнях я был живцом, что уже и привык, хе-хе…

Раньше волновался, да. Но сейчас я был совершенно спокоен. Биоробот, мля. Даже не биоробот, а энергетик какой-то. Шаровая молния, мля! Сгусток материализованной энергии, готовый в любой момент растаять здесь и материализоваться там. Челнок-то всегда со мной. Карманный друг, так сказать. Вот ведь субстанция! Существует где-то, хрен знает где. В каком-то другом энергетическом измерении, соединённым с нашим миром неким подпространством. Он объяснял, но я не понял.

Кстати, моя матрица, выполняющая контроль за ИСКИНОМ челнока, вроде как, продвинулась в понимании, что там у челнока «внутре», но я даже и не пытался вникнуть в то, что мне она рассказывала. Мне даже показалось, что у неё шарики за ролики зашли. Такую «пургу» иногда начинает гнать, что перестаёшь её понимать после первого предложения. Перестал я пытаться понять «челнок». Пользуюсь и всё. Но уже с большой осторожностью. Я вообще не понимаю, почему он мне подчиняется. Флибер приказал? А кто такой челноку Флибер?

— Эх, Флибер-Флибер! Ах, где ты птица? — пропел мысленно я на мотив песни Майи Кристалинской «Аист»[1]. — Так и должно было случи-и-тся…

Только прилетели, сразу сели… У подъезда Шереметьевского терминала, похожего на сильно расширяющийся кверху фужер, нас ждала «Волга» ГАЗ-24, которая отвезла нас сначала к спорткомплексу ЦСК на Ленинградском шоссе, где помощник' Чистохвалова вышел, со мной не попрощавшись, а потом, развернувшись на проспекте в обратную сторону, «нырнула» куда-то в парковую зону и остановилась возле здания старой постройки, похожего на школу.

— Петровско-Разумовская аллея, 22, — сказал я сам себе, спозиционировав своё местоположение с помощью плазмоидов и внутренней карты.

— Это интернат нашей спортшколы, — сказал Чистохвалов. — Здесь живут и учатся дети, приехавшие из разных городов нашей страны. Учатся спорту, учатся в школе. Тут очень строгий порядок. Любое серьёзное нарушение дисциплины влечёт за собой исключение. Тебе понятно?

Я кивнул. Чистохвалов смотрел на меня, ожидая чего-то ещё.

— Понятно, — сказал я.

— Хорошо. Ты у нас на «просмотре». Конкурсный отбор уже прошёл, но тебе сделано исключение. По результатам медицинского исследования, тестирования физического развития будет принято решение, оставлять тебя в интернате или нет. Но уже по имеющимся, э-э-э… Короче! Сейчас тебя встретят и устроят. Детей в школе нет, все разъехались по спортивным залам и площадкам. У футболистов стадион рядом.

К этому моменту мы уже вошли в здание, где в фойе нас встретил дежурный инструктор-наставник.

— Здравствуйте, Виктор Александрович, — поздоровался инструктор.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Чистохвалов, имея ввиду и вахтёра, вставшего за стойкой. — Вот, принимайте пополнение. Семёнов Павел Николаевич.

Чистохвалов раскрыл портфель и, достав картонную папку с несколькими листиками внутри, отдал её встречающему. Тот сразу раскрыл её и с пониманием кивнул.

— К футболистам, — констатировал он. — Двенадцать лет? Взросло выглядит. На все четырнадцать. Высокий какой! Вратарь?

— Вратарь, не вратарь… Там видно будет. Всё! Я поехал. Покормите его. Мы только что с самолёта.

— Покормим, напоим, спать уложим.

— Покормить и на поле, — сказал, как отрезал Чистохвалов и обратился ко мне. — Не наедайся сильно. Понял?

Я кивнул.

— Вот, молчуна Бог послал, — пробормотал Чистохвалов.

Мы сразу прошли в столовую, и инструктор распорядился покормить меня по «форме два». Я поел быстро. Что там было есть? Полупорционная тарелка супа с фрикадельками и картофельное пюре с подливкой, где были какие-то волокна похожие на мясо. И компот… Вкусный компот из сухофруктов, но без ягод.

Инструктор, пока я ел, тоже что-то перекусил, и запил чаем с булочкой, от которой очень вкусно пахло.

В комнате с десятью кроватями оказалось одно свободное койкоместо в центральном ряду в центре.

— Переодевайся в футбольную форму. Есть?

Я кивнул и переоделся. Мы же играли в «Кожаном мяче» и форму имели. И трусы, и майка у меня были синего цвета.

— Откуда ты? — спросил инструктор.

— Из Владивостока.

У инструктора «полезли глаза на лоб».

— Из Владивостока? И сколько вы летели?

— Десять часов?

— Это сколько у вас там сейчас времени?

Я пожал плечами.

— Семь часов разница, — с казал я.

— О, — он споткнулся о что-то несказанное. — Так, у вас же ночь! Спать не хочешь?

— Выспался! — буркнул я, завязывая второй кед и распрямляясь. — Готов!

— Молодец! Быстро управился! Пошли.

Мы вышли из здания и повернули налево. Вокруг стояли высокие деревья смешанного леса. Были и сосны, и ели, и что-то ещё. Мимо школы шла асфальтовая дорожка, по которой мы приехали, но мы свернули на парковую аллею и тут же в деревьях показался настоящий футбольно-легкоатлетический стадион с невысокими трибунами с обеих «длинных» сторон. Со стороны ворот стадион закрывали обычные верёвочные рыбацкие сетки, поднятые на очень высоких столбах. Как в секторе метания молота, только там сетки стальные.

Ага… Такой же синий как небо, только зелёный…

— Вот принимай стажёра, Николай Герасимович.

— Это тот, про которого директор говорил? — спросил подошедший к нам парень лет двадцати пяти, и обратился ко мне. — Двенадцать лет?

Я кивнул.

— Высокий! — удивлённо покивал он головой.

— Я — Шкатулов Николай Герасимович — твой временный непосредственный тренер, сказал первый тренер. — Это — Юрий Анатольевич Патрикеев, мой помощник. Остальные взрослые тебя не должны интересовать, но каждый из них может тебе в чём-то помочь или сделать замечание. Понятно?

Я кивнул.

— У нас принято на вопрос отвечать словами.

— Так точно! Понятно!

— Хорошо. С футболом, ты, вроде бы, знаком, поэтому беги, вливайся в коллектив. Делай то, что делают все, — сказал Шкатулов и крикнул. — Боря! Кузнецов! Прими новичка!

— А Виктор Александрович будет сегодня?

— Не знаю. Вот прислал, значит, прилетел уже.

Я побежал, но услышал, как Патрикеев сказал:

— Если это тот парень, что стоял в воротах Владивостокской «Волны», то, как он вольётся к пятьдесят седьмому — пятьдесят восьмому году. Он же пятьдесят девятого.

— Если вольётся, значит — как-то решит вопрос, — пожал плечами Патрикеев. — Не зря же он сам за парнем летал аж во Владивосток.

— Я смотрел их игру в записи, и от пацана просто обалдел.

— Все смотрели! — скривился Шкатулов. — Пошли ковать олимпийский резерв, а то они вон уже и растеклись по полю и на солнце щурятся.

После получаса тренировки пришёл Чистохвалов, переодетый в спортивную форму. Он подозвал меня и спросил:

— Ну, как ты?

Помня, что здесь принято отвечать на вопрос словами, ответил:

— Нормально.

— Вот что значит молодость! — вздохнул директор ЮСШ, который, как я понял, являлся ещё и тренером.

Подошли и Шкатулов с Патрикеевым.

— Ну, что, размялись? Поиграем?

— Поиграем, — отозвался Шкатулов. — Ты новенького нам отдашь или…

— Пусть у вас пока на воротах постоит. Минут пятнадцать.

— Твои лоси его не затопчут? — спросил Шкатулов.

— Как он играет, так как бы он кого не затоптал, — хмыкнув сказал Чистохвалов и посмотрел на меня. — Играй на выходах чисто.

— Если меня атаковать не будут, — сказал я.

— Не будут, не будут. У меня ребята чуть постарше чем в вашей команде, так что имей ввиду.

— Насколько старше? — спросил я.

— На год-два…

Я презрительно скривился.

— Не вопрос.

— Ну, ну… Расстановка! — скомандовал Чистохвалов и пошёл к «своим» подопечным, собравшимся вокруг него, как табун жеребят, нетерпеливо переступающих ногами.

Там Чистохвалов что-то сказал, показал и они все вдруг разбежались по полю и встали, как оловянные солдатики по обозначенным им местам.

Вообще-то в ДЮСШ принимали с двенадцати лет, и мой возраст был «крайним», но в команде Шкатулова я заметил ребятишек и младше меня.

— Слышал команду? — спросил Шкатулов. — Вставай в ворота.

— Николай Герасимович, выпустите потом меня в поле? Хотя бы минут на пять?

— В поле? На пять минут? Да, хоть на двадцать! В воротах я тебя уже видел, а вот в поле ещё нет. Договорились! Выпущу!

Я радостный побежал к «своим» воротам. Мне, действительно, было радостно. И было, считаю, с чего.

Поле было «детское» и ворота соответствующие. Я коснулся обеими ладонями газона, потом обхлопал каждую штангу и развернулся лицом в поле.

— Ты, что, колдуешь? — спросил Сашка Горюхов.

— Каждый вратарь немножко колдун, — сказал я серьёзно.

— Колдуй, не колдуй, я напихают тебе под самую перекладину. Там у них нападающие — звери: Пашка Коваль, Вовка Попов, Женька Бельшев. Порвут тебя, как Тузик грелку.

— А ты у меня на что? — спросил я. — Ты защитник, или просто погулять вышел? А ну, пошёл в поле! И чтобы ни одна муха не пролетела.

— Нормально всё, — засмеялся пацан. — Пусть попробуют. Я их все повадки выучил.

— Вот и играй.

— Да, я тебя припугнуть хотел, — улыбался пацан. — Коваль по девяткам лупит. Попов по низу бьёт. Бельшев по-всякому, но часто мажет.

Игра началась, и вскоре я поймал свой первый мяч. Коваль легко обошёл Сашку Горюхова и ударил в ближнюю к нему правую девятку. Я прыгнул и чисто поймал. Прыжок получился хороший и правильный. Подскок влево, толчок.

Крепко прижимая к животу мяч правой рукой, левой я махнул нападающим, отсылая вперёд. Потом, пару раз стукнув мяч о газон, подбросил его и ударил ногой в сторону Пашки Безгляднова, мальчишки-десятилетки. Ну как с такими играть против четырнадцатилетних?

Пашка мяч подхватил, но тут же потерял и понёсся догонять полузащитника. Тот прошёл большую часть поля и мог бы пройти и дальше, но ему крикнул Чистохвалов:

— Ринат! Шею намылю!

Ринат тут же отдал пас и снова на Коваля, который схода пробил на добежав до линии штрафной.

— Хороший удар у пацана, — отметил я, доставая мяч, снова летящий в ту же девятку и отбивая его за линию ворот. Угловой слева у наших ворот. Подавать пошёл тот же Ринат. Ударил он не очень хорошо, но мяч заметался в штрафной в ногах защит и нападения. Потом мяч неожиданно выскочил и мне с трудом удалось сложиться и накрыть его телом. И мне прилетело по почкам. Бах-бах!

— Хрена себе,- сказал я, поднимая голову.

Я увидел улыбающееся лицо Бельшова.

— Тебе прямо сейчас впороть, или потом? — спросил я вставая и идя на него грудью.

— Молчи, щегол! Получишь ещё, если мало, — прошипел Бельшов и сплюнул мне на кеды.

Я посмотрел на приближающегося Чистохвалова, спрятался от него за Бельшова, и тоже смачно сплюнул, попав не на кед, а на трусы.

— Ну, пи*дец тебе сегодня! — сказал Бельшов.

— Что тут у вас? — спросил Чистохвалов у меня.

— Вам не было видно? — спросил я.

— Нет. А что случилось?

— Значит, ничего не случилось, — сказал я, поняв, что Бельшов выполнял установку тренера.

— Играем! — сказал Чистохвалов.

Все выбежали из «моей» штрафной и я, обработав мяч, снова отправил его ногой на половину поля соперника, только уже на левый фланг. Там мяч подхватил мой одногодка Закеров Наиль и, к моему удивлению, сделав несколько удачных финтов, оторвался от Вовки Струкова и вышел один на один с вратарём. На воротах стоял Борис Кузнецов, и он, мяч, пущенный низом в противоположный от бьющего угол, не взял. Ха-ха-ха! Гол! Ха-ха!

Я скакал в воротах, как шимпанзе, потом взял себя в руки. Было ещё три прохода в нашу штрафную, но я вовремя выходил вперёд и обыграть меня нападающие соперника не смогли, а отдать пас им было некому. Не слаженно играли нападающие, не слаженно. Зато каждый мой вынос мяча попадал по назначению и полузащита с нападением кое-как закатили ещё один гол. Я даже не понял, кто из наших забил такая там о бразовалась куча-мала. И тут прозвучал свисток. Двадцать пять минут истекло.

На перерыве Шкатулов уважительно похлопал меня по плечу.

— Отдавай перчатки, — сказал он. — Всё ещё хочешь побегать?

Я кивнул.

— Не боишься? Там ребятки жёсткие. У нас подкаты сразу тренируют один в мяч, другой в кость, — признался тренер.

— Не в бутсах же! — отмахнулся я, а сам, честно говоря, удивился.

Слышал я от футболистов с не сложившимися карьерами, что свои же «партнёры по команде» на тренировках ломают перспективных новичков. Потому-то, кстати, и выходят из ДЮСШ ЦСКА те, кто в основной состав ЦСКА не попадают.

— Кукушата, млять! — подумал я. — Ну-ну…

— В нападение или в защиту?

— Разрешите свободного поиграть?

— Свободного кого? — даже не понял Шкатулов.

— Защитника, естественно, — улыбнулся я.

— Но это… Хм! Не каждому взрослому дано. Уверен, что не, хм… Что получится? Ты сейчас на просмотре. Твоя заявка, это тоже… Хм! Впрочем, как знаешь… Если тебя не возьмёт Чистохвалов, возьму я. Ты мне уже понравился в качестве вратаря. Давай, покажи себя в поле! Удачи!

Закончился перерыв. Я встал на позицию центрального защитника. Свободный защитник располагается ниже всех и, нарушал линию офсайда. Зато мог подстраховать защиту от обыгрыша нападающими. Если грамотно сыграет. В футбол я играл хуже, чем в хоккей, но уж на детском уровне, должен был справиться и с такой задачей. Да и посмотрел я, какнаша команда держит линию офсайда… Защитники не выбегают вперёд, а остаются в своей зоне. А вот соперники уже могут держать линию, да. На своих игроков я не надеялся, поэтому и напросился на «свободного». Чтобы самому убежать вперёд, если мяч сам отберу.

Отобрал, да. У Бельшова и отобрал, да отобрав, так подставил корпус, что тот, пытаясь меня атаковать плечом, вдруг ойкнул и засеменил в сторону. Я же, не замечая соперников, понёсся к чужим воротам, то пробрасывая мяч на пару метров вперёд, то резко уходя в сторону, то, наткнувшись на соперника и крутанувшись на триста шестьдесят градусов, обходил его сбоку. Вратарь, а это уже был Игорь Шекера, кинулся мне в ноги. Мяч перелетел его и оказался в воротах, а я ушёл от его рук, пытающихся схватить меня за кеды, высоким кувырком вперёд. Практически по той же траектории что и мяч. Ха-ха…

Нам сразу же забили ответный мяч. Я не успел сместиться к Ковалю, которому вовремя отдал пас Попов. Коваль пробил в свою любимую правую девятку и забил. Вратарь не дотянулся.

Стоящие в центре поля наши игроки отбросили мяч назад в центр, где мне удалось обыграть сразу троих чужих нападающих. Кстати, вместо Бельшева вышел Женя Голышев. Ворвавшись на чужую половину поля, я снова прошёл всех защитников и ударом с линии ворот, тоже пробил в правую девятку. Однако Шекера мяч взял. Хм! Сказать, что я был раздосадован, — не сказать ничего. Однако мне стало понятно, что Игоря нужно брать обводкой.

Нам пытались забить гол через навес в штрафную, но я поймал этот мяч на ногу, обработал и понёсся прямо по центру. Я могу быстро бегать с мячом, совершая финты и пробросы. Вот я и бежал. Вот я и пробрасывал. Мяч словно прилип к моим ногам, как бы не крутилось моё тело. Так мы с ним и оказались в створе ворот.

Посмотрев на Чистохвалова после этого прохода, мне стало его жалко. Но выражение его лица мне не понравилось. Остальные пятнадцать минут прошли, как качели. Пытаясь организовать игру, я стал навешивать на нападающим, потом встречать их нападающих, у наших ворот. Потом снова пасовать, и снова встречать нападабщих. Мне уже стала понятна их манера и предпочтения и мне удавалось перехватить большинство атак. Всё-таки они были ещё учащимися ДЮСШ. Они не были волшебниками, а только учились. Мне же, как я понял, учиться было не чему. Скорее всего, это поняли и тренеры, потому что после этой игры мне никто ничего не сказал.

Нет-нет, меня не проигнорировали. Просто Чистохвалов сказал: «Всем спасибо! Все свободны!» и позвал обоих тренеров к себе. Там они о чём-то пошептались и тоже вслед за нами пошли в интернат, подгоняя отстающих.

[1] https://rutube.ru/video/425a0c5c0a6baaf8d177c6d23372f116/?r=plwd

Глава 15

Были каникулы и уроков не было. Зато были тренировки. Начальному уровню полагалось нагружать себя физическими упражнениями два с половиной часа в день, мы нагружали. Верее — нас нагружали. Утром мы делали получасовую «зарядку» и двухкилометровую пробежку по парку. Потом после душа и других водных процедур, завтракали и шли в классы для освоения теории. Причём, нам давали и футбол, и хоккей, и другие игровые виды спорта. На уроках мы просматривали учебные кинофильмы, где демонстрировались приёмы и техника «в живую». Было очень информативно.

Однако, меня на следующее утро отвезли на «диспансеризацию» в «институт мозга», о чём мне, естественно, не сказали. Обмануть меня было бы легко, так как все остальные новички «медицинскую комиссию» уже прошли, а меня одного можно было хоть на Лысую гору везти и на жертвенный камень класть. Всё равно бы я ни о чём не догадался. Если бы я не был тем, кто знает, куда меня везут и зачем. Местоположение институт не менял с одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года. И я в своей многосерийной «жизни» тут бывал неоднократно.

После снятия энцефалограммы, когда я просидел в кресле с утыканной датчиками с проводами головой полтора часа, испытатели поскучнели. Мне, уже с более безразличными лицами, сделали ЭКГ и отправили в другой кабинет. Там собрался целый консилиум.

Меня усадили в кресло по типу стоматологического, стоящего напротив длинного стола, за которым сидело шесть человек в халатах. На столе лежала растянутая лента энцефалограммы. Ко мне обратился один из «белохалатников».

— Кхм! — важно сказал он, и сначала нахмурился, а потом вздёрнул левую бровь, ещё ниже опустив правую.

— Правда ли, что ты можешь останавливать кровь и заживлять раны силой мысли?

— Спасибо за прямолинейность, — подумал я и ответил. — Правда.

Брови взлетели у всех, сидящих напротив меня.

— Ты можешь это продемонстрировать? — спросил другой «медикус».

Тут удивился я.

— А у вас есть тот, у которого течёт кровь? Или вы готовы кого-нибудь зарезать? Не меня ли?

— Это было бы самое то, что надо, — тихо буркнул третий из сидящих напротив, и на него оглянулись остальные. С явным неодобрением посмотрели, а кто-то даже покачал неодобрительно головой.

— Гэбэшник, — подумал я, оценивая внешний вид примерно сорокалетнего мужчины. — Не меньше полковника, товарищ. Из пятого управления кто-то. Они за паранормальщиками следят.

— У нас имеется доброволец, готовый на эксперимент. И мы, конечно же, не станем его резать. Ты не боишься крови?

— Не боюсь, — ответил я со вздохом, — но предпочитаю её не видеть.

— Понятно, — сказал первый вопрошавший и посмотрел на крайнего, наверное, самого молодого участника эксперимента.

Тот встал и пройдя к двери, расположенной за спинами «белохалатников», раскрыл её и в помещение вкатили кресло каталку с пожилым, одетым в синюю «хламиду» гражданином. Хламида представляла собой длиннополую рубаху с короткими рукавами. Испытуемому освободили плечо и…

— Секундочку, — сказал я. — А он точно доброволец?

— Точно-точно, — сказал первый эскулап.

— Пусть тогда сам скажет, — попросил я.

— А что, если просто его порежут, не поможешь? — с сарказмом вопросил «гэбэшник».

Я посмотрел на него с интересом.

— Провоцирует? — подумал я.

— Помогу, но на этом ваши эксперименты надо мной закончатся.

«Гэбэшник» фыркнул, соорудив на лице снисходительно-скептическую мину.

Все снова осуждающе уставились на «злого полицейского».

— Да, мальчик, я согласился на эксперимент добровольно, — вдруг с трудом выдавливая из себя слова, произнёс доброволец. — Мне просто тяжело говорить.

Человек закашлялся и когда он вытер губы, я увидел на салфетке алые пятна.

— У больного сложное заболевание лёгких, связанное с повреждением капилляров, вызывающее лёгочное кровотечение. Плюс — плохая свёртываемость крови.

— Э-э-э… Зачем его тогда резать? — удивился я.

— Мы и не собирались его резать. Ты несколько поторопился с выводами.

Я мысленно стукнул себя по лбу:

— Семён Семёныч! — подумал я. — Куда ты торопишься вперёд паровоза? Биоробот недоделанный.

— То есть, я правильно вас понял, что вы рассчитываете на то, что я не только остановлю кровотечение, но и устраню причину? — спросил я.

— Кхм! — глубокомысленно кашлянул один из наблюдателей. — Такой результат убедил бы нас полостью.

— Да? В чём же он вас убедил бы? — спросил я и улыбнулся.

— Кхэ! В том что у тебя наличествуют паранормальные способности.

— Паранормальные, это значит — ненормальные? — спросил я и хмыкнул. — И что тогда?

— В смысле? — вскинул брови первый «белохалатник».

— Ну… Убедитесь вы и дальше что? — српосил я с вызовом. — Заставите меня лечить людей?

— Хм! — хмыкнуло сразу несколько присутствующих.

— Ты-ы-ы… Ставишь слишком преждевременные вопросы.

— Ничего не преждевременные. Я не хочу лечить людей. Для этого есть врачи, которые учатся этому всю жизнь.

— Ну, почему? Это же так почётно!

— Да, потому, что, что я не хочу, чтобы меня обвиняли в том, что я кого-то убил, если у меня не получится кого-то спасти. Ведь случаи бывают очень запущенные. Вам ли не знать?

— Кхм! — снова кашлянуло сразу несколько, а первый наблюдатель сказал. — Никто тебя не собирается заставлять, или в чём-то обвинять. Давай сначала проведём эксперимент?

— Эксперимент уже идёт, — буркнул я. — Но не думаете же вы, что такую болезнь можно залечить за пять секунд?

— А за сколько? — мягким тоном спросил «первый».

— За десять, — чуть не вырвалось у меня, но я сказал иначе. — Суток за двое, наверное. Я же не лечил такое. Я послал сигнал, а там посмотрим на результат.

— Ну-у-у… Так не годи-и-и-ться, — вытянув губы вперёд сказал «гэбэшник». — Зачем мы тогда здесь собрались? Я полдня потерял. Что мы в отчёте напишем? Бла-бла-бла?

— А давайте этому кровожадному товарищу что-нибудь порежем? — предложил я. — Палец, например, готовы подставить? Я его залечу, а вы в своём отчёте опишите свои ощущения…

Все в очередной раз оглянулись на «гэбэшника».

— Палец? А давайте. Я его сам порежу. Скальпель давайте.

«Белохалатники» переглянулись.

— Вы, кхм, уверены, Филипп Денисович? — спросил главный эскулап.

— Бобков! — снова «стукнул» себя по лбу я. — Начальник «пятёрки»! Самолично! Вот это козырь!

— Ладно! Пошутил я! — буркнул я. — Сам себе палец порежу. Давайте скальпель!

— Не-не-не, — покачал пальцем из стороны в сторону генерал-майор Бобков. — Сказано — сделано. Правильно ты сказал. Всё на себе! Как настоящий учёный! Несите скальпель!

Скальпель принесли. Бобков посмотрел на него, вертя перед глазами, а в это время ему смазали спиртом большой палец на левой руке, который Бобков выставил вверх, сжав остальные в кулак.

— Только не сильно давите, — предупредил самый младший «эскулап», — он очень острый. И вообще… Доверились бы профессионалу.

— Тебе, что ли? — глянул на «молодого» Бобков. — Ты, что ли профессионал?

«Молодой» эскулап покраснел.

— Эх! Сколько я зарезал, сколько перерезал, — пропел Бобков и легко чиркнул скальпелем по «подушечке» первой фаланги большого пальца. Кровь не потекла.

— Хм! — сказал генерал и положив скальпель на поднос, который лежал перед ним на столе, надавил на палец.

Кровь закапала обильно.

— Ну? — спросил он, глядя на меня.

Встав с кресла и подойдя к столу, я взял тот тампон, которым генералу протирали палец и приложил его к ране, зажав её в своей руке. Моя ментальная матрица, «выдернутая» из челнока, уже работала над только что возникшей «проблемой» генеральского организма, в котором было много других проблем, но команды ими заниматься я матрице не давал. Не всё сразу, товарищи! Не всё сразу!

Вернувшись в кресло, я посмотрел на генерала.

— И? Долго так сидеть? Ха-ха! Всем удовлетворённым? — спросил он, глядя на свой палец с присохшей к нему салфеткой.

— Так, хм, всё уже, — сказал я.

— Как всё⁈ — вопросил удивлённо Бобков.

Он осторожно потянул, отрывая от пальца салфетку и его брови поползли вверх.

— Не больно, бл*ть! — сказал он. — Что за…

Без салфетки палец не отличался от его другого собрата, не имевшего открытого кровоточащего пореза.

— И шрама нет! — сказал Бобков, показывая палец соседу слева.

И сосед и дальние «белохалатники» двигая стульями ринулись к генералу.

— Феноменально.

— Мне бы покушать, — сказал я. — У нас сейчас макароны дают. По-флотски! С тушёнкой!

Меня не слышали. Тогда я встал и ушёл. Вышел в «предбанник» этого кабинета, в котором сидела молодая девчонка.

— Где тут туалет? — спросил я.

— Прямо по коридору, — медленно, словно задумчиво проговорила она.

Я вышел и нырнул в челнок. Сзади послышался стук распахнутой настежь двери, возбуждённые голоса и топот ног.

В интернат я в тот день не вернулся. Прямо в Пашкином теле я переместился на «свой» необитаемый остров и провёл там два отличных дня. Моё тело и так было смуглым от прошлых загаров и я не опасался, хе-хе, «разоблачения», что пропадал где-то на югах.

В это время меня объявили в розыск, как потерявшегося ребёнка.

— Ищут пожарные, ищет, милиция, — то и дело вспоминал я стишок. — Ищут, не могут найти. Хе-хе!

— Ну как же вы, Филипп Денисович, — ровным тоном без повышения громкости голоса, укорял Бобкова Андропов, — упустили его?

— Околдовал! Точно околдовал! Мы все только минут через пять поняли, что его нет. Все на мой палец смотрели.

Бобков поднял большой палец вверх. Андропов поморщился.

— Ну, что вы такое говорите? Кого околдовал? Вас? Генерала комитета госбезопасности?

— А что, я уже и не человек, что ли? — буркнул генерал.

— Что вы сказали? — так же тихо и ровно спросил Андропов, но в кабинете повеяло холодком.

— Простите, Юрий Владимирович. Никак не могу отойти от шока. Непростительная оплошность. Мы найдём его! Обязательно найдём!

— Обязательно найдите, Филипп Денисович. От того, найдёте ли вы его зависит наша с вами карьера. Он, — Андропов шевельнул бровями, — уже в курсе.

— Цвигун? — спросил Бобков.

Андропов лишь улыбнулся, но не произнёс ни слова…

— Леонид Ильич лично распорядился найти мальчика. Так, что… Ищите лучше.

В Бобкова были «подселены» несколько матриц и две из них «благополучно» переместились в Юрия Владимировича. А одна из него в Леонида Ильича, хе-хе. Не управления для. Просто, на всякий случай. Чтобы было. Не было желания у меня «напрямую» вершить историю. В ручном управлении. Ага! Надо мне это? Не-не! Не мазохисты мы. Пусть сами думают, как жить дальше. Видят будущее и думают. Что у меня голова больше, чем у других? Я решил им всем дать знание будущего и посмотреть, что из этого получится. Вдруг они смогут что-то сделать лучше меня? А я посмотрю, как это у них получится. Как тот попугай из анекдота…

Буду смотреть и развлекаться. Надоело мне за других впахивать!

Почему раньше так не делал? Хм! Потому, что не мог вселять в других людей свои матрицы. В живых людей. Конфликтовали матрицы. Люди с ума сходили. А сейчас могу, потому, что не подавляю сознание человека, а просто расширяю его, э-э-э, кругозор и слежу за организмом. Как-то так, да.

Милиции я сдался на третий день, пока они ещё не перестали меня искать. Меня остановил патруль при выходе из гастронома. Причём, «стуканули в ментовку» скорее всего, работники магазина, потому что посмотреть, как меня «берут», у огромных окон столпились все продавщицы.

— Ваши документы? — спросил сержант милиции.

— У меня ещё нет паспорта, — сказал я. — Мне двенадцать лет.

— Где ты живёшь? — спросил сержант.

— В интернате ДЮСэШа ЦээСКА, — сказал я, так как «поддался» милиции не далеко от интерната.

Милиционеры переглянулись.

— Как твоя фамилия?

— Семёнов.

— А имя Павел или Игорь?

— Павел, — сказал я. — Почему Игорь?

— Да потому, что у вас и Игорь есть, — буркнул второй.

— Почему сбежал?

— От кого?

— Из интерната?

— Кормят плохо, — буркнул я.

Кормили в интернате, и вправду, не важно.

— А сейчас куда направляешься?

— В интернат, — буркнул я.

— Почему? Ты же сбежал?

— Сбежал-сбежал и вернулся, — пробурчал я. — Деньги кончаются. А меня обещали домой отправить за счёт интерната.

— А где твой дом? — спросил вторрой милиционер с «чистыми» погонами.

— Во Владивостоке.

— Ух, ты! Далеко. Ну, пошли, проводим тебя.

Они проводили, составили протокол о «задержании объявленного в розыск», и сдали меня под расписку директору. Чистохвалов смотрел на меня волком, а когда милиционеры вышли из его кабинета, сказал:

— Вот знал же, что с тобой будут проблемы. Если комитетчики заинтересовались кем-то, жди беды. Что молчишь? Зачем убежал?

Я молчал.

— Тебя спрашивают! Отвечай!

— Не хотел становиться подопытным кроликом, — сказал я, глядя директору прямо в глаза. — Ведь вы же меня для этого привезли, а не в футбол играть?

Директор отвёл глаза.

— Ну, почему? Ты перспективный мальчик. Играешь очень хорошо, — сказал Чистохвалов и добавил тише. — Так хорошо, что аж жутко становится. Ты, вообще, человек или робот?

— Проверили, — с вызовом сообщил я. — Отклонений, ни в голове, ни в теле не нашли. Даже расстроились.

— Да? А сказали, что ты кровь у генерала остановил, — сказал Чистохвалов и поперхнулся словами. — Я тебе ничего не говорил.

— И не надо! Я сам догадался, кто он и откуда. Отчёт ему, видите ли, надо было написать о том, как я заживляю раны.

Я встал со стула.

— Короче! Я домой хочу! Быи бы деньги — уехал бы. На поезде долго. С голоду сдохнешь, пока доедешь. Да и снимут где-нибудь в Сибири. Домой хочу!

Последние слова я сказал с нажимом. И тут в дверь кабинета вошёл Бобков. Он был в генеральском кителе на котором справа поблескивали значки, а слева планки государственных наград.

— Добренький денёчек, — с угрозой в голосе произнёс Бобков.

— Здравствуйте, Филипп Денисович, — поднялся со стула Чистохвалов и протянул руку для рукопожатия.

Бобков глянул на неё искоса и пожал, не отрывая от меня глаз.

— Сопроводите нас до машины, — сказал Бобков.

— Куда? — возопил я. — Я есть хочу! Мне переодеться надо!

— Там тебя переоденут, — с интонацией «брата Нины» из «Кавказской пленницы»[1], сказал генерал КГБ.

— Я не хочу никуда ехать! — крикнул я так громко, как только мог.

Бобков даже уши зажал и присел от неожиданности.

— Что ты так орёшь⁈ — со страданием в голосе проговорил он. — Тебя, придурка малолетнего, Леонид Ильич Брежнев ждёт. Знаешь такого?

— Э-э-э… Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, — вроде как растеряно проговорил я.

— Ты пионер? — спросил генерал, вздыхая.

— Да.

— Ну, вот… Слышал девиз: «Партия сказала надо, кхм-кхм…»

Генерал запнулся, вспомнив, что дальше не про пионеров, а про комсомол.

— Во-о-о-т… Пионер — всем ребятам пример. Ты ведь будущий комсомолец. А комсомол — передовой отряд строителей коммунизма.

Я и директор поняли, что Бобков совсем запутался, потому, что мы с им переглянулись и директор пожал плечами.

— Надо ехать, Паша, — сказал он. — Это же наш генеральный секретарь. У него, знаешь сколько дел, а он тебя ждёт.

Я повернулся к Бобкову и спросил:

— А не врёте?

— Что б я сдох! — экспрессивно выбросил из себя Бобков.

— Ага… Так я вам и дам умереть, — сказал я, ухмыляясь. — Мучиться долго будете, если обманете.

Тут переглянулись уже взрослые. Директор голдом издал странный звук и закашлялся. Бобков дёрнул головой, словно ему давил ворот рубашки и сказал:

— Пошли. Ждут же.

[1] В морге тебя переоденут!

Глава 16

Я, как был в спортивном костюме, так и приехал в нём же на Брежневскую дачу в Заречье.

— Странно, — сказал Бобков, принюхиваясь ко мне, когда мы ехали в автомашине. — Вроде бы три дня не снимал одежду, а никакого запаха. Мылся где-то?

— Делать мне нечего! — буркнул я. — Я вообще почти не потею. А если потею, то не пахну.

— Мне бы так, — вздохнул Бобков. — По пять рубашек на дню меняешь. Это хорошо, что без запаха. Леонид Ильич очень не любит нечистоплотных.

— Душой или телом? — спросил я.

Бобков глянул на меня и, дёрнув головой, хмыкнул, однако, немного подумав, спросил о другом.

— Как это у тебя получается, лечить?

— А что, выздоровел тот дедушка?

— Дедушка? — Бобков хмыкнул. — Он моложе меня.

— Да? — я удивился, но философски заметил. — Бывает. И что? Выздоровел?

— Выздоравливает. Кровь в норме, очаг воспаления уменьшается. Лекарства давать перестали в тот же день. Он сам настоял и перестал их пить. Это очень уважаемый человек. Очень уважаемый.

— Кем уважаемый?

Бобков посмотрел на меня.

— Нами уважаемый, — пояснил он.

— Как его зовут этого уважаемого человека?

Генерал скосил на меня взгляд, потом перевёл его на водителя.

— Его имя — государственная тайна.

— Это наш разведчик? — спросил я.

Бобков кивнул.

— Это хорошо, — покивал я. — Теперь он будет жить долго.

Генерал снова скосил взгляд на меня, снова дёрнул головой и промолчал, но вскоре, дёрнувшись, словно что-то вспомнив, спросил:

— А ты зачем сказал, что я буду долго мучиться?

— Когда? — спросил я, сделав удивлённый вид.

— Тогда, когда спрашивал, не вру ли я?

— Ах, тогда… Я боялся, что вы меня отдадите на исследования, как подопытную крысу, вот и пригрозил.

— Чем пригрозил?

— Тем что будете жить долго.

— И мучиться?

— Ну-у-у… Я имел ввиду, что те, кто долго не умирают — мучаются. Трудно жить вечно. Вокруг тебя все умирают и умирают, а ты всё живёшь и живёшь…

Я сказал, и мне вдруг стало так тоскливо, что у меня навернулись слёзы. Хорошо, что Бобков смотрел вперёд. Однако в зеркале заднего вида я увидел приподнятые бровии водителя и его чуть округлившиеся глаза. Я, не удержавшись, шмыгнул носом и отвернулся в окно.

— Ну, проходи-проходи, целитель, — сказал мне Леонид Ильич. — Прямо чудеса про тебя рассказывают.

— Кто рассказывает? — нахмурился я.

Леонид Ильич, наоборот, брови вскинул. Меховой бордюр дёрнулся вверх, перекрывая проезд мыслям. Шучу… нормально мыслил генсек[1]. Быстро.

— Вот он, — ткнул он пальцем в Бобкова и добавил тоном ниже. — И ещё один человек.

— Пресечь надо разговоры, — буркнул я. — Из института потечёт, однозначно.

Брови Брежнева встали конкретной двускатной крышей. Он повернулся к Бобкову.

— Со всех участников была взята подписка ещё до эксперимента, а уж после…

— Знают двое — знает и свинья, — буркнул я.

Я вообще в последнее время бурчал, как старый дед.

— Ты смотри, Филипп, а он совсем меня не боится, — откровенно удивился Брежнев.

— Маленький ещё, — махнул рукой генерал. — Соображай мало.

— Это вы меня сейчас обидеть хотели? — спросил спокойно я.

Бобков развернулся ко мне.

— Нет-нет, Павел! Это я так, шутейно. Констатирую факт. Ты же маленький ещё?

— Ну?

— Значит, понимаешь ещё не всё?

— Ну.

— Значит — «соображай мало». Так чукчи говорят.

— Ладно-ладно, не оправдывайтесь, — усмехнулся я.

— Что это у вас происходит? — спросил, продолжая держать брови «домиком», Брежнев. — О чём это вы говорите? Не понимаю.

— Вот кто «соображай мало», — мысленно усмехнулся я.

— Да он мне сегодня, когда я увидел его и сказал, что он меня в могилу загонет, сказал, что умереть мне не даст, и я буду долго мучиться. Потому что никогда не умру.

Леонид Ильич поразмыслил над сказанным и рассмеялся.

— И за что он тебе такую «муку» предрёк?

— Я сказал, что отвезу его к вам, а он не поверил и пригрозил…

— Ха-ха-ха! Вот так мука! Ха-ха-ха! Я бы так помучился!

Бобков тоже разулыбался.

— Желать вечной жизни можно, если здоровый. А если больной? — спросил я и Брежнев вдруг смеяться перестал.

— Хм! — глубокомысленно сказал он. — И вправду… Так всё просто. А мы, дураки, смеёмся… Хм!

Они помолчали. Молчал и я.

— Значит ты можешь сделать и так, и так? — спросил Леонид Ильич.

— Наверное, — сказал я. — Не пробовал ещё. Думаю, могу. Тут же дело в жизненной силе. Тем, кто болеет, я её даю, и они выздоравливают. А можно, наверное, и отобрать.

Я, вроде, как бы задумался. Брежнев тоже подумал-подумал и изрёк, обращаясь к Бобкову:

— Ужасы какие! Никогда бы не поверил, что стал бы с кем-то разговаривать о колдовстве. Не вздумай кому-нибудь сказать…

— Да, что вы, Леонид Ильич. Как о таком можно кому-то говорить? Засмеют!

— Кхэ! Засмеют⁈ Хе-Хе! Ну-ну! Ладно, колдун, что ты ещё умеешь, кроме лечить и, кхм, наоборот?

Я дёрнул плечами.

— М-м-м… Ничего больше не могу, — сказал я.

— Врёшь, — улыбнулся Брежнев. — Мне доложили, что ты в футбол играешь, как Эдуард Стрельцов, а в хоккее стоишь в воротах, как Славка Третьяк.

— И что? — спросил я.

— Так двенадцатилетние мальчики не играют, — голосом доброго волка, надевшего бабушкину шляпку, произнёс Брежнев. — Значит и здесь с тобой что-то не так.

— Просто у меня здоровья, как у слона и я тренируюсь, много.

— А то, что ты учишься на одни пятёрки и словно нехотя? — спросил Бобков.

Я вздохнул.

— Ну, что поделать, если так вышло, — сказал я.

— Когда вышло? Когда ты в больнице лежал? Ведь это после неё ты изменился до неузнаваемости. Тебя даже твои бывшие одноклассники стали бояться. Так?

— Так, — сказал и снова вздохнул я. — Я тогда умер почти, а когда выздоровел, всё таким легким стало казаться.

— Силы — во, — провёл я большим пальцем по горлу.

— Память — во! — я показал большой палец, поднятым вверх.

Снова дёрнув плечами, я сказал:

— Как-то так…

Взрослые молчали, изредка переглядываясь.

— Кхм! — кашлянул Брежнев. — И что нам с ним теперь делать?

— Даже и не знаю, — сказал Бобков, потирая подбородок.

Я вдруг по детски навзрыд заплакал.

— Отпусти-и-те меня-я-я! — выл я. — Отпусти-и-те! Я больше не бу-у-ду!

Сопли и слёзы лились, если не рекой, так, точно, ручьями. Я рыдал, выл и стонал, а Леонид Ильич ходил вокруг меня словно курица мама-квочка вокруг озера, где купаются утята, которых она высидела.

— Да, сделай с ним что-нибудь, — взмолился Леонид Ильич, обращаясь к Бобкову. Тот достал свой платок и подойдя ко мне спокойно вытер меня со «всех сторон». Потом взял носовой платок Леонида Ильича и процедуру повторил.

— Так, всё, хватит, — сказал он. — Платки закончились.

— Ещё салфетки есть, — сказал Брежнев. — В комнате отдыха.

Бобков отмахнулся от Леонида Ильича, как от мухи и у того снова удивлённо дёрнулись брови.

— Успокойся! — властно сказал генерал. — Никто с тобой не собирается ничего делать такого, чтобы навредить тебе.

— Ды-ды-да? — спросил я, заикаясь сквозь рыдания.

— Ды-ды, тьфу, млять! Да! — рявкнул Бобков, и я чуть не подавился. — Ну, ка, успокоился уже!

Я вдруг перестал плакать. Пару раз шмыгнув и утеревшись мокрым Брежневским платком, я посмотрел на Бобкова.

— А-а…

Я вздохнул, набрав воздух.

— А что тогда со мной делать? Не надо со мной ничего делать. Я в хоккей играть хочу.

— Ты же в футбол играешь? — удивился Бобков.

— Так, э-э-э, лето же. Ледового дворца у нас нет во Владике, вот и катаем мяч. А зимой в хоккей рубимся.

— Ну, так и здесь будешь «рубиться». Футболисты зимой в хоккей играют. Холодно у нас. Играй себе в удовольствие. Тебя же взяли в интернат, вот и играй, учась, э-э-э, учись, играя…

— Не взяли ещё, — сказал я, потупив глаза и пустив голову. — На испытательном сроке я.

— Ну, это поправимо, — вставил в утешительный процесс ребёнка свои пять копеек генсек. — Как ты играешь, никто не играет, кому ещё учиться в интернате, как не тебе.

— Хм! Да ему и учиться в наших тренеров нечему, — хмыкнул Бобков.

— А пусть поскромнее себя ведёт. Скромнее себя веди. Не выпячивайся. Давай играть другим. Тренерам помогай. Но аккуратно. Больше слушай, чем говори.

— Да, он и так молчун, — сказал Бобков.

— Вт и правильно. Молчи больше и выполняй тренерские установки.

Брежнев погрозил пальцем.

— Много отличных игроков распрощались с командой из-за препирательств с тренером. Не любят учителя, когда ученики ставят себя выше, когда умничают. Никто не любит таких.

— Да, я и не умничаю. Просто показал, что умею.

— Всё показал? — хитро улыбнувшись, спросил Брежнев?

Я покрутил головой.

— Молодец. Никогда нельзя показывать всё, что можешь, понял?

Я кивнул

— А нам всё показал? — улыбнулся Бобков.

Вам всё пока-а-зал, — растягивая слова, — проговорил я, и тихо жалобно добавил, бросив взгляд на Брежнева. — Я кушать хочу. Мне даже поесть не дали, сюда привезли.

Брежнев «всплеснул» руками.

— Ну, как же так, Филипп? Нельзя так с детьми. Им питаться нужно регулярно.

Он по-старчески просеменил к двери, открыл её и позвал:

— Витя! Тут мальчика покормить надо! Скажи, пусть сюда подадут что-нибудь.

Из-за двери послышались невнятные голоса. Брежнев вернулся к себе за стол.

— Ты сказал, что даёшь людям, э-э-э… Что-то даёшь и они выздоравливают… И многих ты исцелил, кроме себя и той девочки?

— Ну-у-у… Маму, папу, ребят из нашей команды. Ну, тех по мелочи: растяжения, ушибы… Вратаря, того, кому руку сломал.

— А ему ты как помог? — удивился Бобков. — Его же в больницу отвезли. На расстоянии, что ли?

— Нет! Я сразу, когда к нему подбежал, дал ему живой силы. Вот он и выздоровел быстро, — соврал я.

— Поня-я-я-тно, — задумчиво проговорил Бобков. — так ты видишь, у человека болезнь?

— Чувствую.

Принесли на подносе еду, расставили на маленьком журнальном столе и взрослые от меня отстали. Салат из помидоров и огурцов, борщ с чесночными пампушками и рис с котлетой по-киевски в меня провалились как в прорву.

— Хороший аппетит! — заметил Леонид Ильич.

— Спасибо, — сказал я, отпивая из стакана компот.

— Значит, ты не видишь болезнь? — вернулся к допросу Бобков.

— Ну, как, не вижу? — пожал плечами я. — Мне и не надо видеть, я знаю, где и что болит. Как у того дедушки. В груди у него был пожар, я его затушил.

— А жидкая кровь?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Оно само как-то…

— Хорошо. Ну, а у меня, что ты видишь, например?

— У вас?

Я, типа, «задумался».

— Курите вы много, пьёте и совсем мало спите. От этого у вас в лёгких тёмное пятно, в печени и в сердце.

— А у Леонида Ильича? — быстро спросил Бобков.

Я «подумал».

— То же самое, только с сердцем хуже. Неровно бьётся. Иногда замирает чуть на дольше, чем положено. Из-за курения в сердце и в голове мало кислорода. Поэтому голова болит, и сон не идёт. А сон не идёт — организм не восстанавливается. Плохо всё.

Говоря это, я смотрел на Леонида Ильича и видел, что мои слова ему не нравятся. Он посмурнел, нахмурился, замер.

— Можешь помочь? — так же быстро спросил Бобков.

Я вздохнул и пожал плечами.

— Попробую. Но курить и пить надо бросать. А то ведь Леонид Ильич таблетки коньяком запивает. А разве так можно? Какой организм выдержит такое над собой издевательство?

Бобков с Брежневым переглянулись и Леонид Ильич сделал странное выражение лица, чуть разведя руками. Дескать: «Ну что с ним делать? Грешен! Каюсь! Но ничего с собой поделать не могу!»

— Можешь-можешь — подумал я, активизируя матрицу на экстренное восстановление организма.

Леонид Ильич резко обхватил голову руками.

— Ух ты, мля! — удивлённо проговорил он, не выматерившись, а просто сделав препинание. — Ничего себе, как взбодрило!

Бобков резко приблизился к генсеку, пытаясь заглянуть тому в глаза.

— С вами всё в порядке, Леонид Ильич?

Брежнев приподнял голову, выровнял тело, и откинулся в кресле, опустив руки на колени. Глаза его были широко раскрыты и двигались туда-сюда, словно осматривая окружающие его картинки.

— Матерь Божья! — тихо произнёс он. — Что это тут?

— Вы о чём? — обеспокоенно произнёс Бобков.

Брежнев помолчал немного, нахмурился и сказал:

— Да, нет, почудилось. Кровь к голове прилила, наверное. Позови Валентину, пусть давление померяет.

Бобков выскочил из кабинета. Брежнев посмотрел на меня.

— Что это ты со мной сделал? Что это за картины? Что это за Москва без Кремлёвских звёзд с орлами?

— Это будущее вашей страны, — просто сказал я.

— Какое будущее? — расширил глаза генсек. — С орлами? А звёзды?

— Я потом вам всё расскажу, Леонид Ильич. Наедине.

Зашёл Бобков. Следом за ним вкатила свой блестящий сталью медицинский столик на колёсиках и с несколькими полочками пухленькая медсестра.

— Померяй ка мне давление, Валюша.

— Плохо себя чувствуете, Леонид Ильич?

— Кхм! Наоборот! И это настораживает.

— Как это? — удивилась медсестра, прилаживая на плечо генсеку манжету и накачивая.

— А вот так! Когда у меня ничего е болит, это меня настораживает. Всегда так. Если у тебя всё хорошо, жди неприятностей.

— Хм! Сто двадцать на восемьдесят. И ритм устойчивый. Действительно, странно. Давно такого не было. У вас же аритмия! Ещё сегодня утром была!

— Может, вернётся ещё? — с надеждой спросил медсестру Брежнев.

— Н-н-н-незнаю. Я позвоню Чазову.

Медсестра ещё раз измерила давление и померив пульс и прослушав легкие.

— Удивительно, — сказала она и, сказав: «Пошла звонить», вышла из кабинета.

— Э-э-э… С вами всё в порядке, Леонид Ильич? — спросил Бобков.

Леонид Ильич перевёл взгляд со стены, на которой смотрел «картинки», на генерала.

— Ты не представляешь, Филипп, как мне хорошо. Я, словно помолодел сразу лет на тридцать.

Он посмотрел на меня.

— Ты, Паша, не целитель. Ты — чародей. Цены тебе нет.

— Может не всё так радужно, Леонид Ильич, — попытался внести в бочку, из которой сейчас генсек черпал мёд, ложку дёгтя.

— Ты пульс мой пощупай.

Брежнев сам притронулся к запястью и сжал-разжал кулак.

— Ты смотри, какие вены! — сказал он. — Как молодые.

— Да ладно вам, Леонид Ильич, — не может такого быть. — Прямо так вот сразу всё изменилось? Не колдун же он на самом деле?

— Да, шучу я, шучу. А вены, точно стали меньше болеть. И суставы. Я аж испугался. Думал, умер. Голова такая ясная стала…

Брежнев посмотрел на генерала.

— Ты, вот, что Филипп Денисович, оставляй ка мальчика здесь. Сегодня Андрюша с Лёней приедут. Надо познакомить их с Пашей. Может, подружатся?

Генсек повернулся ко мне.

— Андрюша постарше тебя будет, но по росту вы одинаковые. А Лёня младше на два года. Но ничего. Они добрые ребята.

Генсек снова повернулся к Бобкову.

— У нас переночует. Сообщи в интернат. Завтра его привезут. Когда у вас занятия? — спросил он меня.

— После сонного часа, вроде бы. Я-то и был только на одной тренировке.

— Хорошо. Мы узнаем. Спасибо, Филипп Денисович. Ступай.

Бобков вытянулся по стойке смирно, едва не щёлкнув каблуками, развернулся кругом и вышел.

— Видишь, служаку из себя корчит, — сказал Брежнев, когда мы остались одни. — Может компоту ещё?

— Лучше воды. Сладкий очень, — я показал на остатки ягод в стакане.

— Вот вода. Кипячёная, — показал он на стоящий, на его письменном столе, графин.

Я подошёл к столу, взял графин и налил в свой стакан с остатками компота воды. Выпил. Леонид Ильич посмотрел, как я это делаю и спросил.

— Так, что ты мне хотел сказать наедине?

[1] 9 апреля 1971 года Л. И. Брежнев на Пленуме ЦК КПСС избран генеральным секретарём ЦК КПСС.

Глава 17

— Что это за видения? — спросил Брежнев, поведя глазами по стене, и сопроводив взор рукой. — Что это за Москва? Хм! Москва златоглавая… Кхм! Гимназистки румяные… Что со мной? Что я вижу?

— Вы видите будущее, Леонид Ильич. Будущее недалёкое и не сильно близкое. Начало третьего тысячелетия.

— Хм! Каким образом это происходит, мне сейчас не интересно. Интересно другое. Почему на шпиле исторического музея двуглавый орёл? И почему нет людей у мавзолея «Ленина», Кхм! И почётного караула нет почему?

— Я, Леонид Ильич, знаю немногим больше, чем вы, — соврал я. — У вас сейчас раскрыт канал поступления живительной силы, а с ней, не знаю откуда, приходят вот такие «картинки» и знания о будущем. Я ведь не родился, э-э-э, экстрасенсом, а стал им после того, как умер в больнице.

— Как это, умер? — нахмурился генсек.

— А так, — дёрнул я левым плечом. — Умер и сразу воскрес. Вернул меня кто-то обратно. Вдохнул, так сказать, назад душу.

— Кхым! — кашлянул Леонид Ильич. — Вдохнул, говоришь? А ведь я тоже в семьдесят шестом умирал. Клиническую смерть переживал. И тоже куда-то улетал, а потом меня вернули назад. Помню, как я не хотел возвращаться в тело. Заставили. Да-а-а…

Генсек снова посмотрел на стену и постучал по столу пальцами.

— Как в кинотеатре, — буркнул он. — А прекратить это можно?

— Конечно можно! Прикажите разуму убрать, и всё. Закройте поток.

— Хм! И вправду… Кончилось представление. Хм! Светопреставление. А без него вылечивать можно? Не хочу, чтобы внуки вдруг… Кхм! Будущее — это… Кхм! Будущее… Разобраться в нём надо. Ты-то разобрался?

— Разобрался, — вздохнул я.

— И как? Построили мы коммунизм в третьем тысячелетии?

Я посмотрел на Леонида Ильича и ничего не сказал.

— Понятно, — сказал, вздохнув, он. — И почему тебе такой дар, кхм, даден? Не знаешь?

— Пути Господни неисповедимы, — выдал я фразу, от которой у Брежнева полезли глаза на лоб.

— Ты думаешь?

Я дёрнул левым плечом и спросил.

— А кто ещё?

— Кхм! — кашлянул Брежнев и задумчиво, растягивая слово по слогам, произнёс. — Логично. Кто ещё?

Он снова посмотрел на стену и осенил себя крестным знамением.

— В церковь сходить надо, — вдруг задумчиво произнёс он.

Я смотрел на генерального секретаря КПСС с таким выражением, что он, увидев взгляд, произнёс:

— Сам говоришь, что некому больше такими вещами заниматься. А значит… Кхм… Я ведь крещёный. Родители крестили. Я ведь старый пень. Ещё при царе родился. Тогда всех детишек крестили.

Он дёрнул головой.

— С войны не крестился. А тут пришёл Павел, кхм… Ты не апостол, чай?

— Не апостол, — сказал я и, вдруг, мне захотелось сказать больше, но я, чуть подумав, от этого отказался.

Однако, Брежнев мою паузу уловил. Он внимательно на меня посмотрел, улыбнулся и проговорил:

— Никогда не раскрывайся полностью? Кхм! Ну, ладно. Захочешь, расскажешь. А пока, скажи мне, друг Паша… Ведь, как я понимаю, ты мне друг?

— Друг, Леонид Ильич, — кивнув, сказал я без запинки.

— Кхм! Это хорошо! Э-э-э… Скажи мне, друг Паша, что с моим здоровьем? Что-то я себя слишком хорошо чувствую. К добру ли это?

— У вас со здоровьем всё хорошо, — сказал я, сопровождая слова мимикой, движениями головы, рук и тела. — Вы, действительно, сейчас молоды телом и, не побоюсь этого слова, душой. Но, чтобы тело и душа были молоды[1], что надо делать?

— Кхм! Закаляться? — спросил Леонид Ильич, улыбаясь.

— Правильно! Закаляться, как сталь![2] Нужно поддерживать здоровье. Вы, что-то совсем стали расклеиваться.

Брежнев смотрел на меня спокойно, слушал внимательно, а когда я закончил, вздохнул.

— Это меня что-то в последнее время стало, кхм, корёжить. Как только на этот пост, кхм, залез, так и началось. Года с шестьдесят четвёртого без медицинского поста ни в Кремле, ни здесь, не обхожусь. Сердце сбоит, сон пропал… Чувствую, что к таблеткам успокоительным привыкаю. Слишком близко к сердцу принимаю. Тут ведь…

Брежнев обвёл глазами вокруг себя и вздохнул.

— Очень неспокойно. Нелегко наверх взобраться, ещё сложнее удержаться на вершине. Со всех сторон ветры дуют и из-под ног земля осыпается. Того и гляди, вниз рухнешь.

Я молчал. Леонид Ильич замолк, помолчал немного, глядя в сторону, и потом, не глядя на меня спросил:

— А почему ты мне помогаешь, друг, кхм, Павел?

Я вздохнул.

— А кому? Вы у руля моей Родины.

Брежнев помолчал.

— Хорошо ты сказал, Паша. И поэтому ты пришёл, чтобы показать мне, что с ней станет? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Я не пришёл. Меня привезли.

— А ты не хотел? — сказал генсек, хмыкнув.

— Хотел, — признался я. — Только не знал, как это сделать. Оно само как-то сложилось.

— Хм! Само… Ну-ну, — с ноткой недоверия произнёс Брежнев. — Ладно. Спасибо тебе, друг Паша. Жаль, что ты мал ещё по возрасту. Думаю, что мы бы с тобой смогли бы стать настоящими, хм, друзьями-приятелями. И ты бы мне во многом смог бы помочь. Разобраться, так сказать.

Я молчал, спокойно глядя на генсека, а он смотрел на меня.

— Да-а-а… Кому рассказать, не поверят, — пробормотал он.

— Никому о том, что вы видите будущее, нельзя говорить, — уверенно проговорил я. — Пользуйтесь знаниями на благо Родины и принимайте нужные, по возможности правильные, решения.

— По возможности правильные… Хм! — задумчиво произнёс генсек. — Ты, точно не ребёнок двенадцати лет. Да, Паша?

Он подошёл и заглянул мне в глаза. Смотрел ему в глаза и я. Смотрел и не отводил взгляд.

— Вот я и говорю, — сказал он.

Леонид Ильич прервал гляделки и, подойдя к столу, налил воды в свой стакан. Выпил, делая большие глотки.

— Даже и не знаю, — сказал он, развернувшись, — радоваться мне «выздоровлению» или нет. У англичан есть поговорка: «Бесплатных завтраков не бывает», а у нас есть похожая: «Бесплатный сыр только в мышеловке, но ест его не первая, а вторая мышь».

Брежнев посмотрел на меня, прищурив левый глаз.

— Какая будет цена?

Продолжая смотреть на генсека, но уже не прямо в глаза, а ниже, я, в который уже раз, снова пожал плечами.

— Хотите, верьте, Леонид Ильич, хотите, нет, но мне ни от вас, ни от кого другого ничего не нужно. Я всё, что мне надо, возьму сам. С таким здоровьем и умищем, ха-ха! Да, мне много и не надо. Жила бы страна родная, и нету других забот[3]…

— Кхм! Это точно! Пошли, я тебя, Паша, с другими обитателями этого, эх, особняка познакомлю.

Мы вышли в гостиную. Вообще, из Брежневского «гостевого» кабинета, я видел, выходило две двери. Это не был его рабочий кабинет. Тот находился рядом со спальней.

В гостиной сидел охранник.

— Слава, это Павел. Воспитанник спортивного интерната ЦСКА, хоккеист и футболист. Он иногда будет приезжать к нам.

В глазах охранника Славы читалось удивление. То, что меня на дачу генерального секретаря КПСС привёз сам Бобков, начальник пятого управления Комитета государственной безопасности, отвечавшего за деятельность диссидентов, идеологических диверсантов, экстрасенсов и просто творческой интеллигенции, сразу переводило меня в эту плоскость, но возраст.

— Значит его родители? — подумал он, а я считал его мысли с помощью, внедрённой в него, матрицы, настроенной пока только на чтение мыслей.

Я знал, что в 1972 году группа сотрудников КГБ, которой руководил из Москвы Бобков, вылетала в Рейкьявик на матч за звание чемпиона мира по шахматам между Спасским и Фишером. Там она проверяла информацию о предполагаемом воздействии на чемпиона мира Бориса Спасского электромагнитными или какими-то другими, возможно экстрасенсорными волнами.

— Или экстрасенс? — подумал охранник. — Такой молодой? Пацан ещё. Леонид ильич и вправду странно бодрый. Не зря Валька Чазова побежала вызывать. Хм. Значит, парень — экстрасенс. Надо сосредоточиться.

Я от его мыслей отключился. Работает человек и пусть работает.

Прошли дальше и спустились на первый этаж, где «столкнулись» с женщиной, близкой по возрасту с генсеком.

— Это моя жена, Виктория Петровна.

Я удивился, но женщина даже была чем-то похожа на Леонида Ильича, как сестра, а не как жена.

— Очень приятно, — сказал я. — Здравствуйте.

— Паша — будущий спортсмен. Хочу познакомить его с нашими мальчиками. Вдруг сойдутся. Андрей футболом заинтересовался. Да и Лёня мяч пинает в одиночестве. А Паша и сам играет, и и других наставляет. Есть у него такая жилка. Слушают его ребята.

— Очень хорошо. Они уже едут. Юра звонил.

— Вот и здорово, — радостно сказал генсек.

Его лицо разгладилось от морщин, так ему стало хорошо от мыслей, что скоро приедут внуки.

— Он может быть, и вправду полезен для мальчиков. Леонид стал замыкаться. Взрослеет парень. А Андрюшке скучно здесь одному. И Паша может его растормошить. Кто же он такой, этот Павел? Враг или друг?

Брежнев кинул на меня короткий взгляд.

— А не всё ли равно? — подумал он. — Он дал мне здоровье и силы. И с ними я, даже уйдя на пенсию…

Он не успел додумать, как к усадьбе подъехала чёрная «Волга» и большой чёрный «микроавтобус» марки мерседес. Мы его увидели через стеклянные входные двери.

— О! Чазов со своим «Черным вороном» прибыл, — подумал Брежнев. — Хоть бы перекрасили они его, что ли! Этот «катафалк». Вилли, паразит, прислал реанимационный автомобиль! Как вижу, так сердце падает в пропасть.

Мы вышли на солидное крыльцо усадьбы.

— Леонид Ильич! — вылезая из «Волги», выкрикнул Чазов. — Сам лично примчался. Что у вас случилось?

— У меня? — делано удивился Брежнев. — У меня всё в порядке. Вы-то что все взволновались? Что-то пошло не по плану? Генсек вдруг почувствовал себя хорошо, и это — плохо?

Брежнев широко улыбался.

— Ну, что вы, Леонид Ильич, но всему ведь должно же быть объяснение. Вы ничего не употребляли? Я имею ввиду лекарственные препараты?

— Вот тебе крест! — сказал Брежнев и по очереди прикоснулся собранными в щепоть пальцами лба, груди и плеч.

— Вот тебе и на, — всплеснул руками Чазов. — С каких это пор вы, Леонид Ильич, стали креститься?

— А что ещё остаётся делать? — спросил генсек, оглядываясь на меня. — Если медицина бессильна приходится уповать на Господа Бога и взывать к нему.

Чазов всплеснул руками.

— Ну, как вы можете, Леонид Ильич⁈ Понятно, что медицина не всесильна, но…

— Вот и я говорю, хе-хе-хе…

— Пройдёмьте на осмотр, Леонид Ильич, — почти приказным тоном сказал Чазов.

— Может послать его? — подумал Брежнев. — Обидится. Рвение показывает. Беспокойство… Спасибо Паше! Но… Нельзя обижать Чазова. Он, всё-таки, голова…

— Пошли уж… — сказал Брежнев и спросил меня. — Погуляешь сам, пока?

Я кивнул. Чазов прошёл мимо меня, заинтересованно мазнув взглядом.

— Что-за странный мальчик? — подумал он. — И смотрит так пристально. Словно мысли читает…

— Хм! О, как! — подумал я и, улыбнувшись, сказал: — Здравствуйте!

— Здравствуй! — сказал, кивнув головой, Чазов — глава четвёртого Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР, обслуживающего высших партийных и советских чиновников.

— Очень странный парень, — снова подумал он. — И присутствие его совпало с эйфорией генерального секретаря. Подозрительно. Не тот ли это пацан, что кровь останавливает? Он, э-э-э, что, и Брежнева вылечил? А мы тогда на что? Хм! Беда-а-а…

— О, как! — ещё раз удивился я мысленно и подумал. — Шила в мешке не утаишь. Прятать надо Пашку. Хотя-я-я… Может быть получится разыграть интересную партию. Кто-то же генсека стал залечивать. Всегда «медикусы» травили царей в угоду их приемникам. А Чазов «вылез» наверх благодаря тому, что поправил здоровье Андропову, которого уже хотели «списывать в утиль» из-за сердечных перебоев.

В шестьдесят шестом году Юрию Владимировичу, тогда ещё секретарю ЦК КПСС ставят диагноз — инфаркт миокарда, но Чазов, совершенно посторонний, не лечащий, врач, проводит дополнительное обследование и выясняется, что у Андропова болезнь почек.

Андропов возглавил КГБ СССР, а Чазову вдруг от министра здравоохранения Бориса Петровского пришло приглашение занять пост главы четвертого Главного управления при Министерстве здравоохранения. Как-то так «совпало». Вот и думай теперь. Хотя, о чём это я? Зачем мне думать? Мной всё уже думано-передумано сто тысяч раз. Правды я, конечно, не знаю, но определённые умозаключения имею.

Пока не знаю, да. Но сейчас я могу читать чужие мысли. И не просто читать, а читать и перечитывать снова и снова. Как запись. Да и матрицы мои вычленят то, что мне необходимо знать. Разберёмся, наконец-то, «ху из ху», ха-ха. Надоели вы мне все, советские небожители, хуже горькой редьки. Но, с другой стороны, сделаю ли я лучше, если изменю историю и СССР снова сохраню? А людей? Людей кто менять будет⁈ Но ведь и в будущем они… Потеряли идеалы и попутали все берега. Не нравится мне то будущее из которого я пришёл. Не нравится и точка! Не хочу я его для своих детей и внуков!

— Стоп! Каких детей? Паша или Миша… Какие тебе дети? Могут ли у ботов быть дети? Ха! Интересный вопрос!

На площадку перед усадьбой въехало две чёрные «Волги». Из одной из них, после остановки, вылезли двое мальчишек и круглолицый дядька лет сорока, из другой двое крепких парней.

— Прикреплённые охранники, — подумал я. — Вот так они и живут,небожители и их семьи. Под постоянной охраной.

Два года назад на Брежнева покушались и даже стреляли в автомашину, где он должен был ехать. Но перепутали машины и ранили космонавтов, убив их водителя. Да-а-а…

Старший мальчишка, который ростом был не выше меня, посмотрел на меня с удивлением и подошёл ближе. Мальчик помладше задержался у что-то выговаривавшего ему круглолицего мужчины.

— Отец, — подумал я.

— Ты чей? — спросил меня подошедший ко мне внук генсека.

— В смысле, чей? — спросил я.

— Ну, с кем ты приехал? Кто твой отец? Космонавт? Дед любит космонавтов.

— Ты путаешь, — сказал я серьёзно. — Космонавтов ваш дед уважает, а любит он космонавток.

Брови мальчишки взметнулись вверх, и он рассмеялся, прыснув в ладонь.

— У нас в космосе была только Терешкова.

— Но готовят ведь многих, — продолжил я тему.

— Ха-ха… Да, ну тебя!

Мальчишка протянул мне руку для рукопожатия.

— Я — Леонид.

— А я — Павел.

— А я Андрюшка, — протянул мне ладонь подбежавший младший сын Юрия, сына леонида Ильича.

— Пашка.

— Ты, наверное, тот мальчик, которого дедушка пригласил научить нас играть в футбол. Мне сейчас папа сказал.

— Ты, можешь играть в футбол? По-настоящему? — удивился Леонид.

— Я из интерната ЦСКА, — дёрнул я плечами. — Учусь ещё играть.

— Ух ты-ы-ы… Из интерна-а-а-та… Просился я туда, — сказал младший внук.

— Мы просились, — поправил его старший. — Ты вообще, — хоккеист недоделанный.

— Сам ты недоделанный футболист, — вспылил Андрей.

— Дам сейчас! — насупился Леонид.

— Я и в хоккей играю. А в футбол наша команда чуть турнир «Кожаный мяч» не выиграла в том году.

— Почему не выиграли? — усмехнулся Леонид. — Силёнок не хватило?

— Посчитали, что я взрослый и прервали турнир. Я, когда пенальти «Динамовцам» вашим бил, вратарю руку сломал.

— Да ну-у-у?

— Врё-ё-ё-шь?

— Честное пионерское! — сказал я. — Турнир остановили и стали разбираться. Когда разобрались, что я простой мальчишка, было уже поздно. Зима наступила. Обидно было.

— Тебя перепутали со взрослым? — спросил Леонид. — А сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Двена-а-дцать⁈ — воскликнули они оба одновременно.

Я кивнул.

— Ничего себе! Ты на все шестнадцать выглядишь. Он на моего друга Славку похож, да?

— Ага, — кивнув, сказал Андрей.

— А Славка уже в десятом учится.

— Да, Славка твой — дрыщ по сравнению с Пашкой. Глянь, какие у него мышцы!

Андрей потыкал меня пальцем в бицепс.

— Что он тебе, лошадь, что ли, — буркнул Леонид, — что ты его тыкаешь пальцем? Качайся и у тебя такие будут.

— Он в хоккей играет, а там не только ноги качаются, но и руки.

— Я, к тому же, ещё и на воротах стою, — пояснил я, а там руками ого-го как махать надо. И клюшкой с блином.

— С каким блином? — удивился Андрей.

— Тот, что на руке правой. Щит.

— А-а-а… Блин называется, да? Я тоже хочу на воротах научиться стоять. Летом же можно тренироваться на воротах стоять?

— Можно! — согласился я.

— Покажешь?

— Покажу, — снова дёрнув плечами, сказал я.

На крыльцо вышли Леонид Ильич и Чазов.

— Ступай-ступай, Евгений Иванович, что у тебя других пациентов мало? За мной Валечки присмотрят. Обещаю ещё три раза сегодня осмотреться. И анализы сдам. Обязательно кровь натощак. С утра и сдам. Остальное не потеряй по дороге.

Генсек хохотнул.

— А то, шпионы подберут и где-нибудь, например на «биг бэне», намажут, а меня обвинят. Ха-ха-ха…

Чазов со своим чемоданчиком пробежал мимо и я услышал:

— Точно, это он! Надо медсёстрам дать указание и Юрию Владимировичу доложить. У него такое давление, что в космос можно посылать. Но ведь, давление — давлением, но куда делась аритмия? Препарат он принимает регулярно. И сегодня принял. Почему тогда ритм ровный?

— У-у-у… Вот оно что! Медикаментозная аритмия. Тогда понятно, — подумал я. — Ну, ничего-ничего… Сердце мы уже перезапустили, перепрограммировали, ритм восстановили.

— Деда, привет, — воскликнул Леонид. — Как здоровье?

— Здравствуй, Лёнечка. Здравствуй, Андрейка. У меня всё в порядке. Видите, Чазов недоволен, значит у меня всё хорошо.

Леонид Ильич рассмеялся оглянувшемуся Чазову.

— А почему он недоволен, — не понял Леонид. — Он же лечит тебя.

— Ха-ха! Так потому и недоволен, что лечить уже не надо. Врачи же они, как…

Генсек хотел сказать, «как стервятники», но вовремя остановился, но я 'услышал.

— А-а-а… Я понял, — сказал Леонид. — Мы смотрели мультфильмы американские. Диснеевские. Как звери в футбол играли. Там стервятники были за санитаров с носилками.

Леонид Ильич приложил палец к губам и хитро посмотрел на внука.

— Деда-деда! Паша обещал научить меня стоять на хоккейных воротах, — подёргал деда за рукав клетчатой рубашки Андрей. — Нам нужна настоящая хоккейная форма.

— Хоккейная? — слегка удивился Леонид Ильич. — Хорошо. Завтра привезут. Хотя… Завтра Паше нужно в интернат.

Брежнев задумался.

— Ну-у-у, — надул губы Андрейка. — Всегда так.

— А вы надолго приехали, — спросил генсек сына.

— Привет ещё раз. Я сейчас поеду назад. А они на пару дней хотели.

— Не на пару! Не на пару! Мы сначала хотели на пару, а потом передумали, потому, что Пашка здесь.

— Не Пашка, а Павел, — сказал Леонид. — Мы хотели, чтобы он нас в футбол поучил играть. Да и хоть по воротам постучать… Он ведь вратарь. А то Андрей маленький ещё.

Они так смотрели на дела, что тот не выдержал и, улыбнувшись, сказал:

— А что нам мешает, попросить Пашу задержаться у нас на даче, да, ребята? Да, Паша? Учёбы у тебя ещё нет, а тренироваться тебе, вроде бы как бы и не надо. И так ты всех переигрываешь. Погостишь у нас?

Я пожал плечами.

— Погощу. Тут хорошо. А у вас поле есть?

— Ура! — закричал Андрейка. — У нас всё есть!

— Даже теннисный корт, — сказал Леонид. — В большой теннис, случайно не играешь?

— Играю. И даже не случайно. И даже в большой и малый.

— Ура! — снова заорал Андрейка. — Со мной в малый, а с ним в большой!

— Да, здорово! — кивнул солидно Леонид. — У меня партнёра не было нормального. С дедом невозможно играть. Он не может поддаваться и играет по-взрослому.

— Я тоже играю по взрослому, — подумал я, — но поддаваться умею.

[1] https://rutube.ru/video/5dc2dfb2917ed5a0cd46e838336a044d/?r=plwd

[2] https://rutube.ru/video/bd55f4b748cad6df4ec083e077792d66/?r=plwd

[3] https://rutube.ru/video/b25ddd85dc95ca1ec0b052e2ddae494b/?r=plwd

Глава 18

Было уже шесть часов вечера, когда привезли детскую вратарскую хоккейную амуницию, и мы занялись хоккеем. А до этого сначала гоняли в футбол, потом играли в большой теннис и в пинг-понг.

Я уже был в спортивной форме, а мальчики переоделись. Полем оказалась многофункциональная спортивная площадка, на которой занимались, даже сейчас, кто-то из охраны.

— Сколько раз подтянешься? — спросил Леонид.

— А ты? — спросил я.

— Я — мало, — скривился он.

— А я много, — сказал я.

— Сколько? — спросил Андрейка.

— Раз сорок.

— Да, ладно? — не поверил Леонид, и мы пошли к перекладине, на которой дотягивал свою двадцатку охранник. С трудом дотягивал, да.

Быстрым темпом подтянулся сорок раз. Столько же раз отжался от земли. Поприсядал пистолетиком. Походил на руках…

— Где так тренируют, пацан? — спросил охранник.

— В интернате ЦСКА, — ответил я. — Ну, пошли?

— Обалдеть, — сказал Леонид. — Мне такого не достичь.

— Хм! Мне достичь, а тебе не достичь? Каждый день добавляй по одному или по пол раза и через год…

Я не договорил.

— Разомнёмся?

— А ты ещё не размялся? — улыбнулся Лёнька.

— Я-то размялся, а вы нет. А приступать к тренировке без разминки нельзя.

— А ты не устал?

— Я вообще не устаю, — усмехнулся я. — Побежали?

— Побежали, — задумчиво сказал Леонид Брежнев младший.

Мы хорошо размялись, я показал технику обводки, технику ударов по мячу, постоял на воротах, а ребята побили. Потом еще немного позаставлял их позаниматься дриблингом. Потом показал Андрейке, как стоять на хоккейных воротах. Была здесь и хоккейная площадка, закатанная асфальтом. Мы с Леонидом Побросали Андрейке шайбу. Руками побросали. Я показал, Лёне, как кидать шайбу от бедра так, чтобы она летела, хорошо вращаясь. Потом совсем немного поиграли в большой и настольный теннис.

Короче, нам всем понравилось, как мы провел день. И дедушке Лёне тоже понравилось, как мы провели день. Он, периодически, приходил, смотрел, как мы развлекаемся. Сегодня в субботу он отдыхал от трудов праведных. После ужина мы разбрелись по комнатам. Я было уснул, но проснулся от чьего-то присутствия.

— Что, Леонид Ильич? — спросил я.

— Ты не спал?

— Лежал просто.

— Любишь лежать в темноте?

— Ну… — неопределённо выразился я и сел на кровати. — Что-то хотели спросить?

— Кхм. Я включу свет? — спросил он. — Не люблю разговоры в темноте.

— Конечно.

Свет зажегся. Леонид Ильич был в полосатой пижаме и в тапочках.

— А за дверью охранник, — подумал я.

— Хотел спросить тебя, надолго ко мне моё здоровье вернулось?

— Здоровье? Навсегда, — уверенным тоном сказал я. — Ну, то есть, до самой смерти.

— А умру я когда?

— Ну… Теперь уже и не знаю. Я-то здесь. А что это вас так «это» заинтересовало, — спросил я, выделив второе «это».

— Кхм! Я тут, кхм, увидел, как меня хоронят в ноябре восемьдесят второго. Гроб, уронили, суки! Это ведь правда?

— Была правда, но теперь-то я с вами. И здоровья у вас теперь, как у, простите, у дурака махорки. Не болеете ничем и болеть не будете. От остановки сердца вы умерли тогда. А теперь, как всё сложится, я не знаю. Вдруг какое покушение удастся. Вы же так и ездите на небронированных машинах. И сами за рулём любите лихачить.

— Ты так уверенно говоришь, что возникает ощущение, что ты из будущего. Так, что ли?

Я покрутил головой.

— Тутошний я. Родился в пятьдесят девятом у мамы с папой. Мама — учительница в моей школе, папа — токарь высокой квалификации. Просто что-то случилось со мной в больнице. Такое, что я не только здоровье обрёл, но и возможность будущее видеть. Теперь и вы видите. Но будущее… Оно ведь от нас зависит. Оно меняется. Я уже проверил.

— Я тоже проверил. Клим Ворошилов-то оказывается умереть должен был ещё год назад, а он жив-здоров и огородом у себя занимается. Не твоих рук дело?

Я только вздохнул.

— Понятно. Не буду спрашивать, как ты умудрился с ним встретиться и здоровье дать. Захочешь, потом сам скажешь.

— Не нужно это вам, Леонид Ильич. Вам нужно подобрать верных соратников, которые бы противопоставили себя тем паразитам, которые перевернут вашу шахматную доску.

— Шахматную доску? Хм! Хорошо сказано! Да-а-а… Такие вот шахматы. Я уже покрутил будущее немного. Завтра хотел бы с тобой кое-что обсудить.

Я улыбнулся.

— Обсудим, Леонид Ильич. Вы спать ложитесь и во сне смотрите картинки.

— А так можно? — удивился генсек.

— Так нужно, — сказал с улыбкой я. — Так понятнее.

— Да-а-а… Вот это денёк сегодня у меня! — покачал головой Брежнев, погасил свет и вышел.

— У нас денёк! — подумал я. — У нас. Отличный у нас выдался денёк.

Приезд мальчишек, как нельзя лучше угодил моему плану присутствия рядом с Брежневым на этой «даче», где иногда проходят даже заседания членов ЦК. Есть тут и такого формата здания. Ну, а уж рабочие совещания с тем или иным «соратником», у Брежнева на «даче» проходили постоянно.

А мне их надо всех «чипировать», чтобы почитать их мысли и определить, кто друг, кто враг, а кто «так». И вот этим «друзьям» дать ознакомиться с перспективой «коммунистического строительства» в отдельно взятом государстве. Что из этого получится, Бог знает, но мне хотелось, чтобы они думали над проблемой сами. Мне лично надоело думать за других. И вполне вероятно, что они, обмазговав ситуацию и прикинув все за и против, сломают то, что у них получилось в результате «строительства», и начнут строить заново. Ну, не сломают, а перестроят.

Очень мне не нравилась «кормёжка» стран СЭВ, которые ещё и «кочевряжились»: это буду, а то не буду. Понятно, что как только СССР «уйдёт» из восточной Европы, его место займут страны НАТО. Но, разве было по-другому когда-то? Так зачем сейчас накачивать Польшу, Румынию и Югославию с Чехиями и Венгриями оружием? Строить им бесплатно атомные станции, развивать промышленность. Придумали какой-то «переводной рубль». Ладно! Поговорим ещё с «товарищами». Ну, в смысле… Сами они поймут, в чём правы, а в чём не правы. Пашка — просто спортсмен и немного целитель.

— Спать! — приказал я себе и уснул.

Завтракали все вместе: Леонид Ильич с домочадцами и я. Приглашал генсек и своих охранников к столу, но те отказались, а вот чуть запоздавший к завтраку начальник охраны и, как я знал, давний друг Рябенко Александр Яковлевич, присоединился к трапезе охотно.

Ели омлет, овсяную кашу с ягодами и чай с домашним печеньем. Рябенко посматривал на меня с нескрываемым интересом. Мысли у него были простые.

— Если он и вправду даёт Леониду Ильичу здоровье, надо мальчика охранять. Надо же, Бобкову палец заживил!

— Хм! Уже, что, всё КГБ знает эту историю? — подумал я. — Вт так секретность! Вот так подписка о неразглашении! Там, в институте, наверное, у каждого гэбэшного управления свои агенты. А может быть один, который стучит в восемь барабанов. Да и ладно! Так даже лучше. Быстрее проявятся враги.

После завтрака мы с мальчишками пошли на обход территории. Это они решили показать мне свои владения. На «даче» был огород, теплица и большой сад.

— Тут раньше небольшой домик деревянный был, — сказал Леонид. — Я его ещё помню. Деду в шестьдесят шестом эту дачу дали. И сада здесь не было. Потом кирпичный дом построили, гараж и «Дом советов». Так дед пристройку называет, где у него все собираются. Спортивные площадки… Дед очень теннис любил раньше. Сейчас редко играет. С сердцем у него плохо.

— Нормально у него сейчас с сердцем, — подумал я. — Всем бы такое сердце!

Сердце генсека не стало лучше мгновенно. Но «чипировал» я его через Бобкова ещё неделю назад, а за это время, запущенные матрицей процессы, сердце Леонида Ильича уже значительно подновили. Окрепли сосуды, стали обновляться сердечные нейроны. Да и не только сердечные. Нервные клетки «прорастали», хе-хе, со страшной скоростью во всём теле. Прорастали и включались в работу по оздоровлению и перестройке организма. Много в нём ещё оставалось работы, но и многое уже было сделано за это время. Просто, до нашего с генсеком прямого контакта, все изменения в нём не проявлялись, а потом ему вдруг, кхм, «похорошело» и он это заметил.

— У нас в лесу даже олени водятся, — похвастался Андрей.

— И не убегают? — удивился я.

— Так, забор же, — удивился Леонид.

— Ну, да, — кивнул головой я, соглашаясь. — Для охоты олени?

— Не-е-е, — замотал головой Андрейка — Дедушка их любит.

— Он тут по глухарям, да по куропаткам стреляет, когда ему некогда в Завидово ехать, — сказал Леонид. — Возьмёт ружьё и бродит по лесу. Даже и не стрельнет ни разу.

— А речки тут нет? Или пруда?

— Не-а, — помотал головой Андрейка.

— Дед сказал, что от них только комары разводятся, — уточнил Леонид.

— А рыба?

— Рыбалку он не любит, — покрутил головой Леонид.

— А мы любим, — сказал Андрейка, — но нас не возят.

— Только в Крыму можно нормально порыбачить.

— Нормально порыбачить можно только во Владивостоке, — сказал я. — Там Тихий океан.

— Владивосток, это далеко, — поморщился Леонид. — А ты откуда про Владивосток знаешь?

Я улыбнулся.

— Я там родился, там живу и оттуда только недавно приехал в Москву.

— Ух ты! — восхищённо произнёс Андрейка. — Тихий океан, это здорово! У тебя дом у моря?

— У моря, — не соврал я, так как родители уже переезжали в новую квартиру. — У самого синего моря.

— Дедушкина дача тоже у самого моря в Крыму, — сказал Леонид.

— В Крыму хорошо. Тепло. У нас туманы частые. Море не очень тёплое.

— Зато рыбы много. Селёдка, да?

— И камбала. Красная рыба заходит в реки. Много всякой.

— Мы как-то по Волге катались на корабле, — сказал Леонид но так и не порыбачили. Папа тоже не любит рыбалку.

— У нас только мы любим рыбалку, — с сожалением в голосе, произнёс Андрейка.

— Я тоже люблю рыбалку и не только морскую. На речке тоже интересно рыбу ловить. Особенно ночью. У нас там тоже большие реки есть. Не такие, как Волга, конечно, но зато рыбы та-а-а-м… И хариус, и сиги, и лосось… Много рыбы. Да, вообще у нас с СССР богатые реки и страна богатая.

Ребята смотрели на меня и слушали с интересом.

— Ты, как наш дедушка говоришь, — наконец сказал Леонид. — Он нам тоже вся время о богатствах Родины рассказывает.

— Как сказки, — добавил Андрейка.

Мы уже обошли ближайшую к «даче» территорию и вернулись к спортивной площадке.

— С чего сегодня начнём? — спросил я.

— С меня! С меня! — закричал Андрейка.

Мы с Леонидом переглянулись, оба разом улыбнулись и все вместе пошли за амуницией, которую вчера оставили в хозяйственной пристройке.

Мне хоть целый день проводи на стадионе, не надоедало. Да и как оно может надоесть, если физическая нагрузка активизирует выработку эндорфинов, дофамина и серотонина.

Эндорфины — вырабатываются в ответ на стресс и боль, чтобы уменьшить страдания и подарить чувство эйфории. Дофамин — активирует систему вознаграждения в мозге, вызывая чувство удовольствия вплоть до появление эйфорического состояния. Серотонин — отвечает за регуляцию настроения, сна, аппетита и других физиологических процессов, что улучшает эмоциональное состояние.

Так же во время физических упражнений снижается уровень гормона стресса — кортизола. А мне нагружать свой «организм» можно круглосуточно, хе-хе…

К удивлению мальчишек, вскоре к нам присоединился Леонид Ильич, который с удовольствием покидал Андрейке теннисные мячики. Мы ещё вчера поняли, что мячики кидать удобнее. И не так опасно. Можно и без щитков стоять на воротах. Правда и пропускаешь больше но всё равно. Зато мне можно было показывать, как надо правильно ловить и отбивать.

Леонид Ильич тоже попробовал половить мячики, но потом предложил сыграть в теннис на вылет. Лёнька поскучнел, а я согласился. Леонид Брежнев младший проиграл Леониду Брежневу старшему быстро. Со мной Леонид Ильич возился долго, но наконец-то я поддался. Следующую партию младший Леонид едва не выиграл, а третью у генсека выиграл я.

— Ты где учился в теннис играть? — спросил Леонид Ильич. — Это не очень распространённая игра у нас в Союзе.

— В школе, — соврал я.

— Хорошая у тебя точность. Заставил побегать старика. Даже потянул ногу немного.

— Пройдёт, — сказал я, улыбнувшись.

— А если тебя рядом не будет?

— Всё равно пройдёт.

— Хм! — не поверил генсек. — Вы ещё долго мучить Пашу будете?

— Мы не мучаем, мы играем, — крикнул Андрейка, который во время наших сетов пинал в хоккейной коробке мяч, стуча его о бортик.

— Когда же уже зима будет? — спросил он.

Мы с Леонидом младшим переглянулись и улыбнулись. Младший Брежнев был, на удивление, эмоционально выдержанным. Улыбнулся и Леонид Ильич.

— Ты не устаёшь с ними? — спросил он меня.

— Я редко устаю, — повторил я. — Весь день могу в футбол или в хоккей играть. Очень мне это нравится.

— Да-а-а… Интересно, какой же из тебя игрок получится? Жаль, что не доживу.

Я только улыбнулся, но так улыбнулся, что у Брежнева старшего брови поползли вверх.

— Кхм! — кашлянул он. — После обеда я Пашу заберу.

Глава 19

— Все хоккеисты хорошо играют в футбол, — сказал я Андрею.

— Не получается у меня мяч вести! — скривился тот.

— А ты не торопись. Приучи ноги слегка касаться мяча.

— Они у меня дёргаются!

— Ничего страшного. Подёргаются-подёргаются и перестанут. Очень медленно двигайся.

Я говорил и одновременно играл в пас с Леонидом, который двигался, «открываясь», и бил по пустым воротам.

— Давай, ты ему попасуешь. А я на воротах постою.

— Не получается у меня.

— А ты рукой попасуй. Вратари так делают, когда от ворот выбрасывают.

После обеда Леонид Ильич прилёг отдохнуть, а мы снова пошли на площадку пинать мяч. Леонид, видимо, страстно хотел научиться играть в футбол и поэтому прислушивался к моим советам даже с некоторым напряжением в лице. А, пытаясь выполнить «рекомендации», кривился, переживая, что не получается.

— Ты зря рвёшь печень, — сказал я, заметив его эмоции.

— При чём тут печень? — удивился он.

— Притом, что все наши переживания, отражаются на печени, особенно злость. А ты злишься на самого себя. Говорят же про злого, что он желчный человек? Вот… Когда злишься, желчи выделяется слишком много.

— Откуда ты всё знаешь? — спросил, посмотрев на меня с недоверием Леонид. — Ты же ещё маленький.

— У меня дед был знахарь. Лечил всех в деревне. Они, когда переехали в Приморье, жили в тайге. Там до ближайшего врача километров сто было. Вот и ходили к нему. Его мать знахаркой была, передала кое-какие знания, но умерла к тому времени. А дед пасеку держал, пчёл знал, травы и когда их можно собирать, а когда нет. Когда какая трава силу полезную имеет, а когда вредную. Вот и рассказывал мне, то, что знал.

Я почти не врал, рассказывая Леониду историю не про Пашкиного деда, а про моего личного деда — сапожника, пасечника и, действительно, деревенского лекаря Михаила Ивановича Шелеста. А бабушка-мамина мама, та так своей корове «зубы заговаривала», что она доилась сверх меры. Все соседи завидовали. Вроде коровы вместе ходят пастись, а молока у бабули хватает и себя прокормить и в совхоз сдать. Её поэтому и в ветлечебницу на работу взяли, что от её слов скотинка выздоравливала и успокаивалась, если надо.

Леонид посмотрел на меня с особым интересом и не спросил, а сказал утвердительно-задумчиво:

— Так вот почему ты к деду приехал… Он сильно болеет в последнее время. Как будто кто-то его сглазил. Так тётка Галина говорит. Сглазили, говорит, отца, как только он генеральным секретарём стал.

— Даже так? — сделал удивлённое лицо я.

— А ты, значит, лечишь его? — не слушая меня, спросил Леонид.

Я пожал плечами. Мне не хотелось врать ему и правду говорить тоже не хотелось. Но он всё понял правильно.

— Понятно, — сказал он. — У меня тоже иногда сердце колет.

Я улыбнулся.

— Больше не будет колоть.

— А у Андрюшки зубы вечно болят.

Я снова улыбнулся.

— Зубы — дело сложное. Боль заговорить возможно, а лечить нужно только у врача. Сверлить, пломбы ставить.

— Жаль. Он врачей сильно боится. И любую боль…

— Разберёмся.

— Интересно с тобой. Ты, словно, взрослый. А ты стрелял из ружья?

— Стрелял, конечно. И на охоту ходил. У меня братья двоюродные в настоящем лесу живут. Тайга вокруг Уссурийская.

— И на кого охотился?

— На птицу, в основном: утка, фазаны. Не зверя меня не брали.

Я не стал сильно врать, но надо было заявить, что оружие знаю и обращаться с ним умею.

— А из пистолета? — продолжал допрос Леонид.

— Не-е-е… Из ракетницы стрелял, но это другое.

— А мы постоянно стреляем. Когда дед охране разрешает нас в тир взять. Или в Завидово. Там есть оружейная комната и пристрелочный манеж. Там мы и с ружей стреляем, и с пистолетов.

— Здорово! — сказал я, давая Леониду, хоть какое-то над собой преимущество. — Я бы пострелял из пистоля.

Леонид глянул на меня как-то искоса, чуть наклонив в сторону голову.

— Постреляем ещё. Я, так думаю, ты с нами надолго…

Я пожал плечами и снова улыбнулся.

Вскоре пришёл Леонид Ильич и увёл меня в «усадьбу», где мы прошли на «веранду» — помещение на втором этаже, расположенное рядом с его кабинетом, и усадил за стол с самоваром. На столе кроме чая были утренние печенья и несколько видов конфет, в том числе и шоколадных.

Я взял парочку «Мишек на севере» и налил себе чай в стакан с подстаканником.

— Вам налить? — спросил я, опомнившись.

— Налей-налей, — кивнул головой Брежнев, помолчал и добавил. — Ты меня совсем не смущаешься. И других взрослых… Держишься с ними, как с равными. И ты совершенно спокоен, словно вокруг тебя всё движется так, как тебе надо. Это почему? Почему у тебя нет страха?

Я развернул конфетную обёртку, посмотрел на большую шоколадную конфету, прикидывая, как её так укусить, чтобы она не рассыпалась под зубами.

— Сложный вопрос, Леонид Ильич. Думаю, потому, что теперь я не один знаю то что случиться с нашей страной. Теперь всё, что знаю я, знаете и вы. А вы — генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза. Глава государства, который может сделать так, чтобы СССР не развалился в тысяча девятьсот девяносто первом году.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — закашлялся генсек и продолжал кашлять некоторое время.

— Вот так вот, да? — наконец спросил он с сарказмом. — Сбросил со своих плеч ношу на другие плечи?

Я куснул конфету и, посмотрев на него, кивнул и отхлебнул чай.

— А как я со всем этим теперь буду? Что мне-то делать?

Брежнев откинулся на спинку стула. Он пока не притрагивался к чаю, хотя искоса поглядывал на него.

— Что я смогу один сделать?

— А разве вы один? — спросил я, изображая «наивного чукотского мальчика». — У вас же вон сколько сторонников! Сколько их из Украины перебралось в Россию?

Брежнев нахмурился. Понял всё-таки, что я его подкалываю. Тоже самое, ведь, видит, что и я. Да и не просто тоже самое, а то, что я ему «подсовываю» умышленно. Про коррупцию и очковтирательство этих самых «украинских сторонников генсека», которые даже по всем республикам расселись: Узбекистан, Казахстан, Таджикистан. Расселись и с «чувством глубокого удовлетворения» срослись с местной мафией.

— Шутишь, да? — наконец «отмер» генсек.

Я посмотрел на генсека, аккуратно вложил остатки конфеты в рот, запил чаем и только после этого спросил.

— Какие тут шутки? Это сарказм, Леонид Ильич. Сможете вы на них опереться для проведения реформ? Думаю, что нет. Они вас поддерживают, да. Но почему? Потому, что вы их не трогаете и даёте жить по-барски. Все ваши «украинцы» воры и очковтиратели. И это не я сказал. Это аналитики будущего сказали. Сколько собирают пшеницы, хлопка, а сколько доходит до производства? Сгорает, видите ли, пшеница у них в буртах. Отчитываются об убранной, а половина растворяется. Скот они ею кормят, Леонид Ильич. Свой собственный скот. Перемалывают на муку, пекут лаваши и продают на базарах. Они шикарно живут за счёт дотаций. Тоже самое происходит и с хлопком, и с арбузами, и с шерстью, и с мясом. Помните, как в «Кавказской пленнице»? «А ты не путай свою шерсть с государственной»? И ведь вы знаете про это, Леонид Ильич. Знаете, но ничего не делаете. А ведь именно это привело к краху коммунистической идеи и, в итоге, к распаду СССР.

Брежнев смотрел на меня растеряно. Мне, может быть, и было бы его жалко, если бы я не читал его мысли, где он полностью соглашался со мной.

— «Он прав! Он прав! Он прав!», — стучало в его голове.

— И что делать? — спросил он меня.

Я посмотрел на генсека.

— А я знаю? — ответил я вопросом на вопрос. — Собирайте тех, кто против такого бардака и искореняйте. То же самое твориться и в соцстранах, которые, как и «советские», в кавычках, мать их, республики, тянут СССР в тартарары.

Брежнев отреагировал на моё «мать их», глянув на меня, резко вскинув брови.

— Тебе точно не двенадцать лет, Паша, что бы ты мне не говорил.

Я вздохнул, но не стал «колоться». Пусть помучается.

— Конечно! — хмыкнул я. — С такими знаниями я постарел лет на сто. Но мне, честно говоря, безразлично, готовы ли вы на перестройку. Вот честное слово! Я представлял себя на вашем месте, и ничего придумать не смог. Всё уже так сильно запущено. Особенно с соцстранами. Они вас просто пугают тем, что вместо ваших ракет и танков там встанут НАТОвские. А по мне так и что с этого? Ну, встанут и встанут. У нас ядерные ракеты. Кого нам бояться? Кто дёрнется? Кто дёрнется — тот огребёт.

— Ты предлагаешь перестать дотировать соцстраны? — спросил Брежнев.

— Ничего я не предлагаю, — поморщился я. — У вас жизненного опыта вон сколько. Вот и думайте-решайте. У вас вон статистические институты считают, а там тысячи человек.

Я развернул ещё одну конфету и, аккуратно надкусив, запил чаем.

— А что ты думаешь про ЭВМ? Про предложения Глушкова? Мои, кхм, сторонники явно саботируют его предложения. А ведь он предлагает то, о чём говорил ещё Ленин: «контроль и учёт».

— Судя по всему, сволочи они, ваши, засевшие в министерствах и ведомствах «сторонники». Только о своих задницах и думают, а не о государстве.

Брежнев наконец-то взял подстаканник и, придерживая его левой рукой, отхлебнул чай, уже потерявший часть своего тепла. Взял мягкую печеньку, куснул, снова отхлебнул. Покачал головой.

— Вот ты задал мне задачу. Жил-жил не тужил…

— Ну, да, охота, застолья… Что не жить? — хмыкнув, сказал я. — Помните сказку «О золотом петушке»? Он сказал: «Кирикуку! Царствуй лёжа на боку!» Так, что ли?

Брежнев в это время хлебнул чай и, вздрогнув, поперхнулся и закашлялся и кашлял долго. Я даже встал и пару раз хорошенько приложился к его спине. А надо было бы по затылку, да не пару раз, а один и посильнее, чтобы мозги встали на место. Ну, или наоборот.

Леонид Ильич после моего второго удара между лопаток, приподнял левую руку, останавливая меня.

— Ты так из меня всю душу выбьешь, — сказал он.

— Хотел бы, выбил, — подумал я, но сказал другое. — Вы нужны стране, Леонид Ильич. Только вы можете поправить то, что сами же и натворили.

— А что я натворил? — удивился Брежнев.

— А полистайте будущее. Почитайте, куда завела страну ваша борьба за власть. Вот вы сейчас знаете, кто будет вашим приемником?

— Зачем это? Товарищи изберут, кхм, если что…

— Я просто поражаюсь! — «восхитился» я, снова усаживаясь за стол и беря очередную конфету. — То есть, после меня хоть потоп? Да?

— Ну… У нас же, кхм, демократия…

— Вы ещё скажите: «Выборность с низу доверху». И что вы пришли к власти демократическим путём, а не в результате «дворцового переворота».

— Ыкхы! — выдохнул, откашливаясь, генсек. — Со мной так давно никто не говорил. Кхы-кхы! Непривычно как-то.

— Я могу вообще ничего не говорить. Я не готов о «мёртвом» говорить хорошо.

— А кто тут у нас мёртвый? Я что ли? — удивился генсек.

— Государство наше! СССР! И вы, как его руководитель! Вы — труп, а не вождь страны! Почему? Да, потому, что не шевелитесь.

Я говорил эти страшные слова спокойно, без эмоций.

— Рыба гниёт с головы! — добавил я. — И вы, Леонид Ильич, уже сгнили.

— Это почему это сгнил? — без тени раздражения спросил Брежнев.

Я посмотрел на него, наливая ещё один стакан кипятка.

— Вы как коммунист прогнили. Вы барин. Сибарит. Машины, костюмы, прислуга у ваших детей и внуков. Точно так же, глядя на вас, ведут себя и ваши «ставленники». Кумовство процветает повсеместно. Мужа своей дочери Чурбанова сразу передвинули с повышением и присвоением звания через «звезду». Это что? Так можно всеем? Или только избранным?

— Так… Это… Кхм! Не я его «двинул» наверх, — с искреннем удивлением произнёс Брежнев. — Они сами.

— Хм! Во-во… Я и говорю… Награды они тоже вам сами вручают.

— Кхе-кхе! — улыбнулся Брежнев. — Пока ещё не вручают. Пока при памяти я ещё. Это со мной что-то после семьдесят шестого случится. Инсульт, наверное… Тогда они на меня как на ёлку цацки будут вешать. Ха-ха…

С удивлением я понял, что Брежнев «прикалывается» надо мной. И понял ещё, что слегка «перегнул палку» в обвинениях. Пока, в тысяча девятьсот семьдесят первом году ничего такого Брежнев не «чудит». Да и Косыгинская реформа ещё не проросла в СССР и не создала теневую экономику.

— Теперь-то инсульт мне не грозит? — спросил Леонид Ильич с улыбкой.

Я тоже улыбнулся. Надо было срочно «отрабатывать назад» и делать «хорошую мину».

— Не грозит. Извините, погорячился я.

— И этот период моего правления критиками будущего оценивается, как положительный.

Брежнев «закатил глаза» и, словно читая, произнёс:

— «В эпохе Брежнева можно выделить два этапа, первый из которых был весьма успешен. Большую часть периода правления Леонида Ильича Брежнева называют „развитой социализм“, поскольку в это время было успешное частичное проведение Косыгинской реформы (1964—1976), которая дала значительный толчок в экономике СССР, но усилила рост теневой экономики. В шестидесятые — семидесятые годы валовой общественный продукт вырос примерно на триста пятьдесят процентов, промышленная продукция — на четыреста восемьдесят пять процентов, сельскохозяйственная — на сто семьдесят один процент. Трудодни в колхозах были заменены ежемесячной денежной оплатой. При Брежневе в СССР был реализован ряд масштабных инфраструктурных и энергетических проектов. Был поставлен под промышленную нагрузку первый гидроагрегат Саяно-Шушенской ГЭС, введены в строй десятки других гидроэлектростанций, атомных реакторов, новые автомобильные и железные дороги, химические, металлургические и машиностроительные заводы».

— Кхм! Саяно-Шушенскую ГЭС начали строить в шестьдесят третьем, — буркнул я. — И закончили в двухтысячных. Но, в общем-то, вы правы. Кризис ещё не зашёл слишком далеко. Всё в ваших руках, Леонид Ильич.

Я сделал жест, как делал в кино Владимир Ильич Ленин, собрав пальцы правой руки вместе, как для «пионерского салюта» или для военного приветствия, и показав ладонью направление движения «вперёд». Одновременно большим и указательным пальцами левой руки я прихватил майку, словно жилетку, и чуть склонил тело и голову в сторону «указующей» руки.

— Ха-ха-ха! — громогласно рассмеялся Леонид Ильич. — Ха-ха-ха!

Он смеялся, а я думал:

— Хороший мужик, Леонид Ильич. Хороший мужик. Только, справится ли он с той гидрой, которую посеял и всходы которой уже начинают колоситься? Слишком уж добрый он человек.

Глава 20

Леонида Ильича охватило двойственное чувство. С одной стороны он ощущал себя молодым и здоровым, а с другой стороны появилось ощущение тревоги, которое он в последнее время «душил» успокоительными средствами.

Сначала у него развилась тахикардия при которой частота сокращений сердца подскочила до ста пятидесяти ударов в минуту в спокойном состоянии. Подскочило и давление. Ему прописали средства от гипертонии, стенокардии и тахикардии. И он с «той» проблемой вроде бы справился, но чувство постоянной тревоги, граничащей со стрессом, переходящим в депрессию, угнетало его и вдруг оказалось, что его сердце начало «сбоить», нарушая ритм. А это оказалось намного страшнее, чем предыдущие «болячки». Натурально страшнее.

При каждой микро-остановке сердца его окутывал такой страх, что оно вот сейчас совсем остановится, что Леонида Ильича охватывал дикий ужас. Он, как выпускник «Бронетанковой школы» часто сталкивался с тем, что двигатели машин глохли. Особенно это «ярко» происходило с дизельными, которые работают по принципу компрессии топлива в цилиндре и его взрыва. Так вот, когда топливо плохое или подаётся нестабильно, двигатель начинает «сбоить», «троить» и глохнуть. Вот и тогда, когда с ним случился первый приступ сердечной аритмии, он понял, что когда-нибудь его «пламенный мотор» тоже застопорится. И это «когда-нибудь» совсем не «за горами».

Врачи ему посоветовали «не брать близко к сердцу», но на него навалились не только проблемы огромной страны, а ещё и семейные проблемы. Его дочь Галина выросла сумасбродкой и доставляла массу проблем. Связавшись с артистами, она и сама захотела стать артисткой. Леониду Ильичу эта идея не понравилась. Он ответил дочери отказом и той попала шлея под хвост. Очень упрямая оказалась натура у Брежневской дочери. Да и как могло быть, если Леонид Ильич души в ней не чаял и отказать ни в чём не мог. Вот и выросло, то, что выросло. Загуляла его Галина… Её загулы заканчивались то в милиции, то в КГБ, то где-нибудь под забором или в парке на лавочке, где она порой засыпала и попадала в милицию. Эти «загулы» любимой дочери, рубили отцовское сердце в «мясо» и довели до первого микроинфаркта, произошедшего в семьдесят первом году.

Никакие разговоры не наставляли дочь на «путь истинный». И после инфаркта, который Брежнев перенёс «на ногах» дома и никому о нём не сказал, дочь не переставала наносить удары по любящему сердцу отца. Они следовали методично: один за другим, один за другим. Даже замужество дочери на красавце Чурбанове не остановило Галину. Буквально через месяц она снова загуляла с вернувшимся в Москву её «старым» любовником циркачом, который был младше Галины больше чем на двадцать лет. А мужа, который приехал её забирать из ресторана, где гуляла «принцесса», она в присутствии многочисленной «публики» открытым текстом отправила в «короткое эротическое путешествие».

Сейчас, после разговора с мальчишкой, давшим ему здоровье и, можно сказать, молодость, но упрекнувшим его в том, что СССР в итоге развалился, Леонид Ильич вдруг почувствовал себя уверенно. Его не обидели слова малолетнего целителя, не напугала и перспектива развала страны. Не расстроило его и то, что в стране, действительно, стала процветать, так называемая «коррупция», повсеместно имело место «кумовство» и создавалась партийно-аристократическая прослойка. Мало того, он не собирался с этим бороться.

Леонид Ильич был реалистом и не питал иллюзий не то, что на счёт построения коммунизма в ближайшее время, а построения коммунизма вообще в принципе. Коммунизма, как общественно-коммунистического строя, основанного на общественной собственности на средства производства, призванного уничтожить социальное и экономическое неравенство и эксплуатацию человека человеком.

Да-да… Даже в это не верил генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза. Почему? Да потому, что жизнь не позволяла верить в этот бред. Никогда, считал Леонид Ильич, человек не откажется от того, чтобы ему прислуживали другие люди, если вдруг так сложатся обстоятельства, что они от него зависят. И, что характерно, есть категория людей, которые хотят прислуживать. Хотят находиться рядом с сильными людьми. Сильными физически, или сильными финансово. Одним нужна физическая защита, другому финансовая. Ведь не все стремятся руководить.

Так было всегда, считал Брежнев, так всегда и останется. Как бы мы не воспитывали человека новой формации, а человек всегда стремится набить свой собственный карман, а не общественный. Или за счёт «хозяина», или за счёт собственной «инициативы».

И Леонид Ильич не считал, что так называемая «номенклатура» слишком опасна. Он не считал, что сгнил сам, и не считал, что гниёт общество. Ну, да, воруют, но ведь всегда воровали. Нет у него информации, что всё так плохо, как говорил этот, кхм, пришелец из будущего. А то, что этот мальчишка был именно пришельцем из будущего, у Леонида Ильича сомнений не было. Слишком уж этот Пашка был, кхм, заинтересован в сохранении СССР. Значит сам лично испытал «ужас перестройки». Это, как сразу видно участника войны. По его отношению.

На Леонида Ильича перестройка не произвела особого впечатления. Ну, «обычный» троцкистский переворот. Ну и что? Продали страну? Не факт! Набили карманы народным достоянием — это да. Но ведь, в принципе, к этому давно шли. Не могло быть так, чтобы процесс конвергенции остановился на мелких лавочниках. Проходили уже НЭП. Капитал всегда стремиться к власти и к всё большему накоплению капитала, сосредотачивая, в конце концов, и то и другое в одних руках. Ну, или в руках узкого круга лиц.

Он бы и сам с радостью бы «замутил» перестройку. Но не созрело ещё общество. Не разочаровалось ещё в идее коммунизма. Но, хитрожопый троцкист Никитка, объявив о том, что коммунизм наступит в восьмидесятом году, заложил под идею серьёзный ядерный заряд., который разнесёт СССР в пух и прах.

Ведь этот «поц» на двадцать втором съезде КПСС изложил суть коммунизма по своему. Хрущёв описал «свой» коммунизм, как потрясающие потребительские возможности. Если в двадцатые годы власти отрицали старый мещанский быт, то теперь глава коммунистической партии обещал превзойти уровень жизни в самой богатой буржуазной стране. В общем, коммунизм оказался прежде всего решением основных потребительских проблем настоящего. К восьмидесятому году советскому человеку обещали «изобилие материальных и культурных благ» и «самый высокий жизненный уровень по сравнению с любой страной капитализма».

На съезде народу обещали увеличение объёма продукции сельского хозяйства в три с половиной раза, рост промышленного производства, пятикратное увеличение объёма национального дохода СССР и рост реальных доходов населения 3,5 раза. И так далее и тому подобное. Однако Леонид Ильич знал, что к таким заявлениям не было никаких предпосылок. Мало того, ни сельское хозяйство, ни промышленность не то, что не росли такими тепами, но и вообще не росли.

И Брежнев пошёл на реформы Либермана, называемые в народе Косыгинскими, для того, чтобы спрятать конкретные цифры произведённой продукции в цифрах «денежного выражения» товарной массы. Леонид Ильич знал и о приписках. А как без них? Рост ведь надо в сельском хозяйстве показывать. А потом сделать вид, что не смогли переработать и сохранить. Без приписок его бы «смели» уже в этом году. Или в следующем… А так, глядишь и продержится ещё какое-то время.

— Нефть продадим и закупим зерно в Канаде, — подумал Леонид Ильич. — Хм! Хорошо, что я знаю теперь, когда цены на нефть упадут.

«Слушая» мысли Леонида Ильича, я, с одной стороны, обалдевал от цинизма, а с другой стороны, сочувствовал ему и его соратникам, знающим, что не то, что коммунизма точно не будет, но и как бы не наступил голод.

Не понятно, для чего Хрущёв заявил о «коммунизме за двадцать лет». Ведь и он знал реальное состояние «вещей». Уже в шестьдесят втором году в стране образовался дефицит хлеба, круп, растительного масла, мяса, молока и других основных продуктов питания. В ряде регионов страны были введены карточки на большинство видов продовольственных товаров. Чтобы сгладить дисбаланс потребительского рынка и повысить рентабельность аграрного производства, хрущёвское руководство страны вынуждено было пойти на повышение цен на продовольствие. Начались бунты, как в Новочеркасске, с расстрелом трудящийся.

— Ай-яй-яй, — подумал я. — Что-то раньше мне это в голову не приходило. Получается, что они знают, что будет «жопа» и живут, как в последний раз. И теневую экономику, наверное, создают с этой целью. Чтобы хоть как-то удовлетворить потребность населения, снизить уровень недовольства и создать «бизнес-класс». Ведь это они «всплыли» в перестройку. Бывшие теневики.

— Чёрт! — подумал я. — И что мне со всем этим теперь делать?

Чувствовал я, что «где-то собака порылась», но срастить заявленное Хрущёвым наступление коммунизма в восьмидесятом с перестройкой, раньше не мог. ТО, что это повлияло на умы, это было понятно. Но то, что это звенья одной цепи, мне стало понятно только сейчас.

В матрице «всплыла» фраза: «Доктрина продовольственной безопасности». Да-а-а… Охренеть… А ведь это основное для суверенного государства. Обеспечивать свой народ продовольствием, чтобы он не голодал. Как? А как хочешь, так и обеспечивай. Хоть выходи на дорогу и танцуй, как Бендер с Кисой на военной грузинской дороге, а вынь, да положь на стол народный хлеб, молоко и, прости Господи, колбасу.

И ведь достигли этой пресловутой безопасности, невзирая на санкции. Выдержала страна. А благодаря чему? А благодаря, ска, перестройке, мать её! Перестройке с её перераспределением в частные руки средств производства. Как это не странно звучит… Да-а-а… Уж…

Я, честно говоря, слушая мысли генсека, потихоньку охреневал. Теперь я думал, что делать? И думал, нужно ли что-то делать? Результат «перестройки» я знаю, а что станет после моего кардинального вмешательства, я не знаю.

Я смотрел на благодушное лицо генсека, не противоречащего мне и не вступающего в спор или даже дискуссию. Он был очень грамотный стратег и тактик аппаратных войн. Благодаря его внешней податливости и неконфликтности он и стал сначала первым секретарём ЦК КПСС, а потом и генеральным. Некоторые считали его «туповатым», и многие из них потом «кусали себе локти», как например Шелепин Александр Николаевич, считавший, что Брежнева можно будет подвинуть. Подвинули его, несмотря на поддержку комсомольцев и молодёжи, рвавшейся к власти с криками: «Партия, дай порулить!».

— Ещё хотел спросить, Леонид Ильич, а почему всё-таки не поддержать Глушкова. Почему бы не понадавать по задницам тем, кто не даёт ему реализовать его проект?

И тут вдруг до меня дошло, почему решили не реализовывать проект Глушкова по контролю и учёту выпущенной продукции и планирования производства. Да по той же самой причине, мать их. Как они могли показать не рост, а спад производства товаров народного потребления и продуктов питания?

Я тут же вспомнил юмореску Михаила Жванецкого.

'Вы же знаете, у него есть счётная машинка, он теперь всё подсчитывает. Услышал об урожае, пошевелил губами, достал машинку и что-то подсчитал. То ли разделил урожай на население минус скот, то ли помножил свои дни на количество съедаемого хлеба и сумму подставил под урожай в качестве знаменателя.

У него есть счётная машинка, он всё время считает, он как бы участвует в управлении страной. Он прикинул количество чугуна на каждую нашу душу. А бюджеты, расходы, займы… У нас же никогда не было времени считать, мы же не могли проверить.

Теперь Госплану нужно действовать очень осторожно, потому что он его всё время проверяет. Мальчику десять лет, и он такой способный'

Леонид Ильич только пожевал губами и не ответил мне, видимо, что-то прочитав по глазам. Да-а-а… Дела-а-а…

Леонид Ильич после этого нашего разговора меня не тревожил. Вероятно он всё про меня понял, а ещё больше понял про самого себя. Удивительно ловко он избегал острых углов. Удивительно!

Но и мне нужно было время на обдумывание ситуации с Советским Союзом — раз, и на то, как жить дальше — два.

Поначалу я немного разозлился на Брежнева, а потом подумал, а что бы делал ты, если бы принял государство в таком состоянии? С шестидесятого по шестьдесят четвёртый годы он занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Это была высшая государственная должность в Советском Союзе. Наверное, он должен был знать реальное состояние дел в экономике и промышленности государства, но почему-то, придя к власти, попросил академию наук сделать научно обоснованный анализ положения в экономике страны и в основных отраслях народного хозяйства[1].

Мстислав Всеволодович Келдыш эту записку ему предоставил. А в записке указывалось, что на протяжении многих лет наблюдался спад темпов роста производства, который отличался от периода сталинского правления в разы, но в меньшую сторону и нулевой прирост аграрной продукции. А темпы роста населения за это же время увеличились. Появилось семь с половиной миллионов «лишних ртов».

И вот я я просто представил, что это мне принесли такую записку и что бы я стал тогда делать? Правильно! Думать, как прокормить народ.

Брежнев и его команда сначала пытались восстановить то, что порушил Хрущёв и это кое-как у них получалось. И вот, запустили реформу, которая, выполняла две функции. Первая та, о которой я догадался только что, а вторая, это реальная попытка вдуть в экономику «живую силу». Оживить, то есть…

Я тоже взял паузу, решив, что только кошки быстро родятся. Не думал я, что Леонид Ильич действительно плюнет на приобретённые знания о будущем и не применит их в своей работе.

Меня пока оставили на «даче» Брежнева как спортивного инструктора. И даже «положили» небольшой оклад. Леониду Ильичу понравилось, как я организовал тренировки его внуков. Я не стал замыкаться на «футбол-хоккее» и включил в разминку элементы бокса и борьбы. Сначала только в разминку. А потом, по просьбе обоих мальчиков, и в сам тренировочный процесс. Причём Леониду хотелось научиться бороться, а Андрейке нравился бокс. Но вскоре и Леонид заинтересовался боксом. Однако Андрейку борьба не воодушевляла. Но я, сказав, что падать, в хоккее приходится очень часто, стал учить его кувыркаться и падать, как назад, так и вперёд, через голову.

В общем, кому как, а нам было весело!

[1] Запрос делал Косыгин А. Н.

Глава 21

Не знаю, чем бы занимались внуки Леонида Ильича без меня этим летом, но со мной им точно не было скучно. Старший внук генсека заинтересовался, как это я смог так прокачать своё тело, что в нём присутствовала и сила, и рельеф. Я рассказал, что на «западе» есть такое понятие, как «боди билдинг». Показал ему комплексы прокачки разных групп мышц и статические позы, для демонстрации рельефа. Леонид очень впечатлился, а после того, как узнал, что буквально за месяц можно приобрести некоторую «рельефность», увлёкся «строительством собственного тела». Вот мы и занимались с ним то чистым спортом, то «боди билдингом». В моих «уроках» прослеживалась система, это и сразу понравилось Леониду. У него был математический склад ума.

Младшему Андрейке просто нравилось, что с ним хоть кто-то «по-серьёзному» играет. Мы, кстати, попросили уложить на хоккейную площадку тонкий лист гладкой нержавеющей стали, с которого мы могли бросать и «щёлкать» по воротам, не «убивая» клюшки. Бросками по воротам увлекся и старший Брежнев, и даже его охрана. На воротах стояли мы с Андрейкой по очереди.

Глядя, что у Андрея неплохо получается ловить шайбу, я предложил охранникам поиграть в хоккей, но не шайбой, а теннисным мячом, набитым песком. Предполагалось, что Леонид Ильич выступит в качестве зрителя, однако он изъявил желание поучаствовать. Решили играть без ажиотажа, но в итоге так увлеклись, что набили друг другу и шишек, и ссадин. В пылу борьбы соприкосновения особо не замечались, но после игры все кряхтели и постанывали.

Леонид Ильич, с удивлением глядя на свои синяки на ногах и руках, сказал:

— Лет десять уже я ничего подобного себе не позволял. И под глазом, что-то саднит.

Под глазом генсека имелась небольшая потёртость.

— Синяк, что ли? — спросил Брежнев. — Кому сказать, что в хоккей играл, не поверят. Подумают ещё, что подрался. Хе-хе-хе… С Косыгиным мы в последнее время не находим консенсуса. Ха-ха-ха…

— И пусть думают, — хмыкнул я. — Или убрать?

— А что, уже есть что-то?

— Прорисовывается.

— Хм! Прорисовывается… И тёмными очками не скроешь. На улице ещё можно, а в кабинете… Убери, Паша. Лучше убери, если можно. Не хочется вызывать нездоровую сенсацию.

— К утру рассосётся, — покивал головой я и пошутил. — Недаром хоккей в народе называют дракой палками за кусок резины.

— Как? Драка палками? Ха-ха-ха! За кусок резины? Ха-ха-ха! Ловко подмечено! Народ мудр и если уж пришпилит словом, то… Кхм! Как жука к стене булавкой… Да-а-а…

Мы с Брежневым переглянулись, думая об одном и том же.

— Ну, хе-хе, «сиськи масиськи» вам уже не грозят, — улыбнувшись, «успокоил» я. — Сейчас вам нужно постараться не стать Брехнером, вместо Брежнева. Но это, как я понимаю, будет очень трудно сделать не совершив прорыв в производстве товаров народного потребления.

Брежнев сдвинул брови и посуровел лицом. Через какое-то время он сказал:

— Ты, Паша, постарайся не быть жестоким. Твои слова сильно ранят меня. Даже можно сказать, что обижают и расстраивают. Ведь не виноват же я, что мне досталась такая страна! Валить на предшественника — подло, но ведь и сняли Хрущёва именно за то, что он везде потоптался, как слон в посудной лавке. А нам, между прочим, приходится восстанавливать, то, что он порушил. В колхозе, представляешь, ввел оклады. МТСы уничтожил, заставив колхозы выкупить технику и загнав их в долги. Укрупнил хозяйства до ста деревень, а это огромные расстояния. Людей поувольнял из министерств и ведомств. Морской флот уничтожил. Силовые структуры обескровил. Производственные артели ликвидировал, которые ширпотреб производили. Сломать-порушить легко, а как заново создать?

Мне стало стыдно.

— Извините, Леонид Ильич.

— Подожди, — отмахнулся он. — И если бы можно было бы прийти и просто начать работать. Так нет! У нас ведь «два еврея — три мнения»… Всё обсуждаем, обсуждаем, обсуждаем… Ты, вот, про Глушкова сказал. Сколько раз по этому вопросу принимали решения. А воз и поныне там. То одного нет, то другого… И, вроде, как всё объективно, всё объяснимо. Демократический……. ц-централизм….

Брежнев вздохнул.

— И борьба эта… За власть… Вот, кто, по твоему, главнее, партия или советы?

Брежнев с интересом посмотрел на меня.

— По-моему, главнее пролетариат, — сказал я. — Тот, кто производит материальные блага.

— Значит — Советы, — резюмировал Брежнев. — А ты думаешь, стал бы народ добровольно напрягаться перед войной? Да и потом, когда вся страна была в развалинах, а жрать нечего было? И как ты его заставишь? Человек, Паша, ленив по своей натуре. Он стремиться к покою. К лежанию на печи. Если его не стимулирует голод, холод или кнут. Думаешь, победили бы мы на одном энтузиазме немцев? Да, добровольцев было много, но, Паша, недостаточно, для того, чтобы свернуть фашистам шею. Я, ты знаешь, комиссаром был. И боевым комиссаром, между прочим. Сколько приходилось работать с бойцами, Паша? Никто ведь не хочет добровольно идти под пули и умирать. Лично приходилось поднимать бойцов в атаку. Вставать в полный рост под пулями и поднимать. Добровольцы, они до первого выстрела добровольцы, а потом страх такой, что ноги подкашиваются, животы сводит, дрысня нападает. Такая вонь стоит перед атакой в окопах! Сам сколько раз обделывался! И это, Паша, у лучших людей! Смелых людей! А сколько тех, кто не хотел воевать⁈ Или боялся так, что встать не мог. Об этом не говорят.

Брежнев сидел на стуле и смотрел на стол, накрытый белой, в цветочек по краям, скатертью.

— Об этом, кхм… О такой войне не принято говорить. Особенно с детьми… Но ты, какой-то не совсем правильный ребёнок. То ли, и впрямь, повзрослел от полученных знаний о будущем, то ли ты и был взрослым когда-то, но с тобой я, чувствую, что могу разговаривать, как со взрослым.

Леонид Ильич поднял глаза от скатерти. Мы с ним часто пили чай по субботам или воскресеньям после тренировок, в которых и генсек стал участвовать. Леонид Ильич сильно сократил время дневного сна. Раньше он даже переодевался в пижаму, чтобы полноценно поспать часа два-три. Сейчас же он просто позволял себе вздремнуть на диване, в том, в чём был, и этот «пересып» не превышал шестидесяти минут.

— Так и в мирной жизни. Народу нужна твёрдая рука. Вот у нас сейчас сплошная демагогия, а не демократия. Сверху донизу и снизу доверху. Они просят самостоятельности, а дай им её, так они всю прибыль себе на зарплату пустят, а не на развитие производства.

— Ну-у-у, — согласно закивал я. — И зачем вам тогда Косыгинская реформа?

— Да, не Косыгинская она, — отмахнулся Брежнев. — Алексей Николаевич против был. Убедили его, что пока так надо. По-другому если, то пятилетку провалим к чертям собачьим. Народ нас не поймёт! Ведь обещали рост, а где он рост, когда землепашца в такие, кхм, «непонятки» загнали, что он буквально в ступоре. Землепашец… А так…

Леонид Ильич вздохнул и сказал.

— Есть время подумать.

Я помолчал. Кроме дурацкой песенки со словами: «Надо, надо, надо, надо па-па-думать!» ничего в голову не лезло.

Лето заканчивалось. Подходило время принятия решения. Тот момент, который я определил для себя сам. Хотя я для себя уже всё решил, но всё-таки позволял себе чувствовать некоторую неопределённость. Развлекался так, ха-ха. Мальчишки уехали неожиданно. Как-то за ними приехала машина, они попрощались со мной и уехали. За лето мы не стали друзьями, но попрощались мы душевно. Леонид поблагодарил за науку. Он так и сказал: «Благодарю за науку». Сказал и крепко пожал мне руку.

Андрейка переживал расставание болезненнее, но я сказал ему, что он через год может смело записываться в ДЮСШ ЦСКА. А за эти два года может хорошенько приналечь на физкультуру в школе. Он грустно улыбнулся и спросил: «Следующим летом увидимся?» и я кивнул уверенно. И так же уверенно улыбнулся и пожал ему руку.

Бобков лично приехал на следующий день, который был воскресеньем, и отвёз меня в интернат. В машине совсем не разговаривали. Генерал лишь поинтересовался, как прошло лето и услышав «нормально», погрузился в свои мысли. Почему-то я не дождался от него предложения, от которого «не смог бы отказаться». Ну и да ладно. Теперь, когда можно было читать и слышать его мысли, можно было попытаться получить информацию об интересующей меня «группе боевых экстрасенсов» из его контактов. Однако сейчас Бокова экстрасенсы не интересовали. Начиналась волна эмиграции в Израиль.

В семидесятом году в Израиль уехала тысяча человек, а в этом году уже около тринадцати тысяч. И просилось ещё тридцать. Нормально да? Вот об этом и «болела» голова у начальника пятого управления КГБ СССР, а не об экстрасенсах, который, как и эмигрантов становилось всё больше и больше. Это я узнал от самого Бобкова. Ну, в смысле, из его мыслей, да.

Чистохвалов встретил меня неласково. Поздоровавшись, он предложил мне присесть и подождать, а сам, продолжил что-то писать. Однако его мысли были далеко от того, что он «писал». Писал он всякую чушь, а думал про меня. Про то, что нахрена я им тут нужен «весь такой мастеровитый»? И что со мной делать? Я им портил общую картину. Если я такой «получился» в каком-то «задрипаном» Владивостоке, то чем тогда занимаются они?

Это, получается, что мой тренер Виталий Петрович, намного мастеровитее их всех. Всегда ведь спрашивают спортсмена, кто его первый тренер? Ладно, если человек был «никем» и превратился в настоящего спортсмена попав в руки другого тренера, Но ведь я-то уже «мастер». И это видно уже сейчас. Чему меня могла научить «школа ЦСКА»? Тренера тоже получают свои звания, как и спортсмены, но от количества высококлассных воспитанников.

Не факт, что я дойду до команды мастеров. Даже если я такой весь из себя мастеровитый. Травмы никто не отменял. А за пять лет, полноценно играя за команды юношей, избежать их мало кому удаётся. Даже наоборот. Какой-нибудь середнячок, вполне себе может дотянуть до «солидного» возраста без серьёзных травм. А вот «дерзкого» постараются сломать. И, в конце концов, сломают. Чудес не бывает.

Я вдруг понял, что он переживает за меня! Хм! За моё здоровье он переживает!

— Ух ты! — подумал я. — А я-то подумал…

Чистохвалов поднял взгляд от исписанного листа и спросил:

— И что мне с тобой делать? Отправить домой я тебя не могу. Приказ. Но и оставить…

Директор школы посмотрел на меня с тоской на лице, переходящей в страдания.

— А почему вы не хотите меня оставить? — спросил я.

Чистохвалов вздохнул и, отведя взгляд в сторону, сказал:

— Трудно тебе тут будет. Здесь интернат. Взрослые наставники есть, но они не всегда с вами. А ребят ты сильно обидел.

Я не стал спрашивать «чем» и «каких ребят». Стоило ли «в ступе воду толочь»? Да и какая разница? Зато я вдруг подумал, что моё решение вернуться во Владивосток не совсем верное. Э-э-э… Совсем неверное. Воспитанники интерната воспримут моё возвращение домой, как бегство. Даже если они не будут так думать на самом деле, говорить они станут именно так.

— «Зассал, Пашка Семёнов!» — скажут они и такая «слава» пойдёт вслед за мной до самой старости.

Сколько раз я убеждался, что мужские поступки оставляют неизгладимый след и не важно в каком возрасте они случились. Даже если ты нагадил в детстве в штаны или упал с дерева в коровий кизяк… И в первую очередь след остаётся в твоей душе. Но и все остальные тоже помнят чужие «подвиги». Сколько раз такое было со мной, когда незнакомые или малознакомые мне люди вдруг говорили: «А! Ты тот „Миша-каратист“⁈» или «Я видел, как ты калининградцам морды бил», «Видел я, как ты на девятый этаж по балконам залез и дверь в горящей квартире открыл». А уж случаев на войне… Кхм! На войнах, да…

— Я хотел бы остаться, Виктор Александрович. Если уеду, ребята не правильно поймут. Скажут, что зассал Пашка Семёнов. А я ни в хоккей, ни в футбол не брошу играть. И зачем мне слава «ссыкуна»? Пашка — ссыкун, не то прозвище которого я, кхм, достоин!

— А какого ты прозвища достоим? — с вызовом спросил Чистохвалов.

— У меня прозвище «Пашка-Сухой» и я ни за что его не променяю на «Пашку-ссыклю». Т никому не позволю себя опустить. Ведь и вы будете говорить, что «Семёнов сам уехал, испугавшись расправы». Верно ведь? Чем ещё объяснить, что перспективный ученик уехал? Тот, который мечтает играть в хоккей.

— Подожди! — остановил меня Чистохвалов. — Что-то я не совсем понимаю тебя. Ты во что играть хочешь? В футбол или в хоккей? Мы же, вроде, о футболе говорили.

— Хм! — хмыкнул я. — Вообще-то в футбол я играю только летом, когда у нас нет льда. В межсезонье, так сказать. Хоккей мне больше нравится. Там я заработал своё прозвище.

— Хоккей⁈ — удивился Чистохвалов и, потерев подбородок пальцами, задумчиво произнёс. — Хоккей… Хм! А может быть это выход. Там ты ещё не успел никого обидеть, а если вольёшься в коллектив, они тебя и защитят.

— Не нужны мне защитники! — буркнул я. — Я и сам…

Директор ДЮСШ поднял ладонь передо мной, останавливая.

— Вполне возможно. Но иногда лучше воспользоваться чужой помощью. Не противопоставляй себя коллективу. И вливайся аккуратнее, а не как, кхм, в тот раз. Не надо всех обыгрывать.

— Я вратарь, — напомнил я.

— И это очень хорошо. За хорошего вратаря команда любому ноги оторвёт.

Чистохвалов постучал пальцами по столу, выбивая какой-то ритм, и улыбнулся.

— Очень хорошо, что ты вратарь. Сухие вратари нам в хоккее нужны.

— Хм! Как будто в футболе у вас сухих вратарей пруд пруди.

— Славка, да забьёшь ты ему когда-нибудь или нет? — крикнул Чабарин.

Фетисов прокатился мимо моих ворот, а шайба осталась лежать прижатой к ледовому покрытию.

— Так, забивал же! — крикнул Фетисов и добавил. — С игры…

— А буллиты, кто забивать будет⁈ Думаешь, он один такой в Союзе?

— Да, похоже, что один, — буркнул Славка.

Фетисов был на год старше меня и уже год обучался в ДЮСШ. А до этого играл в турнире «Золотая шайба» в составе дворовой команды ЖЭКа № 19 по Коровинскому шоссе, с которой пробился в финал первенства по городу Москве.

Сначала меня прикрепили к тренеру Валерию Стельмахову, но потом перевели в «старшую группу» к Юрию Александровичу Чабарину, где и играл Фетисов. Хе-хе… Кроме Фетисова в группе тренировались и другие ребята, но для меня главным был Вячеслав. Вратарей, кроме меня, группе у Чабарина было двое: Сергей Кирсанов, Анатолий Анисимов. Вообще, я заметил, что группы были укомплектованы «двойным составом». Наверное, чтобы можно было организовать учебный поединок, в котором полноценно загрузить всех учеников. А тут появился я…

Стельмахов принял меня неохотно. У него тоже уже были отобраны вратари, а чего-то сверхъестественного от мальчишки двенадцати лет он не ожидал. Однако уже на «прокате» (всех кандидатов заставляли кататься спиной вперёд и это было основным условием приёма) глаза тренера и его помощника поползли на лоб.

— Это что это? — спросил Стельмаков. — Ты тоже это видишь?

— Вижу, Валерий Павлович.

Техника катания спиной вперед у хоккеистов отличается от «простого» катания и тем более от «фигурного». Она основана на правильной координации, балансе и переносе веса с ноги на ногу, чтобы плавно «выдавливать» себя назад, а не просто толкаться, что требует нового ощущения льда, включающего повороты «змейкой» (змейка), перебежки, различные остановки и умение контролировать скорость при сохранении устойчивости.

Основное движение в катании назад — это перенос веса с одной ноги на другую, чтобы создавать импульс назад, а не отталкиваться пяткой конька. А вместо резких толчков, нужно плавно «выдавливать» себя в направлении движения, сгибая и разгибая ноги, чётко чувствуя внутреннюю кромку лезвий коньков для лучшего контроля.

Я выполнил змейку, перебежку, волну и остановки. И Всё это на хорошей скорости.

— Ты зачем к нам пришёл, пацан? — спросил Стельмаков, когда я вполне технично и надёжно отбил и поймал летящие в мои ворота шайбы.

— Я хочу играть в хоккей.

— Ну, так и играй. Зачем тебе наша школа?

— У нас в городе нет своей хоккейной команды, — сказал я.

— Где это «у нас»?

— Во Владивостоке.

— Во Владивостоке? Хм! Там, да, хоккея с шайбой нет. Хм! Там ничего нет, кроме тумана летом и ветра зимой. Ха-ха-ха…

— Там есть море, — сказал я.

— Да, какое там море⁈ — махнул рукой Стельмаков.

— Самое настоящее. Вы знаете, например, что в ни в Чёрном, ни в Средиземном морях нет ни звёзд, ни ежей? Морских, разумеется.

— Как это нет? — удивился Валерий Павлович, а потом глаза его расширились. — А ведь и вправду, нет.

— Там на дне вообще ничего нет, кроме морской травы и ракушек, — добавил помощник.

— А у нас есть всё и ежики двух видов, и трепанги, и гребешки, и устрицы.

— Хм! И ты вот так вот взял и приехал в Москву, всё это оставив? Ежиков, трепангов? — спросил Стельмаков, улыбнувшись.

— Я в хоккей играть хочу, — повторил я.

Глава 22

К Юрию Александровичу Чабарину меня перевели буквально через три дня. Видимо, про меня ему сказали, он пришёл на нашу тренировку, посидел, посмотрел, и ушёл, ничего мне не сказав. Сказал Стельмаков.

— Хочешь играть — будешь играть. Юрий Александрович отвечает за нашу юношескую команду. Хоть ты и не дорос по возрасту, зато рост у тебя и физические кондиции — то, что надо. Комплекция, конечно, у тебя как у защитника, но в воротах ты стоишь очень хорошо. Думаю, в нашем юношеском первенстве можешь пригодиться.

Чабарин, когда я пришёл к нему на тренировку, ввёл меня в старшую группу молча, просто хлопнув по спине ладонью и тем придав ускорение. Он вообще, как оказалось, не был слишком многословным. Ребята, кстати, по достоинству оценили мою хоккейную экипировку и красно-синюю форму. Не у всех ребят была форма, да. Катались, кто в чём пришёл. Даже коньки не отличались совершенством. Таких, как у меня «адидасов» во всей школе было раз, два и обчёлся.

В полной хоккейной «снаряге» я смотрелся богатырём Ильёй Муромцем. Таких даже в «старшей» группе среди ребят четырнадцати-пятнадцати лет было немного. Но у Чабарина тренировались и ребята шестнадцати- семнадцатилетние, то есть: пятьдесят пятого, и пятьдесят шестого годов рождения. Именно они должны были играть в юношеском чемпионате СССР сезона «семьдесят один — семьдесят два». Среди таких «юношей» такие же крупные хоккеисты, как я, безусловно имелись.

За эти два года я без лишней скромности «слегка поднакачался», увеличив своё тело и в высоту — до ста семидесяти трёх — и в «ширину», «нарастив» изрядное количество мышечной массы'. А что, было в кого. Хе-хе… Пашка и так был крупным для своего возраста мальчишкой. Гораздо крупнее меня в прошлом, то есть — Мишки и на голову выше. А тут я просто подкорректировал «наполнение» своего тела, убрав практически совсем жировые прослойки и перестроив опорно-двигательный аппарат из детского во взрослый.

— Ты где так кататься научился? — спросил меня Чабарин на «перекуре».

Я пожал плечами. Что ему я мог ответить? Что катаюсь на коньках тысячу жизней? Не поверит, хе-хе…

— Тебе бы в защите поиграть. Не хочешь?

— Хочу. Но в воротах от меня больше пользы.

— Пользы? Посмотрим мы ещё, где от тебя будет больше пользы, — буркнул Чабарин. — Снаряжайся. Пока на воротах постоишь. С вратарями у нас вечный цейтнот.

Вратарские щитки были ярко красного цвета. Мои «домашние» были чёрными. В это время щитки не были широкими, но и не было ограничений, которые ввели только в девяностые годы, когда некоторые вратари стали делать их огромными. После этого в «моду» вошли огромные вратари, так как щитки делали соразмерными росту. А вот в пятидесятых и начале шестидесятых одах вратари стояли на воротах даже без масок. Защищать лицо в хоккее считалось трусостью.

Сейчас вратарские маски были пластиковые с двумя дырочками для глаз и отверстиями для дыхания. Мне такая маска не понравилась ещё во Владивостоке и я убедил отца сделать на работе мне маску по моему эскизу. Он попросил сварщиков «сварить» «секретное изделие» и теперь у меня была маска-клетка. Она крепилась прямо на шлем и даже поднималась вверх, как «забрало». Такие маски в СССМР должны были появиться только в восьмидесятых, но скорее всего, появятся раньше.

Моя маска сразу вызвала интерес у тренеров и они принялись её изучать. Её, вместе с моей каской даже «изъяли» у меня после первой же тренировки и куда-то унесли, а другие наш будущие вратари облегчённо вздохнули. Хм! Им стало понятно теперь, почему я так ловко реагирую на шайбы.

Я переодел коньки. На воротах в простых «дутышах» с нашитым на язык и на задник «валенком», то есть войлоком, стоять было удобнее. Такие коньки были ниже «канад» и в них нога имела чуть лучшую подвижность в голеностопе, что для вратаря с его передвижениями в воротах имело большое значение. Ещё они были мне чуть больше по размеру, и в носке у ботинок имелся «щиток» из тонкой меди, закрытый тем же войлоком.

Шайбой по конькам, порой, попадало так, что я быстро сориентировался и внёс корректировки в обмундирование. Нашим-то ребятам я показал, отличие прямого пера от кривого и они поняли его преимущество. После щелчка кривым крюком шайба летела намного быстрее. Крюк амортизировал и толкал шайбу сильнее. Принцип рессоры имел место. Или, если хотите — «лука». Я знал, что в НХЛ были случаи, когда шайба ударом ломала большую берцовую кость, между прочим. Кстати, у некоторых «старшаков» я заметил кривые крюки на клюшках и напрягся.

Так начались мои тренировки у Юрия Александровича Чабарина. И в «старшей» группе и в группе «юношей». Команда ещё не была сформирована. В старшей группе я «отрабатывал» всю тренировку, а в команде юношей только вторую, игровую часть. После первой тренировки я отдыхал около часа, потом снова выкатывался на лёд.

Не сразу такое случилось. Поначалу Чабарин и его помощники изучали меня, давая нагрузки и задания в «старшей группе». И с чисто с медицинской точки зрения изучали. Измеряли мой пульс, давление. Даже отправляли к медикам для снятия кардиограммы. Потом, когда начались «двойные» тренировки, медик сидел прямо на скамейке запасных. Вообще-то он измерял давление и пульс у всех спортсменов, но те удивлялись новшеству, и я понял, что такое внимание медиков для них в новинку. И понял так же, что мои «показания» сверяют с показаниями других ребят. Хм! Следователи-исследователи, блин!

Но ничего. Несколько матриц, внедрённых в организмы ребят-спортсменов дали мне «средние показания по палате», я подстроил под них свой организм, тестирование прошёл успешно и от меня отстали. Ага! Медики отстали, а Чабарин вцепился, как бульдог. Только позже я понял, для чего он тестировал меня и других ребят и для чего меня измеряли со штангенциркулем, как в германо-фашистском гестапо.

Понятно это стало после того, как Чабарин в конце одной из тренировок зачитал список тех спортсменов, кого он включил в заявку на участие в юношеском чемпионате СССР. В этом перечне имён прозвучало и мои имя и фамилия.

— Может быть, у кого-то имеется самоотвод? — спросил Чабарин, и мы все дружно разулыбались и закрутили головами. Ну, все те, чьи фамилии были названы. Остальные стояли грустно уставив взгляды в почирканный лезвиями коньков лёд.

— Хорошо! С этого дня тренировки команды будут проходить отдельно и по другому распорядку.

Славу Фетисова, естественно, в команду юношей не взяли. Ему было всего тринадцать лет и был он, хоть и шустр, ловок и технически одарённым, но всего лишь мальчишкой, низкорослым, не совсем сформировавшимся подростком. Он завидовал мне, но принимал свершившееся, как данность, лишь иногда, глядя на меня, вздыхая.

— Везёт тебе, Пашка, что ты таким бугаём вымахал. У меня и мама высокая и отец метр восемьдесят, а я пока…

— Да, вырастешь ты ещё, — сказал я. — Просто, это я сразу вымахал. Я и родился, говорят, под пять килограммов.

— Да, ну⁈

— Точно говорю.

— Хотя отец у меня двухметрового роста и шире меня в плечах в два раза, значит, и я ещё вырасту.

Мы со Славкой подружились. Да, наверное, и не могли не подружиться. Он был дружен со всеми. Хороший у него был характер. Не вредный. Он и с теми, кто на него «наезжал», мог так поговорить, что конфликт растворялся.

Славка уже год ходил в ДЮСШ но в интернате не жил. Он просто три раза в неделю приезжал в ледовый дворец ЦСКА, где и тренировался. Но после встречи со мной, он стал приезжать каждый день, потому что не мог забить мне «пеналь».

Пенальти мне не мог забить никто, даже сами тренеры, и они перестали ставить меня для этого упражнения в ворота. Был у нас в старшей группе ещё один вратарь, Сергей Кирсанов, вот он и тренировал игроков забрасывать голы со штрафного. Хороший, кстати, вратарь.

А Славка Фетисов просил встать в ворота меня и бился о них, как лосось о стену, пока в конце концов не забил. Чем меня сильно удивил. И я ему не очень-то и поддавался. Хм! Да я ему совсем не поддавался.

Дело в том, что я, будучи, по сути, роботом, был и простым человеком. То есть, настройки матрицы, у меня оставались человеческими. Ну… Хм… Почти человеческими. Просто в своих многих жизнях я играл в разные спортивные игры вполне профессионально. А все они, подразумевают знание и понимание тактики и стратегии игры. И в большинстве своём я выбирал позицию защитника, которая учит игрока «читать» мысли нападающих.

Так и в хоккейных вротах. Чаще всего, я просто оказывался именно там, куда потом летела шайба. Тарасов это потом называл интуицией, когда рассказывал про Владислава Третьяка. Третьяк, кстати, тоже нарабатывал интуицию, играя в баскетбол, гандбол и футбол на позициях защитника. Буллит, это немножко другое, но мой опыт единоборств позволял предугадывать действия противников. Просто моя не совсем человеческая сущность позволяла мне «регулировать» скорость реагирования и я её «регулировал».

Так вот, Фетисов своим упорными тренировками стал переигрывать мои «юношеские» установки. Как и мои партнёры из юношеской группы. Не стал я их сильно «обламывать», чтобы не подорвать самооценку, и прикрутил «настройки».

— Тот чемпионат мы выиграли, — сказал Чабарин на первой командной тренировке. — Обыграли всех. Споткнулись только о «Спартак». Причём, споткнулись оба раза и в «зоне» и в финале. По имеющейся информации, в этом сезоне в игре «Спартак» прибавил. Но вы тоже у нас недаром год провели. Многие наши прошлые игроки покинули команду, но и осталось не мало тех, что понюхали пороха и ощутили тяжесть золотой медали.

Он оглядел нас, словно впервые увидел.

— Выйдите из строя, чемпионы!

Выкатились: вратарь Виктор Панов, защитники: Валера Калинин, Виктор Подольнев, нападающие: Саша Грудинин, Володя Плющев, Пётр Чебатко и Володя Шустров.

— Не густо, — подумал я, а Чабарин, словно прочитав мои мысли, повторил:

— Не густо, но за одного битого двух небитых дают. И, открою тайну… В «Спартаке» нет ни одного игрока из прошлогоднего состава.

— Хм! — подумал я настороженно и спросил. — А какое они место заняли в том году?

— Пятое, — вскинув брови, ответил Чабарин.

— Значит сейчас будут землю рыть, — сказал Лёшка Калинин.

— Лёд грызть, — поправил Слава Оськин.

— Правильно рассуждаете. Будут и землю рыть, и в лёд вгрызаться. А наша задача — выстоять и не посрамить честь ЦСКА. Уже начался чемпионат страны и нам надо брать пример с команды мастеров. Брать пример, но не в коем случае самим не «мастерится». Каждый сезон в спорте начинается с чистого листа. К каждому состязанию настоящие спортсмены подходят, как в первому и единственному. Прошлыми победами живут ветераны, а вам до ветеранов ещё жить и жить. Наша команда совсем не та, что в том сезоне, но смотреть на вас на всех будут, как на чемпионов. Это вам и честь, и аванс, и испытание.

Хорошие слова сказал Чабарин. Проникновенные. Ребятам энтузиазма было не занимать и все так рьяно взялись за слаживание в тройках и пятёрках, что тренерам приходилось сдерживать энтузиазм.

Не смотря на чемпионат СССР тренировались по прежнему на ледовой арене ЦСКА. «Домашней ареной» для команды мастеров она так и не стала. Свои зональные матчи ЦСКА играл в Лужниках, где вмещалось гораздо больше зрителей. Поэтому мы стали настоящими хозяевами площадки.

Чемпионат СССР начался первого октября. Юношеское первенство страны — двадцать шестого октября. Нашими соперниками в «зоне» были семь команд: «Спартак — Москва», «Торпедо» — Горький' «Динамо» — Москва, «Крылья Советов» — Москва, «Локомотив» Москва, «Химик» — Воскресенск, «Кристалл» — Электросталь.

— Как там наш Паша? — спросил Леонид Ильич генерала Бобкова.

— Наш Паша играет в хоккей, — ответил Бобков. — И неплохо играет. Его команда не проиграла ни одной игры. Из четырёх. Спартак наказали восемь ноль.

— Так и стоит с сухими воротами?

— Стоит, — вздохнул Бобков. — Машет руками и ногами, словно мельница крыльями. Выходит на защитников и встречает их силовыми приёмами. Ничего не боится. Словно заговорённый. Удивительный мальчишка. Двенадцать лет вес шестьдесят пять килограммов и рост метр семьдесят пять. Тарасов приходил смотреть. Сидел и только головой качал.

— Да-а-а… Уникальный мальчик, — произнёс Леонид Ильич, думая о совсем другом.

Всё он про Пашку знал. И матчи с его участием все смотрел и неоднократно пересматривал.

— Что у него внутри команды? Как ребята к нему относятся?

— Да, как⁈ Боготворят! Он же ни на кого не ругается, даже если защитники пропускают нападающих. И нападающим такие пасы выдаёт на клюшку, что те тоже не нарадуются. В команде уже привыкли к такой игре. Как он умудряется и не пропустить шайбу и отбить её так, чтобы она отлетела на крюк своего игрока, никто понять не может.

— Хе-хе-хе… Паша-Паша-Паша, — неопределённо выразился Леонид Ильич. — Играет он, хе-хе… Сказал, что хочет в хоккей играть и играет, хе-хе… Несмотря ни на что. Интересный парень…

— Ага! Ничего и никого не опасается. Были у него и внутри команды недоброжелатели, и футболисты сильно на него были обижены. Ещё в начале учебного года…

— Да-да… Это я помню. Хорошую он свалку из футболистов устроил. Хе-хе-хе… Хорошо, что руки ноги не отрывал, как Алёша Попович[1]. А ведь мог. Хе-хе… Знаю я его… Сейчас-то, как у его в интернате?

— Ровно. Он никого не трогает и его никто не трогает. Но друзей в интернате нет. Проснулся, умылся и побежал вместе со всеми. У команды строгий распорядок дня. Позавтракали и поехали в спорткомплекс. Там или играют во что-нибудь, или гимнастикой занимаются, или атлетикой. Если игры нет…

— Это понятно. А в свободное время чем занимается? Есть информация?

— Конечно есть. Но свободного времени у него, по сути, нет. Всё время проводит в спортзале, или на улице на спортивной площадке. Он какой-то железный. Стожильный. И всегда радостный такой. Прибежит с мороза, морда красная, улыбается, как Юрий Гагарин. Домашнее задание делает, словно списывает. Сразу на чистовую. Ну. Там, математика. Сочинение…

— Хе-хе… Понятно, — Леонид Ильич улыбнулся каким-то своим мыслям. — Вы говорили, что своего человека ввели в команду? Что-то от него интересное есть?

— Кроме того, что его выносливости мог бы позавидовать верблюд, ничего существенного, чего бы мы не знали. Сердечные ритмы в норме, анализы в норме. Даже сахар при нагрузках не падает. Тренера их так грузят, что некоторые ребята сознание теряют, а этому хоть бы что. А он работает интенсивнее многих. Да, что там многих? Никто не тренируется так, как он!

— Ну, хорошо. Так что говорит ваш человек, приставленный к нему? Чувствует он от него какие-нибудь, кхе, эманации. Так, кажется ваши, кхм, экстрасенсы, выражаются?

— Нет, Леонид Ильич. Пока никакого истечения от объекта потоков не обнаружено.

— Никудышные у вас экстрасенсы. Мы же с вами знаем, что сила у него есть. Ион не может ею не пользоваться.

— У них, Леонид Ильич, другая специализация.

Генсек махнул на Бобкова рукой.

— Ясно всё с вами.

— Да, я-то тут причём? — удивился Бобков. — У них есть свой начальник. Моё управление только…

— Сказал же, ясно с вами всё! — добавив в тембр голоса стали, повторил генсек. — Обо всех неординарных событиях сообщайте немедленно.

— Слушаюсь!

Бобков, не подав вида, что раздражён, вышел от генсека расстроенным. Он не понимал, что происходит. Обычно, таких людей, как этот Павел «брали в оборот» и привлекали к разведывательной деятельности. В разных качествах. Кого-то учили на разведчика-нелегала, кого-то к дистанционной разведке, кого-то для расследования преступлений и раскрытия зарубежной агентуры.

Сразу после революции в ЧК возник специальный отдел, где использовали людей с «неординарными» способностями. И такой отдел просуществовал в разной степени активности до настоящего времени. Ни один руководитель комитета государственной безопасности, ознакомившись с материалами, не решился совсем ликвидировать его.

Попадали в спецотдел и дети. За ними долго наблюдали, проверяли. Наиболее одаренных затем обучали в разведшколах НКВД и КГБ по особой программе. Ее автором был физиолог Леонид Васильев — ученик знаменитого профессора Чижевского. Он подготовил несколько десятков разведчиков, обладающих уникальными психофизическими возможностями. Те легко входили в доверие к нужным людям, подчиняли их своей воле и вербовали. Именно благодаря питомцам Леонида Васильева советской разведке удалось похитить многие секреты на Западе.

Вообще-то людей с пара-нормальными способностями всегда было много. Кто-то из них действительно что-то умел, кто-то был не совсем здоров психически. Определением «нормальности» и сортировкой по способностям и занимался специальный отдел КГБ, находившийся под надзором Бобкова. Не под контролем, а под надзором. Оперативники Бобкова всего лишь «поставляли» в отдел людей, выказывающих экстрасенсорные способности.

А этого «перспективнейшего» мальчишку Леонид Ильич приказал «холить и лелеять» и не дай Бог, не дать его выкрасть каким-нибудь иностранным разведкам. Да-да… Имели место и такие случаи. Пропадали дети-экстрасенсы очень часто. То ли их воровали цыгане, то ли спецслужбы, но факты исчезновения пара-нормально одарённых детей имели место, да-а-а…

А тут, появился ребёнок, останавливающий кровь и заживляющий раны и этот ребёнок, проявляя свои уникальные способности, «гуляет» на свободе. Хорошо, что он, Филип Денисович, убедил Пашку не выставлять на показ свои умения. Но ведь он, Пашка, уже «засветился». И слух про то, что он заговаривает кровь, уже, хоть и шёпотом, но блуждает по этажам и коридорам интерната. Ведь шила в мешке не утаишь.

[1] Алёша Попович — русский богатырь, о котором в былинах говорится, что с раннего детства был очень сильным и в детских играх у его сверстников отрывались руки и ноги: «кого он возьмёт за ручку — ручка прочь, кого возьмёт за ножку — ножка прочь».

Глава 23

Примерно через месяц после первого разговора с Павлом «по душам», Леонид Ильич позвонил Ворошилову и долго ждал, когда тот придёт с огорода.

— Климент Ефремович, ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил генсек после обмена приветствиями.

— О чём это ты, Леонид? — голос старого партийца звучал на удивление бодро, и Леонид Ильич, наверное, удивился бы, если бы не точное знание того, что он должен был услышать в телефонной трубке.

— Как о чём? Мы тебе уже и памятник заказали…

— Какой памятник? — с усмешкой в голосе спросил Ворошилов.

— Как какой? Ха-ха! Какой под Кремлёвскую стену ставят, — вперемежку со смехом произнёс Брежнев. — А ты не оправдал оказанное тебе товарищами по партии доверие.

Ворошилов тоже искренне весело засмеялся.

— Хрен дождётесь! — наконец высказал своё отношение к услышанному маршал Советского Союза. — Я ещё вас всех переживу.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь, Климент Ефремович. Только что же вы в одиночку радуетесь, кхм, новой жизни? Не хорошо! Ленин говорил, надо делиться, кхе-кхе…

— Да, я бы с радостью, но не знаю как, — ответил Ворошилов, но уже без смеха.

— А, вот я приеду в вам, и мы эту тему трезво обсудим за бутылочкой «Зубровки».

— Ко мне? — удивился Ворошилов. — Ты?

— Конечно! Хочу на твои помидоры посмотреть. Ха-ха!

— Доложили уже, — с хохотком констатировал маршал.

— А то! Два года он овощи выращивает, а прикидывается немощным.

— Ничего я не прикидываюсь. Просто устал, Лёня, я от суеты. Вдруг резко так устал.

— В шестьдесят девятом?

— Ну-у-у… Где-то, да… Тогда.

— Короче! Готовь мясо для шашлыка. Приеду часа через три. Успеет промариноваться. Ты хорошо маринуешь, ха-ха, — Брежнев хохотнул.

Почему-то Брежнев вдруг перешёл на обращение к Ворошилову на «ты», хотя раньше этого себе никогда не позволял. Разница в возрасте у них с Ворошиловым была приличной. А тут… Положив трубку, Леонид Ильич задумался о своём «поведении» и пришёл к выводу, что они с Ворошиловым, вроде как, стали жить «заново», а поэтому…

Врачи, которые уже не лечили маршала, а, фактически, ждали, когда он покинет сей мир, не могли понять и поверить в то, что пациент, скорее жив, чем мёртв. А потом Ворошилов их просто изгнал из своего поместья и вот уже почти три года никого из медиков к себе не подпускал. Он даже градусники приказал спрятать, чтобы они не попадались ему на глаза. Клим вдруг перестал болеть. Перестал болеть, стонать, кряхтеть и охать, стал по утрам делать «зарядку», совершать пробежки, а раньше еле ходил, занялся садом и огородом, а раньше едва сгибался и разгибался.

— Ну, что, Климент Ефремович, поговорим за жизнь новую? — сказал Леонид Ильич, когда они присели под раскидистой яблоней, куда хозяин распорядился поставить кресла, стол, на стол самовар, чашки, рюмки и закуску.

Шашлык уже поставили на мангал и он источал аромат, а прохладная «Зубровка» хороша и после чая с вареньем. Леонид Ильич мог её пить в любой последовательности. Мог чередовать водку с пивом, коньяком и снова с чаем, но пил в очень умеренных дозах. Маршал знал такую особенность генсека. Поэтому на столе и стояли рюмки, и тарелка с тонконарезанной сырокопчёной колбаской. Такую колбаску генсек запретил себе употреблять года три назад и сейчас улыбнулся, увидев её на столе.

— Ох и хитрый ты, Климент Ефремович. Решил сразу прокусить. Тоже наслышан о моём вдруг, выздоровлении? Вот откуда у тебя соглядатаи в моём окружении⁈

— Какие соглядатаи, Леонид Ильич? Побойся Бога! Все говорят. В Кремле говорят. В Моссовете говорят. Я же ещё член ЦК партии или не член?

— Член-член, — согласился, рассмеявшись Леонид Ильич, и налил в рюмки водку. Ага, ту самую «Зубровку», что по три пятьдесят…

— За здоровье! — сказал Ворошилов и выпил, ловко выплеснув содержимое рюмки в себя.

Брежнев выпил осторожно.

— Не успела нагреться. Хорошо, что в ЗИМе есть холодильник, — сказал он.

— Да-а-а… Холодильник, это, наверное, самое полезное изобретение человечества, — сказал Ворошилов, и положив на язык тонкий ломтик колбасы, прижал его к нёбу.

По его лицу расплылось блаженство.

— Ты не представляешь, Леонид, какое это блаженство снова мочь себе позволить вкусно поесть и радоваться вот этим, наливающимся соком яблокам. А какая у меня в этом году земляника уродилась! Во!

Он показал Брежневу кулак.

— Прислал бы, — улыбнулся Брежнев.

— Да, у тебя такие садовники! Я им и в подмётки… Кхм! Наливай, Лёня.

Леонид Ильич снова налил, и они выпили ещё по одной. Снова закусили колбаской и черным хлебушком.

— Это из лосятины колбаса, — сказал Ворошилов. — Из Хабаровского края прислали.

— А там есть лоси? — удивился Брежнев.

— Есть и лоси, и олени, и кабан. Всё есть. Хочешь, организуем настоящую охоту?

— Так и у нас не игрушечная, вроде, — хмыкнул Брежнев. — Хотя-я-я… Откуда тебе знать, Климент Ефремович? Ты на охоту ещё при Хрущёве ходил. Кхм! Давай помянем Никитку! Что ты не был на похоронах?

— Да, ну его! И не только его! Никого видеть не хотел. Эти скорбные лица… Как представлю, что те кто меня всю жизнь ненавидел, тоже будут так же ижти за моим гробом… Тьфу!

— Ну, да… Ну, да… Столько понаделал, паразит! — произнёс Брежнев качая головой и наливая по третьей. — Даже царствие небесного язык не поворачивается сказать. Прости Господи!

— Молча выпьем. За усопшего, или хорошо, или ничего.

— Не чокаясь.

Выпили. Закусили.

— Теперь можно и чайку! — сказал Брежнев.

— И я не откажусь. У меня чай на земляничном, на смородиновом и на малиновом листе.

Леонид Ильич взял заварник и, открыв крышку, втянул носом тёплый пряно-кислый аромат.

— Хоро-о-о-ш, — протянул он.

— А как я заново полюбил запахи, Лёня! У меня же в последнее время серьёзные проблемы были с запахами. Бр-р-р… Даже уточнять не хочу. Зато сейчас… И запахи, и вкус. Какое это, мать его, счастье. Я бы тому, кто мне снова дал возможность радоваться жизни, в ноги поклонился. Я же, Лёня, в церковь стал ходить.

Брежнев расплылся в улыбке и сказал:

— Не тому поклоны бьёшь, Климент Ефремович. Он, — Брежнев сделал акцент на этом слове, — гораздо ближе.

— Кто он? — не понял Ворошилов.

— Хм! Тот, кому ты в ноги поклониться хочешь. Он в ДЮСШ ЦСКА хоккею учится и сейчас за юношескую команду в первенстве играет. На воротах стоит. Пашка Семёнов его зовут.

Ворошилов заморгал, нахмурил брови и задвигал губами, забавно шевеля усами.

— Какой Пашка? Что за Пашка? Почему я должен ему в ноги кланяться?

— Да, потому, что он тебя с того света вытянул. Умереть тебе не дал. А должен был ты умереть в декабре шестьдесят девятого.

Ворошилов продолжал непонимающе моргать и забавно шевелить усами. Брежнев рассмеялся.

— Прекращай, Климент Ефремович, усами шевелить. Взял, тоже мне, привычку. Так Виссарионович любил дразниться, показывая таракана из сказки Чуковского. У меня по спине холод сейчас пробежал. Сколько лет прошло, как он ушёл, а до сих пор мороз по коже, как вспомню его взгляд.

— Ты, о каком Пашке говоришь? — не слыша Брежнева, переспросил Ворошилов.

— Говорю, же! О Семёнове! Мальчишка из Владивостока! Он и меня на ноги поставил! Целитель! Он кровь останавливает, раны заживляет, больных исцеляет. И, наверное, мёртвых оживляет. Ведь, Клим, ты же умер, тогда. Врачи сказали, что сердце у тебя остановилось, а потом снова застучало. И ты словно лет на десять сразу помолодел. Медсестричка в обморок грохнулась, когда ты глаза открыл. Сердце не бьётся, а он, ха-ха, глаза открывает.

— Иди ты!

— Вот те крест! — Брежнев тщательно изобразил на себе «крестное знамение».

— Я открыл глаза тут, дома, а при чём тут какой-то Пашка Семёнов из Владивостока?

— Он говорит, что ты для него герой гражданской войны, и он очень сильно хотел, чтобы ты не умирал, а жил. Вот ты и не умер.

— Да, причём тут какой-то Пашка⁈ — повысил голос Ворошилов и пожал плечами. — Бред какой-то!

— Не-е-е… Пашка — не бред. Пашка и меня вылечил. Вылечил и заставил увидеть будущее. Будущее, Климент Ефремович не очень радостное, между прочим, для нашего государства.

— Подожди, Лёня, — отмахнулся, продолжая хмуриться, ничего не понимающий Ворошилов. — Какое будущее? Какой Пашка? Какое здоровье? Откуда он взялся этот Пашка?

— Его Бобков нашёл. Ты же знаешь про нашу программу поиска неординарных личностей. Её ещё вы начинали. Помнишь?

— Колдуны и знахари, что ли? Или, как вы их теперь называете, «экстрасенсы»?

— Ну, — кивнул головой Брежнев. — Вот он и нашёл мальчика, который кровь останавливал и на себе рану заживил от пореза коньком. Вот он мне и помог здоровье поправить. Я ведь тоже по утрам бегаю, Климент, и зарядку делаю, и в хоккей играю. Представляешь?

Климент Ефремович всё ещё ничего не понимал. На лице его отражался весь «умственный процесс». Он уже не моргал. Наоборот, взгляд его упёрся в ствол рядом стоящего дерева, по которому ползла какая-то букашка.

— Муравей, — подумал он. — Там много муравьёв. Надо сказать Никифору, что в саду много муравьёв. Пусть корбофосом обработает, что ли. Хотя… Вроде бы они тлю едят? Или наоборот разводят? Разводят! Сам Никифор и говорил! А тля сосёт сок из нежных яблоневых побегов.

— Ты, что, Климент Ефремович? Застыл. О чём думаешь?

Ворошилов встрепенулся и потряс головой.

— Да, не поверишь. Муравья на яблоне заметил и задумался.

— Муравья? На яблоне? — удивился Брежнев и вскинул свои знаменитые брови. — И зрение улучшилось? Я тоже без очков стал читать.

— Так, что ты про этого Пашку говорил? Откуда он взялся? Бобков привёз из Владивостока? А я тут, каким боком? Я его не видел. И он меня…

Брежнев улыбнулся и, пожав плечами и, аккуратно отхлебнув из чашки крепкий чай, сказал:

— Как то дотянулся мысленно. Это ты у него можешь спросить, но он, скорее всего, не ответит. Он, вообще-то, молчун.

— Что значит, не ответит⁈ — возмутился Ворошилов. — Пусть расскажет, как он умудрился? Кхм-кхм…

— Как он умудрился, что? Тебе вторую жизнь подарить? Ха-ха-ха… Ну, ты Клим Ефремович, даёшь! Ты его ещё к стенке поставь за это. А он, кстати, может не только давать жизнь, но и отбирать.

— Отбирать⁈ — глаза Ворошилова округлились. — У кого это он отобрал жизнь?

— Ни у кого пока, — пожал плечами генсек. — Но я приехал, Климент Ефремович, не для того, чтобы мы говорили о нём. Это тоже тема интересная, но его мы позже обсудим. Сейчас, когда мы с тобой в полном здравии и трезвой, как говорится, памяти, можем позволить себе накрутить кое-кому хвосты.

— Не пойму я тебя, Леонид. Я же сказал тебе, что видеть никого не хочу. Тошнит меня от всех. А ты меня зовёшь им хвосты накручивать.

— Понимаешь, Клим Ефремович, этот, кхм, Пашка, очень не хочет, чтобы развалился СССР и наша страна превратилась бы в капиталистическую Россию в границах РСФСР.

— Кхм. Значит и тебе такие сны снятся? — настороженно глядя на Брежнева, спросил Маршал.

— Это не сны, Клим, — со вздохом произнёс генсек. — Это не сны. Ты разве сам не понимаешь? Там же всё по полочкам разложено. По папочкам.

— Где?

— В памяти. Или у тебя не так?

Ворошилов понурил голову.

— Так, но…

Он поднял глаза на генсека, и Леонид Ильич увидел в них бездонный омут тоски.

— Не хочу я этого ничего, Лёня.

— А надо, — просто сказал Леонид Ильич. — Кто если не мы всколыхнёт это болото? И главное…

Брежнев улыбнулся.

— Ты же знаешь, что нам теперь бояться нечего. Правда, нужно создать небольшую, кхм, подушку безопасности. Кооперативчик какой-нибудь «замутить», хе-хе-хе… Детишкам на чёрный день. Фонд «Ворошиловский стрелок»… Колхоз «Заветы Ильича»… А то казахи не могут переработать собранное ими зерно. А узбеки — хлопок. Вот мы его и… Ты ведь полюбил огородничать. Смотри, какой у тебя порядок на участке.

Ворошилов смотрел на Брежнева и его глаза начинали постепенно оживать.

Глава 24

— «Замутить»? У тебя тоже, смотрю, странные словечки проскакивают, — задумчиво пробормотал Ворошилов.

— Хе-хе-хе, — рассмеялся Брежнев. — Точно! Проскакивают! Но сейчас я специально сказал так. Чтобы тебя вывести из ступора. Надо что-то делать со страной, Климент Ефремович, а кто, если не мы. Все остальные не знают, куда всё движется.

— Так… Кхм… И я не знаю, Лёня.

— Захочешь — узнаешь. Ты зарылся в своих помидорах и не хочешь вникать в то, что тебе дано вместе со здоровьем. Говорю же, зацепись за то, что увидишь во сне, и ниточка потянется. Даже сейчас можно.

— Подожди, Леонид Ильич. О «светлом» будущем потом поговорим. Я не совсем тебя понял на счёт кооперативов. Ты предлагаешь мне организовать кооператив, то есть — артель по переработке зерна и хлопка?

— Не тебе самому, конечно. Подберём людей… Нужно организовать кооперативное движение. Как при Сталине было, помнишь? Плакаты, перевод рабочих на сдельщину. Помнишь, как директоров заводов заставляли?

— Но ты сказал про Казахстан, а ведь там ни транспорта, ни дорог, ни элеваторов до сих пор нет. Поэтому и пропадает зерно.

— Значит надо строить элеваторы и железные дороги.

— Говорил вам Маленков, что «нечерноземье» восстанавливать надо. А так и «нечерноземье» обезлюдели, и Казахстан угробили, — пробурчал Ворошилов. — А хлеба как не было, так и нет.

— Тут ты не прав, Климент Ефремович, с хлебом вопросы решены, — не согласился с Ворошиловым Брежнев. — И мука на прилавках имеется.

— Хм! За счёт импорта? Дожили! Раньше всю Европу кормили, а сейчас сами с протянутой рукой. Поток нефтедолларов скоро иссякнет.

— А-а-а… Всё-таки ты в курсе надвигающихся событий? — спросил, улыбнувшись, Брежнев.

— В курсе немного, — буркнул Ворошилов.

— Тем лучше. О! Уже шашлык несут!

Под мясо снова налили по рюмкам и выпили.

— М-м-м, — замычал Брежнев, осторожно кусая искусственными зубами в кусок мяса и наблюдая, как Ворошилов, не опасаясь конфуза, впивается в свой кусок и начинает его жевать так, что едва брызги не летели.

Брежнев удивился. Он знал, что и у Климента Ефремовича давно нет «своих» зубов, а вставными челюстями жевать надо осторожно. Ворошилов же поглощал мясо, как мясорубка с хорошо наточенными ножами. У Леонида Ильича едва не выпал кусок изо рта, так широко приоткрылся он от удивления.

— Ты, кхм, Клим, что, зубы вживил?

Ворошилов застыл с приоткрытым ртом, а потом закрыл его и прожевал остаток мяса.

— Кхм! Тут, понимаешь, Леонид… Когда я, кхэ-кхэ, ожил, то понял, что вставных челюстей-то и нет. Обычные зубы стоят, кхм-кхм… Вот я всех медиков и погнал от себя. Ненормально ведь это. Если вдруг выросли зубы, то куда челюсти делись изо рта?

— Кхм! Значит, он тебе и тело новое дал, — задумчиво проговорил Брежнев. — А мне, почему не дал?

Они посидели, продолжая жевать сочное мясо, молча. Во время паузы выпили ещё по одной.

— Значит, ты ещё не умер, как я, — вдруг сказал Ворошилов и посмотрел Брежневу прямо в глаза. — Читал я про себя «Википедии», мать её… «Второго декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года: 'русский революционер, советский военный, политический, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза. Умер на 89-м году жизни 2 декабря 1969 года. Похоронен на Красной площади в Москве у Кремлёвской стены… его похоронам придали беспрецедентный государственный уровень — впервые за двадцать лет после похорон Жданова была вырыта могила за Мавзолеем В. И. Ленина».

— Кех-кхе, — откашлялся Брежнев. — За здоровье, Климент Ефремович! За твоё здоровье! И твои новые зубы!

Георгий Максимилианович Маленков колол дрова. После снятия со всех партийно-государственных постов в 1957 году он был отправлен в Усть-Каменогорск директором ТЭЦ, позже — в Экибастуз. После смерти матери в 1968 году переехал в посёлок Удельная в Подмосковье на частную дачу.

После изгнания и исключения из партии Маленков сначала оказался в безвестности и страдал от депрессии, вызванной потерей власти и качества жизни. Теперь, по прошествии пятнадцати лет Маленков считал свое понижение в должности и увольнение облегчением от давления борьбы за власть в Кремле. Георгий Максимилианович колол дрова, размеренно дыша, словно выполнял физические упражнения. Когда к калитке его небольшого дома подъехала чёрная «Волга», Маленков посмотрел на неё безо всякого удивления. Почему-то чего-то такого он ждал. После того, как ему стали сниться странные сны об СССР, о России с трёхцветными флагами и войне на Украине, где «наши» жгли танки с германскими крестами, он ждал. Чего он ждал, он бы и себе не мог бы объяснить, но теперь, увидев «Волгу», облегчённо вздохнул.

Из машины вышел водитель, но к калитке не подошёл, а просто стоял и ждал реакции Маленкова. Тот сам подошёл к калитке и, не открывая её, ощущая холодок, пробежавший по спине, спросил:

— В Кремль?

— Вас вызывает товарищ генеральный секретарь.

— Леонид Ильич?

— Да! Товарищ Брежнев ждёт. Собирайтесь, я подожду.

Маленков собрался «в дорогу» за пятнадцать минут. «Униформа»: костюм, рубашка, галстук, ботинки и портфель с личными документами и заявлением о восстановлении в партии, лежали, висели и стояли в шкафу, защищённые от пыли, моли, влаги и пересыхания.

Отметив, что он слегка похудел, Маленков критично оглядел себя в высоко висевшее на стене, чуть наклонённое зеркало, хмыкнул и подмигнул стоящей в дверном проёме напротив зеркала жене. Улыбнулся. Валерия ответила ему улыбкой беспокойной.

— Хуже не будет, — сказал Маленков, разворачиваясь и беря жену за плечи.

Она прижалась к его груди осторожно, чтобы не уколоться о короткую планку с тремя лентами орденов Ленина и об острые лучи звезды героя соцтруда.

— Я телеграфирую. Как определюсь, так и телеграфирую.

— Обязательно телеграфируй. Я стану волноваться.

— Не волнуйся.

— Я уже волнуюсь.

Они улыбнулись друг другу и крепко поцеловались.

— С Богом, Гошенька, — сказала Валерия и перекрестила мужа «на дорожку». Осенил себя крестным знамением и Георгий.

Молотов в последние годы тоже, как и жена, стал посещать местную церквушку. Жена приобщилась к православному христианству ещё в Экибастузе.

Когда он отъезжал от своей калитки его провожала не только жена, но и собравшиеся поглазеть на чёрную «Волгу» соседи.

— Ну, хоть не воронок, слава Богу, — услышал Маленков чей-то женский «шёпот».

До Москвы было не очень близко, и Георгий Максимилианович за время в пути не раз и не два мысленно возвращался к тому, как в 1957 году вместе с Молотовым и Кагановичем предпринял попытку сместить Никиту Хрущёва с должности первого секретаря ЦК КПСС.

Вспоминал и Пленум ЦК в июне пятьдесят седьмого года, где рассматривали дело об «антипартийной группе», и на котором он был выведен из состава ЦК, переведён на должность директора электростанции в Усть-Каменогорске, затем — теплоэлектростанции в Экибастузе, а в ноябре 1961 исключён из КПСС. За утрату доверия…

Сейчас Георгий Максимилианович даже боялся предположить, зачем он понадобился Брежневу. Тот не нуждался в старых кадрах. Брежнев вырос в политическую фигуру, благодаря Хрущёву, который отправил Леонида Ильича «поднимать целину» в Казахстане, и за счёт Хрущёва, воспользовавшись длинной чередой его ошибок. Как, кстати, и сам Хрущёва с помощью Сталина и за счёт Сталина. Но о «культе личности» первым заговорил он, Маленков.

Георгий Максимилианович даже поморщился, вспомним, что недооценил Никиту. Поймал тот его на непопулярных методах управления. Вспомнил и то Постановление Правительства, вдвое уменьшавшее вознаграждения партийным чиновникам и ликвидировавшее т. н. «конверты» — дополнительные вознаграждения, не подлежащие учёту, которое сыграло роль спускового крючка. Постановление, которое инициировал он, Маленков. Да-а-а… Кто бы знал, что эта его инициатива обернётся полным крахом его карьеры… Поймал его Никитка, поймал…

Георгий Максимилианович почему-то был абсолютно уверен, что те картины, что он видит во время сна или пассивного бодрствования, и являются очередным спусковым крючком в его судьбе. Почему? Маленков не понимал, но почему-то знал наверняка. Странное состояние он испытывал. Торжественное какое-то.

Словно его везли для приведения к царскому венцу… Ну, или на эшафот, как Емельяна Пугачёва, или, как Степана Разина…

Маленков затряс головой, отгоняя морок. Не пристало ему, вновь обретшему православие, тщеславиться. Везут и везут. Мало ли куда и когда его везли. Георгий Максимилианович прикрыл глаза и ушёл в забытье, что в последнее время ему удавалось легко. А в забытье его встретили красивые картинки чужой жизни. Великолепная Москва с великолепными автомашинами, и красивейшими ежегодными военными парадами, посвящёнными Дню Победы.

В СССР парады проводились только в сорок пятом и в шестьдесят пятом. На юбилеи Дня Победы. Тогда же в шестьдесят пятом году девятое мая стал праздничным и выходным днём. Однако, военные парады решили не проводить, чтобы не раздражать европейских «партнёров».

Москва встретила снегом. В столицу приехали, когда уже начинало смеркаться и на улицах зажглись фонари. Кремлёвский «постовой», глянув в паспорт и возвращая его назад, приложил ладонь к козырьку. Это Маленкова наполнило особыми чувствами. Ему казалось, что ему отбили желание работать в Кремле, но оказалось, что он жаждет находиться в Кремле, жаждет прошлой жизни.

Его проводили к Леониду Ильичу сразу, без малейшего ожидания и это ещё больше взволновало Маленкова.

— Что же такое случилось? — подумал он, когда его ввели в приёмную и где с него сняли его чёрное шерстяное пальто. Не помогли снять, а именно сняли.

— Проходите, Георгий Максимилианович, — сказал секретарь Брежнева. — Леонид Ильич вас ждёт.

— Значит, контролировали движение по всему маршруту.

Высокая дверь открылась и, войдя в кабинет генерального секретаря, Маленков увидел Ворошилова.

— Ты смотри, как похудел! — удивился Ворошилов вместо приветствия, одновременно с этим оборачиваясь к Брежневу.

— Отлично выглядишь, Георгий Максимилианович, — похвалил генсек. — Тоже, небось, бегаешь по утрам?

— У нас посёлок. Не больно-то и побегаешь. Собак только тревожить. Да соседи скажу, что совсем из ума выжил бывший предсовмина. Я дрова колю вместо пробежки.

— Представляешь, ха-ха, небось, как головы тем топором рубишь? — перемежая смехом слова, спросил Брежнев.

— Уже нет. А раньше, да, столько раз… Особенно благоприятно действует когда по-настоящему шею перерубаешь и голова по-настоящему отлетает и глаза затума-а-аниваются.

Ворошилов резко округлил глаза и посмотрел на Брежнева.

— И кому это ты головы рубишь? — спросил тот. — Курам, что ли?

— Им, — вздохнул Маленков. — Кому же ещё?

— Хе-хе-хе-хе, — засмеялся Ворошилов и у него потекли из глаз слёзы, которые он стал быстро промакивать носовым платком.

— Шутник ты, товарищ Маленков, — сказал Брежнев, тоже улыбаясь. — И это правильно. Присаживайся. Сразу перейдём к делу, ради которого мы оторвали тебя от твоего размеренного и устоявшегося во всех отношениях, образа жизни, кхм-кхм… Скажу сразу, что мы об изменениях в твоём теле в курсе. У нас и самих произошло почти тоже самое. И картинки из будущего тоже присутствуют. Кстати, то что ты так отреагировал на нахождение Климента Ефремовича в этом кабинете, сразу сказало о многом.

— Но как такое может быть возможно. Он же, вроде, как умер в шестьдесят девятом. Я и думал, что похоронили тайно. Хотя… Должны были быть пышные похороны с памятником у Кремлёвской стены. Ничего не понимаю. Как, тогда верить, тому, что в голове? Значит, это всё бред? Бред сумасшедшего?

— Сразу у троих? — спросил Брежнев. — Клим, ведь, тоже самое читал.

Маленков повернул голову в сторону Ворошилова. Тот кивнул.

— Наверное, умер, но воскрес.

Маленков махнул на Ворошилова рукой и оглянулся на зеркало, висящее прямо у входа, в котором Брежневу был виден весь стол с обратной стороны.

— Отражаюсь-отражаюсь, ха-ха, — сказал Ворошилов, тоже глянув на зеркало. Там,Ю они отражались все втроём.

— Ха-ха-ха! — захохотал Брежнев. — А я о таком не додумался. Чтобы тебя, Клим, в зеркале проверить. Отражаешься или нет?

— Я сам себя именно в зеркале проверил, — вдруг нахмурился Ворошилов. — Знаете, как страшно стало, когда я свои новые зубы во рту почувствовал.

— Ничего не понимаю, — покрутил головой Маленков. — Мы, что все умерли?

— Не-е-е-т, Георгий. Мы с тобой живы были и живы будем. У ме6ня челюсть так и осталась вставная. А вот Клим, да… В новом теле. В таком же, но новом.

— Бред какой-то, — снова покрутил головой Маленков.

— Хм! Смотри какой! То, что здоровье из него семидесятилетнего, так и проистекает, аж смотреть больно, с этим он смирился, а то, что с нами такое же чудо случилось, это — бред.

Ворошилов, произнося это, развёл руки и посмотрел на Брежнева.

— Так! — Брежнев вздохнул. — С третьим и четвёртым я разговора не вынесу.

— А кто у нас третий и четвёртый? — тут же спросил Ворошилов.

— Пока не знаю, — пожал плечами генсек. — Но есть же ещё кто-то, кого Пашка одарил новой жизнью.

— Какой Пашка? — спросил Маленков.

— Пашка Семёнов, мальчик двенадцати лет, который оживляет маршалов и даёт здоровье генсекам и другим нужным ему людям.

Смотреть на Маленкова было трудно. Брежневу даже на миг показалось, что тот сейчас дико засмеётся и забьётся в истерике, так вдруг забегали у Маленкова глаза и пробежали волны по его лицу, которое стало менять цвет от бледно-серого, до серо-буро-малинового и обратно. Но Маленков вдруг, как быстро возбудился, так и очень быстро собрался и успокоился.

— Рассказывайте, — сказал он.

Леонид Ильич рассказал. В его пересказе, события из чудесных превратились в новозаветную притчу о семи израилевых коленах: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его»[1].

Когда Леонид Ильич закончил повествование о Пашкиных «чудесах» установилась небольшая пауза во время которой Брежнев нажал кнопку и вошёл его помощник.

— Чаю нам, — распорядился хозяин кабинета.

Маленков, сидевший в задумчивости, поднял взгляд от стола и посмотрев на Брежнева, с удивлением сказал:

— Вы тут, — он обвёл взглядом кабинет, — так смело говорите о таких вещах о которых я даже думать опасаюсь. Разве можно?

Брежнев усмехнулся.

— Пашка уверяет, что прослушки тут нет.

— Пашка? — вопросил Маленков. — Вот бы его увидеть.

— Зачем? — улыбаясь спросил его Брежнев.

— Спросил бы его, почему он выбрал меня?

— Ха-ха-ха, — засмеялся Брежнев. — Так он тебе и скажет.

— И где он сейчас? В хоккей играет?

— Играет! — весело согласился Брежнев.

Маленков и все остальные немного помолчали, сосредоточив внимание на чае.

— Хороший чай, — одобрительно кивая, произнёс Маленков. — Я тоже в заварку смородиновые и малиновые листья кладу. Но что же вы от меня хотите, Леонид Ильич? В чём я вам могу пригодиться?

— Не мне, Георгий Максимилианович, а стране. Ты ведь настаивал тогда на восстановлении хозяйства на «нечерноземье», но не послушали мы тебя тогда. Сейчас, когда целинные земли все перепахали, можно вернуться снова к старым землям. Они и отдохнуть уже успели. Готовим постановление «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства нечерноземной зоны РСФСР». Есть мнение тебя назначить Председателем комиссии Президиума Совета Министров СССР по вопросам агропромышленного комплекса. Заместителем Председателя Совета Министров СССР.

[1] Это фраза из 1-й главы Евангелия от Матфея («Святое благовествование»)

Глава 25

— Чьё мнение? — серьёзным тоном спросил Маленков.

Брежнев с Ворошиловым переглянулись.

— Наше. И твоё тоже. Разве не чувствуешь?

Маленков покрутил головой.

— А должен был. Мы уже с месяц, как, с Климом эту тему мусолим. И про тебя вспомнили сразу. Разве не почувствовал?

Маленков задумался. Он, действительно, чувствовал что-то, почему и не удивился приезду за ним чёрной «Волги» с правительственными номерами. Водитель которой, кстати, сказал, что он будет ждать его в гараже. Значит, «Волгу» прикрепили к нему?

— Вроде бы, почувствовал, но я все такие мысли гнал от себя, — сказал Маленков.

— А ты «притяни» эти мысли поближе… Как там у «Красной Шапочке»? «Потяни за верёвочку, дверка и откроется». Вот и ты, Георгий, потяни за эти мысли, всё тебе и откроется. Мы теперь, как это? М-м-м… Скованные одной цепью, связанные одной целью…[1] У нас теперь круговая порука.

— И сколько нас в этой цепи? — спросил Маленков.

— Потяни и узнаешь, — улыбнулся Брежнев.

— Тянут-потянут, а вытянуть не могут, — вдруг проговорил Ворошилов. — И позвала кошка мышку. Мышка за кошку, кошка за Жучку, жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку. Тянут-потянут, и вытянули репку.

— Кто у нас Бабка и внучка? — спросил Маленков. — Я так понял, роль мышки вы отвели мне?

— Не-е-е…

Брежнев покрутил головой.

— Мышки мы тут все: и ты, и я, и Клим, и Суслов…

— Хотя, ха-ха, он ещё об этом не знает, — проговорил, похохатывая, Ворошилов.

— Хм! Хорошее сравнение, — покивал головой Маленков. — Суслов — хорошая «мышка». Убирать его нужно с международного направления. На экономику ставить надо. Как раз его профиль. Он же экономист по образованию и аспирантуру заканчивал.

— Правильно мыслишь. Только не знаем включать его в «круговую поруку» или так использовать? Похоже, ему и так комфортно.

— А может на идеологию его поставить? Суслова? Общество разлагается. Радиоприёмники у всех появились. Коротковолновые… Вражьи голоса слушают…

— Это, да. Вопрос серьёзный,- согласился Брежнев. — Но как ты с этим собираешься бороться? Глушить, что ли? И так глушим, да, что толку? Только смеются над нами. Главное-то не наши студенты-молодёжь, а наших друзей-товарищей по коалиции. Вот где «тлетворное влияние запада» цветёт и пахнет. Да и КГБ у нас на что? Пусть они землю носом роют. Бобков тот же. Экстрасенсы — хорошо, но он у нас главный «идеолог» в стране. Вот, пусть и проводит превентивные, как они говорят, мероприятия. И я полностью поддерживаю Георгия. Суслова на экономику надо бросить. Идеология? Хрен с ней, с этой идеологией! Всё равно никто ничего в ней не понимает.

— Кроме Суслова, — снова вставил Ворошилов. — Тот марксистско-ленинскую теорию знает, как «отче наш».

— Вот и пусть подвигает её в рамках экономической науки и практики, — завершил дискуссию Брежнев. Вместе в Георгием.

— Хм. Мне бы сначала в партии восстановиться, — невесело хмыкнув, произнёс Маленков.

— Давай заявление, передам его в Московский горком, — сказал Брежнев.

— Я сам передам, Леонид Ильич. Не маленький. Вы только наложите резолюцию.

— Давай на ты, Георгий Максимилианович.

Брежнев протянул к Маленкову руку. Тот, достав красную кожаную папку, вынул лист с написанным от руки заявлением и протянул генсеку. Тот положив его перед собой, ручкой с золотым пером аккуратно написал: Тов. Гришин! Прошу удовлетворить просьбу нашего старого партийного товарища как можно скорее. С уважением, Л. И. Брежнев.

— А к идеологии Суслова допускать категорически противопоказано. Он загонит нас в средневековье своей инквизицией, — сказал Брежнев. — Хотя, сейчас, наверное, вряд ли.

— Почему вряд ли? — спросил Маленков.

— Как почему? — даже удивился Брежнев. — Потому, что мы сейчас «скованные одной цепью». У нас в головах одни и те же знания о будущем. И… Кхм! Мы чувствуем друг друга.

— Я пока вас не чувствую, — покрутил головой Маленков.

— Так, я же говорю: «Потяни за верёвочку…». Мы с Климом тоже не сразу друг друга почувствовали. А сейчас, ха-ха, как близнецы однояйцевые.

Маленкову не хотелось становиться однояйцевым, кхм, близнецом Брежнева, но ничего не поделаешь. Так распорядился какой-то Пашка. Что б ему ни дна ни покрышки. Хотя, с другой стороны, здоровья-то, действительно, прибавилось. А за здоровье он был готов зайца в поле догнать. Ведь и его жене стало намного легче. И всё благодаря его вдруг возникшим способностям воздействия на её «болячки».

Как-то он, уже поле осознания того, что с ним что-то случилось сверхъестественное, молился о здравии Валерии, и вдруг ясно увидел у неё очаг, где скрывалась болезнь. Он стал молиться ещё сильнее и очаг вдруг погас. Это так поразило Маленкова, что он рассказал об этом случае церковному «батюшке». Тот выслушал, помолился и согласился, что такие случаи бывают, когда выздоравливают именем Иисуса. Согласился и посоветовал молиться чаще. Вот Георгий и молился. Так жена болеть перестала и простудами и даже помолодела, хотя об этом Георгий не просил Господа. Хотя… Из-за этого Георгию было немного стыдно. А оказалось, что это, не Господь Бог, а какой-то Пашка наделил его чудесными способностями.

— А может быть Пашка и есть, э-э-э, — дальше Маленков не посмел додумать и мысленно попросил Бога прощения за крамольные мысли и перекрестился.

— Тоже, ха-ха, креститься начал? — хохотнул Брежнев. — Ха-ха! И мы с Климом. Ладно. На сегодня совещание прервём. Ступай к Гришину. Он тебя, кстати, ждёт.

Маленков удивлённо вскинул брови.

— Да-да, — кивнул Брежнев. — Что ж мы не понимали, какой для тебя вопрос самый главный. Потом в управделами. Там возьмёшь ордер на квартиру в Леонтьевском переулке. И сегодня же езжай за супругой.

— На Леонтьевском? Там же члены ЦК, — напрягся Маленков.

— И тебя введём. Сначала в Совет министров, а потом и в ЦК. На следующем съезде. Походишь пока кандидатом. Хоть и с совещательным, но голосом хе-хе… По «заместителю председателя совета министров» распоряжение уже есть. Приказ готовят. Действуй, Георгий Максимилианович!

Маленков вышел от Брежнева со слегка «вскружённой» головой. Помощник Брежнева тут же вызвал ему «его» машину. Выйдя из подъезда на свежий воздух, Маленков облегчённо вздохнул и успел продышаться, пока машина не подъехала. Его «Волгу» сопровождала ещё одна такая же из которой вышло два крепких молодых человека.

— Подполковник Павлов Юрий Владимирович — представился один.

— Подполковник Мишин Андрей Александрович, — представился второй.

— Мы ваши прикреплённые, — сказал первый. — Сегодня нас двое, чтобы помочь перевезти вещи, а вообще, работаем по одному сутки через двое.

— Понятно. Но где же я вас на ночь пристрою? — спросил Маленков, больше сам-себя.

— За это не беспокойтесь, — сказал Павлов. — С нами поедет крытый грузовик типа «кунг». В нём переночуем. Там и печурка есть. У вас же не очень много вещей?

Маленков махнул рукой и озабоченно-задумчиво покрутил головой.

— Вы ни о чём не беспокойтесь, — сказал Мишин.

Первый секретарь Московского горкома КПСС Гришин Виктор Васильевич, его, действительно, ждал, встретил приветливо, на заявлении написал свою резолюцию и отвёл в сектор партийного учёта.

— Проведём сегодняшним бюро, — сказал Гришин. — Сейчас сфотографируешься и…

— Я оставлю старый партбилет, — перебил его Маленков.

Гришин лишь слегка дёрнул бровями.

— Это возможно. Но на учетную карточку всё равно нужна новая фотография. Фотограф у нас свой.

— Я помню. Старая карточка сохранилась? — чуть дрогнув голосом, спросил Маленков.

— Конечно сохранилась. Всё личное дело сохранилось, — покивал Гришин.

— Ну и хорошо, — покивал в ответ Маленков.

— Хорошо держитесь, Георгий Максимилианович. Рад, что вы снова встрою. Очень хорошо выглядите.

Маленков пожал плечами. Всё-таки ему с трудом давалась выдержка и он опасался «дать петуха».

Сфотографировавшись и передав свой «старый» партбилет, который он так и не сдал, когда его исключали, под расписку заведующей сектора учёта, он вышел из горкома, едва сдерживая эмоции.

— В управление делами, — сказал он охраннику, сидевшему в его «Волге» вместо водителя. Второй «прикреплённый» сидел на первом сиденье.

После получения ордера он хотел заехать на «Леонтевский», посмотреть квартиру, но потом передумал. Всё равно решение будет принимать супруга. Время уже шло к сумеркам, а ездить ночью он не любил даже пассажиром. Самостоятельно «за рулём» он не ездил уже давно.

— Надо как-то попробовать, — подумал Маленков и сказал водителю-охраннику. — Едем домой.

Маленков с Сусловым были соперниками. Так повелось ещё со Сталинских времён. Знаток марксизма и преданный коммунистической идеологии педант Суслов так был удобен и полезен вождю, что тот назначил его куратором, так называемого, «международного отдела ЦК», который образовался после «закрытия» Коминтерна. А после войны, когда руководитель «подпольного Коминтерна» Георгий Димитров стал Председателем Президиума Народного собрания Болгарии, возглавил его.

Потом Суслов встал на сторону Хрущёва против Маленкова и старой сталинской гвардии и Хрущёв выиграл то сражение. Тогда именно секретариат ЦК отбил его от сплочённой атаки хозяйственных «зубров», а Маленкова и ряд «товарищей» обвинили в антипартийном заговоре и отправили в ссылку.

И в шестьдесят четвёртом году, когда созрел ещё один заговор против Хрущёва, инициаторы приложили много усилий, чтобы привлечь на свою сторону Суслова. Но Суслов уже понял, что Хрущёв — чистой воды Троцкист и враг коммунистического движения. На этом его такие заговорщики, как Шелепин и Брежнев, и «подловили». Хотя, сейчас Брежнев уже и не был бы таким уж категоричным в оценке того, кто кого «подловил». Суслов после всех пертурбаций только укрепил свои позиции, а Шелепин сошёл с дистанции, «освободив» место генерального секретаря Брежневу, который терпеть не мог идеологию. Вот Суслов и стал его «замом по идеологии» не только де факто, но и де юре, став таким образом, вторым человеком после Брежнева. Раньше его знал лишь узкий круг, а теперь узнала вся страна.

Брежневу нравился Суслов, но теперь он понимал, что какой бы ни была идеология, без сильной экономики страна попросту развалится. А Экономическую реформу Косыгина Брежнев задумал заменить «Сусловской». Леонид Ильич уже имел разговор с Михаилом Андреевичем и, даже, не «раскрываясь», получил понимание и обещание «проработать вопрос».

Почему Леонид Ильич решил не раскрывать перед Сусловым своё знание будущего, он внятно объяснить бы не смог ни себе, ни кому бы то ни было. Наверное потому, что Суслов, каким был «человеком в футляре» таким и остался, даже зная будущее. А то, что Михаил Андреевич тоже знает, что будет дальше со страной, Брежневу сказал Пашка. Знал, но продолжал себя вести так, словно не знает. Все, те, кто входили в узкий круг «допущенных» к этим знаниям, вели себя совершенно по-другому. В основном, они были растеряны и задумчивы. Даже Маленков, увидев Ворошилова живым, выдал себя. И ведь знали же, что он не умер и казалось бы должны были бы быть готовы к этому, но смотрели они на Ворошилова как-то, кхм, заинтересованно и удивлённо. Словно на бегемота в зоопарке, или на другое более необычное животное.

К удивлению Брежнева, Пашка почему-то не стал наделять знаниями и здоровьем председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова. Да и вообще никого из комитета государственной безопасности здоровьем Пашка не одарил. Даже Бобкова. Тот, кстати, интересовался Пашкиными возможностями и испрашивал разрешение на проведение «опытов», но Леонид Ильич только усмехнулся и погрозил Бобкову пальцем.

— Если хоть один волосок упадёт с его головы, — сказал генеральный секретарь, — у вас послетают головы.

Леонид Ильич спрашивал меня, почему я не хочу «оздоровить всех» его соратников?

— А вы уверены, что они ваши соратники? — спросил я. — Я лично не уверен. Да и пока они выполняют свои функциональные обязанности. Вот и пусть выполняют. А потом видно будет.

Брежнев не удержался от морализаторства.

— Тебе не кажется, Павел, что твой избирательный подход к «оздоровлению» не совсем гуманен?

Я, ожидая чего-то подобного, спросил:

— Почему вы думаете, что я гуманист, я вас спрашивать не буду. Я вас спрошу о том, считаете ли вы себя гуманистом? После того, как вы подавили танками восстание в Венгрии. Все делают выбор. Одного мы милуем, другого нет.

— Ты абсолютно уверен, что выбрав меня, ты сделал правильный выбор? — спросил Брежнев.

— Вы хороший игрок, — сказал я. — И, мне кажется, что вам интересен сам процесс аппаратной игры. А что касается конкретно Андропова, то он в той реальности, скорее всего, сошёлся с Сусловым и они вас на наркотики и подсадили. Выведя, таким образом, из активного состояния. Предаёт всегда самый ближний, а Суслова вы слишком приблизили.

— Хм! Зачем же мы Суслова ввели в «узкий круг». Кхм… Ты ввёл, зачем?

— Вас сейчас никаким наркотиком не возьмёшь и, практически, никаким ядом. Даже если вдруг, кхм, что случится, то вы станете таким, как Климент Ефремович.

— А каким стал Климент? — не понял Брежнев.

Мне тогда даже захотелось рассказать Леониду Ильичу про себя всё, но я, приложивнемало усилий, сдержался. Всё-таки я не политик и мне порой трудно не верить никому и порой хочется ему раскрыться. Но тогда я сдержался.

— Ну… Ведь мы же знаем, что он умер, да? — спросил я.

— Да, — кивнул головой Брежнев.

— Но я, вселив в него свою матрицу, взял его организм под контроль.

— Что такое матрица? — нахмурился Леонид Ильич. — И во мне твоя матрица?

— Да, — просто сказал я. — Матрица, это слепок разума.

— Кхм! Значит во мне слепок твоего разума и я могу делать то же, что и ты?

— Да, — сказал я. — И даже лечить.

— И в других тоже так? — прошептал Брежнев.

Я покрутил головой.

— Нет, у них только моя память, — почти не соврал я.

Не стану же я ему объяснять, что у кого в головах прикручено и наоборот. Вы — лидер и можете сами одаривать, хм, «соратников», здоровьем.

— Хм! Даже не знаю, радоваться мне или нет. То есть, ты можешь управлять мной?

Я покрутил головой.

— Управлять вашим разумом я не могу. А если бы и мог, то мне это совершенно не интересно. Да и почувствовали бы вы это уже давно.

— Но я совершенно не понимаю, как это делать, — взволновался Леонид Ильич.

— А вам это надо? — удивился я. — По моему, у вас сейчас другие заботы-хлопоты. Но, если хотите, я вас научу.

Брежнев подумал немного и махнул рукой.

— Ты прав. Не до лекарства мне пока. Да и вообще…

Он помолчал, «о чём-то» раздумывая, потом спросил:

— Значит ты считаешь, что Андропов с Сусловым и с другими «товарищами» задумали и осуществили контрреволюционный переворот?

— Ну, а кто? Михаил Андреевич так много общался с западными «товарищами», что пропитался их идеями конвергенции. А за завесой истинного борца за «коммунистические идеалы» очень легко прятать идеи «перестройки». Да и Горбачёв-то из Ставрополья. Уже сейчас он там первым секретарём краевого комитета КПСС. Они его уже взращивают. Нормальная иезуитская кадровая политика.

— Иезуиты? Ты думаешь?

— Я уверен!

[1] Песня группы «Наутилус Помпилиус» «Круговая порука». https://rutube.ru/video/61d307a2639f23a3b383d2cda555a4fa/?r=plwd

Глава 26

— Все Папы Римские проходят обучение в иезуитских университетах. Например, нынешний папа — Павел Шестой обучался в Коллегии Чезаре Аричи, которой руководили иезуиты. А раз главы римской католической церкви иезуиты, то и остальные, кхм, церковные руководители, тоже…

— И при чём тут Суслов? — спросил Брежнев. — Он-то как стал иезуитом?

— Я не говорю, что он иезуит в полном смысле этого слова. Но о том, что вербовка агентов влияния католической церкви на территории «противника» целенаправленны, постоянны, хорошо продуманы и хорошо финансируются — должно быть вам известно. Их работа не прекращается ни на минуту испокон веков. Про будущее Польши вам напомнить? Как они «Солидарности» помогали?

— Не надо, — покрутил головой Брежнев. — Значит, ты считаешь, что Суслов — враг?

— Враг коммунизма?

Брежнев кивнул.

— Однозначно. Но ведь и вы тоже не идеал «строителя», хе-хе… Единственная между вами разница, это то, что он сознательно разрушает уже «построенный» социализм, причём, прикрываясь «правильными» словами, а вы злоупотребляя своим положением, пользуясь общественным карманом, как своим собственным. Вы,Леонид Ильич, путаете «свою шерсть с государственной». И ваши соратники берут с вас пример. Сказано же, что «рыба гниёт с головы». Охоты эти ваши «царские»…

— Кхм, — Брежнев нахмурился, вздохнул и, шевельнув бровями, сказал. — Просто, я люблю охоту и другого отдыха не понимаю.

— Так и любите себе на здоровье. Зачем вы на эту охоту вытаскиваете всё политбюро и совет министров? Сознайтесь, что вы таким образом создаёте себе «свиту», которая гуляет с «королём» во время его прогулок по парку.

— Ну, мы ещё и совещаемся…

— Делу время, потехе час, Леонид Ильич. Не путайте процессы. Производственный — отдельно, отдых — отдельно.

Брежнев вздохнул.

— Ты не понимаешь, Паша. Их всех нужно держать в тонусе. В напряжении. Хочешь-не хочешь, а если я позвал, ехать надо. Вот они и едут. А здесь с ними разговаривают. Чтобы не возникало брожение в больших группах, надо гасить его в малых. В неформальной обстановке они встречаются, разговаривают. И я могу узнать, что они замышляют. С помощью своих, кхе-кхе, людей. Сам поговорю, попугаю… Застолье, опять же, после охоты. Как без охоты застолье организовать? Просто пригласить на пьянку? С чего вдруг? А охота — повод. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Он вздохнул. Мы как раз находились в Завидово. Стреляли из разных видов оружия. Внуки Леонида Ильича упросили деда устроить стрельбы и он устроил под окончание каникул. Ему как раз какое-то ружьё из Германии прислали, вот генсек и нашёл время. Мы постреляли и Андрейку с Леонидом увёз отец, куда-то им надо было съездить перед учебным годом, в магазин, что ли, а мы с Леонидом Ильичом задержались тогда, да-а-а…

— Мал ты ещё, — пробурчал генсек. — Не поймёшь ты меня, пока жизнь не проживёшь. Мужики только так и общаются: застолье, баня, охота, рыбалка.

Он посмотрел на меня, а я на него. И мой взгляд, наверное что-то тогда сказал генсеку. Он даже удивлённо расширил глаза и задумчиво покрутил головой.

— Хотя, мне порой кажется, что ты старше меня, — произнёс он со вздохом. — И это точно не потому, что ты знаешь будущее. Я ведь его тоже знаю.

Юношеский чемпионат по хоккею с шайбой ЦСКА выиграл. Меня, всё-таки, «размочили». Нашлись ребята, которые сумели переиграть мои юношеские настройки «по-максималке». Эти ребята явно переросли юношеский уровень. Но и мне удалось улучшить свой юношеский максимум. Матрица позволяла мне сравнивать свою предыдущую скорость и реакцию, с теми, что я наработал к концу первенства. И в этом и был самый, так сказать, «цимес», удовлетворение от игры. Приходилось в игре не по-детски напрягаться, и между прочим, неслабо стараться.

Финал первенства проходил в конце марта — начале апреля в городе Горький, где состязались девять команд. По очкам мы значительно опередили Московский «Спартак» и Горьковский «Торпедо». Вот в Горьком-то наши ворота и распечатали. Нашли всё-таки ключик, хе-хе… В финале соперники практически полостью поменяли стартовые составы. Чужим тренерам уж очень не хотелось проигрывать ЦСКА в чистую, вот они и «изыскивали внутренние резервы». Наши тренера поговаривали, что это были даже и не «внутренние», а внешние резервы но «закрывали» на нарушения глаза. Всё-равно выигрывали с большим отрывом.

К моему удивлению, после окончания первенства, кроме грамот, нам всем выдали «премиальные». И у меня на руках, как и у всех членов команды, оказалась приличная для мальчишки сумма денег. Аж «целых» двести рублей. Правда, потом меня вызвали к директору школы и вручили ещё столько же, но попросили никому об этом не говорить. Чтобы, кхм, «не разрушать чувство коллективизма», как сказал Чистохвалов.

Ну, да… От каждого по способностям и каждому по труду…

Просто учиться тоже приходилось и требования «обычных» учителей были не менее жесткими. Послаблений участникам первенства не было от слова «совсем». Наоборот нам постоянно твердили, что учиться мы должны лучше, чем остальные ребята.

Я научился не «выпячиваться», но внимательно слушал учителей на уроках и «поэтому» учился на пятёрки. Письменные «домашние» задания я делал на «черновике» и на «чистовике». Черновик потом «уходил» по рукам. Претензий одноклассники ко мне, как к «ботанику», не имели. Да и не был я «ботаником». Я ведь не сидел над книжками, а вел довольно-таки увлекательную «общественную», хе-хе, деятельность, участвуя, например: в драках подушками, или на швабрах, в игре в «слона», или «всадники». А ещё мне одному, чуть ли не каждый месяц, из дома приходили посылки с сушёной корюшкой. И тогда интернат погрязал в «шелухе» и «аромате». Кто-то воротил носы, а кто-то пускал слюни. Короче, мне было весело. Я развлекался от души и получал от этого массу удовольствия.

А ещё мы, хоккеисты, перезнакомились с девчонками фигуристками, которые тренировались в ледовом дворце спорта на льду до нас и проводили свободное время вместе. Ходили в кино, и гулять по Москве. Некоторые из них тоже жили в интернате и даже учились в нашем классе, ведь классы были сборные, а не «мужские», или «женские». С нами учились: и гимнастки, и волейболистки, и другие спортсменки, но «дружили» хоккеисты с фигуристками. Ну, в основном, конечно. В пятом классе «дружить по-взрослому» было не принято, а ледовая площадка нас сближала. Поэтому мы и не стеснялись пройтись вместе, тем более «коллективом».

После каждой сухой игры команда меня не отпускала с площадки без «триумфа» и у меня, естественно, появились девчонки-поклонницы, которые пытались со мной познакомиться и даже взять автограф. Мы после игры, тренировки, или наоборот, перемещались на автобусе. Вот у него меня «ловили» и даже приглашали на свидания. Записочками с указанием времени и места. Ха-ха!

Лично мне нравились все девчонки без разбора, и ходил я на «свидания» каждый выходной с разной. А что нельзя? Ведь не любовь же я «крутил»! Поклонниц было много. Не хотелось кого-то обижать. Мне же с ними не детей крестить. Хе-хе… Никаких обещаний я никому не давал, сразу ограничивая наше свидание одним единственным разом. И девчонки понимали и не обижались. От иногородних поклонниц стали приходить письма. Я отвечал. Что, мне трудно, что ли? Совсем даже не трудно.

Я отвечал на письма без «охов» и «ахов», просто описывая свой быт, учёбу в школе, спортивную жизнь и свою команду. Ведь именно об этом девочки и спрашивали. Как я дошёл до жизни такой? Ха-ха…

— Пашка, что ты копаешься? — спросил, зайдя к нам в комнату, где мы проживали вчетвером, Славка Фетисов.

Я доглаживал джинсовую рубашку. Джинсы утюгом не гладились, а вот рубашка — да.

— Уже рубашку доглаживаю, — сказал я.

— Шнурки-то погладил? — серьёзно спросил Фетисов. — Носки?

— Трусы, носки, шнурки — всё погладил. Вот, рубашку доглаживаю.

У Фетисова дрогнули губы.

— Можешь ты, Пашка над собой так посмеяться, что у других всю охоту отбиваешь.

— А нефиг надо мной смеяться! — сказал я, сурово нахмурив брови и резко оборачиваясь к другу и разводя руки, словно хочу его сцапать.

— Ха-ха! Вот ты гибон! — рассмеялся Фетисов. — И в кого ты такой вымахал?

— В папу, — мирно сказал я, натягивая на себя ещё горячую рубашку, правда, сначала немного помахав ею в воздухе, чтобы остыла. — Папа мой о-го-го. Мне до него ещё расти и расти.

— И ведь тебе хрен дашь тринадцать лет, — с уважением сказал Славка, глядя на мою «прокачанную» до совершенства грудь.

Я уже был обут в новые мягкие кроссовки «Адидас», на которые я и потратил все свои деньги. Ну, в смысле, на джинсы и кроссовки, да…

— Что за кипешь? — спросил я и посмотрел на наручные часы. — В графике, вроде.

— В гра-а-фике, — протянул Славка. — Там Андрюха землю роет. Ты же знаешь, какой он нетерпеливый и перед девчонками «ответственный».

— Всё-всё-всё, — поднял я руки вверх, сдаваясь. — Готов к труду и обороне. На манеже всё те же?

— Ха-ха! Всё те же! — засмеялся Фетисов. — И клоун Андрюша.

— А батя у него и вправду классный клоун, — сказал я. — У них с Никулиным отличный тандем.

— Классно то, что мы можем в цирк ходить, когда захотим, — сказал Фетисов. — Туда сейчас не попадёшь даже по билетам. Их просто фиг купишь. Только у спекулянтов.

— Ну, где вы? — встретил нас укоризненно Шуйдин. — Отец просил приехать загодя. Ему же ещё гримироваться.

— Да-а-а, грим твой папа накладывает многослойный, — рассмеялась «гимнастка» Леночка Мухина, стоявшая рядом с задней дверью нашего «Лаза».

Андрей замер, словно его ударили. Он нахмурился, но, ничего не сказав, развернулся и залез в автобус.

— Что это он? — спросила удивлённо девчонка.

Фетисов, тоже нахмурившись, сказал:

— Его отец во время войны в танке горел. У него часть лица в шрамах. И руки. На руки он перчатки надевает, а на лицо вынужден грим накладывать. Его даже звездой «героя» хотели наградить, но дали только орден «Красной Звезды». Начальнички!

Фетисов презрительно сплюнул и залез в автобус.

На Мухину жалко было смотреть. Её глаза кут же наполнились слезами.

— Но… Я же не знала…

Она шмыгнула носом.

— Ты ничего обидного не сказала, — попытался ободрить её я. — Пошли садиться.

Я тронул её за локоть. Мухина, дёрнулась, словно её ударило током. Она посмотрела на меня и, резко развернувшись, бросилась назад к зданию интерната. Я вздохнул. В последнее время мы с Мухиной начинали «сдруживаться» и я рассчитывал «поухаживать» за ней. Девочке ещё не было двенадцати лет, но она, в отличие от других девчонок нашего класса, вела себя «взрослее».

До интерната она жила с бабушкой, мама Лены давно умерла, а у отца была «своя жизнь», вот она и обрадованно согласилась заняться гимнастикой и поступить в интернат ДЮСШ ЦСКА. Тренер тогда приходила к ним в школу и ходила по классам.

Постояв немного, раздумывая, а не остаться ли и мне, я, всё-таки взошёл по ступенькам автобуса и примостился на заднем сиденье рядом с Андрюхой Шуйдиным. Тот уже улыбался. Он вообще быстро «отходил». Или делал вид, что «отходил». По крайней мере, он чаще улыбался, чем «дулся».

Андрюха вырос в семье «цирковых» и цирк на Цветном бульваре был его вторым, а может быть и первым, домом. Его старший брат уже работал клоуном на подмене Юрия Никулина. Тот часто снимался в кино. Кстати, перед самым новым годом вышла картина «Старики-разбойники», где Никулин снялся в главной роли. Обучался цирковому искуству и Андрей. Он нас часто смешил неожиданными гримасами или шуточками. И, удивился, когда я забрал у него теннисные мячики, которыми он до этого жонглировал, и стал жонглировать сам.

— Хм, — сказал он тогда. — Очень правильно руки держишь. Кто-то учил?

— Сам, — ответил тогда я.

На тренировках, а мы не только катались на коньках, но и занимались в спортзалах на разных «снарядах», он не раз с интересом поглядывал на меня, когда я кувыркался, ходил «на руках», или крутился на брусьях или канате. Любил я, почему-то, канат. Особенно любил забраться наверх, накинуть на себя пару петель и, вращаясь, спускаться под весом своего тела. Или, перевернувшись вниз головой, и схватившись за него ногами, сползать вниз, как белка, типа, «перебирая» руками.

Я, вообще, много «чудил». Например, перепрыгивал подставленную мне защитником спину, и через руки с прогибом вставал на коньки. Это когда мы отрабатывали силовые приёмы в поле. Вратари проходили «общую хоккейную» подготовку вместе со всеми. Приземляться на скользкий лёд на руки было скользко, но я приноровился так группироваться, что мои ноги перекидывала сама инерция. Правда, за это меня тренеры отругали, напомнив, что коньки железные и очень острые.

— Так я же всё равно перекатываюсь вверх ногами, — возразил я, но они были неумолимы. Нельзя мол, так, и всё тут.

Однако я продолжал кувыркаться через подставленные спины и снова вставать на коньки. А потом придумал перекатываться через них на спине, тоже чуть-чуть подпрыгивая и разворачиваясь боком.

Этот трюк Андрею тоже очень понравился.

— Так цирковые акробаты делают, — сказал как-то он. — Ты точно не учился в цирке?

— Да, у нас и цирка-то нет, — сказал я, усмехнувшись. — Дедушка учил. У них во дворе такая трава растёт плотная, на которой кувыркаться удобно. Вот я там и кувыркался каждое лето. И с мальчишками, когда в хоккей играли, придумывали разные «приёмчики».

— В цирк тебе надо, — сказал тогда Шуйдин.

— Не-е-е… Там много таких. А здесь я один такой. Хе-хе… Циркач…

Тренера меня так и звали «циркачом». Хорошо, что такая «кличка» ко мне так и не прилипла. Излюбленным моим «трюком» на площадке было — отбить «блином» шайбу так, чтобы она взлетела вертикально вверх и левой рукой не поймать её, а боксёрским ударом отправить вперёд нападающим. Зрители ревели от восторга, когда я так делал. А тренера грозили мне кулаками. Однако очень часто такие мои пасы заканчивались взятием ворот и они санкции ко мне не применяли. Кстати такое моё действие не считалось пасом рукой и не наказывалось штрафом. М-м-м… Хотя… В нашей собственной зоне защиты и наш полевой игрок тоже может играть руками.

По Москве мы ехали весело, хотя и не очень долго. Что там ехать-то до Цветного бульвара.

— Они недавно приехали из Тулы. Два с половиной месяца гастролировали. Отец родился в Тульской области. А на новый год и я ездил в Тулу. Отец с братом представление давали. Тогда и выпросили Туляки у отца приезд Никулина.

— Выпросили? — удивился я. — Как это?

— Ну… В Туле и так цирк хороший. И сборы хорошие. А Никулин ездит туда, где в цирках сборы низкие. Чтобы поддержать цирковых и пробудить интерес к цирку.

— Как так? — снова удивился я. — Разве где-то люди не любят цирк?

— Да. Есть цирковые города, а есть не цирковые. Киев, Саратов, Тула, Горький — это цирковые города. А есть города, где трудная публика. Например: Иваново, Курск, Куйбышев. Так отец говорит. Там к цирку зрителей не приучили. Вот они с Никулиным и ездят, в основном, по таким городам.

— Интересно, — сказал Фетисов задумчиво. — С хоккеем точно так же. Где-то любят хоккей с мячом, а на хоккей с шайбой приходят мало.

— А я хоккей с мячом не понимаю, — сказал Шуйдин, скривившись.

Я невольно улыбнулся. У Андрея и лицо было клоунское. Ему даже гримироваться не надо было. Он рассказывал, что иногда, когда был маленьким, выступал на сцене с отцом и братом. И уже тогда смешил публику своими ужимками.

— Да-а-а, — подумал я, — пропадает ещё один хороший клоун.

Но и в хоккей Андрей Шуйдин играл очень хорошо. Вот дилемма, ха-ха, для Андрея. Отец с братом, я знал, зовут его в цирк. Они даже репризы на троих придумали. А Андрею нравится играть хоккей.

— Поехали с нами в Ялту, — вдруг неожиданно сказал Шуйдин, обращаясь ко мне.

Фетисов услышав приглашение, хмыкнул и отвернулся.

— Э-э-э… С кем это, «с нами»? — спросил я.

— С цирком. Цирк в июне уезжает на гастроли в Ялту. Отец и меня берёт. А мне там скучно одному будет.

— Почему, одному? А Славка? — я посмотрел на Фетисова.

— Славка не хочет, — буркнул Шуйдин. — Он домашний. А ты интернатовский.

— Ну-у-у… Я тоже хотел домой съездить. У нас там тоже море…

— Да, какое там у вас море⁈ — с «хмыком» скривился Андрюха. — Сам рассказывал, что купаться вы начинаете только в августе. А в Ялте и в мае уже можно купаться.

— Ага! Скажешь тоже, — вставил Фетисов. — В мае в Ялте море холодное ещё.

— В мае да, а в июне — отличное. И ягоды — хоть жопой ешь. И места на пляже зарезервированы.

— Как это? — удивился я.

— Труппа в санатории останавливается, а там свой пляж. Очень классно отдыхать. Только скучно.

— Хм, — задумался я. — Надо подумать и с родителями пообщаться.

— Подумай, пообщайся.

— И сколько будут длиться гастроли? — спросил я.

— Всё лето, — ответил Андрей.

— А ты почему не хочешь? — спросил я Фетисова.

— Колхоз у нас, — буркнул он. — С сорняками поедем бороться.

— О как⁈ — удивился я. — А нахрен послать не получится?

— Не-е-е… Не получится. Это мать посылают, а она меня с собой берёт. Чтобы помогал.

— Чтобы Славка молочка парного попил и вырос побольше, — с хохотком проговорил Шуйдин и спародировал, как Славка дёргает корову за вымя и пьёт прямо из-под неё молоко. И так здорово показал, как Славка вытирает лицо от не попавших в рот струй, что я тоже хохотнул. Особенно, когда ему якобы молоком «попало в глаз» и он, сморщившись, протёр его пальцами, стряхнув капли на пол автобуса.

— Получишь сейчас, — буркнул Славка, отвернулся от Шуйдина, который сидел между нами, и уставился в окно.

Тем временем наш автобус остановился возле цирка.

— Выходим и не разбредаемся, — сказал кто-то из воспитателей.

Мы выскочили через задние двери и метнулись вслед за Андрюхой.

— Вы куда⁈ — крикнули нам вслед, но след наш «уже простыл». Мы быстро бегали спринт.

Глава 27

«Цирк на Цветном» был старый и пах соответственно, но не цветами, нет. Особенно он пах в служебных и закулисных помещениях. В служебных прелостью, а в закулисных — человечьим и животным потом и, естественно, кошачьей мочой.

Мне больше нравился Большой Московский цирк на пересечении проспектов Вернадского и Ломоносова. Он был открыт в прошлом семьдесят первом году и пах он «как новый». А тут кое где «нашатырём» пахло так, что слёзы наворачивались. Бодрило не слабо, да.

— А зачем мы здесь? — спросил я.

— У отца ещё в Туле спину заклинило, — сказал Андрюха. — На уколах держится. Поможешь ему, ладно?

Я пожал плечами.

— Вот оно что… Понятно тогда, зачем Андрей затеял культмассовый выход в цирк, — подумал я и спросил. — А зачем ты так-то? Сказал бы, так я сам приехал к вам домой.

Шуйдин скривился.

— Не верит он в целителей. Шарлатанами называет. Я предлагал, а он всё отмахивался. Всякой хернёй мажется: ядом змеиным, клеем пчелиным, жалами пчёл… Но не помогает ничего. Я же вижу.

— А как я к нему подкрадусь? — улыбнулся я.

— Я вас познакомлю, а ты в это время… Тебе же много времени не надо…

— Вот ты…

Однако я не нашёлся, что ему предъявить. Я ведь и вправду долго не заморачивался, когда «лечил» ребят. Ведь я не мудрствовал и не изображал из себя мага-волшебника, совершающего долгие манипуляции над пациентами. Во время кратковременного контакта я сразу «запускал» в болезное тело матрицу, которая и творила «чудеса» оздоровления. А после лечения она самостоятельно возвращалась в челнок. Можно было бы и самому вникать в проблемы с нейронами, но зачем «огород городить»?

Да-да, я не удержался.

Всё началось с той самой Елены Мухиной, которая сорвалась с разновысоких брусьев и, стукнувшись затылком о мат, потеряла сознание. Я сразу «увидел» у неё перелом «основания черепа» и, подбежав к ней, запретил её трогать до приезда врачей. А сам внедрил в неё матрицу и охранял, отгоняя всех, даже тренеров.

Врачи потом сказали мне спасибо. Но не давали Мухиной шансов продолжить занятия спортом. Однако, уже через месяц госпитализации Мухина вернулась в интернат совершенно здоровой. Врачи потом только разводили руками, а руководство школы с интересом поглядывало на меня, но вопросы не задавало.

Потом случилось ещё одно событие, привлёкшее моё внимание, как «целителя», потом ещё одно и ещё. Мало ли у спортсменов бывает переломов и порванных связок? Тем более, когда они локализованы в одном месте? Травматизм на плотность населения зашкаливал. Спортсмены, вообще, становятся инвалидами очень часто. И очень часто в очень раннем возрасте. Особенно гимнастки и фигуристки, которые высоко взлетают, и сильно падают. И если первые иногда попадают на маты, то вторые всегда падают на твёрдый лёд. Мы, хоккеисты хоть в шлемах катаемся, но и то частенько головой бьёмся так, что «мама не горюй». А девчонки падают во время «поддержек» и прочих кульбитов, стукаясь своими маленькими головками об очень твёрдую поверхность. Я видел и у меня сердце в пятки уходило. Как тут не применить свои «целительские» способности.

Так что за то время, что я жил в интернате и тренировался в ДЮСШ ЦСКА молва обо мне, как о целителе, уже «расползлась» дальше наших спортивных комплексов, где мы тренировались или играли в хоккей.

К моему удивлению, может быть потому, что я не создавал вокруг своих «деяний» чего-то сверхъестественного, также просто стали относиться к ним и остальные, хе-хе, «участники процесса». Типа, ну, может он лечить силой мысли и может! Чего тут охать и ахать? Ха-ха! И это меня устраивало.

Позвоночник — дело серьёзное. Защемление нерва или межпозвонковая грыжа так просто не лечатся. Обычными врачами, да… Особенно в это время. Требуется операции, процедуры… Однако я, когда ещё сам лечил, разработал свой метод, во время которого организм сам вытягивал мышцами позвонки, рассасывал хрящевые наросты, удалял повреждённые нервы, выращивал новые нейроны и диски. Так же как, впрочем, и порванные связки, мышцы, сухожилия и суставы. В организме включался процесс регенерации, то есть его восстановление по первоначальному «образу и подобию», хм.

Долго мне пришлось изучать эти механизмы, но сейчас восстановительные регламенты матрице были прописаны. Матрицам, да. Причём, матриц у меня было много, и выбрать было из чего. А если нужно, то можно было и перенастроить, но я уже с этим редко заморачивался. Главное, как я понял, организму дать команду на регенерацию, а дальше он и сам справлялся.

Андрюха посмотрел на меня, виновато морщась, но увидев на моём лице гримасу брезгливости, понял её правильно. То же самое выражало и лицо Фетисова, между прочим.

— К запаху скоро привыкнете, — сказал Шуйдин. — И это только здесь животные так пахнут. Дальше, где клоунская гримёрка, лучше будет.

— А там одна гримёрка на двоих, что ли? — спросил Славка.

— Почему на двоих? Сколько клоунов, все там гримируются. Даже мама моя тоже там. Но Юрий Владимирович первым гримируется и раньше всегда уходит.

— О! Андрюшка! — услышали мы чей-то очень знакомый голос. — Мне косточки перетираете?

Раскрыв, прищуренные от выедающей атмосферы, глаза, я увидел клоуна, очень мне кого-то напоминавшего.

— Во, блин! — подумал я. — Это же Никулин!

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — сказал Андрюха. — Рассказываю друзьям про наше житьё-бытьё.

— Друзьям? Хоккеисты?

— Ага. Это — Славик, а это — Пашка.

— Хм! Здравствуйте, ребята, — сказал Никулин и подал нам ладонь для рукопожатия.

— Здравствуйте, — сказали мы дружно.

— Хоккей я люблю! Наши как здорово играют, да⁈

— Ага! Здорово! — согласились мы.

— Это тот Пашка, про которого я вам говорил, Юрий Владимирович. Который нас всех лечит в ДЮСШ. Поможете мне папу задержать? Чтобы он не убежал сразу.

— Хм! — Никулин с интересом посмотрел на меня. — А у меня тоже ко что болит. Я же перед Тулой простудой переболел. Мы даже гастроли перенесли на неделю. Но, видимо, так толком и не вылечился. Что-то в груди побаливает, когда вдыхаю. Не вылечишь?

Юрий Владимирович смотрел на меня своим «обезоруживающе-наивным» взглядом, а я посмотрел на него своим.

— Хм! У вас, между прочим, правосторонняя пневмония! — сказал я. — Ну и бронхит. Бронхит сразу пройдёт. А пневмония через три дня.

— Так таки и пневмония? — улыбнулся Никулин своей обезоруживающей улыбкой.

— Именно. Хотите убедиться, сделайте рентген.

— О! Боль исчезла! — ещё больше округлил клоунские глаза Юрий Владимирович. — Вот это да! Пошли в гримёрку! А то он уже заканчивал наносить на себя шпаклёвку.

Старшего Шуйдина мы застали выходящим из клоунского помещения.

— О! Юрик! — воскликнул Шуйдин-старший, словно не видел Никулина недели три.

— Рано ещё, Миша! Мы еще не на сцене. Вот, познакомься! Это — Паша! Он только что убрал у меня кашель и боль в груди. Я жаловался тебе только что, помнишь?

— Ну⁉

— Не нукай мне! Поздоровайся с ним! — приказал Никулин.

Я протянул свою ладонь. Андрюшкин отец протянул свою. Он был ошарашен Никулинским «наскоком». Пожав Шуйдину руку, я запустил в него матрицу, которая первым делом всегда купировала боль.

— Матерь Божья! — воскликнул клоун. — Боль прошла!

— Вот видишь, а ты ерепенился! — сказал Никулин наставительно и обернулся ко мне. — Молоток ты, Пашка! Не уходи никуда после представления. В ресторан пойдём! Поужинаем!

Главными в цирке на Цветном, конечно же, были клоуны: Никулин и Шуйдин. Вся программа «крутилась» вокруг них. Но мне понравилось всё: и собачки, и тигры, и гимнасты под куполом цирка, и даже фокусник-иллюзионист Игорь Кио, хотя к фокусам лично я был равнодушен. А вот Пашке фокусы нравились. Ему всё нравилось! Я сам себе удивлялся. Но больше всего Пашке понравились гимнасты. Ему, то есть — мне, очень нравились спортсмены, хорошо владеющие своим телом. Он, то есть — я, сам очень любил кувыркаться, прыгать, крутиться на турнике и брусьях, лазить по канату. То есть — испытывать своё новое «тело» на прочность, силу и выносливость.

Очень понравилась воздушная гимнастка в обруче Любовь Писаренкова. Понравилась её пластичность, грация и одухотворённость.

У артистов Эльги и Виктора Голиковых я увидел «свой» трюк спускания на канате вниз головой. Только Виктор, обхватив ногами спускающийся из-под купола канат и держась одной рукой за него, другой удерживал партнершу. Так он неожиданно начинал стремительно скользить вниз, а потом резко останавливался, высаживая Эльгу на ковёр.

В общем, мне цирк понравился. Хотя мне и был известен репертуар клоунов «от и до», почему-то смешно становилось просто от их присутствия, а не от действия. Никулин своим видом создавал такое спокойствие и «милоту», что мои губы в улыбке расплывались независимо от желания.

Мы сидели вместе со всеми «нашими» и эффект от цирковых номеров усиливался. Мы, не стесняясь, выражали свои эмоции, шумели, когда было можно, и веселились. Был субботний вечер и многие не собирались сразу возвращаться в интернат, а планировали погулять. Именно поэтому наш «финт с исчезновением», никого не удивил. Но после представления я не захотел идти за кулисы, полагая, что там сейчас потом пахнет сильнее, чем два часа назад.

— Я не пойду, — сказал я, когда Андрей позвал нас.

— Почему? — удивился он.

Я скривился.

— Не нравится запах? — усмехнулся он. — Эх ты. У взрослых хоккеистов тоже, между прочим, в раздевалке хоть топор вешай. Так пахнут все, кто работает!

— Да, я не против, — сказал я и пожал плечами. — Мне, просто, не хочется там мешаться. Там же люди именно, что работают, а мы там зачем? Под ногами путаться? Ещё придавят нас чем-нибудь. Тесно там очень. Места совсем мало.

— Да-а-а, — проговорил Андрей и почесал затылок. — Тут ты прав. Сколько говорят, что цирк нужно перестраивать… Но, наверное, уже скоро. Новый цирк построили, можно и этим заняться. Я тоже схожу к отцу, узнаю, как он себя чувствует, и на улицу выйду. Подождите меня на выходе.

Никулина и других артистов пришлось ждать больше часа. Юрий Владимирович вышел не один, а с женой Татьяной и сыном Максимом.

— Вот, Танечка! Познакомься! Это тот Пашка, что вылечил меня от боли в груди, — сказал Никулин. — А это — Татьяна Николаевна — моя жена и мой сын — Максим. Ему шестнадцать лет.

— Не вылечил ещё, — покрутив головой, сказал я. — Я не волшебник, чтобы махнуть рукой и болезнь улетучилась. Там просто запускаются внутренние лечебные процессы и регенерация тканей.

Никулин дурашливо приоткрыл рот, «захлопал глазами» и оглянулся на жену.

— О, как! — сказал он, подняв указательный палец вверх. — А ты говорила: «не научно». Регенерация, мать, это — о-го-го!

— Здравствуй, Паша! Очень приятно познакомиться, — сказала Татьяна Николаевна.

— И полезно, — сказал Максим. — Я — Максим.

Я оглянулся на Славку Фетисова и раскрыл рот, чтобы его представить, но он нвдруг протянул Максиму руку и сказал:

— Привет, Максим. Здравствуйте Татьяна Николаевна.

— Здравствуй, Славик, — сказала клоунесса. — Давно не виделись.

— Со всеми остальными потом познакомишься, — сказал Юрий Владимирович. — Что-то мне подсказывает моё чувство предвидения, что ты к нам сейчас часто ходить будешь.

— Пашке не нравится запах, — выдал меня Андрей Шуйдин.

Никулин кривобоко скривился.

— А кому он нравится? — спросил он. — Вся одежда провонялась.

— Юра, не выражайся. Скоро снесут нашу халабуду и построят новую.

— Ага! Когда рак на горе свистнет! — отмахнулся Никулин. — Пошлите уже. Чего стоим? Остальные нас догонят.

— А мы далеко? — спросил я.

— Мы ужинаем у «Узбекистане», — сказала Татьяна Михайловна. — Это тут в паре кварталов на Неглинной.

— Я знаю, где ресторан «Узбекистан», — сказал я.

— О, как! — снова поднял указательный палец Никулин. — Бывал?

— Нет. Мимо проходил.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Никулин. — Мимо него многие мимо проходят.

— Там, в основном, ужинают актеры, певцы и поэты, — пояснил Максим. — Простой публике сложно в него пробиться. Она, в основном, довольствуется чебуреками из местной кулинарии.

— Вкусные, между прочим, чебуреки, — вставил Фетисов и мы с ним, переглянувшись, разулыбались. Мы покупали их штук по десять на каждого. Часть съедали, часть Славка приносил домой, а я в интернат.

Ресторан «Узбекистан» я конечно же знал и бывал там неоднократно и в прошлом, и в будущем. Он был открыт в пятьдесят первом году и сразу завоевал славу отличного «общепита», который облюбовала московская театрально-киношная «богема». А я всегда любил хороший плов и хороший шашлык из баранины. Вот и сейчас я шёл, и уже начинал истекать слюной в предвкушении.

Люстры, лепнина, стулья с высокими витыми спинками — всё настраивало на правильную волну. А ароматы… М-м-м…

Для нас не были сдвинуты столы. Как я сразу правильно понял, для артистов это было не «праздничное застолье», а «простой» ужин. Поэтому мы Никулиными сели за стол, накрытый на четыре персоны. И все остальные расселись по таким же столам, на которых стояли таблички «цирк». Андрей со старшим братом Василием, со старшим Шуйдиным и Славой Фетисовым уселись за другой стол.

— У нас тут стандартный комплексный ужин, — вздохнул Никулин. — Артистическая диета, брат — жуткое дело. А ты можешь заказать себе и плов, и мяса побольше.

Я и заказал. И плов, и мясо. Мне диета была не нужна. В этом «теле» мне можно было позволить съесть хоть быка. И я это мог бы сделать физически. Хе-хе-хе…

Глава 28

Юрий Владимирович ужинал курятиной, тушёной с черносливом и капустным салатиком. Татьяна Михайловна позволила себе жареного палтуса с «пюрешкой» и такой же салатик. Максим, как и я, заказал себе и ел «мясо молодого барашка, запечённое на углях». Так было написано в меню. Старшие Никулины свою еду запивали каким-то вином: причём оба родителя — белым, а Максим — красным. Очень в меру запивали. Наверное, только для того, чтобы создать соответствующий вкусовой «букет».

— Нравится цирк? — спросил меня Юрий Никулин.

— Нравится, — ответил, кивнув головой, я.

— Правильно. Нормальному человеку цирк не может не нравиться. Цирк — квинтэссенция всех видов спорта. Практическое, так сказать, применение. Как скалолазание и практический альпинизм, например. Фильм «Высота» смотрел?

Я кивнул, жуя кусок мяса.

— Юра, что за дурная манера, разговаривать с кем-то во время еды, — одёрнула мужа Татьяна Михайловна. — Мальчик ведь кушает.

Юрий Владимирович только посмотрел на жену чуть улыбнувшись, но на её реплику не отреагировал.

— Так и циркачи. Они воплощают в своих трюках спортивные навыки. Ты знаешь, что цирковые дети осваивают все цирковые профессии и только годам к четырнадцати «определяются» с жанром. Он сам из них «вылазит», потому что легче всего даётся.

Почему-то он посмотрел на сына Максима, а тот потупил взор. Я знал, что из Максима Юрьевича артиста цирка не получится. Да, впрочем, уже не получилось. К своим шестнадцати годам он не освоил ни одной цирковой профессии. И даже карьера артиста кино его не прельстила. Говорили, что он обиделся на Миронова, когда тот сильно пнул его ногой во эпизоде «мальчик с сачком». Максимтогда играл эту маленькую роль: спрашивая Миронова: «Дяденька, чего вы кричите?» и, уходя «по морю, аки посуху».

В этом семьдесят втором году он поступит на факультет журналистики МГУ и окончив его в восемьдесят первом году станет корреспондентом газеты «Московский комсомолец». С девяносто третьего года он будет работать в Московском цирке на Цветном бульваре в должности директора-распорядителя, а в августе девяносто седьмого года после смерти отца займет его место, став генеральным директором и художественным руководителем Московского цирка на Цветном бульваре, который будет назван именем Юрия Никулина.

Я улыбнулся своим мыслям.

— Всё, что не делается, — делается к лучшему, — подумал я.

Юрий Владимирович тоже улыбнулся.

— Андрюшка говорил, что ты ловко по канату ползаешь. Даже вниз головой. И не только вниз, но и вверх. У нас вверх никто не лазит. Покажешь?

Я пожал плечами.

— Покажу.

— И ещё, Андрюшка говорил, что ты лазаешь по канату на одних руках с утяжелением в тридцать два килограмма, повесив на ступни ног две гири по шестнадцать. Это правда?

— Правда, — сказал я, снова дёргая плечами.

— Не верю, — произнёс Никулин.

— Покажу, — сказал я, впиваясь в очередной сочный кусок жаренного на углях мяса.

— Мы в Ялту едем, поедешь с нами? — спросил Никулин.

Я с удивлением посмотрел на Юрия Владимировича. Мне казалось, что приглашение Андрея Шуйдина, это его инициатива.

— В качестве кого? — спросил я.

— Андрей сказал, что пригласил тебя. Ему там, видите ли, скучно. Но сегодня я понял, что ты можешь быть очень полезным для нашей труппы. Ты ведь и травмы залечиваешь?

— Залечиваю, — кивнул я, проглотив кусок.

— И это тебе не сильно трудно?

Я пожал плечами.

— Понятно, — не знаю, почему сказал Никулин. Он сказал это голосом Семёна Семёновича Горбункова и я непроизвольно улыбнулся. Легко с ним было. И Максим смотрел на меня с обычным «пацанским» интересом.

— Максим в этом году с нами в Ялту не поедет, а бюджет рассчитан и на него. Так что финансово мы обеспечены. И койко-места в санатории уже расписаны. Так что, обузой ты нам не станешь. Запишем тебя, как и Андрюшку, реквизитором или уборщиком.

Я молча посмотрел на Юрия Владимировича, не считая правильным обсуждать такие вопросы за столом ресторана. Но Никулин понял меня правильно.

— Но ты станешь нашим внештатным лекарем.

— А ты можешь снимать похмельный синдром? — вдруг спросил Максим, и родители свели на нём свои взгляды.

— А что? Это очень было бы полезно в Ялте. Для некоторых. Особенно для рабочих. А то там вечно приходилось перерабатывать за кого-то.

Юрий Владимирович и Татьяна Михайловна, одновременно развернувшись, посмотрели на меня.

— Могу и похмелье снимать, — кивнув головой, сказал я. — Это просто.

— Тогда, точно берём, — радостно сказал Никулин.

— Да, он ещё, похоже, ничего не решил, — возразила Татьяна Михайловна.

— Домой хотел поехать. Там сестрёнка подрастает. Помочь родителям надо. Если только на месяцок с вами… Там, говорят, море тёплое.

— Отлично! — воскликнул Никулин. — Так ты в хоккей играешь? На какой позиции? Защитник, наверное?

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Из-за комплекции. Вон ты, какой огромный. Защитники, они такие.

— Я вратарь, — сказал я.

— Вратарь⁈ — удивилась Татьяна Михайловна. — Это не скучно?

— Мне — нет, — покрутил я головой.

Никулин замер. Татьяна Михайловна улыбнулась.

— Он уже придумывает тебе номер, — сказала она.

— Жонглёр с мячами, — сказал Никулин. — Тебе бросают трое, а ты ловишь и бросаешь обратно. Ну, как?

Я пожал плечами. Мне не хотелось становиться артистом цирка. Из опыта общения с артистами, я знал, что нужно испытывать потребность в аплодисментах, тогда есть смысл заниматься этим «творчеством». Меня аплодисменты и восторг публики не возбуждали. Мне нужно, чтобы я получал удовлетворение от самого процесса, от преодоления самого себя. Хотя… Надо попробовать изменить в себе мотивацию. Пашке ведь нравится быть сильнее всех. Может, кхм, получится убедить и мою матрицу, что приносить радость людям, — это тоже здорово?

— Хм! Интересная мысль! Надо её обдумать! — подумал я.

— Надо подумать, — произнёс я уже вслух.

После ужина, когда мы с Никулиными и с Шуйдиными вышли из ресторана, нас поджидала серая «Волга», оказавшаяся Никулинской. А Шуйдиных ждало такси. Возле «Волги» мы и расстались. Благодарность Шуйдина была какой-то настороженной. Он словно прислушивался к себе. Ну, так и понятно. Ему бы сейчас полежать пару дней, пока в нём идут процессы, кхм, «перестройки». А так… Мышцы спины колом, температура повысилась… Но за эту ночь многое должно было измениться в положительную сторону.

— Утром вам будет намного лучше, Михаил Иванович, — сказал я на прощанье. — Спите сегодня на спине, пожалуйста.

— Кхм! Спасибо, Паша. Ты мне уже сильно помог сегодня. Я бы представление сорвал. Василий меня дублировал, конечно, но… Не пригодилось, слава Богу…

— Всё у вас будет хорошо, — очень убедительно сказал я.

— Спасибо тебе, Пашка, — сказал Андрюха и пожал мне руку.

— Пока, — сказал Славка Фетисов и сделал тоже самое. Он сегодня был странно молчалив, словно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Тебя на Ленинградский проспект? — спросил Никулин.

— Ага, — сказал я.

— А можно, сначала меня домой, а мальчики? — попросила Татьяна Михайловна. — Я что-то так устала…

— Заедем на Бронную? — спросил Никулин. — Это всё равно почти по пути.

— Заедем, — кивнул я головой.

— Мы там в том году новую квартиру получили, — сказал Никулин.

— А до этого жили хоть и в простой коммуналке на Арбатском, но там хоть друзья были, — со вздохом сказал Максим. — А на Бронной и знакомых нет. Погулять даже не с кем.

— Какие тебе сейчас гулянки? — сказала уставшим голосом мать. — О поступлении надо думать. Не передумал ещё на свой «журфак» идти?

— Не передумал, — буркнул Максим.

— Смотри, готовься лучше. Нас не будет в Москве. Завалишь экзамены, помочь будет некому.

— Привык уже, что вас никогда нет, — снова буркнул в ответ на слова матери Максим.

Юрий Владимирович вёл машину уверенно. Уже стемнело. Я чувствовал себя обожравшимся удавом и, сидя на заднем сиденье, даже успел провалиться в блаженную нирвану полудрёмы, когда, сквозь сон, услышал голос Татьяны Михайловны:

— До свидания, Паша. Надеюсь, ещё увидимся в цирке. Ты приходи к нам, пожалуйста. Там у нас только хворых!

— Чур, я кассир! — сказал Максим.

— Болтун! — бросила его мать. — Пошли уже. Видишь, Пашу сморило.

— Нет-нет! — сказал я. — Я бодр, как никогда! До свидания, Татьяна Михайловна. Пока, Макс!

— Пока! — сказал Максим, вылезая. — Ты сам справишься, па?

— С машиной? Справлюсь, конечно! — и развернулся ко мне. — У нас гараж рядом с домом. Очень удобно.

Дом на Бронной был одноподъездным и шестнадцатиэтажным.

— Хороший дом! — похвалил я.

— Хороший, — согласился Никулин и вздохнул. — В старой квартире, кроме нас, ещё пять семей жило. И нас было пятеро на двенадцати метрах. Да-а-а… Коммуналка — это война без перемирия. Ха-ха… Война после войны… Продукты подписывали. Конфорки газовой плиты распределяли — нельзя было занять чужую самовольно. График готовки. Расписание посещения ванной — кому, когда на работу. В туалете на стене висели стульчаки. У каждой семьи — свой. В праздничные дни вся коммуналка собиралась за одним столом и бурно отмечала, забывая старые обиды. Новый год, Первомай, Победа — застолье на весь коридор. Дети носились по общему пространству гурьбой. Для них это было нормой. Они не знали другой жизни. Для детей коммуналка — рай. Друзья за стенкой. Игры в длинном коридоре. Патефон в прихожей — танцы по вечерам. Никто не искал товарищей во дворе. Они жили на расстоянии трёх метров. Но… Хорошо, что мы почти всегда на гастролях, а сын жил у бабушки.

Никулин затих. Я тоже молчал. Не стал расспрашивать, почему он так долго не получал отдельную квартиру. А другим просил. Его уже принимали в любых самых высоких кабинетах и выполняли любые, практически, просьбы. Я знал ответ. За других просил, а для себя не мог. Язык не поворачивался.

До интерната базы ЦСКА на Ленинградке мы ехали минут десять-пятнадцать. Молча ехали.

— Вы, наверное, устали, Юрий Владимирович, — спросил я, проверяя, как исполняются организмом команды матрицы по собственной реабилитации.

— Да, нет! Удивительно бодрое состояние! Обычно, я «сдуваюсь» после представления и особенно после ужина. Но ужинаем мы, чаще всего, дома.

— И чем ужинаете? — спросил я.

— Я люблю «макароны по-флотски». Мы их приготовим, обычно, здоровую кастрюлю и разогреваем на ужин. Удобно. Сейчас нам некому готовить.

Никулин снова вздохнул.

— Сейчас приедете, примите душ, ляжете в постель и уснёте. А завтра обязательно сходите к врачу и сделайте рентген.

— Зачем? — скривился Никулин. — Я тебе и так верю, что у меня пневмония. Я подозревал, честно говоря. А врачам покажешься, они же не отстанут. Ещё госпитализируют. С них станется. А нам надо и московских детишек порадовать. День пионерии скоро. Ты же сказал, что через три дня пройдёт. Вот и ладно.

— Да? Ну, спасибо за доверие, — сказал я, вылезая из его машины. — Всего доброго, Юрий Владимирович. Я завтра снова приду.

— Приходи-приходи. Обязательно приходи. Но, приходи, лучше, утром. У вас же нет в воскресенье занятий?

Я покрутил головой.

— Ну и вот… — Сказал он.

— Утром, так утром… Всего доброго.

— И тебе спокойной ночи.

Весь май я проходил в цирк, как на работу. Я пришёл в воскресенье утром, но Никулина не было, и мы просидели с Андреем Шуйдиным до его прихода в зрительном зале, забравшись на самый верхний ряд. Шуйдин — старший поздоровался со мной несколько задумчиво. Я спросил его: «Как самочувствие?» Он буркнул: «Спасибо, получше» и ушёл в закулисье.

Зато Никулин, зайдя в зрительный зал, обведя его глазами и найдя меня, так громко и радостно крикнул: «У меня пневмония!», что с трапеции сорвалась одна из «сестёр Лютаровых» Любочка. Хорошо, что была растянута сеть и она приземлилась прямо в неё.

Никулин махал огромным рентгеновским снимком, как знаменем. Он хрустел и извивался в его руке, как пиратский флаг «Весёлый Роджер», а лицо Никулина было распахнуто в его самой открытой улыбке.

— Пашка! У меня точно пневмония! — крикнул он ещё громче.

Я встал и, поклонившись ему, громко крикнул: «Я рад за вас, Юрий Владимирович!».

Кое-кто из тех, кто был на сцене рассмеялись.

— Чему же тут радоваться? — крикнул он, поддерживая наш «забавный диалог».

— Если у вас пневмония, — крикнул я, — значит, вы ещё живы!

Тут уж «грохнули» все, а Никулин, бросив снимок, даже похлопал в ладоши!

— Они сказали, что у меня в правом лёгком «очаг затухающей пневмонии» и что самостоятельно устранить патологию невозможно, но при лечении всё пройдёт через три-шесть месяцев. Они заподозрили меня в хронической интоксикации организма алкоголем, товарищи!

Это он уже обратился к «зрителям». Все снова рассмеялись.

— Тебя⁈ — крикнул Шуйдин, появившийся из-за кулис. — Юрик! Это они судят по тебе по нашей репризе «Алкоголики». Они не знают, что ты у нас самый непьющий артист театра и кино.

И Шуйдин вдруг достал из-под пиджака бутылку «Столичной».

— Это дело надо отметить! — снова крикнул он. — Пошли?

Никулин «воровато» огляделся и, перепрыгнув ограничительную тумбу, прошёл за кулисы вслед за Шуйдиным. «Зал» хохотал держась за животы.

До самого дневного представления я «общался» с артистами, которые то и дело подходили ко мне. Мы с Андреем, естественно, пересели на первый ряд. Сначала подходили, стесняясь, а потом смелее и смелее. Пришёл даже пахнувший перегаром директор Асанов Леонид Викторович. Пришёл, вроде как, поздороваться и познакомиться. И до его кабинета дошли известия о появившемся в его цирке «целителе».

— Здравствуй, Павел, — очень культурно и с большим уважением поздоровался он, а я вспомнил, что вчера вечером видел его в ресторане в небольшой компании.

— Мне передали, что ты лечишь? Голова разламывается. Работать не могу. Не поможешь?

— Перебрали вчера? — спросил я очень аккуратно.

— Да, мне вообще пить нельзя, а вчера гости приехали из Берлина, пришлось выпить немного, — извиняющимся тоном сказал директор цирка.

— Понимаю. У вас сосудистый спазм образуется после приёма спиртного. Я могу эту проблему убрать, но вы пить не начнёте от радости? У вас ещё и с печенью проблемы. И с сердцем…

— Не начну, — попытался покрутить головой Асанов, но скривился от боли.

— Тогда, кхм, с чего начнём?

Я специально «озвучил» все проблемы, чтобы и дальше он захотел со мной «встречаться».

— Давай, если можно, с головы, — предложил он.

— Хорошо, — сказал я и запустив короткую команду в его матрицу, увидел, как по лицу Асанова расплывается «блаженство».

— Ты волше-е-е-бник, простонал Леонид Викторович.

— Только вы это никому не говорите, — сказал я улыбаясь.

В поездку с Никулиным в Ялту меня родители отпустили, как говориться «двумя руками». Сначала правда не поверили. Как не поверила и телеграфистка на почте, где я давал телеграмму: «Мама-папа зпт прошу разрешить поездку на гастроли с цирком Никулина в Ялту в июне тчк Паша».

Буквально на следующий день меня позвали к телефону в кабинет директора. Я как знал и с утра никуда не «намыливался». Шли первые дни каникул.

Конец этой части.