<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Две полоски для моего врага</book-title><author><first-name>Варя</first-name><last-name>Нуан</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/varia-nuan</home-page></author><annotation><p>— Белова. — Он останавливается в шаге от меня и чуть наклоняет голову, рассматривая. — Ты всё ещё носишь с собой красную ручку? На всякий случай. Вдруг кто-нибудь спишет.</p><p>— Ношу, — отвечаю я. — Только теперь мне за это платят, Андреев. Я редактор. Нахожу чужие ошибки профессионально и больше никому не отдаю их даром.</p><p>Он улыбается уголком рта.</p><p>— Видишь, я разглядел в тебе профессионала ещё в одиннадцатом классе.</p><p>— Ты разглядел во мне удобную мишень. Не путай.</p><p>Вокруг становится тише. Кирилл продолжает улыбаться, но улыбка становится тоньше.</p><p>— Марин, пятнадцать лет прошло. Мы же детьми были.</p><p>— Тебе было семнадцать. Вполне достаточно, чтобы понимать, что делаешь.</p><p>— Я вообще-то подошёл поздороваться нормально.</p><p>— Ты начал с красной ручки.</p><p>— Это была шутка.</p><p>— Тогда тоже были шутки. Целую весну.</p><p>Дорогие читатели, буду рада видеть вас также в других моих историях! Подписывайтесь, ставьте звёздочки и добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>romany</genre><genre>proza</genre><genre>sovremennye</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-23">23.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-23 02:11:34">23.11.2026 02:11:34</date><id>dve-poloski-dlia-moego-vraga</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Две полоски для моего врага</p></title><section><title><p>Глава 1. Возвращение в прошлое</p></title><p>Глава 1. Возвращение в прошлое</p><p>Телефон вибрирует на столе третий раз подряд, и Даша, не отрываясь от гранок, подталкивает его ко мне обратным концом карандаша.</p><p>— Марин, ответь уже кому-нибудь. Или выключи совсем. Он мне ритм сбивает, я из-за него дважды проскочила запятую перед «однако».</p><p>Я переворачиваю телефон и вижу название чата, куда меня добавили полчаса назад: «11 «Б». Пятнадцать лет спустя». На аватарке наша школа — серый фасад с колоннами, сугроб на крыльце и чья-то варежка на перилах, забытая, кажется, ещё при нас.</p><p>— Ой, это выпускники? — Даша всё-таки поднимает голову и тянется через стол. — Покажи. Обожаю такие чаты, там всегда кто-нибудь пишет «а помните», и половина группы сразу выходит.</p><p>— Половина группы выйдет, когда узнает, сколько стоит банкет.</p><p>— А сколько?</p><p>— Пока не знаю. Илья Беляев пишет. Он у нас всегда всё организовывал, от дискотек до сбора денег на венок директору.</p><p>— Директор умер?</p><p>— Директор на пенсии и прекрасно себя чувствует. Венок был на юбилей, Илья перепутал каталоги.</p><p>Даша смеётся так громко, что из-за перегородки выглядывает Тамара Павловна с распечаткой в руке и выразительно стучит пальцем по циферблату часов. До сдачи сборника в типографию остаётся два дня, и в нашем отделе сейчас ценится каждая минута тишины. Я киваю ей, извиняясь за нас обеих, и открываю сообщение.</p><p>Илья пишет длинно, с восклицательными знаками и смайликами, поэтому я читаю по диагонали. Двадцать седьмое декабря. Загородный комплекс «Кедровый лог», где он теперь управляющий. Трансфер от площади Победы в четыре часа дня. Банкет, танцы, сюрпризы. Подтвердить участие до пятницы. Внизу прикреплён список приглашённых — весь класс по алфавиту, и мой взгляд сам собой цепляется за самую первую строчку.</p><p>Андреев Кирилл.</p><p>Его фамилия всегда стояла первой — в журнале, на доске почёта, в списке команды на олимпиаду. Я смотрю на эти два слова неприлично долго и ловлю себя на том, что поправляю манжету свитера, хотя она лежит идеально ровно.</p><p>— Ты чего побледнела? — Даша опирается подбородком на кулак. — Там бывший?</p><p>— Там одноклассник.</p><p>— Таким тоном про одноклассников не говорят. Таким тоном говорят про налоговую.</p><p>— Даш, у тебя сто сорок страниц корректуры.</p><p>— Уже поменьше, я от любопытства ускорилась. Ну, Марин. Кто он?</p><p>Я блокирую экран и убираю телефон в ящик стола, к запасным ручкам и пачке стикеров.</p><p>— Мальчик из моего класса. Из-за него я до самого выпускного заходила в школу через запасной выход.</p><p>Даша перестаёт улыбаться. У неё есть хорошая черта — она умеет вовремя замолчать, и сейчас она просто придвигает ко мне свою шоколадку, разломанную на неровные квадраты.</p><p>— Поедешь?</p><p>— Не знаю.</p><p>— Значит, поедешь, — кивает она с видом эксперта. — Когда человек не хочет, он сразу говорит «нет». «Не знаю» говорят, когда очень хочется посмотреть, каким он стал.</p><p>— Мне совершенно всё равно, каким он стал.</p><p>— Угу. Поэтому ты третий раз поправляешь один и тот же рукав.</p><p>— Это нервный тик. Профессиональный. От твоих запятых.</p><p>— Конечно, — соглашается Даша и возвращается к гранкам. — Мои запятые, они такие. Доводят людей до встречи выпускников.</p><p>— Даш, а ты ездила на свою встречу? Ты же весной собиралась.</p><p>— Ездила. — Она закладывает карандаш за ухо и вздыхает. — Знаешь, что я там поняла? Все, кого я в школе боялась, облысели. А все, кого я жалела, открыли свой бизнес. Мир справедлив, Марин, просто с задержкой лет в десять.</p><p>— У тебя кто-то был? Кого ты боялась?</p><p>— Конечно. Лидка Мохова. Она мне в шестом классе жвачку в волосы прилепила, пришлось стричься под мальчика. Я на встрече полвечера репетировала, как ей всё выскажу.</p><p>— И?</p><p>— И ничего. Она подошла, обняла меня и сказала, что я совсем не изменилась. А я стояла, как дура, с этой своей речью в голове, и сказала ей: «Ты тоже». — Даша разводит руками. — Самое обидное, что она правда не изменилась. Только жвачку больше не жуёт.</p><p>— Белова, Сорокина, — Тамара Павловна снова появляется над перегородкой, на этот раз с двумя кружками в руках. — Я вам чай принесла, только замолчите, ради бога. У меня профессор на сорок второй странице опять перепутал мхи с лишайниками, и я хочу его убить в тишине.</p><p>— Он не перепутал, — говорю я машинально. — Там цитата из старого определителя, он нарочно оставил.</p><p>— Тогда пусть сноску ставит. — Она ставит кружку передо мной и смотрит внимательнее. — Марина, у тебя всё нормально? Ты какая-то зелёная.</p><p>— Ей одноклассник написал, — сообщает Даша раньше меня.</p><p>— А, — Тамара Павловна понимающе кивает. — Тогда понятно. Мне в прошлом году тоже одноклассник написал, через сорок лет. Предлагал вложиться в ферму страусов.</p><p>— И вы?</p><p>— И я поставила ему сноску. Работайте, девочки.</p><p>Я открываю рукопись, хотя прекрасно понимаю, что ближайшие полчаса не прочитаю в ней ни строчки. Автор, пожилой профессор-ботаник, пишет о лишайниках нежно, почти влюблённо, и обычно его текст меня успокаивает. Сегодня лишайники остаются просто лишайниками, серыми пятнами на чужих камнях.</p><p>Домой я добираюсь к девяти. В подъезде пахнет мандаринами из чьей-то квартиры, сосед с третьего этажа затаскивает по лестнице ёлку, и я пропускаю его, прижавшись к перилам. Однушку на седьмом этаже с видом на трамвайное депо я снимаю третий год и успела полюбить даже скрип балконной двери. На холодильнике висит листок, придавленный магнитом-лимоном: сумма до первоначального взноса, исправленная маркером уже несколько раз. Она уменьшается медленно, зато честно.</p><p>Телефон звонит, едва я включаю чайник.</p><p>— Ты видела? — Лена Захарова никогда не здоровается, когда взволнована. — Скажи, что видела, иначе мне придётся пересказывать, а я не умею пересказывать Беляева, у меня смайликов не хватит.</p><p>— Видела.</p><p>— И?</p><p>— И я ставлю чайник.</p><p>— Белова, не начинай. Я уже договорилась со свекровью, она забирает Тёмку на два дня. Ты понимаешь, что это значит? Два дня. Я буду спать до десяти, и никто не потребует у меня в шесть утра динозавра из пластилина.</p><p>— Поздравляю.</p><p>— Ты едешь со мной.</p><p>— Лен…</p><p>— Мариш, я одна туда не поеду. Там будет Скворцова со своими новыми губами и рассказами про Дубай. Там будет Гусев, он опять напьётся и полезет петь «Сплин». Мне нужен рядом хоть один нормальный человек.</p><p>Я сажусь на подоконник и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внизу, у депо, разворачивается пустой трамвай, его фары скользят по сугробам и гаснут за поворотом.</p><p>— Ты список видела? — спрашиваю я.</p><p>Лена молчит секунды три. Для неё это очень долго.</p><p>— Видела.</p><p>— Он приедет?</p><p>— Мариш, там весь класс в списке. Даже Паша Котов, а Паша вообще в Канаде живёт.</p><p>— Он приедет, Лен. Он всегда приезжает туда, где на него будут смотреть.</p><p>— Ну и пусть смотрят. — Лена говорит тише, и я слышу, как у неё за спиной Тёмка требует мультик про экскаватор. — Слушай. Я ведь тоже тогда ничего не сделала. Ты помнишь. Сидела с тобой за одной партой и делала вид, что ничего не слышу, когда они…</p><p>— Лен, перестань.</p><p>— Подожди. Дай договорить, я это полгода в голове ношу. Тёмку осенью в садике дразнили из-за очков. Он приходил домой и молчал, просто молчал весь вечер, а я сидела рядом и вдруг поняла, каково было тебе. И мне стало так стыдно, Мариш, ты не представляешь. До сих пор стыдно. Если ты не поедешь из-за него, получится, что он до сих пор решает, куда тебе ходить.</p><p>Чайник щёлкает и затихает. Я не встаю.</p><p>— Это нечестный приём, Захарова.</p><p>— Я мать четырёхлетнего ребёнка, у меня честных приёмов давно не осталось.</p><p>Я смеюсь против воли, и смех выходит хриплым.</p><p>— Я подумаю.</p><p>— Беляев сказал, до пятницы. Подумай до завтра. — Она вздыхает, и в этом вздохе слышится вся её усталость от декабря, от работы, от пластилиновых динозавров. — Мариш, правда. Мы просто посидим, поедим чужой оливье, послушаем, как Гусев фальшивит. Ты наденешь своё зелёное платье, и все умрут.</p><p>— Я не хочу, чтобы кто-то умирал.</p><p>— Ладно, пусть живут. Но пожалеют.</p><p>После разговора я долго сижу на подоконнике, обхватив колени. Вода в чайнике остывает, так и не дождавшись заварки.</p><p>В шкафу, на верхней полке, за коробкой с зимними сапогами, лежит синяя папка на кнопке, с отломанным уголком. Я не открывала её много лет, и мне совершенно незачем открывать её сейчас. Внутри лежит копия письма, написанного аккуратным почерком шестнадцатилетней отличницы, и распечатка чужой работы, исчёрканная красной ручкой. Доказательства, давно никому не нужные.</p><p>Я помню апрельскую лестницу, третий этаж и Кирилла у окна в окружении друзей. Он посмотрел на меня спокойно, почти лениво, и сказал на весь коридор:</p><p>— Осторожно, Белова идёт. Сейчас кому-нибудь из вас понадобится место в команде.</p><p>Они смеялись до звонка. Потом смеялись на переменах, в столовой, в раздевалке после физкультуры. Через неделю на моей парте кто-то нацарапал «стукачка», и уборщица долго оттирала буквы, ворча на весь кабинет. Через месяц я отказалась от регионального этапа олимпиады. Летом не поехала на программу в Москву, куда меня звали с осени. Нина Аркадьевна долго уговаривала меня передумать, а я так и не смогла объяснить ей, что не выдержу ещё одной поездки в автобусе, где каждый второй уверен, какая я на самом деле.</p><p>Я встаю, выливаю холодную воду и включаю чайник заново. Пока он шумит, открываю шкаф и смотрю на коробку с сапогами. Папку я так и не достаю.</p><p>Зелёное платье висит в самом конце вешалки, в чехле из химчистки. Я купила его на корпоратив два года назад и надевала один раз. Оно хорошо на мне сидит, и это единственное, что я знаю о нём наверняка.</p><p>— Ради Лены, — говорю я вслух пустой кухне. — Ради Лены, чужого оливье и Гусева со «Сплином».</p><p>Кухня, разумеется, не возражает.</p><p>Я открываю чат и долго смотрю на кнопку под сообщением Ильи. Больше половины класса уже нажали «Еду». Скворцова выложила фотографию маникюра со снежинками, Гусев прислал гифку с пляшущим медведем, кто-то спросил, можно ли приехать с жёнами. Илья отвечает всем по очереди, ставит сердечки, обещает сюрприз.</p><p>Я нажимаю «Еду» и кладу телефон экраном вниз, пока не успела передумать.</p><p>Внутри становится удивительно спокойно. Решение принято, и мне больше не нужно его взвешивать. Я еду на встречу выпускников, как ездят нормальные взрослые люди: обнять старых подруг, потанцевать, сделать пару фотографий и вернуться домой, к своим лишайникам и своей сумме на холодильнике.</p><p>Телефон вибрирует почти сразу. Я переворачиваю его, ожидая увидеть Лену с победными смайликами, но на экране светится личное сообщение от Ильи Беляева.</p><p>«Марина!!! Как я рад, ты даже не представляешь. Предупреждаю сразу, чтобы потом не обижалась: Андреев подтвердил десять минут назад. Спрашивал, будешь ли ты».</p><p>Чайник закипает и выключается с сухим щелчком. Я стою посреди кухни, сжимая телефон, и чувствую, как пальцы сами тянутся к манжете.</p><p>Пятнадцать лет Кирилл Андреев не вспоминал о моём существовании, а сегодня ему вдруг стало интересно, приеду ли я.</p></section><section><title><p>Глава 2. Человек из старого класса</p></title><p>Глава 2. Человек из старого класса</p><p>POV: Кирилл</p><p>— Белова едет, — сообщает Илья таким голосом, словно докладывает мне о прорыве трубы на третьем этаже. — Ты слышишь вообще? Андреев?</p><p>— Слышу. — Я отодвигаю ноутбук с презентацией для екатеринбургского склада и откидываюсь в кресле. — Поздравляю. Будет полный зал.</p><p>— Двадцать один человек на сегодня. Котов из Канады по видео подключится, представляешь? Я ему экран над сценой повешу.</p><p>— Повесь лучше самого Котова. Живьём он смешнее.</p><p>— Кирюх, я серьёзно. — Илья понижает голос, за ним слышится грохот, звон посуды и чей-то крик про гирлянды. — Ты её там не задевай, ладно? Она вчера подтвердила, я чуть не прослезился. Пять лет её зову, она ни разу даже не ответила.</p><p>— С чего ты взял, что я собираюсь её задевать?</p><p>— С того, что я тебя двадцать лет знаю.</p><p>— Восемнадцать.</p><p>— Вот видишь. Ты уже начинаешь.</p><p>Я смеюсь, потому что так проще. За стеклянной стеной кабинета Тимур машет мне распечаткой и стучит пальцем по запястью, где у него никогда не было часов: клиенты на линии через пять минут. Я показываю ему ладонь.</p><p>— Илюх, мы взрослые люди. Я приеду, выпью твоего фирменного глинтвейна, поздравлю Скворцову с очередным мужем и уеду до полуночи. У меня двадцать восьмого с утра созвон с Новосибирском.</p><p>— А Белова?</p><p>— А что Белова?</p><p>— Ты вчера про неё спросил. Будет ли.</p><p>— Из вежливости.</p><p>— Ты никогда ничего не делаешь из вежливости, Андреев. Ты даже «спасибо» говоришь, когда тебе что-то нужно.</p><p>Он отключается, а я так и не успеваю придумать ответ, и это, пожалуй, к лучшему. Илья у нас миротворец, человек-тамада, он способен помирить кого угодно с кем угодно, и со мной всегда держался легко, по-приятельски. Таким тоном он со мной не разговаривал никогда. Видимо, пятнадцати лет хватает, чтобы даже Беляев начал кое-что понимать.</p><p>Список гостей висит у меня в почте с утра. Я открываю его снова и нахожу её второй строкой, сразу под своей фамилией. Белова Марина. Напротив стоит зелёная галочка.</p><p>— Кир, они на линии. — Тимур просовывает голову в дверь. — Ты чего такой?</p><p>— Какой?</p><p>— Словно тебе налоговая позвонила.</p><p>— Мне позвонил одноклассник.</p><p>— Это хуже?</p><p>— Пока не понял.</p><p>Созвон длится сорок минут. Я говорю правильные вещи про сроки внедрения и интеграцию со складскими системами, шучу в нужных местах, екатеринбургский директор смеётся и обещает подписать договор до праздников. Тимур показывает мне большой палец. Всё идёт хорошо, и всё это время где-то на краю сознания висит зелёная галочка напротив её фамилии.</p><p>— Ну? — Тимур падает в кресло напротив, едва екатеринбуржцы отключаются. — Рассказывай, что за одноклассник. Ты весь созвон смотрел в почту, я видел.</p><p>— Встреча выпускников. Двадцать седьмого, за городом.</p><p>— И ты едешь?</p><p>— Еду.</p><p>— Ты? — Тимур поднимает брови. — Ты в прошлом году не поехал на собственный день рождения, потому что «устал от людей».</p><p>— Там глинтвейн бесплатный.</p><p>— Кир. Мы с тобой восемь лет работаем. Ты врёшь мне третий раз за неделю, и все три раза одинаково — шуткой.</p><p>— А первые два раза когда были?</p><p>— Когда я спросил про Веронику. И когда спросил, почему ты ночью сидишь в офисе. — Тимур крутит в пальцах мою ручку. — Я не лезу, ты не думай. Просто ты третий месяц ходишь с таким лицом, словно тебе выдали чужой костюм, а снять нельзя.</p><p>— Хорошая метафора. Запиши, продашь кому-нибудь.</p><p>— Вот. Четвёртый раз.</p><p>Он уходит, оставив ручку на столе, и я какое-то время сижу неподвижно.</p><p>Пятнадцать лет назад, в марте, Нина Аркадьевна собирала команду на региональную олимпиаду по истории. Брали троих. Я хотел туда так сильно, что по ночам у меня болел желудок: отец сказал, что призовое место даст рекомендацию в университет, и я прекрасно знал, какой ответ он ждёт от меня в мае. Исследовательскую работу о купеческих домах нашего города я нашёл на старом краеведческом форуме, под ником давно исчезнувшего пользователя. Поменял заголовки, переставил абзацы, дописал вступление. Мне казалось, никто никогда не заметит.</p><p>Заметила Белова. Тихая девочка со второй парты у окна, вечно с красной ручкой, с привычкой заправлять волосы за ухо, когда отвечала у доски. Она прочитала мою работу на школьном этапе и через три дня отнесла Нине Аркадьевне письмо и распечатку с форума, где совпадающие абзацы были подчёркнуты ровными красными линиями.</p><p>Нина Аркадьевна не кричала. Она дала мне неделю, чтобы я сам снял работу с конкурса, и я вышел из её кабинета с мокрой спиной. На следующий день я стоял у окна на третьем этаже с Гусевым и Фроловым и, глядя на поднимающуюся по лестнице Белову, сказал то, что сказал. Я помню каждое слово, хотя все эти годы старательно делал вид, что не помню.</p><p>Работу я снял, сославшись на ангину. Белова отказалась от регионального этапа через месяц. А в июне Нина Аркадьевна встретила меня у школьных ворот, долго смотрела поверх очков и спросила тихо:</p><p>— Марина отказалась от летней школы в Москве. Ты доволен, Кирилл?</p><p>Я ответил, что не понимаю, о чём она. И ушёл.</p><p>— Ты здесь? — Дверь распахивается, не дождавшись стука, так входит в кабинеты только мой отец. — Тимур сказал, Екатеринбург подписывает.</p><p>— До праздников обещали.</p><p>— Хорошо. — Отец садится напротив, расстёгивает пиджак и кладёт на стол телефон экраном вверх, это значит, разговор будет коротким и неприятным. — Звонил Геннадий. Вероника прилетает из Питера тридцатого. Они хотят собраться после праздников.</p><p>— Собраться, — повторяю я.</p><p>— Ужином. Семьями. Дату назначим на днях, Геннадий уточняет у жены.</p><p>— Пап, мы ужинаем семьями раз в месяц. С июня. Я уже знаю, как Геннадий Петрович режет стейк и какое вино заказывает его жена.</p><p>— Тем лучше. Значит, ты понимаешь, о чём я. — Он смотрит на меня прямо, и я узнаю этот взгляд: так он смотрел на меня в семнадцать, когда спрашивал про олимпиаду. — Мы с Геннадием хотим к концу января понимать, как и когда вы объявите.</p><p>— Я ещё не делал Веронике предложения.</p><p>— Так сделай. Вы встречаетесь полгода.</p><p>— Мы ужинаем полгода, папа. В присутствии вас с Геннадием Петровичем. Это не называется «встречаемся».</p><p>— Это называется надёжный союз. — Отец не повышает голос, он вообще никогда его не повышает. — Ты знаешь, сколько нашей выручки приходится на «Соколов-Транс»?</p><p>— Знаю.</p><p>— Ты знаешь, что они рассматривают предложение от москвичей?</p><p>— Слышал.</p><p>— Тогда не делай вид, что я заставляю тебя жениться на рябой купчихе. Вероника умная, красивая, у неё прекрасное образование. Она прекрасно понимает, как устроен мир. И она, между прочим, ждёт.</p><p>Я встаю, подхожу к окну. Внизу, на парковке, дворник в оранжевом жилете сгребает снег с крыш машин, и моя стоит третьей в ряду, уже наполовину очищенная. Я думаю о том, что Вероника действительно умная. Она единственная за полгода ни разу не спросила меня о чувствах, и я до сих пор не решил, нравится мне это или пугает.</p><p>— Она тебе это сказала? Что ждёт?</p><p>— Геннадию сказала. Геннадий — мне. — Отец пожимает плечами. — Ты хочешь, чтобы девушка из такой семьи сама пришла к тебе с кольцом?</p><p>— Я хочу, чтобы девушка из такой семьи хоть раз поговорила со мной о чём-нибудь, кроме ставок по кредитам и новой редакции Гражданского кодекса.</p><p>— Так поговори с ней сам. Пригласи куда-нибудь вдвоём. Ты же умеешь, когда хочешь, я видел. — Он смотрит на меня с прищуром. — Или у тебя кто-то есть?</p><p>— Никого у меня нет, пап.</p><p>— Тогда в чём дело?</p><p>Я не знаю, в чём дело. Это самое неприятное в нашем разговоре: я действительно не знаю, что ему ответить, кроме того, что мне скучно, а скука — недостаточная причина отказывать «Соколов-Транс».</p><p>— Хорошо, — говорю я, не оборачиваясь. — После праздников.</p><p>— Что «после праздников»?</p><p>— Поговорим после праздников. Поужинаем, обсудим. Как ты хочешь.</p><p>— Ты в прошлый раз сказал «посмотрим». Я смотрел полгода.</p><p>— Пап. Я сказал — после праздников.</p><p>Он молчит, и я слышу, как он берёт со стола телефон. В нашей семье это означает, что решение принято, просто ещё не озвучено вслух.</p><p>— Что у тебя двадцать седьмого? — спрашивает он уже у двери. — Тимур говорит, ты взял выходной.</p><p>— Встреча выпускников.</p><p>— Пятнадцать лет? — Отец усмехается, и это единственная его улыбка за весь разговор. — Помню твой класс. Беляев этот, шумный. И девочка, из-за неё у тебя тогда были проблемы с олимпиадой.</p><p>У меня холодеют пальцы. Отец никогда не знал правды. Он знал версию, придуманную мной в тот же вечер: учительница придралась, одноклассница наговорила, я заболел ангиной и решил не связываться.</p><p>— Не помню, — говорю я.</p><p>— Ну и правильно. Не задерживайся там. Тридцатого ты мне нужен трезвым.</p><p>Дверь закрывается. Я стою у окна, пока дворник не дочищает мою машину и не переходит к следующей.</p><p>Вечером, когда офис пустеет, я открываю общий чат. Илья выложил туда старую фотографию, и под ней уже полсотни сообщений: «а помните», «какие мы были маленькие», «Гусев, у тебя что, правда была чёлка?». Я пролистываю шутки и разворачиваю снимок на весь экран.</p><p>Одиннадцатый «Б», последний звонок. Я стою в центре, в белой рубашке, с лентой выпускника через плечо, и улыбаюсь так, словно весь мир уже принадлежит мне. Рядом Гусев строит рожки Фролову, Скворцова висит на плече у Ильи. Все смеются, все смотрят в объектив.</p><p>Кроме неё.</p><p>Белова стоит с краю, во втором ряду, чуть в стороне от остальных. Тёмные волосы до плеч, одна прядь заправлена за ухо. Она не улыбается и смотрит куда-то мимо камеры, словно ждёт, когда можно будет уйти.</p><p>Я увеличиваю снимок. Потом ещё. Пиксели расплываются, лицо становится размытым, но я продолжаю смотреть, пока экран ноутбука не гаснет от бездействия, и в чёрном стекле остаётся только моё отражение.</p></section><section><title><p>Глава 3. Пятнадцать лет спустя</p></title><p>Глава 3. Пятнадцать лет спустя</p><p>— Если он подойдёт, я пролью на него глинтвейн, — шепчет Лена, вцепившись в мой локоть, едва автобус останавливается у крыльца. — Случайно. Я неуклюжая, все знают.</p><p>— Лен, ты не пьёшь глинтвейн. У тебя от корицы изжога.</p><p>— Ради тебя потерплю.</p><p>Водитель открывает двери, и в салон врывается холод вместе с запахом хвои и дыма. «Кедровый лог» стоит в низине между сосен: длинный деревянный корпус с панорамными окнами, гирлянды по всему фасаду, на крыльце два снеговика в шарфах с логотипом комплекса. С неба сыплется мелкий колючий снег, и водитель, выгружая сумки, ворчит, что к ночи обещают метель и он бы на месте Беляева не рисковал с обратным рейсом.</p><p>— Довезёшь в одиннадцать? — спрашивает его Гусев, вытаскивая из багажника пакет со звенящими бутылками.</p><p>— Довезу, если дорогу не закроют. А закроют — будете у Беляева в номерах ночевать, ему же лучше, он с вас деньги возьмёт.</p><p>Холл встречает нас теплом, треском огромного камина и ёлкой до самого потолка. Илья стоит посередине в красном свитере с оленями и раскрывает руки так широко, что в них могла бы поместиться вся наша параллель.</p><p>— Белова! — Он обнимает меня, приподнимая над полом. — Белова приехала, люди, смотрите! Я же говорил, что приедет, а Скворцова со мной спорила на коньяк.</p><p>— Я спорила, что она приедет в джинсах, — Кристина Скворцова выплывает из-за ёлки в серебристом платье и целует воздух у моей щеки. — Марин, ты такая… Тебя вообще не узнать. Ты что-то с собой сделала?</p><p>— Выросла.</p><p>— Нет, правда. Ты раньше была такая серенькая, а сейчас прямо… Лен, скажи ей.</p><p>— Я ей это в автобусе уже сказала, — Лена улыбается так широко, что видно все зубы. — Кристин, а где твой муж? Ты же в чате писала, что приедешь с мужем.</p><p>— Мы в процессе, — отмахивается Скворцова, и её маникюр со снежинками описывает в воздухе изящную дугу. — Это долгая история, расскажу после третьего бокала.</p><p>Илья раздаёт ключи тем, кто бронировал номера, и сверяется со списком на планшете. Лена получает свой — двухместный, на пару со Скворцовой, — и закатывает глаза так выразительно, что я с трудом сдерживаю смех.</p><p>— Белова, ты точно обратно? — Илья заглядывает в планшет. — Могу поставить на лист ожидания, вдруг кто-то откажется.</p><p>— Точно. У меня в понедельник рукопись.</p><p>— Какая ты скучная стала, — вздыхает он и тут же хлопает меня по плечу. — Шучу. Ты прекрасная. Раздевайся, там на втором этаже гардероб, банкет в семь, в половине восьмого будет сюрприз.</p><p>— Какой сюрприз?</p><p>— Если скажу, получится информация. Сюрпризы так не работают.</p><p>Гардеробщица забирает моё пальто, и я остаюсь в зелёном платье посреди чужого праздника. Здесь пахнет мандаринами, свечами и чьими-то тяжёлыми духами. Денис Гусев уже стоит у бара и показывает бармену, как правильно смешивать его фирменный коктейль. Фролов, располневший и лысеющий, фотографирует ёлку на телефон и отправляет кому-то голосовые сообщения. Девчонки из параллели обсуждают ипотеку, отпуска и детские сады. Обычная взрослая жизнь, разложенная по диванам у камина.</p><p>Я беру бокал шампанского с подноса проходящего официанта и чувствую, как понемногу отпускает плечи.</p><p>— Видишь? — Лена встаёт рядом. — Нормально всё. Никто тебя не съел.</p><p>— Пока.</p><p>— Мариш.</p><p>— Я шучу.</p><p>— Ты не шутишь, ты третий раз осматриваешь двери.</p><p>Я и правда осматриваю двери. Это старая привычка, и я так и не смогла от неё избавиться: заходя в любое помещение, сначала нахожу выходы. Главный, запасной, террасу. Здесь их три, и это почему-то успокаивает.</p><p>Входная дверь распахивается в начале седьмого. В холл врывается облако холодного воздуха, и вместе с ним входит Кирилл Андреев, стряхивая снег с плеч тёмного пальто.</p><p>Я узнаю его сразу, хотя он изменился. Стал шире в плечах, волосы короче, лицо резче. Вместо школьной улыбки на весь мир — спокойная уверенность человека, привыкшего, что двери перед ним открываются сами. Он не торопится. Здоровается с Ильёй за руку и обнимает его, хлопнув по спине. Целует руку Скворцовой, отчего та смеётся слишком громко. Перекидывается шуткой с Гусевым. Через минуту вокруг него уже стоят пятеро, и кто-то протягивает ему бокал.</p><p>— Расслабься, — говорит Лена мне в ухо. — У тебя пальцы белые.</p><p>Я разжимаю пальцы на ножке бокала.</p><p>Кирилл поворачивает голову, и наши взгляды встречаются через весь холл. Он не отводит глаз. Что-то коротко говорит Гусеву, ставит нетронутый бокал на поднос и идёт ко мне, неторопливо, обходя диваны и детей одноклассниц, кем-то зачем-то привезённых.</p><p>— Белова. — Он останавливается в шаге от меня и чуть наклоняет голову, рассматривая. — Ты всё ещё носишь с собой красную ручку? На всякий случай. Вдруг кто-нибудь спишет.</p><p>Лена рядом со мной издаёт звук, похожий на сдавленный кашель.</p><p>— Ношу, — отвечаю я. — Только теперь мне за это платят, Андреев. Я редактор. Нахожу чужие ошибки профессионально и больше никому не отдаю их даром.</p><p>Он улыбается уголком рта.</p><p>— Видишь, я разглядел в тебе профессионала ещё в одиннадцатом классе.</p><p>— Ты разглядел во мне удобную мишень. Не путай.</p><p>Вокруг становится тише. Скворцова, стоявшая неподалёку, замирает с бокалом у губ, Гусев перестаёт объяснять бармену пропорции. Кирилл продолжает улыбаться, но улыбка становится тоньше.</p><p>— Марин, пятнадцать лет прошло. Мы же детьми были.</p><p>— Тебе было семнадцать. Вполне достаточно, чтобы понимать, что делаешь.</p><p>— Я вообще-то подошёл поздороваться нормально.</p><p>— Ты начал с красной ручки.</p><p>— Это была шутка.</p><p>— Тогда тоже были шутки. Целую весну.</p><p>Он смотрит на меня внимательно, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Взгляд перестаёт скользить. Он задерживается на моём лице, опускается к рукам, к пальцам на манжете — я тут же опускаю руку, — и возвращается обратно.</p><p>— Я рассчитывал на бокал шампанского, — говорит он медленно. — А получил приговор.</p><p>— Шампанское вон там, у ёлки. Приговор бесплатно, за счёт заведения.</p><p>Лена всё-таки кашляет по-настоящему и отворачивается, пряча лицо. Кирилл переводит взгляд на неё, потом снова на меня.</p><p>— Захарова. Рад видеть.</p><p>— Не могу ответить взаимностью, Андреев, — выдаёт Лена и сама пугается собственной смелости. — Извини. Ой. Нет, не извиняй.</p><p>Кирилл смеётся — коротко, искренне, запрокинув голову, и этот смех совсем не похож на школьный. В нём нет превосходства. Он трёт пальцами переносицу и смотрит на меня снова, уже по-другому, почти с любопытством.</p><p>— Ладно. Я понял. Вы выросли и научились кусаться.</p><p>— Мы всегда умели, — говорю я. — Просто тогда рядом с тобой стояли слишком многие, и кусаться было бессмысленно.</p><p>Его лицо меняется. На секунду, едва уловимо, но я замечаю: уголок рта опускается, взгляд тяжелеет. Он открывает рот, собираясь что-то ответить, и в этот момент к нам подлетает Илья со своим планшетом.</p><p>— Так, так, так. — Илья встаёт между нами и кладёт ладони нам на плечи, одну мне, одну ему. — Я вижу, вы уже общаетесь. Прекрасно. Великолепно. Кирюх, тебя Фролов ищет, у него к тебе вопрос про какую-то программу для его складов. Марин, а тебя Наташа Ветрова звала, она с дочкой приехала, хочет познакомить.</p><p>Кирилл ещё секунду смотрит на меня поверх руки Ильи. Потом кивает, разворачивается и уходит к бару, и я замечаю, что по дороге он трогает пальцами затылок, словно у него там ноет.</p><p>— Господи, — выдыхает Лена. — Господи, Белова. «Приговор бесплатно». Я теперь тебя боюсь.</p><p>— Я сама себя боюсь.</p><p>— У тебя руки трясутся.</p><p>— Это шампанское.</p><p>— Ты из него ни глотка не сделала.</p><p>Я делаю глоток. Шампанское тёплое и слишком сладкое, и я ставлю бокал на край камина. В груди бьётся что-то быстрое и злое, и я не могу понять, чего в этой злости больше: старой обиды или досады на себя. Он улыбался мне так, словно имел на это право. Хуже того — на одну короткую секунду, когда он засмеялся, мне захотелось улыбнуться в ответ.</p><p>Наташа Ветрова знакомит меня с дочкой, серьёзной девочкой с бантом, и та показывает мне рисунок с лошадью. Я хвалю лошадь, спрашиваю, как её зовут, слушаю длинную историю про конюшню и пони. Краем глаза вижу Кирилла у бара: Фролов что-то увлечённо рассказывает ему, размахивая руками, а он кивает, глядя поверх его головы. На меня.</p><p>Каждый раз, когда я поднимаю глаза, он смотрит.</p><p>К семи гостей приглашают в банкетный зал. Длинные столы, белые скатерти, на каждом месте карточка с именем, и я с облегчением обнаруживаю свою между Леной и Наташей. Кирилл сидит через проход, наискосок. Я выбираю стул так, чтобы видеть его как можно меньше, и это почти получается.</p><p>— Ты в порядке? — шепчет Лена, наклоняясь ко мне над салатом.</p><p>— Я в порядке.</p><p>— Он опять на тебя смотрит.</p><p>— Пусть смотрит. За погляд денег не берут.</p><p>— Мариш, если хочешь, я поменяюсь с тобой местами, и тебе будет видна только стена.</p><p>— Лен, мне тридцать два года. Я не буду прятаться от него за салатом «Мимоза».</p><p>— Это не «Мимоза», это с крабовыми палочками.</p><p>— Тем более.</p><p>Лена хихикает и утыкается в тарелку, а я всё-таки поднимаю глаза. Кирилл разговаривает с соседкой, кивает, улыбается, но, почувствовав мой взгляд, поворачивает голову и салютует мне бокалом. Я отвечаю ему тем же, просто чтобы он не решил, что победил.</p><p>Илья выходит на маленькую сцену с микрофоном, стучит по нему пальцем, и по залу прокатывается гулкий звук.</p><p>— Дорогие мои! — Голос у Ильи срывается от волнения, и он откашливается. — Дорогие мои одиннадцатиклассники. Пятнадцать лет! Я так рад, что вы все здесь. Почти все. Котов, ты там на экране? Помаши.</p><p>Котов машет с экрана над сценой, у него в Канаде утро и чашка кофе в руке. Зал аплодирует.</p><p>— Сейчас мы будем есть, пить и вспоминать, — продолжает Илья. — А ровно в половине восьмого начнётся главное. Игра. Называется «Желание». Правила простые: я тяну карточки, карточки говорят, кто что делает. Выполнил задание — получаешь право на желание. Отказываться нельзя. Кто откажется, всю ночь моет посуду с моими поварами.</p><p>— А если я выиграю? — кричит Гусев.</p><p>— Тогда ты, Денис, моешь посуду по собственному желанию, — отвечает Илья под общий хохот.</p><p>Я смеюсь вместе со всеми, а потом поднимаю глаза и снова встречаю взгляд через проход.</p><p>Кирилл не смеётся. Он сидит, откинувшись на спинку стула, крутит в пальцах карточку со своим именем и смотрит на меня так, словно уже знает, какую карточку вытянет Илья.</p></section><section><title><p>Глава 4. Спор на желание</p></title><p>Глава 4. Спор на желание</p><p>— Гусев, выйди к роялю и спой «Сплин», только честно, с припевом, — читает Илья с первой карточки, и зал взрывается хохотом. — Желание получаешь, если хоть одна девушка подпоёт.</p><p>— Это подстава, — возмущается Гусев, но к роялю идёт с видом человека, давно ждавшего этой минуты.</p><p>Он поёт фальшиво и громко, перевирая слова, и подпевают ему все девушки зала разом, включая Лену, у неё от смеха текут слёзы. Наташина дочка затыкает уши. Илья вручает Гусеву бумажную корону с надписью «Король желаний», и тот надевает её на голову, растрепав остатки чёлки.</p><p>Следующие карточки вытягивают одну за другой. Фролов рассказывает, как в девятом классе прятал в кабинете химии хомяка. Скворцова танцует с официантом. Наташа Ветрова признаётся, что списывала у Ильи алгебру все три последних года, и Илья хватается за сердце. Зал шумит, звенят бокалы, кто-то уже раскраснелся от глинтвейна. Я смеюсь вместе со всеми и почти забываю, что через проход, наискосок, сидит человек, чей взгляд я чувствую затылком.</p><p>— Мариш, а если тебе выпадет петь? — Лена вытирает слёзы салфеткой и толкает меня локтем. — Ты же в хоре была. Альтом.</p><p>— Я в хоре стояла в последнем ряду и открывала рот. Хормейстер говорила, что у меня очень выразительное молчание.</p><p>— Тогда молчи выразительно. Я буду аплодировать.</p><p>— А если тебе выпадет?</p><p>— А мне не выпадет. — Лена стучит пальцем по столу три раза. — Я свекрови утром свечку поставила. Она у нас верующая, ей не жалко.</p><p>— Свечку свекрови?</p><p>— За свекровь. Чтобы она с Тёмкой справилась. Но сработать должно на всё сразу, я так поняла.</p><p>— Так, — Илья вытягивает очередную карточку и несколько секунд молча её читает. — О. Это моя любимая. «Проведи остаток вечера рядом с одноклассником, если в школе вы ни разу не разговаривали. Если выдержите до конца банкета, твой напарник исполнит любое твоё желание».</p><p>— Андреев с Беловой! — кричит Гусев раньше всех, и его бумажная корона съезжает на ухо.</p><p>Повисает секундная тишина, а потом зал начинает гудеть. Кто-то смеётся, кто-то шикает, Скворцова хлопает в ладоши и визжит: «Да! Да! Давайте!» Фролов стучит вилкой по бокалу, и через минуту стучит уже половина зала, ритмично, весело, так, как стучали когда-то на школьных дискотеках, требуя медляк.</p><p>— Денис, ну ты дурак, — шипит Лена через стол. — Ты вообще ничего не понимаешь?</p><p>— А чего такого? — искренне удивляется Гусев. — Они же весь вечер друг на друга смотрят. Пусть посидят, поговорят. Пятнадцать лет прошло, хватит дуться.</p><p>Я сижу неподвижно, сжимая салфетку на коленях. Хочется встать и уйти, и я даже вижу, куда: дверь на террасу справа, за колонной. Можно выйти, подышать, вызвать такси и уехать, пока автобус ещё не вернулся. Никто меня не остановит.</p><p>Никто, кроме меня самой.</p><p>— Илья, это игра, — говорю я, и в зале становится тише. — Правила одинаковые для всех?</p><p>— Конечно, Марин, — Илья растерянно смотрит на карточку. — Только если ты не хочешь, можешь…</p><p>— Мыть посуду с поварами?</p><p>— Ну… да. Такие правила.</p><p>— Я хочу.</p><p>Зал выдыхает. Кто-то присвистывает. Я поворачиваюсь к Кириллу, и он смотрит на меня, слегка прищурившись, не меняя позы.</p><p>— Посижу рядом с тобой до конца банкета, — говорю я. — Но желание ты исполнишь сейчас. Авансом. И никакого торга.</p><p>— Ничего себе условия, — хмыкает Кирилл. — Я ещё даже не согласился.</p><p>— Тогда соглашайся или иди мыть посуду.</p><p>— Белова, ты меня пугаешь.</p><p>— Это не входило в мои планы. Но я переживу.</p><p>Кто-то смеётся, Скворцова снова хлопает в ладоши. Кирилл медленно поднимается, берёт свой бокал и карточку с именем, обходит стол и садится на стул Наташи Ветровой — Наташа сама вскакивает, освобождая ему место, и уводит дочку к Илье. Теперь он рядом. Слишком близко. От него пахнет морозом и древесным парфюмом, дорогим и ненавязчивым, и я злюсь на себя за то, что замечаю этот запах.</p><p>— Ты знаешь, что в школе мы как раз разговаривали? — говорит он вполголоса, пока зал гудит и Гусев требует добавки к своей короне. — Карточка врёт.</p><p>— Один раз. Ты спросил, можно ли списать у меня контурную карту.</p><p>— И ты не дала.</p><p>— Ты обвёл бы Волгу через Урал.</p><p>— Я бы обвёл её красиво. — Он берёт с моей тарелки последнюю оливку, оставленную мной на потом, и отправляет в рот. — Извини. Нервничаю.</p><p>— Ты не умеешь нервничать.</p><p>— Ты удивишься, Белова, чего я только не умею. — Он смотрит на мой бокал с почти нетронутым шампанским. — Тебе принести что-нибудь? Глинтвейн, сок, нормальное вино вместо этой газировки?</p><p>— Ты собираешься весь вечер за мной ухаживать?</p><p>— Я собираюсь весь вечер выживать. Это разные вещи, хотя со стороны похоже.</p><p>Лена напротив нас делает страшные глаза и шевелит губами, я читаю по ним: «Не ведись». Кирилл замечает это и поворачивается к ней с самой обаятельной улыбкой.</p><p>— Захарова, я всё вижу. Я не кусаюсь.</p><p>— Ты в восьмом классе укусил Фролова за ухо, — отрезает Лена. — На спор.</p><p>— Фролов первый начал.</p><p>— Фролов тебе ластик не отдавал, Андреев. Ластик.</p><p>— Это был очень хороший ластик, — серьёзно говорит Кирилл, и я, против всех своих планов, фыркаю в бокал.</p><p>Он ловит этот звук мгновенно, как ловят в темноте блеск монеты, и в глазах у него загорается что-то тёплое и опасное. Я отставляю бокал и складываю руки на коленях. Мне нельзя смеяться над его шутками. Если я начну смеяться, всё станет как раньше: он шутит, все смеются, а я где-то сбоку и вниз.</p><p>— Ну, — Кирилл ставит локоть на стол и поворачивается ко мне всем телом. — Авансом так авансом. Я слушаю. Чего ты хочешь, Белова? Машину? Отпуск на Мальдивах? Я сегодня щедрый.</p><p>— Ты всерьёз про Мальдивы?</p><p>— Я всерьёз про всё, о чём говорю после второго бокала. Это моё правило.</p><p>— А до второго?</p><p>— До второго я торгуюсь. Но ты запретила торг, так что выбирай быстрее, пока я не протрезвел.</p><p>— Мне не нужны Мальдивы, Андреев.</p><p>— Знаю, — говорит он вдруг совсем тихо. — Я просто тяну время. Догадываешься почему?</p><p>— Догадываюсь.</p><p>— Тогда давай. Говори.</p><p>— Микрофон.</p><p>— Что?</p><p>— Илья, дай ему, пожалуйста, микрофон.</p><p>Илья медлит. Он стоит на сцене с карточкой в руке, и его лицо, круглое и добродушное, медленно бледнеет. Он единственный в зале, кажется, уже понимает, к чему всё идёт.</p><p>— Марин, — тихо говорит он. — Может, не надо при всех? Это ж просто игра.</p><p>— Именно поэтому при всех, Илюш. Тогда тоже всё было при всех. Помнишь? Ты стоял на третьем этаже, рядом с кабинетом географии, и смеялся вместе с остальными.</p><p>Илья опускает глаза. Зал затихает окончательно, слышно только, как потрескивает свеча на соседнем столе и как Котов на экране спрашивает: «Ребята, у меня звук пропал, что там происходит?»</p><p>Кирилл больше не улыбается.</p><p>— Ты хочешь, чтобы я извинился, — говорит он негромко, только для меня.</p><p>— Я хочу, чтобы ты извинился. Здесь. При всех. И сказал правду про слух.</p><p>— Какой слух?</p><p>— Ты знаешь какой.</p><p>— Марин…</p><p>— Слух о том, что я тебя оговорила, чтобы занять твоё место в команде. После него меня до самого выпускного называли стукачкой. Из-за него Скворцова на физкультуре прятала мою форму, а Фролов на перемене плевал в мой рюкзак. Ты ведь помнишь это, Фролов?</p><p>Фролов, сидящий у окна, краснеет до корней лысеющих волос и опускает взгляд в тарелку. Скворцова перестаёт улыбаться.</p><p>— Марин, ну это… — начинает она неуверенно. — Мы же были дураками. Детьми.</p><p>— Вы были детьми, — соглашаюсь я. — А я была одна.</p><p>Кирилл смотрит на меня. Совсем близко, так близко, что я вижу тонкую морщинку у него между бровей и мелкие золотистые точки в карих глазах. Он изучает моё лицо медленно, словно читает текст, давно написанный и только сейчас найденный. Я вижу, как до него доходит, медленно, слой за слоем. Что я помню всё: каждый коридор, каждую фразу, каждое лицо. Что для меня это никогда не было неприятным эпизодом юности. Что я пятнадцать лет ношу это с собой, как камень в кармане, и сегодня, наконец, решила его достать.</p><p>— Ты всё помнишь, — говорит он тихо. И это не вопрос.</p><p>— Я всё помню, Кирилл.</p><p>Я называю его по имени, и по тому, как дёргается у него скула, понимаю: он это тоже заметил.</p><p>Он долго молчит. Секунду, две, пять. В зале так тихо, что слышно, как за панорамными окнами метёт снег, бьётся о стекло сухой мелкой крупой. Лена под столом нащупывает мою руку и сжимает её.</p><p>— Хорошо, — говорит Кирилл.</p><p>Он встаёт. Отодвигает стул, и ножки скрипят по паркету так громко, что Наташина дочка вздрагивает. Он идёт к сцене, ни на кого не глядя, и Илья, помедлив, протягивает ему микрофон. Их пальцы встречаются на чёрном пластике, и Илья что-то шепчет ему, кажется, «не надо, Кирюх». Кирилл качает головой.</p><p>Он поворачивается к залу. Микрофон в его руке кажется слишком маленьким. Он смотрит на людей за столами: на Гусева в бумажной короне, на побледневшую Скворцову, на Фролова, так и не поднявшего глаз от тарелки. На меня.</p><p>Я сижу прямо, сложив руки на коленях, и чувствую, как колотится сердце. Где-то глубоко внутри шестнадцатилетняя девочка с красной ручкой затаила дыхание и ждёт, что сейчас он снова пошутит. Скажет что-нибудь лёгкое и обаятельное, переведёт всё в игру, зал засмеётся, и всё вернётся на свои места. Я жду этого каждой клеткой. Готовлюсь к этому, как готовилась тогда, поднимаясь по лестнице на третий этаж.</p><p>Кирилл подносит микрофон к губам, и тишина в зале становится почти осязаемой.</p><p>— Слух о том, что Марина Белова меня оговорила, — произносит он ровно, не отводя от меня взгляда, — придумал и запустил я сам.</p></section><section><title><p>Глава 5. Извинения мало</p></title><p>Глава 5. Извинения мало</p><p>— Я поступил подло, — говорит Кирилл в микрофон, и его голос под потолком банкетного зала звучит глуше и тяжелее. — Я сдал на олимпиаду чужую работу. Нашёл её на форуме, переделал и выдал за свою. Марина это заметила и сказала учительнице. Она была права, а я испугался. Испугался, что всё выплывет, что меня выгонят из команды, что отец узнает. И поэтому на следующий день сказал вам, что она меня оговорила, чтобы занять моё место.</p><p>Он делает паузу. В зале никто не шевелится. Даже Котов на экране замер с чашкой у губ, наконец расслышав, о чём речь.</p><p>— Это была ложь. С первого до последнего слова. Вы ей поверили, потому что мне тогда верили во всём. А дальше… — Кирилл переводит взгляд на Фролова, потом на Скворцову. — Дальше вы сами знаете, что было дальше. Я это начал. Я мог остановить это в любой день, и не остановил. Марина, прости меня.</p><p>Он опускает микрофон. Не отдаёт Илье, просто держит в опущенной руке, и я вижу, как побелели его пальцы на чёрном пластике.</p><p>Тишина длится долго. Потом Скворцова тихо говорит в пустоту:</p><p>— Господи. Мы же правда не знали.</p><p>— Ты не хотела знать, Кристин, — отвечает ей Лена, не повышая голоса. — Никто не хотел. Так было удобнее.</p><p>Гусев снимает бумажную корону, вертит её в руках и кладёт на стол. Фролов так и сидит, уставившись в тарелку. Илья стоит у сцены, растерянный, с карточкой в руке, и смотрит на меня так виновато, что мне становится его жаль.</p><p>А я не чувствую ничего из того, что должна была бы почувствовать.</p><p>Я столько раз представляла себе эту минуту. В шестнадцать — каждую ночь, лёжа в темноте и глядя в потолок. В двадцать — реже, с досадой на собственную слабость. В двадцать пять перестала представлять совсем, решив, что эта история закрыта и похоронена. В моих фантазиях за признанием всегда приходило облегчение, светлое и окончательное, словно кто-то наконец распахивает окно в душной комнате.</p><p>Облегчение приходит. Тонкое, едва заметное. Под ним поднимается что-то тёмное и тяжёлое, от чего перехватывает горло, и я понимаю, что если останусь сидеть здесь ещё минуту, при всех, то расплачусь.</p><p>Я встаю. Лена дёргается следом, но я качаю головой: не надо. Иду к двери на террасу, за колонной, и чувствую на спине взгляды всего зала.</p><p>Терраса пустая и тёмная. Гирлянды на перилах мигают жёлтым, деревянный пол припорошён снегом, и он скрипит под каблуками. Снег валит густо, крупными хлопьями, и сосны вокруг корпуса уже стоят белые до самых верхушек. Холод обжигает голые плечи, но я не возвращаюсь за пальто. Подхожу к перилам и вцепляюсь в них, и дышу, дышу, пока ледяной воздух не прочищает голову.</p><p>Дверь за спиной открывается через пару минут.</p><p>— Ты замёрзнешь, — говорит Кирилл.</p><p>Я не оборачиваюсь. Слышу, как он подходит, как скрипит снег под его ботинками, и на мои плечи опускается пиджак, ещё тёплый от его тела.</p><p>— Мне не нужно.</p><p>— Я знаю, что тебе не нужно. Но по условиям игры я должен быть рядом до конца банкета, а если ты превратишься в сосульку, Илья засчитает мне поражение.</p><p>Я сжимаю края пиджака на груди. Он пахнет тем же древесным парфюмом, и мне хочется сбросить его на снег, но руки не слушаются.</p><p>— Желание исполнено, — говорю я. — Можешь идти.</p><p>— Не могу. Ты ещё не сказала, достаточно ли этого.</p><p>Я наконец поворачиваюсь к нему. Он стоит в одной белой рубашке, расстегнув верхнюю пуговицу, и снег ложится ему на плечи, на тёмные волосы, тает на ресницах. Он не дрожит, только руки держит в карманах брюк, и плечи у него поднялись.</p><p>— Ты хочешь, чтобы я сказала, что этого достаточно?</p><p>— Я хочу знать правду.</p><p>— Правду. — Я усмехаюсь, и усмешка выходит кривой. — Хорошо. Ты знаешь, что я отказалась от регионального этапа?</p><p>— Знаю.</p><p>— А от летней школы в Москве?</p><p>— Знаю. — Он не отводит взгляда. — Нина Аркадьевна сказала мне тогда, в июне.</p><p>Это ударяет так сильно, что перехватывает дыхание. Я хватаюсь за перила за спиной.</p><p>— Она сказала тебе. В июне. И ты ничего не сделал.</p><p>— Ничего.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что трус. — Кирилл произносит это просто и ровно, как говорят о погоде. — Потому что мне было семнадцать и я думал, что если промолчать, всё само рассосётся. А потом прошло слишком много времени, и я решил, что ворошить старое глупо. Ты, наверное, давно забыла. Живёшь своей жизнью.</p><p>— Я забыла, — повторяю я. — Кирилл, я после той весны три года не могла выступать на семинарах в университете. У меня руки тряслись, когда надо было что-то сказать вслух при группе. Я собиралась поступать на исторический, ты знаешь? Хотела заниматься краеведением, архивами. А пошла на филологию, потому что там можно было сидеть в углу и читать чужие тексты. Я до сих пор, заходя в комнату, сначала ищу двери. Все. На всякий случай. Сегодня здесь их три. Я пересчитала, ещё стоя в холле.</p><p>Он молчит. Снег сыплется между нами, белый и бесшумный, и я вижу, как меняется его лицо. Как исчезает из него последнее, что оставалось от привычной уверенности. Он не знал. Он знал о фактах, но не знал, чего они стоили.</p><p>— Твоё извинение не вернёт мне ту весну, — говорю я тише. — Не вернёт Москву и исторический. Это хорошее извинение, честное. Я правда не ожидала, что ты на него способен. Но его мало.</p><p>— Тогда скажи, что сделать.</p><p>— Что?</p><p>— Скажи, что сделать, и я сделаю. — Он вынимает руки из карманов и делает шаг ко мне. — Хочешь, я напишу Нине Аркадьевне? Объясню всё, она ведь до сих пор, наверное, думает… Хочешь, я поговорю с кем-нибудь в университете? У меня есть знакомые на историческом, если ты захочешь вернуться к этому, к архивам…</p><p>— Кирилл.</p><p>— Или деньги, курсы, что угодно. Скажи только.</p><p>— Кирилл, остановись.</p><p>Он останавливается.</p><p>— Ты сейчас делаешь то, что умеешь лучше всего, — говорю я. — Решаешь. Быстро, эффективно, по-деловому. Тебе неуютно, тебе хочется, чтобы это поскорее закончилось, и ты предлагаешь купить мне билет обратно в шестнадцать лет. Так не работает.</p><p>Он смотрит на меня долго, и снег всё сыплется ему на плечи, на рубашку, уже промокшую насквозь.</p><p>— Ты права, — говорит он наконец. — Так не работает. Я просто не знаю, как работает по-другому.</p><p>Это звучит так честно, что я теряюсь. Я готовилась к иронии, к шутке, к обиженному «ну я же извинился, чего тебе ещё». Я привыкла к его защите, к лёгкости, к способности ускользнуть. А он стоит передо мной мокрый, замёрзший и растерянный, и признаётся, что не знает.</p><p>— Никто не знает, — отвечаю я. — Я тоже не знаю.</p><p>Мы стоим молча. Где-то в зале снова начинает играть музыка — кажется, Илья решил спасать вечер, — и сквозь стекло доносится смех, приглушённый и далёкий. Гирлянда на перилах мигает, бросая жёлтые блики на снег.</p><p>— Ты на самом деле хорошо выглядишь, — говорит Кирилл вдруг. — Я хотел сказать это ещё в холле. Вместо красной ручки.</p><p>— Почему не сказал?</p><p>— Испугался.</p><p>— Чего?</p><p>— Что ты ответишь что-нибудь такое, после чего мне придётся неделю не спать. — Он трёт пальцами затылок, тем же жестом, что я заметила в холле. — Ты ответила. Приговор бесплатно, за счёт заведения. Я теперь это до пенсии помнить буду.</p><p>Я смеюсь. Не хочу, но смеюсь, и смех выходит коротким и тёплым, и Кирилл смотрит на меня так, словно я сделала что-то невозможное. Под его взглядом становится жарко, несмотря на снег, и я отворачиваюсь к перилам.</p><p>— Можно я спрошу? — говорит он, помолчав.</p><p>— Спроси.</p><p>— Чем ты сейчас занимаешься? Кроме того, что ищешь чужие ошибки. Что за книги?</p><p>— Сейчас профессор-ботаник. Двести страниц о лишайниках.</p><p>— Звучит смертельно.</p><p>— Он пишет о них так, словно они его дети. Я прочитала главу про лишайник на старом кладбище и полночи не спала. Он растёт по миллиметру в год, представляешь? Его можно сто лет не замечать, и всё это время он живёт.</p><p>Кирилл поворачивает голову и смотрит на меня странно, внимательно.</p><p>— А ты? — спрашиваю я, пока он не успел сказать то, что собирался. — Илья говорил, у тебя компания.</p><p>— Софт для логистики. Склады, маршруты, грузовики. Скучнее твоих лишайников раз в десять.</p><p>— Тебе нравится?</p><p>Он задумывается. Я вижу, как он открывает рот для привычной шутки и закрывает его.</p><p>— Мне нравится, когда что-то сложное начинает работать. А всё остальное, переговоры, ужины, — это отец. Это его.</p><p>— Ты сильно изменился, — говорю я, глядя на сосны.</p><p>— В лучшую сторону?</p><p>— Пока не поняла.</p><p>— Справедливо.</p><p>Он встаёт рядом, опирается локтями на перила. Между нами полшага, и я чувствую тепло его плеча сквозь пиджак. Мы смотрим, как снег заваливает дорожку к парковке, как растут сугробы на крышах машин. Его машину я не знаю, но почему-то уверена, что вон та, тёмная, третья в ряду, — его.</p><p>— Знаешь, что самое смешное? — говорит он. — Я ведь нашёл ту работу на форуме только потому, что пытался понять, о чём ты читаешь на переменах. У тебя всегда была какая-то книжка про старый город. Я подумал, раз Белова это читает, значит, это умно.</p><p>Я поворачиваю голову и смотрю на него. Он не смотрит на меня — смотрит на снег, и уши у него красные, то ли от мороза, то ли от чего-то другого.</p><p>— Это ты сейчас придумал, — говорю я.</p><p>— Нет. Это я пятнадцать лет никому не говорил.</p><p>Дверь на террасу распахивается с грохотом, и мы оба вздрагиваем. На пороге стоит Илья, взъерошенный, с телефоном в руке. Свитер с оленями сбился набок, лицо бледное.</p><p>— Ребят. — Он смотрит на нас, на пиджак на моих плечах, на мокрую рубашку Кирилла, и, кажется, даже не замечает ничего из этого. — Тут такое дело. Мне сейчас позвонили из дорожной службы. Трассу перекрыли из-за метели. Наглухо, до утра, ни туда, ни обратно. Автобус не поедет.</p><p>Кирилл медленно выпрямляется.</p><p>— А номера? — спрашивает он.</p><p>Илья смотрит на меня, потом на него, потом снова на меня, и сглатывает.</p><p>— Вот с номерами, Кирюх, у нас как раз проблема.</p></section><section><title><p>Глава 6. Снегопад</p></title><p>Глава 6. Снегопад</p><p>— Какая ещё проблема? — Кирилл говорит это тихо, но Илья всё равно втягивает голову в плечи.</p><p>— Свободных номеров нет. Совсем. — Илья трёт лоб ладонью, и олени на его свитере съезжают ещё дальше набок. — У меня с субботы заехали лыжники, полкорпуса. Наши бронировали остальное. А Настя на ресепшене, золотой человек, наложила две брони друг на друга, и я об этом узнал пять минут назад. В автобусе ехали одиннадцать человек, и все они рассчитывали в одиннадцать быть дома.</p><p>— Включая меня, — говорю я.</p><p>— Включая тебя, Марин. И водителя. И Андреева, раз он на машине, а машину его уже замело по самые зеркала.</p><p>— Я поеду, — говорит Кирилл. — У меня полный привод.</p><p>— У тебя полный привод и перекрытая трасса. Там на въезде на федеральную стоит грейдер поперёк дороги и мужик в оранжевом жилете, я с ним только что разговаривал. Он сказал, если кто сунется, он лично вытащит его из машины и поставит в сугроб до весны. — Илья смотрит на мои голые плечи под пиджаком. — Пойдёмте внутрь. Марин, ты синяя. Кирюх, ты вообще мокрый насквозь. Я сейчас всех раскидаю по диванам, разберёмся.</p><p>В холле шумно. Камин догорает, у стойки регистрации толпятся автобусные: Гусев в бумажной короне, Фролов с телефоном у уха, Наташа Ветрова с дочкой на руках, двое девчонок из параллели, водитель в расстёгнутой куртке. Настя, совсем молоденькая администратор с косой, стоит за стойкой и смотрит в монитор так, словно надеется силой взгляда наколдовать оттуда пару лишних комнат.</p><p>Я снимаю пиджак Кирилла и протягиваю ему.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Оставь. Тебе нужнее.</p><p>— Тебе нужнее, Андреев. У тебя губы фиолетовые.</p><p>Он забирает пиджак, и я замечаю, как он сдерживает дрожь, натягивая его на мокрую рубашку. Лена налетает на меня из толпы и обнимает так, словно я вернулась с войны.</p><p>— Мариш. Ты как? Я хотела выйти, но Илья сказал, не надо. Что он там тебе говорил? Он тебя обидел?</p><p>— Нет. Мы просто разговаривали.</p><p>— Просто? Полчаса на морозе?</p><p>— Лен, давай потом.</p><p>Она смотрит на меня, потом на Кирилла у стойки, потом снова на меня, и её брови медленно поднимаются.</p><p>— Белова.</p><p>— Потом.</p><p>Телефон в сумочке вибрирует, и я с облегчением отхожу к окну. Звонит мама.</p><p>— Мариночка, ты уже едешь? Я смотрю новости, там у вас метель, пишут, трассы закрывают.</p><p>— Мам, уже закрыли. Мы остаёмся до утра.</p><p>— Где остаётесь? В гостинице? А тебе есть где спать? Ты же номер не брала, я помню, ты говорила, что вернёшься.</p><p>— Тут разбираются, мам. Илья всех расселяет.</p><p>— Какой Илья? Беляев? Толстенький такой, с вечно развязанными шнурками?</p><p>— Он похудел. И шнурки завязывает.</p><p>— Ну слава богу. — Мама вздыхает в трубку, и я слышу, как у неё работает телевизор. — Ты там одна?</p><p>— Тут половина класса, мам.</p><p>— Я не про класс. Ты же понимаешь, о чём я. Чтобы никто тебя там не обижал.</p><p>Мне всегда казалось, что мама так и не узнала всего про ту весну. Она знала, что в классе «какие-то неприятности» и что я передумала ехать в Москву, и я пятнадцать лет берегла её от остального. Я смотрю через холл на Кирилла: он стоит у стойки, опершись на неё локтем, и что-то спокойно объясняет Насте, а та кивает и наконец перестаёт выглядеть так, словно собирается расплакаться.</p><p>— Никто меня не обижает, мам. Ложись спать. Я позвоню утром.</p><p>Расселение затягивается. Илья бегает по этажам с планшетом, звонит кому-то, ругается шёпотом, возвращается, снова убегает. Гусева с Фроловым определяют в бильярдную на кожаные диваны, и Гусев радуется так, словно выиграл путёвку. Водителя забирает к себе охранник. Наташа с дочкой и двое девчонок уходят на раскладушки в номер к Лене и Скворцовой, и Скворцова, узнав об этом, произносит длинное и очень выразительное слово, не предназначенное для детских ушей. Наташина дочка с интересом его повторяет.</p><p>Я сижу на диване у погасшего камина и жду своей очереди. Кирилл сидит на соседнем, через журнальный столик, вытянув ноги, и смотрит на огонь, вернее, на то, что от него осталось.</p><p>— Ты Насте что-то сказал, — говорю я. — Она перестала трястись.</p><p>— Сказал, что я тоже однажды наложил две встречи друг на друга. С двумя губернаторами.</p><p>— И что было?</p><p>— Один из них до сих пор со мной не здоровается. Второй купил у нас систему для всех областных складов. — Он пожимает плечами. — Ошибки — это не конец света. Ей восемнадцать, ей кажется, что конец.</p><p>— Это ты сейчас говоришь как очень взрослый дядя.</p><p>— Я и есть очень взрослый дядя, Белова. У меня в бороде седина. Видишь?</p><p>— У тебя нет бороды.</p><p>— Поэтому и не видно.</p><p>Я отворачиваюсь, чтобы он не заметил, как у меня дёргается уголок рта. Часы над стойкой показывают половину одиннадцатого, когда Илья наконец возвращается в холл и останавливается перед нами, переводя дыхание. У него лицо человека, вынужденного сообщить пассажирам, что самолёт полетит в другой город.</p><p>— Значит, так, — говорит он. — Всех раскидал. Остались вы двое.</p><p>— И? — Кирилл выпрямляется.</p><p>— И остался один номер. Семейный, на третьем этаже. Его Котов бронировал ещё в ноябре, на себя с женой, а потом сообщил, что улетает в Канаду, и Настя бронь не сняла. Так и висит. Я его час назад не видел, потому что он помечен как занятый.</p><p>— Отлично, — Кирилл встаёт. — Отдай Марине. Я в машине переночую.</p><p>— В машине к утру будет минус двадцать, и откапывать тебя придётся с собаками.</p><p>— Тогда здесь. На диване.</p><p>— Холл я на ночь закрываю. Камин гасим по пожарным правилам, отопление переходит на ночной режим, и охрана тут ходит каждый час с фонарём. Ты сам через час прибежишь греться. — Илья виновато разводит руками. — Есть вариант. В восемь утра выезжают трое лыжников, к девяти Настя приготовит двухместный. До утра можно в бильярдной, с Гусевым и Фроловым.</p><p>— Гусев храпит, — говорю я.</p><p>— Гусев храпит, как трактор, — соглашается Илья. — Я его в десятом классе в походе слушал, до сих пор вздрагиваю.</p><p>— Я пойду в бильярдную, — говорит Кирилл.</p><p>Он произносит это легко, но я вижу, как он передёргивает плечами под влажным пиджаком, и слышу, как он сдерживает кашель. Он простоял на террасе полчаса в мокрой рубашке, потому что отдал мне свой пиджак. Теперь он собирается сидеть всю ночь в бильярдной, на сквозняке от вечно приоткрытого окна, рядом с храпящим Гусевым, потому что не хочет ставить меня в неловкое положение.</p><p>Пятнадцать лет назад он ни секунды не думал о моём положении.</p><p>— Илья, какая там кровать? — спрашиваю я.</p><p>— Большая. Двуспальная. И кресло, кажется, раскладывается. Я не уверен, оно у нас старое.</p><p>— Марин, — Кирилл смотрит на меня. — Не надо.</p><p>— Ты ещё не знаешь, что я скажу.</p><p>— Догадываюсь.</p><p>— Тогда слушай внимательно, Андреев, потому что повторять я не буду. — Я встаю и поворачиваюсь к нему лицом. — Номер общий. Правила мои.</p><p>Илья открывает рот, закрывает и тактично отступает к стойке, делая вид, что изучает планшет. Кирилл смотрит на меня, и я вижу, как у него напрягается челюсть.</p><p>— Ты уверена?</p><p>— Я уверена, что не хочу утром везти тебя в больницу с пневмонией. Мне потом весь класс будет припоминать, что я заморозила Андреева.</p><p>— Хорошо, — медленно говорит он. — Какие правила?</p><p>— Ты меня не трогаешь.</p><p>— Принято.</p><p>— Ты не шутишь про кровать. Вообще. Ни одной шутки.</p><p>— Можно уточнить? Только про кровать нельзя или про подушки тоже?</p><p>— Андреев.</p><p>— Понял. Ни одной.</p><p>— В душ первой иду я. Утром ты ни слова не говоришь Гусеву, Скворцовой и всем остальным.</p><p>— Гусеву я и так ничего не говорю, у него язык длиннее его же шарфа.</p><p>— И если что-то пойдёт не так, ты уходишь в бильярдную сам и не споришь.</p><p>Кирилл молчит секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом кивает очень серьёзно.</p><p>— Я ухожу в бильярдную по первому твоему слову. Даже если там будет храпеть весь Гусев целиком.</p><p>Илья возвращается с ключом. Пластиковая карточка с логотипом комплекса лежит у него на ладони, и он протягивает её мне, а не Кириллу.</p><p>— Марин, там в ванной всё есть, щётки, халаты. Я ещё попросил Настю принести две футболки из нашего магазина, с лосем, других нет. — Он мнётся. — И это… Я правда не знал про бронь. Я не подстраивал.</p><p>— Я знаю, Илюш.</p><p>— Просто ты так посмотрела, словно я подстроил.</p><p>— Я на всех так смотрю после десяти вечера.</p><p>Лена ловит меня у лифта, хватает за руку и тянет в сторону, к кадке с фикусом.</p><p>— Белова, ты с ума сошла, — шипит она. — Ты понимаешь, с кем ты идёшь в номер?</p><p>— С человеком, отдавшим мне свой пиджак.</p><p>— С человеком, устроившим тебе… — Она осекается. — С Андреевым, Мариш.</p><p>— Я помню, Лен. Поверь, я помню лучше всех. — Я сжимаю её пальцы. — Он сказал правду при всех. Он стоял полчаса на морозе в мокрой рубашке, потому что я не захотела возвращаться в зал. Если он попробует хоть что-то, я позвоню тебе, и ты придёшь со Скворцовой. Скворцова его одним словом уничтожит, я слышала.</p><p>Лена фыркает, но не отпускает меня.</p><p>— Пиши мне каждый час.</p><p>— Я буду спать каждый час.</p><p>— Тогда пиши, когда проснёшься.</p><p>Лифт поднимается медленно, со скрипом. Мы стоим в разных углах кабины, как незнакомые люди, и я смотрю на цифры над дверью, а Кирилл смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей. Третий этаж. Длинный коридор с ковровой дорожкой, приглушённый свет, запах дерева. Номер в самом конце, у окна, за ним метель бьётся в стекло.</p><p>Я прикладываю карточку к замку. Замок мигает зелёным и щёлкает.</p><p>— Можно я хотя бы дверь открою? — спрашивает Кирилл. — Это в правила не входило.</p><p>— Открывай.</p><p>Он толкает дверь и пропускает меня вперёд. Я делаю шаг, нащупываю выключатель, и комнату заливает тёплым жёлтым светом.</p><p>Номер небольшой, обшитый светлым деревом. Окно во всю стену, за ним белая мгла. Сбоку узкое кресло, обитое клетчатой тканью, с продавленным сиденьем. И посреди комнаты, занимая её почти целиком, стоит кровать — огромная, застеленная белым, с горой подушек у резного изголовья и сложенным красным пледом в ногах.</p><p>Одна.</p><p>Кирилл останавливается у меня за спиной, и я слышу, как он медленно выдыхает.</p></section><section><title><p>Глава 7. Одна постель</p></title><p>Глава 7. Одна постель</p><p>— Я лягу на полу, — говорит Кирилл, пока я ещё стою к нему спиной. — Там ковёр. Кину плед, подушку, и будет прекрасно.</p><p>— Там ковёр толщиной с газету. А под ним бетон, и от окна сквозит так, что шторы шевелятся.</p><p>— Я в армии на земле спал.</p><p>— Ты не служил в армии, Андреев. Ты учился в Вышке на платном, Илья рассказывал.</p><p>— Илья слишком много рассказывает. — Он проходит мимо меня к креслу и пробует его ладонью. Кресло печально скрипит. — Ладно. Значит, кресло. Оно раскладывается, Илья обещал.</p><p>Кресло раскладывается с третьей попытки и с таким звуком, что за стеной кто-то стучит. Получается узкая лежанка с провалом посередине и подлокотником, торчащим в изголовье. Кирилл ложится на неё, не раздеваясь, на пробу, и его ноги до колен свисают в пустоту.</p><p>Я стою посреди комнаты и смотрю на него, и смех поднимается откуда-то из живота, я не успеваю его остановить.</p><p>— Не смешно, — говорит Кирилл, глядя в потолок.</p><p>— Очень смешно.</p><p>— Ты нарушаешь собственные правила. Шутки про мебель тоже под запретом.</p><p>— Это не шутка. Это констатация.</p><p>Я ухожу в душ первой, как и договаривались. Ванная крошечная, с зеркалом в деревянной раме и плетёной корзинкой на полке: зубные щётки в упаковках, шампунь, крем для рук, шапочка для душа. И на самом дне, под шапочкой, яркий квадратик фольги с логотипом «Кедрового лога». Я смотрю на него несколько секунд, а потом прячу под крем для рук, чувствуя, как горят щёки. Беляев, хозяйственный человек, предусмотрел всё.</p><p>Вода горячая, и я долго стою под ней, пока не перестают ныть замёрзшие плечи. Футболка с лосем оказывается мне до середины бедра, я натягиваю поверх неё гостиничный халат и затягиваю пояс двойным узлом.</p><p>Когда я выхожу, Кирилл стоит у окна с телефоном. Он переоделся во вторую футболку с лосем, она обтягивает его плечи, и лось на груди выглядит слегка испуганным.</p><p>— Тебе идёт, — вырывается у меня.</p><p>— Это шутка?</p><p>— Это наблюдение.</p><p>— Тогда я тоже наблюдаю. Тебе тоже идёт. — Он кладёт телефон на подоконник. — Я написал Тимуру, это мой партнёр, что завтрашний созвон с Новосибирском проведу по телефону из сугроба. Он прислал мне смайлик с гробом.</p><p>— Хороший партнёр.</p><p>— Лучший. Восемь лет терпит.</p><p>Он уходит в душ, а я забираюсь под одеяло на самый край кровати, ближе к окну, и гашу верхний свет. Остаётся ночник у изголовья, жёлтый, маленький, и в его свете комната становится совсем тесной. Метель шуршит по стеклу. Где-то в коридоре хлопает дверь, кто-то смеётся, потом становится тихо.</p><p>Кирилл возвращается с мокрыми волосами, молча устраивается в кресле, укрывается пледом и долго ворочается, пытаясь уложить ноги. Кресло скрипит при каждом движении.</p><p>— Спокойной ночи, Белова, — говорит он наконец.</p><p>— Спокойной ночи.</p><p>Я выключаю ночник. Темнота ложится на комнату мягко, и только окно светится серым от снега. Я лежу на спине, глядя в потолок, и слушаю, как скрипит кресло.</p><p>— Можно спросить? — его голос в темноте звучит ближе. — Ты сказала на террасе, что хотела на исторический. Почему не пошла потом? Через год, через два?</p><p>— Потому что к тому времени я уже поверила, что мне там не место. — Я поворачиваю голову к креслу, хотя ничего не вижу. — Знаешь, как это бывает? Тебе долго повторяют, что ты такая. Сначала ты злишься и споришь, хотя бы мысленно. А потом начинаешь проверять. Вдруг правда? Вдруг я правда это сделала ради места в команде? Вдруг я на самом деле завистливая и мелкая, и все это видят, кроме меня? Я до сих пор иногда ловлю себя на этом. Когда автор благодарит меня за правку, я сначала думаю, не издевается ли он.</p><p>Кресло перестаёт скрипеть.</p><p>— Я этого не знал, — говорит Кирилл очень тихо.</p><p>— Откуда тебе было знать.</p><p>— Мог бы спросить. Пятнадцать лет мог бы спросить.</p><p>— Ты бы ответил так же, как сегодня в холле. Про красную ручку.</p><p>— Да. Наверное. — Он долго молчит. — Хочешь, я скажу тебе, почему я это сделал? Не оправдание. Просто правду.</p><p>— Говори.</p><p>— Отец. Он с моих семи лет говорил, что Андреевы бывают либо первыми, либо никакими. Я приносил пятёрку — он спрашивал, у кого ещё пятёрка. Я выигрывал школьную олимпиаду — он спрашивал, почему не городскую. Когда Нина Аркадьевна дала мне неделю, я шёл домой и представлял, как скажу ему, что меня поймали на списывании. И я понял, что не переживу его взгляда. Я час ходил кругами вокруг дома, Марин, и не мог зайти в подъезд.</p><p>Я сажусь на кровати.</p><p>— И что потом?</p><p>— Потом я всё-таки зашёл. И пока поднимался по лестнице, придумал, как сделать так, чтобы виноватой оказалась ты. Это было проще. Ты была тихая, у тебя не было друзей, кроме Захаровой, и я знал, что мне поверят. Это самое мерзкое. Я знал.</p><p>В темноте я различаю его силуэт: он сидит в кресле, обхватив колени, плед сполз на пол. Я смотрю на этот силуэт и не понимаю, что чувствую. Злость, конечно. И что-то ещё, тяжёлое и тёплое, похожее на жалость, только жалость я испытывать к нему не хочу.</p><p>— Твой отец знает? — спрашиваю я.</p><p>— Нет. Он до сих пор думает, что Нина Аркадьевна придиралась, а одноклассница наговорила. Я ему так рассказал. На днях он, кстати, тебя вспомнил. Девочку, устроившую мне проблемы с олимпиадой.</p><p>— Прекрасно.</p><p>— Я скажу ему.</p><p>— Это твоё дело, Кирилл. Мне от твоего отца ничего не нужно.</p><p>— Я знаю. Мне нужно.</p><p>Мы молчим. Метель за окном стихает, потом снова набирает силу. Кресло скрипит, когда он пытается улечься, и что-то внутри него громко хрустит.</p><p>— Кажется, я его сломал, — говорит Кирилл обречённо.</p><p>— Ты сломал кресло Беляева.</p><p>— Он выставит мне счёт за антиквариат.</p><p>Я смеюсь, уткнувшись в подушку, а потом перестаю смеяться и долго смотрю в темноту на его неловкую согнутую фигуру. Там, в кресле, человек ростом под метр девяносто пытается уместиться на продавленном сиденье, чтобы не нарушить мои правила.</p><p>— Ложись на кровать, — говорю я. — С краю. Поверх одеяла. Подушку положим посередине.</p><p>— Марин. Не надо.</p><p>— Я не предлагаю тебе ничего, кроме половины кровати и подушки посередине. Ты замёрз, ты кашляешь, и ты сломал кресло. Я не смогу уснуть, слушая, как ты хрустишь.</p><p>Он долго не двигается. Потом встаёт, поднимает плед, и кровать прогибается под его весом с другой стороны. Я кладу между нами подушку, большую, пухлую, и отворачиваюсь к окну.</p><p>Тишина длится долго. Я слышу его дыхание, ровное и тихое, и понимаю, что он тоже не спит.</p><p>— Марин, — говорит он в темноту. — Я тогда смотрел на тебя. В школе. Ты читала на подоконнике свои книжки про старый город, а я смотрел и не понимал, почему мне так хочется, чтобы ты посмотрела на меня. Ты никогда не смотрела. Ты смотрела на всех, как на ошибки в тексте, а на меня вообще никак.</p><p>— Это не оправдание, Кирилл.</p><p>— Я знаю. Это ничего не оправдывает. Это хуже. Я разрушил тебе жизнь и при этом хотел, чтобы ты меня заметила.</p><p>Я поворачиваюсь. Подушка между нами кажется вдруг очень маленькой. В сером свете из окна я вижу его лицо — он лежит на боку, подложив руку под щёку, и смотрит на меня, не скрываясь.</p><p>— Я тебя замечала, — говорю я. — Каждый день. Ты стоял у окна на третьем этаже, и я знала, что ты там стоишь, до того, как поднималась по лестнице.</p><p>— Это другое.</p><p>— Да. Это другое.</p><p>Он протягивает руку и останавливает её над подушкой, не дотрагиваясь до меня. Ладонь повисает в воздухе.</p><p>— Это правило номер один, — говорит он. — Я помню.</p><p>— Помнишь.</p><p>— Скажи, чтобы я убрал руку. И я уберу. И уйду в бильярдную, если скажешь. Слово скажи.</p><p>Я смотрю на его ладонь, на широкое запястье, на длинные пальцы, замершие в сантиметре от моего плеча. Внутри поднимается что-то горячее и страшное, совсем непохожее на шестнадцатилетний страх. Я взрослая. Я выбираю сама. Я пятнадцать лет выбирала то, что безопаснее, и я устала.</p><p>— Я сама отменяю правило номер один, — говорю я и беру его за руку.</p><p>Подушка оказывается на полу. Он целует меня медленно, осторожно, словно проверяет, можно ли, и останавливается, когда я втягиваю воздух.</p><p>— Марин. Ты уверена? Скажи сейчас, пока я ещё могу остановиться.</p><p>— Уверена. — Я кладу ладонь ему на грудь, на испуганного лося, и чувствую, как колотится у него сердце, так же быстро, как моё. — А ты?</p><p>— Я пятнадцать лет уверен.</p><p>— Подожди. — Я выскальзываю из-под его руки, иду в ванную, не включая света, и возвращаюсь с квадратиком фольги из корзинки. — Беляев предусмотрительный.</p><p>Кирилл смотрит на мою ладонь и тихо смеётся, уткнувшись лбом мне в плечо.</p><p>— Я его убью. Потом. После того, как поблагодарю.</p><p>Дальше остаются только его руки, тёплые и неторопливые, и его голос, повторяющий моё имя так, словно он учит его заново, и метель за окном, и моё сердце, стучащее в горле. Перед каждым следующим шагом он спрашивает, и каждый раз я отвечаю «да», и каждое моё «да» звучит увереннее предыдущего.</p><p>Я засыпаю у него на плече, когда за окном начинает сереть, и последнее, что я помню, — его ладонь, медленно гладящую меня по волосам.</p><p>Просыпаюсь от тишины. Метель кончилась. В окне сияет белое солнце, отражаясь от сугробов так ярко, что режет глаза. Я лежу, не открывая глаз до конца, и тянусь рукой на другую половину кровати.</p><p>Простыня там холодная.</p><p>Я сажусь резко, прижимая одеяло к груди. Кресло стоит у стены, сломанное, с провисшим сиденьем. Футболки с лосем нет. Его брюк и рубашки, повешенных вчера на спинку стула, тоже нет.</p><p>Сердце бьётся медленно и тяжело. Я знаю это чувство. Я жила с ним целую весну: проснуться и понять, что вчерашнее было шуткой, что все уже знают и ждут внизу, чтобы посмеяться.</p><p>На подушке рядом лежит гостиничный листок для заметок, сложенный пополам. Я разворачиваю его, и пальцы у меня дрожат.</p><p>«Ушёл за кофе. Ты спишь хмуро, словно правишь кому-то текст во сне. Пожалуйста, не убегай. К.»</p><p>Ниже, другим, более торопливым почерком, приписано ещё одно слово, зачёркнутое так старательно, что разобрать его невозможно.</p></section><section><title><p>Глава 8. Утро и никаких обещаний</p></title><p>Глава 8. Утро и никаких обещаний</p><p>— Ты собиралась сбежать, — говорит Кирилл с порога, держа в каждой руке по бумажному стаканчику. — У тебя лицо человека, ищущего второй выход.</p><p>Я сижу на краю кровати в зелёном платье, с туфлями в руках, и записка лежит рядом со мной на одеяле. Я так и не решила, надеть туфли или сначала дождаться. Теперь решать поздно.</p><p>— Здесь один выход, — отвечаю я. — Я проверила.</p><p>— Значит, я вовремя. — Он закрывает дверь ногой и протягивает мне стаканчик. — Капучино. Сахар я не взял. Я спросил у Захаровой, как ты пьёшь. Она посмотрела на меня так, что я до сих пор чувствую ожог на лбу.</p><p>— Ты спросил у Лены?</p><p>— Я спросил у Лены, как ты пьёшь кофе. Больше ничего. Она сама додумала остальное. — Он садится в сломанное кресло, и оно жалобно хрустит. — По-моему, к обеду об этом будет знать весь чат.</p><p>Я беру стаканчик двумя руками. Кофе горячий, пенка густая, и запах у него такой правильный, что у меня перехватывает горло.</p><p>— Что ты зачеркнул в записке?</p><p>Кирилл на секунду замирает, не донеся свой стаканчик до губ.</p><p>— Ты пыталась прочитать.</p><p>— Я редактор. Я пятнадцать лет читаю зачёркнутое.</p><p>— Тогда ты знаешь, что зачёркнутое не считается.</p><p>— Иногда только оно и считается.</p><p>Он смотрит на меня долго, потом опускает глаза в стаканчик и усмехается.</p><p>— Там было «пожалуйста». Второе. Я решил, что одного хватит, а два — это уже как-то жалко.</p><p>Мне нечего на это ответить, и я пью кофе, обжигая язык.</p><p>Внизу, в кафе на первом этаже, пахнет блинами и мандаринами. За длинным столом у окна сидят наши: Гусев в мятой рубашке и с короной в кармане, бледный Фролов с таблеткой от головы, Скворцова в солнцезащитных очках, хотя солнце светит с другой стороны. Лена машет мне от кофемашины. Наташина дочка рисует на салфетке лося.</p><p>Когда мы с Кириллом входим вместе, разговор за столом смолкает на полуслове.</p><p>— Доброе утро, — говорит Кирилл всем сразу.</p><p>— Доброе, — тянет Скворцова, сдвигая очки на кончик носа. — Как спалось, Андреев? Удобное было кресло?</p><p>— Кресло сломалось, — честно отвечает он. — Беляев выставит счёт.</p><p>Гусев давится блином. Лена встаёт, берёт меня под локоть и уводит к дальнему столику, к окну, где никого нет. Кирилл остаётся с остальными, и я слышу за спиной, как он спокойно спрашивает Фролова про его склады.</p><p>— Ну? — Лена садится напротив и складывает руки на столе. — Я всю ночь не спала. Ты мне написала одно сообщение: «Всё нормально». В час ночи. А потом тишина.</p><p>— Всё и было нормально.</p><p>— Белова, у тебя засос на шее.</p><p>Я хватаюсь за шею. Лена смотрит на меня с выражением человека, выигравшего в лотерею и одновременно похоронившего любимую кошку.</p><p>— Нет у тебя никакого засоса. Я проверяла. — Она наклоняется ближе. — Мариш. Ты в порядке?</p><p>— Да.</p><p>— Правда?</p><p>— Правда, Лен. — Я смотрю в окно, на сосны в снегу, на расчищенную дорожку к парковке. — Это было моё решение. Я понимала, что делаю. Мы разговаривали полночи, он рассказал мне про отца, я ему — про университет. А потом… потом я сама захотела.</p><p>— И что теперь?</p><p>— Не знаю.</p><p>— Он тебе что-нибудь сказал? Утром?</p><p>— Принёс кофе. Капучино, и сахар не положил. Говорит, у тебя спросил.</p><p>— Спросил, — кивает Лена. — Знаешь, как он спрашивал? Стоял передо мной и мялся, как третьеклассник у доски. Я его таким никогда не видела. Андреев, Мариш. Андреев мялся.</p><p>Кирилл подходит минут через двадцать, когда Лена уходит собирать вещи. Ставит передо мной тарелку с блинами и сметаной, садится напротив.</p><p>— Ешь. Ты вчера ничего не ела, я видел. Только шампанское и половину оливки.</p><p>— Это была моя оливка. Ты съел вторую половину.</p><p>— Я помню. Это было лучшее в моей жизни преступление после… — Он осекается. — Нет. Плохая шутка. Не буду.</p><p>— Не будешь.</p><p>— Марин. — Он наклоняется через стол. — Нам надо поговорить. Про ночь.</p><p>— Говори.</p><p>— Я не хочу, чтобы ты думала, что это было… — Он подбирает слово. — Случайно. Или из-за метели. Или из-за того, что я извинился, и ты меня пожалела.</p><p>— Я тебя не жалела.</p><p>— Тогда хорошо. — Он выдыхает. — Я тоже не жалел. Я хотел. Давно. Вот.</p><p>— Кирилл, давай не будем делать выводов. — Я отламываю кусок блина вилкой, но не ем. — Прошло двенадцать часов. Вчера утром я тебя ненавидела. Сегодня я не знаю, что я к тебе чувствую. Если я сейчас начну что-то решать, я решу неправильно.</p><p>— Ты хочешь, чтобы я исчез?</p><p>— Я хочу, чтобы ты не торопился.</p><p>— Я не умею не торопиться.</p><p>— Научись.</p><p>Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня с полуулыбкой, знакомой мне ещё со школы, только теперь в ней нет ни капли насмешки.</p><p>— Давай так, — говорит он. — Я тебе позвоню после праздников. Или напишу. Пригласу поужинать. Нормально, в городе, с меню и официантами. Метель и сломанную мебель не обещаю. Ты подумаешь и ответишь.</p><p>— Пригласишь.</p><p>— Что?</p><p>— «Приглашу». Ты сказал «пригласу».</p><p>— Белова, ты сейчас правда меня поправила?</p><p>— Профессиональная деформация.</p><p>— Я тебя приглашу, — повторяет он медленно и внятно, и у него краснеют уши. — Поужинать. После праздников.</p><p>— Можешь пригласить. — Я наконец кладу кусок блина в рот. — А я сама решу, пойду или нет. И сама тебе напишу, когда решу.</p><p>— Это ультиматум?</p><p>— Это условие. Ты вчера согласился на мои правила.</p><p>— Вчера были другие правила.</p><p>— Правила всегда мои, Андреев. Привыкай.</p><p>Он смеётся, тихо, глядя на меня, и в его смехе столько тепла, что мне приходится отвести глаза. У него вибрирует телефон, он смотрит на экран и морщится.</p><p>— Новосибирск. Я обещал в десять. Дашь мне пятнадцать минут?</p><p>— Я никуда не денусь. Дорогу ещё не открыли.</p><p>Он уходит в холл, к окну, и я вижу через стеклянную дверь, как он разговаривает: прямая спина, свободная рука в кармане, короткие точные фразы. Деловой человек. Взрослый. Совсем чужой. Я смотрю на него и пытаюсь совместить этого человека с тем, вчерашним, ночным, шептавшим моё имя, и с тем, школьным, у окна на третьем этаже. Получается плохо.</p><p>Я звоню Тамаре Павловне и предупреждаю, что опоздаю.</p><p>— Метель? — переспрашивает она. — У нас тут тоже метель. Пол-отдела не пришло. Сидите там, Белова, и не рискуйте. Профессор подождёт, его лишайники и не такое пережили.</p><p>Пока Кирилл говорит по телефону, ко мне подсаживается Илья с тарелкой сырников и виновато ставит её передо мной.</p><p>— Это тебе. За кресло. В смысле, извини за кресло.</p><p>— Его сломал Андреев, Илюш.</p><p>— Я знаю, Настя видела, как он его утром выносил в коридор на экспертизу. — Илья мнётся, ковыряя вилкой край тарелки. — Марин, я хотел сказать… Вчера. Про третий этаж. Ты права была. Я стоял там. Я смеялся.</p><p>— Я помню.</p><p>— Я потом много раз думал, почему смеялся. Мне не было смешно. Мне было страшно, что если я не засмеюсь, следующим буду я. — Он поднимает на меня глаза. — Это не оправдание.</p><p>— Нет, Илюш. Но спасибо, что сказал.</p><p>— Я ещё скажу. Потом. Нормально, не за сырниками.</p><p>Через полчаса, в начале двенадцатого, Илья снова влетает в кафе, сияющий, как начищенный самовар.</p><p>— Открыли! — объявляет он. — Трассу открыли! Автобус через полчаса, все, кто на автобусе, — с вещами к выходу. Котов, ты слышишь? — Он показывает телефон, на экране у него, видимо, до сих пор висит канадский Котов. — Котов говорит, это была лучшая встреча за всю историю, хотя он её проспал.</p><p>Кирилл возвращается из холла и останавливается у моего столика.</p><p>— Я на машине, — говорит он. — Довезу тебя. И Захарову, если она не побоится.</p><p>— Я поеду на автобусе.</p><p>— Марин, там Гусев. С короной. И с похмельем. Он будет петь.</p><p>— Я выдержу.</p><p>— Не выдержит Захарова. — Он кивает куда-то мне за спину. — Посмотри на неё.</p><p>Я оборачиваюсь. Лена стоит у дверей с сумкой и смотрит на Гусева, напевающего что-то из «Сплина», с выражением такого отчаяния, что мне становится её жаль.</p><p>— Лен, — зову я. — Андреев предлагает подвезти.</p><p>— Да, — Лена отвечает, едва я договариваю. — Да. Господи, да. Андреев, я тебя почти простила.</p><p>Машина у Кирилла тёмно-серая, огромная, с подогревом сидений, и Лена на заднем сиденье засыпает через десять минут, привалившись головой к стеклу. Мы едем по расчищенной трассе между белыми стенами сугробов, и солнце бьёт в лобовое стекло так ярко, что Кирилл опускает козырёк. Радио играет что-то тихое. Мы почти не разговариваем, и это молчание оказывается удивительно лёгким.</p><p>У Лениного дома он выходит, открывает ей дверь и помогает достать сумку. Лена, сонная и растрёпанная, смотрит на него снизу вверх, потом на меня через стекло, и говорит ему что-то короткое. Кирилл кивает очень серьёзно.</p><p>— Что она тебе сказала? — спрашиваю я, когда он садится обратно.</p><p>— Что если я тебя обижу, она меня закопает в песочнице у садика её сына. Там, говорит, никто искать не будет.</p><p>— Это на неё похоже.</p><p>— Я ей поверил.</p><p>К моему дому мы подъезжаем, когда солнце уже уходит за трамвайное депо. Кирилл глушит мотор, и в машине становится очень тихо.</p><p>— Здесь? — спрашивает он, глядя на мой подъезд.</p><p>— Седьмой этаж. Окно с геранью.</p><p>— Я запомню.</p><p>— Не надо запоминать. Я сама напишу.</p><p>— Я помню. Твои правила.</p><p>Он поворачивается ко мне, и на секунду мне кажется, что он меня поцелует. Я не знаю, хочу ли этого, и пока я решаю, на приборной панели вспыхивает экран его телефона.</p><p>Кирилл смотрит на сообщение. Я вижу, как меняется его лицо: уходит тепло, напрягается челюсть, пальцы сжимают телефон так, что белеют костяшки.</p><p>— Что-то случилось? — спрашиваю я.</p><p>— Отец. — Он гасит экран и кладёт телефон экраном вниз. — Семейный ужин. Назначили дату.</p><p>— Это плохо?</p><p>— Это скучно. — Он улыбается, и улыбка получается чужая, вчерашняя, из холла. — Ничего важного, Марин. Беги, у тебя герань замёрзнет.</p><p>Я выхожу из машины, и мороз сразу хватает меня за щёки. Иду к подъезду, не оборачиваясь, и только у самой двери понимаю, что он только что сделал. Он соврал мне. Легко, с улыбкой, отработанным за пятнадцать лет движением. Ровно так, как врал тогда.</p></section><section><title><p>Глава 9. Обычная жизнь</p></title><p>Глава 9. Обычная жизнь</p><p>POV: Кирилл, Марина</p><p>Кирилл</p><p>— Третьего, в семь, у Соколовых дома, — отец произносит это, не поднимая глаз от бумаг, едва я переступаю порог его кабинета утром двадцать девятого. — Я тебе вчера писал. Ты не ответил.</p><p>— Я был за рулём.</p><p>— Ты был за рулём весь вечер и всю ночь?</p><p>— Пап, я прочитал. Третьего, в семь. Я приду.</p><p>— Вероника будет. И её мать. Геннадий хочет поговорить о сроках. — Отец поднимает наконец голову и смотрит на меня поверх очков. — Ты сказал, после праздников. Третье — это после праздников.</p><p>— Это первые три дня после праздников.</p><p>— Не цепляйся к словам. Тебя этому на встрече выпускников научили?</p><p>Я замираю у двери. Отец смотрит на меня спокойно и серьёзно, и я понимаю, что он ничего не знает, просто язвит. У меня всё равно холодеют ладони, потому что я слышу в этих словах Марину: «Ты сказал „пригласу“».</p><p>— Там никто ничему не учит, пап, — говорю я.</p><p>— Вот и хорошо. Третьего, в семь. Галстук надень, Геннадий любит, когда в галстуке.</p><p>Следующие дни я работаю. Подписываю Екатеринбург, разбираю с Тимуром претензии новосибирского склада, провожу планёрку, и Тимур трижды спрашивает меня там, всё ли в порядке. Вечерами сижу в пустом офисе и смотрю на телефон. Она не пишет. Я обещал не торопить и не тороплю: пишу ей по одному сообщению в день, коротко и спокойно, ничего не спрашивая.</p><p>«У нас в офисе кто-то нарядил фикус гирляндой. Он выглядит так, словно его пытают».</p><p>«С Новым годом, Марин. Пусть у профессора все лишайники вырастут на миллиметр».</p><p>«Сегодня на парковке снеговик с ведром на голове. Ведро моё, я его искал два дня».</p><p>Она отвечает через раз. Коротко: смайлик, «С Новым годом», «Верни ведро снеговику, он простынет». Каждый её ответ я перечитываю по несколько раз, как школьник.</p><p>Третьего, в семь, я стою на пороге дома Соколовых в галстуке.</p><p>Дом у них за городом, в соседнем с нашим посёлке: два этажа, стеклянная веранда, ёлка на лужайке в белых огнях. Геннадий Петрович встречает нас в прихожей, крепко жмёт руку отцу, потом мне. Его жена, Инна Сергеевна, целует воздух у моей щеки. Вероника спускается по лестнице в тёмно-синем платье, с гладко зачёсанными волосами, и протягивает мне руку, как на деловой встрече.</p><p>— Кирилл.</p><p>— Вероника. С Новым годом.</p><p>— С Новым. Ты похудел.</p><p>— Работа.</p><p>— У всех работа. — Она смотрит на меня внимательно, чуть склонив голову. — Ты выглядишь иначе. Не похудел. Что-то другое.</p><p>— Выспался, наверное.</p><p>— Ты никогда не высыпаешься.</p><p>Ужин тянется долго. Утка с яблоками, вино, разговоры о москвичах, о налогах, о новом складе под Тюменью. Отец и Геннадий Петрович обсуждают цифры, Инна Сергеевна рассказывает о поездке в Вену. Я киваю, улыбаюсь, отвечаю на вопросы и всё время чувствую в кармане телефон. Марина сегодня не ответила на моё утреннее сообщение.</p><p>После десерта Вероника встаёт.</p><p>— Кирилл, поможешь мне? Я хочу показать тебе веранду. Мама её переделала.</p><p>Веранда холодная, стеклянная, с видом на заснеженный сад. Вероника закрывает за нами дверь, и голоса из гостиной становятся глухими. Она подходит к окну, обхватывает себя руками и долго смотрит на ёлку в огнях.</p><p>— Папа хочет объявить в конце месяца, — говорит она, не оборачиваясь. — На своём юбилее. Шестьдесят лет, ресторан на сто человек, все партнёры. Он уже заказал зал.</p><p>— Мне отец говорил, что они обсуждают сроки.</p><p>— Они не обсуждают, Кирилл. Они решили. Обсуждаем только мы с тобой. Если обсуждаем.</p><p>Она оборачивается. У неё умное спокойное лицо, и сейчас на нём проступает что-то похожее на неуверенность. Раньше я такого у неё не видел.</p><p>— Я рассказала подругам, — говорит она. — Двум, самым близким. Они меня спрашивают, когда кольцо. Я отвечаю: скоро. Я не люблю врать, ты знаешь. Я юрист, мне это противопоказано.</p><p>— Вероника…</p><p>— Я не прошу тебя признаваться мне в любви. — Она поднимает ладонь. — Я понимаю, как это устроено. Наши отцы двадцать лет работают вместе, мы подходим друг другу по всем параметрам, у нас одинаковые взгляды на жизнь. Мне тридцать один год, Кирилл. Я хочу семью, и я хочу её с человеком, и мне не придётся ему объяснять, почему я работаю до одиннадцати. Ты подходишь. Мне этого достаточно.</p><p>Я смотрю на неё и понимаю, что для неё это всё реально. Это её собственная жизнь, расписанная наперёд. Подруги, кольцо, ресторан на сто человек.</p><p>— А тебе? — спрашивает она тихо. — Тебе этого достаточно?</p><p>У меня в кармане вибрирует телефон. Один раз, коротко. Я не достаю его, но вся моя кожа превращается в слух.</p><p>— Давай поговорим после юбилея, — говорю я. — Нет. До юбилея. Мне надо подумать.</p><p>— Ты полгода думаешь.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Хорошо. — Вероника кивает, и неуверенность исчезает с её лица, словно её и не было. — Думай. Только не очень долго. Я не умею ждать, когда не понимаю, чего жду.</p><p>В машине, на обратном пути, отец молчит до самого нашего посёлка. Потом, уже у ворот, говорит, глядя в лобовое стекло:</p><p>— Геннадий хочет к концу месяца. Мы обсудили сроки. Я сказал, что ты согласен.</p><p>— Ты не имел права.</p><p>— Я твой отец и основатель компании. Я имел право сказать, что мой сын не идиот. — Он открывает дверь. — Не подведи меня, Кирилл.</p><p>Он уходит в дом. Я остаюсь в машине и наконец достаю телефон.</p><p>«Ведро вернула. Снеговик благодарит».</p><p>Она пишет мне про ведро. Я сижу в тёмной машине у отцовских ворот и смеюсь, уткнувшись лбом в руль, и сам не понимаю, почему мне так хочется заплакать.</p><p>Марина</p><p>— Белова, ты третий раз за утро зеваешь, — говорит Даша пятого января, ставя передо мной кружку с чаем. — Ты праздники проспала или протанцевала?</p><p>— Проспала. Я Новый год у мамы встречала, она меня кормила до одиннадцати утра первого января, и я с тех пор не могу проснуться.</p><p>— Мама у тебя героическая. Что спрашивала?</p><p>— Всё, о чём спрашивают мамы. Когда замуж, когда квартира, почему я такая худая и почему я ничего не ем, хотя я ела весь вечер. — Я тру глаза. — А потом увидела, что я улыбаюсь в телефон, и спросила, кто пишет.</p><p>— И кто пишет? — Даша мгновенно оживляется.</p><p>— Одноклассник.</p><p>— Это он? Запасной выход?</p><p>— Даш.</p><p>— Белова, ты покраснела. Ты в жизни ни разу не краснела, даже когда тебе автор стихи посвятил. Что ты маме сказала?</p><p>— Сказала, что Илья Беляев присылает фотографии с встречи. Она поверила. Она всегда верит, когда я говорю про Илью, у неё к нему слабость со второго класса.</p><p>— Ты соврала маме.</p><p>— Я выбрала удобную правду. Профессиональный навык.</p><p>— Салатная кома и удобная правда. Нормально, у меня тоже такое бывает.</p><p>Я сижу над профессором и не понимаю ни строчки. Глаза слипаются, буквы расплываются, хочется положить голову на клавиатуру и поспать хотя бы полчаса. Тамара Павловна проходит мимо с распечаткой и останавливается у моего стола.</p><p>— Марина, у тебя всё хорошо? Ты бледная. И вторую неделю какая-то вялая.</p><p>— Устала, наверное. Декабрь был тяжёлый.</p><p>— Возьми отгул. У тебя их три.</p><p>— После сдачи профессора.</p><p>— Профессор подождёт. — Она смотрит на меня внимательнее. — Иди хотя бы пообедай нормально. В столовой сегодня котлеты.</p><p>От слова «котлеты» у меня вдруг сжимается желудок. Я сглатываю и киваю.</p><p>В столовой пахнет жареным луком и кофе. Я беру поднос, ставлю на него салат и компот, и запах кофе из автомата в углу накрывает меня волной. Мой любимый запах, с утра до вечера, пятнадцать лет. Сейчас от него сводит горло. Я ухожу с подносом за дальний столик и долго сижу, глядя на компот, пока не проходит дурнота.</p><p>Телефон вибрирует. Кирилл.</p><p>«Тимур принёс в офис торт в форме грузовика. Он считает, что это смешно. Я считаю, что это жалко грузовик».</p><p>Я улыбаюсь против воли и откладываю телефон. Он пишет мне каждый день, ровно одно сообщение, и ни разу ни о чём не спросил: ни про ужин, ни про то, что я решила. Я не решила. Я обещала себе подумать в праздники, а вместо этого проспала их, отъедалась у мамы оливье и смотрела старые фильмы. Каждый раз, когда приходило его сообщение, внутри что-то ёкало, тепло и тревожно. Каждый раз я вспоминала его лицо в машине, когда он сказал «ничего важного», и тревоги становилось больше.</p><p>Вечером Лена звонит, когда я уже лежу в кровати.</p><p>— Ты ему ответила? Про ужин?</p><p>— Он не предлагал ещё. Сказал, после праздников.</p><p>— Праздники кончаются через три дня.</p><p>— Значит, через три дня предложит.</p><p>— Мариш, ты пойдёшь?</p><p>— Не знаю, Лен. Я так устала. Я на работе засыпаю. Даша говорит, салатная кома.</p><p>— Салатная кома проходит к третьему числу, — авторитетно заявляет Лена. — Я специалист, у меня свекровь готовит на роту. Ты что-то бледная в последнее время. Может, анализы сдать? Железо проверить?</p><p>— Сдам. После профессора.</p><p>— Белова, у тебя всё после профессора.</p><p>После разговора я ещё долго лежу в темноте, глядя на трамвайные фары на потолке. Потом беру телефон, чтобы поставить будильник, и машинально открываю календарь. Там отмечена дата моего ежегодного осмотра в феврале, день рождения мамы, сдача профессора. И маленькая красная точка в углу, поставленная по привычке: по ней я всегда знаю, когда ждать.</p><p>Точка стоит на первом января.</p><p>Я смотрю на экран. Потом пересчитываю дни. Потом ещё раз, медленно, водя пальцем по экрану.</p><p>Сегодня пятое. У меня никогда в жизни не было задержек.</p><p>Я лежу в темноте с телефоном в руке и чувствую, как от затылка вниз по спине расползается холод, медленный и липкий, а в голове крутится одна-единственная мысль: в ту ночь мы ведь всё сделали правильно.</p></section><section><title><p>Глава 10. Две полоски</p></title><p>Глава 10. Две полоски</p><p>— Два теста, пожалуйста. Нет, три. Разных.</p><p>Аптекарша, пожилая женщина в очках на цепочке, смотрит на меня через стекло спокойно, словно видит такое каждое утро. Половина восьмого утра, шестое января, на улице ещё темно, и я стою у круглосуточной аптеки на углу в куртке, накинутой поверх пижамы, и в сапогах на босу ногу.</p><p>— Самые чувствительные дайте, — добавляю я. — Если такие бывают.</p><p>— Бывают. — Она выкладывает передо мной три коробочки. — Этот на ранних сроках лучше всех. Утром делайте, первой порцией. Если слабо покажет, через пару дней повторите.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Не за что, дочка. — Она пробивает чек и вдруг смотрит на меня поверх очков. — Не бойся так. Всё решаемо.</p><p>Я не помню, как дохожу до дома. Помню, что лифт не работает и я поднимаюсь на седьмой этаж пешком, держа пакет с тестами двумя руками, словно в нём что-то хрупкое. Помню, что в подъезде пахнет мандаринами и хвоей, и что на ступеньках между этажами кто-то обронил клочок новогодней мишуры.</p><p>В ванной я делаю всё по инструкции. Два теста сразу, третий оставляю на потом. Кладу их на край раковины, на бумажное полотенце, и сажусь на бортик ванны, обхватив колени. В инструкции написано: три минуты. Я смотрю на таймер в телефоне и понимаю, что три минуты — это бесконечно долго.</p><p>Через полторы минуты на первом тесте проступает вторая полоска. Бледная, едва заметная, словно её провели карандашом.</p><p>Через две — на втором.</p><p>Я сижу на бортике ванны и смотрю на них. Две полоски. Две и две. Четыре розовые линии на бумажном полотенце, такие маленькие и такие настоящие, что я не могу отвести от них глаз.</p><p>Телефон звонит, и я вздрагиваю так, что едва не падаю в ванну. Лена.</p><p>— Мариш, ты встала? Я тебе хотела сказать, мне свекровь посоветовала одну клинику, там железо проверяют быстро, по живой очереди, можно прямо сегодня, они даже в праздники…</p><p>— Лен. — Голос у меня чужой. — Я тебе перезвоню.</p><p>— Что случилось?</p><p>— Ничего. Я перезвоню. Честно.</p><p>Я отключаюсь, пока она не успевает спросить ещё раз. Встаю, умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало. Обычное лицо. Немного бледное, тёмные круги под глазами, волосы растрёпаны. Ничего не изменилось. Всё изменилось.</p><p>Медицинский центр работает до трёх, и запись на сегодня находится всего одна — на одиннадцать, к врачу, о ней я ничего не знаю, кроме имени. Корнеева Анна Викторовна, акушер-гинеколог. Я записываюсь, не раздумывая.</p><p>В приёмной тихо. Ёлочка на стойке администратора, на стене плакат про витамины, на диване напротив беременная женщина с огромным животом читает что-то в телефоне и гладит живот свободной рукой. Я сижу, сжимая в руках сумку, и стараюсь на неё не смотреть.</p><p>— Белова? Проходите.</p><p>Анна Викторовна оказывается женщиной лет пятидесяти, высокой, с короткой седой стрижкой и спокойными руками. В кабинете пахнет антисептиком и почему-то яблоками. Она усаживает меня на стул напротив, открывает новую карту и смотрит на меня внимательно.</p><p>— Рассказывайте.</p><p>— Я сделала тест. Два теста. Сегодня утром. Обе вторые полоски слабые, но есть.</p><p>— Задержка какая?</p><p>— Пять дней. У меня никогда не было задержек. Никогда. Я всегда точно знаю.</p><p>— Половая жизнь регулярная?</p><p>— Нет. — Я чувствую, как краснею. — Один раз. В конце декабря. Двадцать седьмого. Мы предохранялись.</p><p>Анна Викторовна кивает, ничего не записывая.</p><p>— Бывает. Ни один способ не даёт ста процентов, презерватив тоже. — Она что-то прикидывает. — По вашему циклу месячные ждали к первому января. Значит, овуляция, скорее всего, сдвинулась позже. Перед праздниками, на нервах, на работе — такое часто случается, организм не календарь. Тест в этом случае может показывать совсем слабо, срок ещё очень маленький. Давайте сделаем так. Сейчас я вас посмотрю, потом сдадите кровь на ХГЧ, это гормон беременности, он точнее любого теста. Результат будет сегодня к вечеру.</p><p>— А УЗИ?</p><p>— Рано. На УЗИ сейчас ничего не увидим, и вы будете переживать зря. Через две недели. Тогда уже точно скажем, где и что, и срок посчитаем.</p><p>Осмотр проходит быстро. Анна Викторовна задаёт вопросы, я отвечаю, и голос мой звучит ровно, почти спокойно, словно это происходит не со мной. Аллергии нет. Хронических болезней нет. Не курю. Мама жива, здорова. Отец ребёнка…</p><p>— Отец знает? — спрашивает она, вернувшись за стол.</p><p>Я молчу.</p><p>— Это не обязательный вопрос, — говорит Анна Викторовна спокойно. — Я спрашиваю, чтобы понимать, есть ли рядом с вами кто-нибудь. Поддержка. Кто-то, к кому можно прийти вечером и сказать «мне страшно».</p><p>— У меня мама есть. И подруга.</p><p>— Хорошо. — Она кивает и что-то пишет. — Марина, вы хотите сохранить беременность? Я не тороплю вас. Мне просто важно понимать, о чём мы с вами говорим дальше.</p><p>Я смотрю на свои руки. На пальцы, сжимающие ремень сумки. На манжету свитера, я снова её поправляю.</p><p>— Я не знаю, — говорю я. — То есть… Я не думала об этом. Мне тридцать два. Я снимаю квартиру и коплю на первоначальный взнос. У меня работа, я её люблю. Я всегда думала, что когда-нибудь потом, когда будет муж, квартира… Как у людей.</p><p>— А сейчас?</p><p>— А сейчас я сижу у вас и понимаю, что не хочу ничего решать, пока сама не пойму, чего хочу. Я не хочу, чтобы кто-то решал за меня. Мама, подруга, он. Никто.</p><p>Анна Викторовна смотрит на меня долго, и в её взгляде нет ни капли осуждения.</p><p>— Это правильно, — говорит она. — Это ваше тело и ваша жизнь. Я дам вам рекомендации на ближайшие две недели. Фолиевая кислота, режим, никакого алкоголя, никаких тяжестей. Это нужно в любом случае, пока вы думаете. Если появится сильная боль или кровотечение, сразу ко мне или в скорую, не ждите. Остальное — ваше решение. Хорошо?</p><p>— Хорошо.</p><p>Она протягивает мне листок с рекомендациями, исписанный мелким почерком, и направление в процедурный кабинет. Я беру их и долго смотрю на слово «беременность» в графе «предварительный диагноз», выведенное синими чернилами.</p><p>Медсестра в процедурном берёт у меня кровь быстро и почти не больно. Прижимая к сгибу локтя ватку, я выхожу на улицу, в белое, холодное, ослепительное утро. Снег скрипит под ногами. Люди идут мимо с пакетами из магазинов, кто-то несёт ёлку, кто-то тащит санки с ребёнком в комбинезоне. Мир такой же, как вчера. Только я в нём другая.</p><p>Я иду пешком, через весь центр, по набережной, мимо замёрзшей реки. Ветер бьёт в лицо, и я плачу, не замечая, когда начала. Слёзы замерзают на щеках колючими дорожками. Мне страшно. Мне страшно так, как не было с шестнадцати лет, и это совершенно другой страх: тогда я боялась других людей, а сейчас боюсь себя. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что справлюсь, но потеряю всё, что строила. Боюсь, что кто-то узнает и начнёт решать за меня. Боюсь, что он узнает.</p><p>Он.</p><p>Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его замёрзшими пальцами, уверенная, что это Лена, и вижу его имя.</p><p>«Тимур съел половину грузовика. Говорит, это рабочая необходимость. Как ты, Марин?»</p><p>Он спросил. Все эти дни он ничего не спрашивал, и вот сегодня спросил, как я. Я стою посреди набережной и смотрю на эти три слова, и мне хочется рассмеяться и закричать одновременно.</p><p>Я не отвечаю. Убираю телефон в карман и набираю Лену, потому что обещала.</p><p>— Ну наконец-то, — она отвечает с первого гудка. — Белова, я тут чуть с ума не сошла. Ты сказала «ничего» таким голосом, каким говорят «я в реанимации». Что случилось?</p><p>— Я была у врача.</p><p>— Ты заболела?</p><p>— Нет. Сдала анализы. Ты же сама мне советовала. Железо и всё такое.</p><p>— И что?</p><p>— Вечером скажут.</p><p>Лена молчит. Я слышу, как у неё на фоне Тёмка гудит, изображая экскаватор, и как свекровь что-то говорит про суп.</p><p>— Мариш, — произносит Лена медленно. — Ты мне сейчас врёшь или не договариваешь?</p><p>— Не договариваю.</p><p>— Это про него?</p><p>— Лен, я пока сама ничего не понимаю. Дай мне день. Пожалуйста. Один день, и я тебе всё скажу, обещаю.</p><p>— Ладно. — Она вздыхает так тяжело, что у меня щемит в груди. — Один день. Но если тебе станет плохо, ты звонишь мне, а не своему профессору. Поняла?</p><p>— Поняла.</p><p>— И поешь что-нибудь. Ты голодная, я по голосу слышу.</p><p>Я отключаюсь и иду дальше вдоль реки, и думаю о том, что за последние две недели соврала маме, недоговорила Лене и не ответила ему. Пятнадцать лет я гордилась тем, что не умею врать. Видимо, этому тоже можно научиться.</p><p>Дома я сажусь на кухне, не снимая куртки, и смотрю на листок с рекомендациями. Пью чай. Не могу пить, ставлю кружку. Ложусь на диван, укрываюсь пледом и засыпаю, проваливаюсь в сон, тяжёлый и душный, словно в вату.</p><p>Будит меня звонок. За окном уже темно, трамвайные фары скользят по потолку. Номер незнакомый, городской.</p><p>— Марина? Это Анна Викторовна, медицинский центр. Простите, что поздно. Пришёл ваш результат, я решила позвонить сама.</p><p>Я сажусь, стряхивая с себя сон. Сердце бьётся медленно, гулко, где-то в горле.</p><p>— Да. Я слушаю.</p><p>— Беременность подтверждается, — говорит Анна Викторовна. Голос у неё спокойный, тёплый, ровный. — Уровень ХГЧ соответствует очень маленькому сроку, всё идёт так, как должно идти. Я записала вас на контрольное УЗИ на двадцатое января, на десять утра. Если что-то изменится или появятся вопросы, звоните в любое время. Марина? Вы меня слышите?</p><p>— Слышу.</p><p>— Вы одна сейчас?</p><p>Я смотрю на тёмную кухню, на холодный чайник, на магнит-лимон, придерживающий на холодильнике листок с моей суммой. На телефон, где висит его непрочитанное «Как ты, Марин?».</p><p>— Одна, — говорю я.</p><p>И только сейчас, к концу этого бесконечного дня, понимаю, что очень скоро одна я уже не буду.</p></section><section><title><p>Глава 11. Новость о помолвке</p></title><p>Глава 11. Новость о помолвке</p><p>— Он женится, — говорит Скворцова и отодвигает тарелку с недоеденным тартаром. — Ты разве не знала?</p><p>Вилка в моей руке останавливается на полпути. Я кладу её на край тарелки очень аккуратно, параллельно ножу, как учила мама, и только потом поднимаю глаза.</p><p>— Кто женится?</p><p>— Андреев. Кирилл.</p><p>Ресторан на Соборной полон. За соседним столиком отмечают чей-то день рождения, официанты носят подносы с шипящими сковородками, и от запаха жареного мяса меня мутит с самого начала вечера. Кристина написала мне вчера длинное сообщение с тремя извинениями и одним приглашением: «Я хочу нормально поговорить, Марин. Про ту весну. Я до сих пор не сплю, как вспомню, что ты сказала про форму». Я согласилась, потому что не умею отказывать людям, просящим прощения. И потому что эти два дня хотела оказаться где угодно, лишь бы подальше от квартиры, где на полке в ванной лежит третий, неиспользованный тест.</p><p>Первый час Кристина извинялась. За спрятанную форму, за смех в раздевалке, за слово, написанное однажды маркером на моём шкафчике. Она плакала, размазывая тушь, я протягивала ей салфетки и говорила, что всё прошло. Потом она успокоилась, заказала второй бокал и стала рассказывать про свою студию маникюра, про развод, про мужа, оставившего ей кота и кредит за машину. Я слушала и кивала, и мне было почти хорошо.</p><p>До этой фразы.</p><p>— С чего ты взяла? — спрашиваю я.</p><p>— У меня клиентка, Вероника Соколова. Ходит ко мне два года, раз в три недели, как часы. Юрист, папина дочка, но нормальная, не стерва. Чаевые оставляет. — Кристина отпивает вино. — Сегодня пришла, я ей френч делала. И она говорит: «Крис, сделай что-нибудь, чтобы с кольцом смотрелось». Я ей: «С каким кольцом?» А она улыбается и показывает фотку. Говорит, жених. Папа в конце месяца юбилей отмечает, там и объявят. Ресторан, сто человек гостей. Я смотрю на фотку, а там Андреев.</p><p>— Ты уверена?</p><p>— Марин, я его лицо пятнадцать лет помню. Я в него в девятом классе была влюблена, все были влюблены. — Кристина морщится. — Ну, кроме тебя.</p><p>Я молчу. Беру стакан с водой и пью маленькими глотками. Вода холодная, с лимоном, и от лимона становится немного легче.</p><p>— Вот я и не понимаю, — продолжает Кристина, подавшись ко мне через стол. — Что он на встрече-то устроил? Сначала это признание, при всех. Потом вы с ним полчаса на террасе. Потом утром вместе спустились в кафе, и у тебя было такое лицо… Марин, я не дура. Весь класс видел.</p><p>— Кристин, а что в чате? Я его выключила после встречи.</p><p>— Ой, там такое было. — Она закатывает глаза. — Гусев на следующий день написал, что ничего не помнит, кроме «Сплина». Фролов вообще вышел из чата, потом вернулся и написал тебе извинения, длинные, с ошибками. Ты не видела?</p><p>— Нет.</p><p>— Посмотри. Он старался, правда. Даже запятые расставил, по-моему, первый раз в жизни. — Кристина машет рукой. — Ну, ты поняла. А Беляев выложил фотки с того вечера, и там на одной вы с Андреевым у камина в холле сидите, и ты на него так смотришь…</p><p>— Как?</p><p>— Как на опечатку, её так и хочется исправить, — смеётся она. — Не знаю. Красиво смотришь. Я бы на месте Беляева её удалила, а он, дурак, ещё и сердечко поставил.</p><p>— Мы просто разговаривали. И там, у камина, тоже.</p><p>— Ну да. Конечно. А Котов в Канаду улетел, чтобы научиться суши крутить.</p><p>— Кристин.</p><p>— Ладно, ладно. — Она поднимает ладони. — Я ничего не говорю. Веронике, кстати, тоже ничего не сказала. Она спросила, знаю ли я его, я ответила, что учились вместе, и всё. Я, может, дура, но не сплетница. Уже нет.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Просто я подумала… — Кристина вертит бокал за ножку. — Если у вас там что-то было, ты должна знать. Я бы хотела знать. Когда мой бывший начал ходить налево, мне полгода никто ничего не говорил. Все знали и молчали. Я потом на подруг злилась сильнее, до сих пор с двумя не разговариваю.</p><p>— У нас ничего не было, — говорю я.</p><p>Кристина смотрит на меня долго и внимательно. Потом вздыхает и подзывает официанта.</p><p>— Десерт будешь? Тут чизкейк офигенный.</p><p>— Нет, спасибо. Мне нехорошо.</p><p>— Ты весь вечер бледная. Не заболела?</p><p>— Устала. Работа.</p><p>— Ты всегда устала, Белова. Ещё в школе. — Она вдруг улыбается грустно. — Хотя теперь я понимаю почему.</p><p>Я ухожу в туалет и долго стою у раковины, держа запястья под холодной водой. Из зеркала на меня смотрит женщина в сером свитере, с тёмными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Женщина, неделю назад разрешившая себе поверить человеку, пятнадцать лет назад сделавшему из неё посмешище.</p><p>«Пожалуйста, не убегай».</p><p>Он писал мне каждый день. Про фикус в гирлянде, про ведро снеговика, про торт в форме грузовика. Шестого спросил, как я, и я не ответила. Седьмого ответила: «Нормально, работаю». Он прислал смайлик с чашкой кофе и больше ни о чём не спрашивал. Все эти дни, пока он писал мне про снеговиков, у него была невеста, подруги невесты обсуждали кольцо, а её папа заказывал ресторан на сто человек.</p><p>Неприятное, знакомое чувство поднимается из живота к горлу. Я помню его очень хорошо. Так я чувствовала себя на третьем этаже, понимая, что все уже знают и смеются, а я узнаю последней.</p><p>Я вытираю руки бумажным полотенцем, медленно, палец за пальцем, и заставляю себя дышать.</p><p>Кристина ловит такси у входа и обнимает меня на прощание.</p><p>— Я тебе вечер испортила, да? — спрашивает она, отстранившись. — Со своей Вероникой.</p><p>— Вечер был хороший, Кристин. Правда.</p><p>— Врёшь ты плохо, Белова. Всегда плохо врала. — Она поправляет на мне шарф, заботливо, по-матерински. — Позвони мне, если что. Я теперь не та, что в школе. Я теперь умею держать язык за зубами и делать френч за сорок минут.</p><p>— Запомню.</p><p>Это почти правда. Когда такси уезжает, я иду к остановке пешком, и мороз щиплет мне щёки.</p><p>Лена берёт трубку после первого гудка.</p><p>— Ну? Как Скворцова? Она плакала?</p><p>— Плакала. Час. Потом рассказала, что Андреев женится.</p><p>На том конце повисает тишина. Вчера, седьмого, я сидела у Лены на кухне до полуночи и рассказывала ей всё: про тесты, про Анну Викторовну, про ХГЧ. Лена плакала вместе со мной, потом смеялась, потом снова плакала, а потом заварила ромашковый чай и сказала, что убьёт его, если понадобится, и что Тёмкин песок в песочнице ждёт.</p><p>— На ком? — спрашивает она наконец очень тихо.</p><p>— На Веронике Соколовой. Дочь партнёра его отца. Объявят в конце месяца, на юбилее её папы.</p><p>— Он тебе говорил?</p><p>— Нет. Он мне про снеговиков писал.</p><p>— Вот же сволочь, — выдыхает Лена с чувством. — Вот же… Мариш. Мариш, ты где сейчас? Я приеду.</p><p>— Не надо. Я иду домой.</p><p>— Пешком? Ночью? В твоём положении?</p><p>— Лен, у меня положение размером с горошину. Оно не мешает мне ходить.</p><p>— Оно мешает мне спать. — Лена шумно дышит в трубку. — Ты ему скажешь?</p><p>— Про невесту?</p><p>— Про ребёнка, Белова. Про ребёнка.</p><p>Я останавливаюсь у витрины закрытого книжного магазина. В витрине выставлены новинки, и среди них, во втором ряду, стоит сборник, вышедший у нас осенью, с моей фамилией мелким шрифтом в выходных данных. Я смотрю на эту фамилию и думаю, что я, Марина Белова, тридцать два года, старший редактор, умею находить чужие ошибки. Осталось научиться не делать своих.</p><p>— Не знаю, — говорю я. — Сначала я хочу поговорить с ним сама. Лично. Про Веронику.</p><p>— Зачем? Скажи ему по телефону, что он козёл, и про ребёнка, и пусть сам разбирается со своей Вероникой.</p><p>— Нет. Я хочу видеть его лицо, Лен. Я хочу посмотреть, как он будет врать. Или не будет. — Я поправляю манжету варежкой, и это выглядит глупо. — Если я скажу ему про ребёнка сейчас, он сделает что-нибудь быстрое и правильное. Женится назло отцу или откупится. Я не хочу ни того, ни другого. Мне нужно понять, кто он на самом деле. До того, как он узнает.</p><p>— А если он тебе соврёт?</p><p>— Тогда я буду знать.</p><p>— А если не соврёт?</p><p>— Тогда я тоже буду знать. — Я вздыхаю, и пар изо рта облаком уходит в темноту. — Я не хочу влезать в чужую жизнь, Лен. Там есть женщина. Она ждёт кольцо и выбирает маникюр. Она ни в чём не виновата.</p><p>— Ты тоже ни в чём не виновата.</p><p>— Я знаю. Наверное.</p><p>Дома я сажусь на подоконник, не включая свет. Внизу, у депо, разворачивается пустой трамвай, и его фары скользят по сугробам, как в тот вечер, когда Илья прислал приглашение. Кажется, это было очень давно. Кажется, это была другая женщина.</p><p>Я открываю переписку с Кириллом и пролистываю её вверх. Фикус. Ведро. Грузовик. «Как ты, Марин?». О Веронике там нет ни слова. Только снеговики.</p><p>Телефон вибрирует у меня в руке, и я едва не роняю его на пол.</p><p>«Праздники кончились. Я обещал пригласить — приглашаю. Воскресенье, кофейня «Зерно» напротив моего офиса, в два. Там лучший капучино в городе, проверено Тимуром. Если нет — просто напиши «нет», я пойму».</p><p>Я смотрю на экран, пока он не гаснет. Потом снова включаю. Буквы набираются медленно, палец дрожит над клавиатурой. Я стираю, набираю заново, стираю ещё раз.</p><p>«Да. В два».</p><p>Сообщение уходит, и под ним почти сразу появляется «прочитано». А потом три точки, долго, очень долго, словно он пишет что-то длинное и всё время передумывает.</p><p>Точки исчезают. Он так ничего и не присылает.</p></section><section><title><p>Глава 12. Отложенный разговор</p></title><p>Глава 12. Отложенный разговор</p><p>POV: Марина, Кирилл</p><p>Марина</p><p>— Я хотел написать тебе длинное сообщение, — говорит Кирилл вместо приветствия, поднимаясь из-за столика у окна. — Три раза начинал. Потом понял, что это будет похоже на заявление в прокуратуру, и стёр.</p><p>— И что в нём было?</p><p>— Что я рад. Что я очень рад. Что я ждал. — Он отодвигает для меня стул. — Капучино уже заказал. Сахар не кладут, я проверил дважды.</p><p>Кофейня «Зерно» маленькая, с деревянными столиками и мешками с кофейными зёрнами вдоль стены. Пахнет обжаркой так густо, что у меня сжимается горло, и я сажусь, стараясь дышать ртом. В окно виден его офис через дорогу: стеклянная башня, на парковке у входа стоит его тёмно-серая машина. Воскресенье, два часа дня, на улице солнечно и минус пятнадцать.</p><p>Кирилл садится напротив. Он в свитере и джинсах, волосы растрёпаны, и выглядит он совсем домашним и очень уставшим. Под глазами тени, на щеке след от подушки или от ладони.</p><p>Официантка ставит передо мной чашку. Пенка с рисунком в виде сердечка. Я смотрю на это сердечко и чувствую, как в груди что-то обрывается.</p><p>— Ты не пьёшь, — замечает он.</p><p>— Я не хочу кофе.</p><p>— Заказать чай? Сок? Здесь делают горячий шоколад, Тимур говорит…</p><p>— Кирилл. — Я кладу руки на стол, ладонями вниз. — Ты помолвлен?</p><p>Он замирает, как замирают животные, услышав хруст ветки в лесу. Руки у него лежат на столе, и пальцы медленно сжимаются.</p><p>— Кто тебе сказал?</p><p>— Это неважно.</p><p>— Для меня важно.</p><p>— Для тебя важно, кто сказал. Для меня важно, правда это или нет. — Я не отвожу взгляда. — Так правда?</p><p>Он молчит долго. За стойкой шипит кофемашина, кто-то смеётся у входа, звякает колокольчик над дверью.</p><p>— Нет, — говорит он наконец. — И да.</p><p>— Это не ответ.</p><p>— Это единственный честный ответ, какой у меня есть. — Он трёт пальцами переносицу. — Моя семья и семья Соколовых обсуждают помолвку с лета. Наши отцы работают вместе двадцать лет, «Соколов-Транс» — наш главный клиент. Вероника, дочь Геннадия Петровича, умная, хорошая, и она… Она считает это разумным. Отцы считают это разумным. Все считают.</p><p>— А ты?</p><p>— Я не делал ей предложения. Я ни разу не сказал ей, что хочу на ней жениться. Мы ужинали семьями раз в месяц, и все за этими ужинами уже всё решили за нас.</p><p>— И ты молчал.</p><p>— И я молчал.</p><p>— Её отец заказал ресторан на сто человек. На свой юбилей. Чтобы там объявить. Она подбирает маникюр под кольцо, Кирилл. Она рассказала подругам.</p><p>Он смотрит на меня, и я вижу, как бледнеет его лицо. Он не знал про маникюр. Наверное, и про подруг узнал совсем недавно.</p><p>— Я знаю про юбилей, — говорит он тихо. — Третьего, на ужине, она мне сказала. Я попросил подождать. Я сказал, что мне надо подумать.</p><p>— Третьего. — Я считаю в уме, и от этого становится только хуже. — Третьего ты сидел на ужине с невестой, а потом писал мне про снеговика с ведром.</p><p>— Она не невеста.</p><p>— Она так думает.</p><p>— Я знаю. — Он опускает голову, и его голос становится почти неслышным. — Я знаю, Марин.</p><p>Я смотрю на сердечко на пенке. Оно медленно расплывается, теряет форму, превращаясь в бесформенное коричневое пятно.</p><p>— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты продолжаешь соглашаться? Тебе тридцать три года. Ты руководишь компанией. Ты подписываешь договоры с губернаторами. Почему ты позволяешь кому-то решать, на ком тебе жениться?</p><p>— Потому что если я скажу «нет», «Соколов-Транс» уйдёт к москвичам. И мы потеряем почти половину выручки. У Тимура ипотека и двое детей. У меня сорок человек в штате, у половины тоже ипотеки, кредиты, дети в садиках. — Он поднимает глаза. — И потому что отец двадцать лет строил эту компанию. Он вложил в неё всё. Он сказал Геннадию, что я согласен. Если я откажусь, я выставлю его лжецом перед старым другом, они вместе ещё с девяностых.</p><p>— Это причины, Кирилл. Хорошие, взрослые причины. Но я спрашивала не об этом.</p><p>— А о чём?</p><p>— О тебе. Чего ты боишься?</p><p>Он долго смотрит в окно, на свою стеклянную башню через дорогу.</p><p>— Что я его подведу, — говорит он наконец. — Что он посмотрит на меня так же, как смотрел, когда я приносил четвёрку. Мне тридцать три, Марин, у меня своя квартира, своя машина, свои деньги. А я до сих пор, когда отец звонит, выпрямляю спину. Как в школе. Словно меня сейчас вызовут к доске.</p><p>Это так честно, что у меня перехватывает дыхание. Он сидит передо мной, взрослый, успешный, растерянный, и я узнаю в нём себя. Себя на лестнице, на третьем этаже, ждущую очередного удара. Мы оба пятнадцать лет носим в себе одну и ту же школу.</p><p>Только он носит её, соглашаясь на чужие сценарии. А я — убегая.</p><p>— Ты говорил отцу? Про олимпиаду? — спрашиваю я. — Ты сказал в номере, что скажешь.</p><p>— Нет. — Он морщится. — Пока нет. Я каждый день собираюсь. Захожу к нему в кабинет, сажусь, и он начинает говорить про москвичей, про Тюмень, про Геннадия. И я выхожу.</p><p>— Ты выходишь.</p><p>— Я выхожу, Марин. Видишь, какой я храбрый.</p><p>— Я ничего не говорю.</p><p>— Ты смотришь. Это хуже. — Он невесело усмехается. — Ты всегда так смотрела. Как на ошибку в тексте, если помнишь.</p><p>— Я помню. Я до сих пор на тебя так смотрю?</p><p>— Сейчас чуть иначе. — Он долго молчит. — Сейчас ты смотришь на меня, как на текст, где ошибку видно, а исправить её может только автор.</p><p>— Зачем ты меня позвал? — спрашиваю я.</p><p>— Я хотел тебя увидеть.</p><p>— Зачем?</p><p>— Я хотел понять… — Он запинается. — Понять, есть ли у меня… У нас. Хоть какой-то шанс. После той ночи. Если есть, мне будет проще сказать им всем «нет».</p><p>Я смотрю на него долго. Потом медленно отодвигаю чашку.</p><p>— То есть ты хочешь, чтобы я решила за тебя, — говорю я. — Если я скажу «да», ты откажешься от помолвки. Если «нет» — женишься на Веронике и будешь всю жизнь говорить себе, что пытался.</p><p>— Марин, я не это имел в виду.</p><p>— Ты именно это имел в виду, Кирилл. Ты хочешь гарантию. Хочешь знать про награду до того, как сделаешь что-то трудное. Так не бывает. — Я встаю. — Я не буду твоим поводом. Ни для отказа, ни для согласия. Это твоя жизнь, и решать её тебе.</p><p>— Подожди. — Он тоже встаёт, и стул скрипит по полу. — Марин, подожди. Ты же пришла сюда не только из-за Вероники. Я вижу. Ты бледная, ты не пьёшь кофе, ты… Что случилось?</p><p>Я застёгиваю куртку. Пальцы не слушаются, молния заедает, и я дёргаю её, пока она не поддаётся.</p><p>Сказать сейчас? Здесь, в кофейне, между мешками с зёрнами? Сказать человеку, неделю назад ужинавшему с невестой, что у него будет ребёнок? И смотреть, как он немедленно делает правильное, быстрое, удобное решение. Женится на мне из чувства долга. Или пишет чек. Или звонит отцу и спрашивает, что делать.</p><p>Нет.</p><p>— Ничего не случилось, — говорю я. — Я просто устала.</p><p>— Марин.</p><p>— Спасибо за кофе, Кирилл. Сердечко было красивое.</p><p>Я выхожу на улицу, в мороз и солнце, и иду к остановке, не оглядываясь. Рука сама ложится на живот, под куртку, и я понимаю это, только когда сворачиваю за угол и останавливаюсь у стены, переводя дыхание.</p><p>Кирилл</p><p>Её чашка стоит на столе нетронутая. Сердечко на пенке давно расплылось, кофе остыл, и официантка дважды подходит, спрашивая, можно ли убрать. Я дважды говорю «нет».</p><p>Она что-то не сказала. Я видел, как она застёгивала куртку, как дёргала молнию, как на секунду замерла, глядя на меня так, словно решала, прыгать ли в холодную воду. И не прыгнула.</p><p>Телефон звонит в половине третьего. Отец.</p><p>— Ты где?</p><p>— В кофейне. Напротив офиса.</p><p>— В воскресенье? — Он не ждёт ответа. — Геннадий звонил. Подтвердил. Объявляем на юбилее, тридцатого. Ресторан забронирован, приглашения уже печатают. Твоё имя на них стоит рядом с Вероникиным, я видел макет. Вероника выбрала шрифт.</p><p>Я молчу и смотрю на остывшую чашку.</p><p>— Кирилл? Ты меня слышишь?</p><p>— Слышу, пап.</p><p>— Тогда скажи «да».</p><p>— Пап, а если я скажу «нет»?</p><p>Отец молчит в трубке так долго, что я проверяю, не прервалась ли связь.</p><p>— Ты сейчас шутишь? — спрашивает он наконец.</p><p>— Я спрашиваю.</p><p>— Тогда я спрошу тебя в ответ, Кирилл. Ты помнишь, как мы с Геннадием в девяносто восьмом сидели в подвале на Заводской и считали, хватит ли нам на бензин до конца месяца? Ты не помнишь, тебе было пять. А я помню. И он помнит. — Голос отца становится тише и твёрже. — Эту компанию построили два человека, верившие друг другу на слово. Моё слово дано. Подумай об этом, перед тем как шутить со мной по воскресеньям.</p><p>Он отключается. Я кладу телефон на стол рядом с её чашкой и долго смотрю на них обоих.</p><p>Потом пишу ей: «Я не знаю, что ты не сказала. Но я понял, что ты права. Я думаю».</p><p>Стираю. Пишу снова, короче. Стираю снова.</p><p>Отправляю в итоге одно слово: «Прости».</p><p>За окном, на парковке у моего офиса, ветер сдувает снег с крыши моей машины. Где-то там, за углом, идёт к остановке Марина, засунув руку под куртку. Я не знаю, почему мне кажется, что под курткой она что-то бережёт.</p></section><section><title><p>Глава 13. Правда не по расписанию</p></title><p>Глава 13. Правда не по расписанию</p><p>— Мама, я беременна.</p><p>Я говорю это в прихожей, едва она переступает порог, ещё до того, как она успевает снять сапоги. Мама замирает с пакетом в одной руке и шапкой в другой. Из пакета пахнет пирожками с капустой, она пекла их весь день, я знаю, потому что она звонила мне в обед и спрашивала, сколько класть соли.</p><p>Двенадцатое января, семь вечера. Я готовилась к этому разговору два дня. Репетировала перед зеркалом, писала в заметках телефона, начинала с погоды, с работы, с пирожков. И в итоге выпалила с порога, словно сдёрнула пластырь.</p><p>— Что? — тихо переспрашивает мама.</p><p>— Я беременна. Срок маленький. Я была у врача, всё подтвердилось.</p><p>Мама медленно ставит пакет на пол. Медленно кладёт шапку на полку. Расстёгивает пуховик, снимает его и вешает на крючок, поправляет рукав. Я смотрю на неё и понимаю, у кого научилась поправлять манжеты.</p><p>— Сапоги сниму, — говорит она. — Можно?</p><p>— Мам…</p><p>— Сначала сапоги, Марина. Я по скользкому шла от остановки, у меня ноги гудят.</p><p>Она снимает сапоги, надевает тапочки, свои, клетчатые, они живут у меня в прихожей третий год, и проходит на кухню. Садится на табуретку у окна, на своё любимое место. Я иду следом, включаю чайник, достаю чашки. Руки дрожат, и чашки звякают друг о друга.</p><p>— Поставь, — говорит мама. — Разобьёшь. Сядь.</p><p>Я сажусь напротив.</p><p>Мама смотрит на меня долго. На моё лицо, на руки, на живот, совсем плоский под свитером. Потом прикрывает глаза ладонью и сидит так несколько секунд, и я вижу, как дрожат её губы.</p><p>— Господи, — говорит она. — Господи, Мариночка. Как же ты? Одна. Квартира съёмная, седьмой этаж, лифт этот вечно ломается. Ты же на работе до ночи сидишь. Ты же копишь. Как же…</p><p>— Мам.</p><p>— А он кто? Вы давно? Почему я ничего не знаю? Ты мне ни слова, ни разу, я же спрашивала на Новый год, кто тебе пишет, а ты сказала, что Илья…</p><p>— Мам, остановись. Пожалуйста.</p><p>Она останавливается. Убирает ладонь от лица. Глаза у неё мокрые, и она шарит по столу в поисках салфетки, и я протягиваю ей рулон бумажных полотенец.</p><p>— Прости, — говорит она, вытирая глаза. — Прости. Я испугалась. Я сейчас.</p><p>Чайник щёлкает и выключается. Никто из нас не встаёт.</p><p>— Мы даже не встречались, мам, — говорю я. — Это было один раз. На встрече выпускников. Метель, трассу закрыли. Мы оказались в одном номере.</p><p>— Один раз, — повторяет мама.</p><p>— Один раз. Мы предохранялись. Врач говорит, так бывает.</p><p>— Бывает, — соглашается мама и вдруг коротко, нервно смеётся. — Бывает, Мариночка. Я тебя тоже не планировала. Мы с твоим отцом на картошку поехали в колхоз, студентами. Дождь шёл три дня.</p><p>Я смотрю на неё, открыв рот. За тридцать два года она ни разу не рассказывала мне этого.</p><p>— Мам.</p><p>— Что «мам»? Думаешь, ты первая? — Она шмыгает носом и комкает полотенце. — Думаешь, у меня все как у людей было? Свадьба через два месяца, общежитие, пелёнки на батарее. Всё было. И ничего. Выросла же ты.</p><p>Я смеюсь, и смех выходит со слезами пополам. Мама протягивает руку через стол и берёт мою ладонь в свою, тёплую, шершавую, пахнущую капустой и тестом.</p><p>— Так, — говорит она. — Теперь давай по порядку. Ты сама-то чего хочешь?</p><p>— Чего я хочу?</p><p>— Да. Ты сама. Тётя Галя со своим мнением пусть подождёт за дверью.</p><p>Я смотрю на наши руки, сцепленные на столе. На мамины пальцы, шершавые от теста, с коротко остриженными ногтями.</p><p>— Я хочу его оставить, — говорю я, и голос у меня вдруг перестаёт дрожать. — Я думала эти дни. Много думала. Ходила по набережной, не спала ночами. Я боюсь, мам. Я очень боюсь. Но я хочу.</p><p>Мама кивает. Медленно, серьёзно, словно я сообщила ей о решении сменить работу.</p><p>— Хорошо, — говорит она. — А он?</p><p>— Он пока не знает.</p><p>— Скажешь ему?</p><p>— Скажу. Он имеет право знать. И ребёнок имеет право знать, кто его отец. — Я сглатываю. — Только я не буду просить его жениться. И денег просить не буду. Я скажу и посмотрю, что он сделает. Если захочет быть рядом — пусть будет. Если нет, я справлюсь.</p><p>— А работа? — спрашивает мама, и в её голосе снова звенит тревога. — Ты же только старшим редактором стала. Тамара твоя что скажет?</p><p>— Тамара Павловна скажет, что профессор подождёт. Она всегда так говорит.</p><p>— А декрет? Тебе же платить будут? Ты узнавала?</p><p>— Мам, я узнаю. Срок несколько недель, у меня ещё полно времени.</p><p>— Времени никогда не бывает полно, — вздыхает мама. — Это тебе кажется. А потом раз — и коляску надо покупать, и кроватку, и в поликлинику записываться за месяц. Я тебя в очереди на прививки держала по три часа.</p><p>— Я помню. Ты рассказывала.</p><p>— Ну вот. — Она сжимает мою руку и возвращается к главному. — А почему ты не будешь у него ничего просить?</p><p>— Потому что у него есть невеста.</p><p>Мама отпускает мою руку. Её брови медленно ползут вверх.</p><p>— Невеста?</p><p>— Почти невеста. Это сложно. Их семьи договорились, а он… он сам не знает, чего хочет. Мы поговорили в воскресенье. Я ему ничего не сказала, мам. Не смогла. Он сидел передо мной и рассказывал, почему не может отказать отцу, и я поняла: скажу ему сейчас, и он выберет то, что правильно, даже не спросив себя, хочет ли он этого. Я не хочу быть ничьим «так правильно».</p><p>Мама долго молчит. Потом встаёт, наливает кипяток в чашки, бросает в каждую пакетик чая, ставит одну передо мной. Садится обратно.</p><p>— Как его зовут?</p><p>Я медлю. Мама смотрит на меня поверх чашки, и в её взгляде что-то меняется, словно она уже догадывается и боится услышать.</p><p>— Кирилл, — говорю я. — Кирилл Андреев.</p><p>Мама ставит чашку на стол так осторожно, что та не издаёт ни звука.</p><p>— Андреев, — повторяет она. — Тот мальчик. Из-за него ты тогда не поехала в Москву.</p><p>Я застываю.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Мариночка. — Мама качает головой, и в её глазах снова стоят слёзы. — Я же не слепая. Я видела, как ты весной ходила в школу через задний двор. Видела, как ты по вечерам сидела в комнате и не выходила ужинать. Я нашла у тебя в рюкзаке тетрадку, исписанную этим словом. Ты её выбросила потом, а я из мусорного ведра достала и спрятала. Я ходила к Нине Аркадьевне. Она сказала мне его фамилию. Сказала, что поговорит с ним. Я ждала, что ты сама мне расскажешь. Пятнадцать лет ждала.</p><p>— Мама.</p><p>— Ты не рассказала. Ты такая гордая была, вся в отца. Я думала, если полезу, ты совсем закроешься. — Она вытирает глаза полотенцем. — Я не знала, правильно ли сделала. До сих пор не знаю.</p><p>Я встаю, обхожу стол и обнимаю её, прижимаюсь щекой к её макушке, к седым волосам, пахнущим морозом и домом. Мама гладит меня по руке, как в детстве, когда я болела.</p><p>— Он извинился, — говорю я ей в волосы. — Мам, он извинился. Перед всем классом. Сказал, что сам всё придумал, и что я была права.</p><p>— Пятнадцать лет спустя.</p><p>— Да.</p><p>— Поздно.</p><p>— Поздно. Но он извинился.</p><p>Мама молчит. Потом отстраняется, держит меня за руки и смотрит снизу вверх.</p><p>— Марина. Я тебе ничего не скажу про него. Ты взрослая, ты сама его видела, сама с ним говорила. Ты лучше знаешь. — Она сжимает мои пальцы. — Но я тебе скажу про себя. Я рядом. Хочешь, я буду приходить по выходным. Хочешь, буду забирать к себе, когда устанешь. Хочешь, помогу с деньгами, у меня есть немного отложено. Хочешь — ничего не буду, буду просто звонить по вечерам. Ты скажи как. Я не буду лезть.</p><p>— Ты будешь лезть, мам.</p><p>— Буду, — соглашается она и улыбается сквозь слёзы. — Но буду стараться не лезть. Это я тебе обещаю.</p><p>— Мам, а ты Нине Аркадьевне что сказала тогда?</p><p>— Что если она не поговорит с этим мальчиком, я пойду к директору. — Мама поджимает губы. — Она поговорила. Сказала мне потом, что он ответил «не понимаю, о чём вы». Я ему тогда этого не простила. Не знаю, прощу ли сейчас.</p><p>Мы сидим на кухне до одиннадцати. Едим пирожки с капустой, пьём остывший чай, и мама рассказывает про картошку, про общежитие, про папу, носившего её на руках через лужи в колхозе. Я слушаю и смеюсь, и плачу, и снова смеюсь. Тошнота отступает, пирожки оказываются удивительно вкусными, и я съедаю четыре штуки подряд.</p><p>Когда мама уходит, я провожаю её до такси и долго стою у подъезда на морозе, глядя вслед красным огонькам.</p><p>Дома я сажусь на подоконник с телефоном. Тошнота возвращается, но теперь она кажется почти родной.</p><p>После кофейни он прислал мне одно «Прости», а вчера ещё одно сообщение: «Я думаю. Не про себя. Про то, что ты сказала. Ты права». Я на него не ответила.</p><p>Я открываю переписку и долго смотрю на пустое поле для текста. Мама права. Я взрослая, я знаю его лучше, и я знаю, чего хочу. Это моё решение. Моя жизнь. Его право.</p><p>Я пишу, медленно, по одной букве, и стараюсь не думать о том, что будет после.</p><p>«Нам нужно поговорить. О той ночи. Это важно».</p><p>Отправляю, кладу телефон экраном вниз на подоконник и отхожу от окна. Иду в ванную, умываюсь, чищу зубы, долго смотрю на себя в зеркало.</p><p>Когда я возвращаюсь, экран телефона светится сквозь щель между подоконником и стеклом. Я переворачиваю его.</p><p>Он не написал. Он звонит, и его имя мигает на экране, раз за разом, настойчиво и беззвучно, а я стою посреди тёмной кухни и не могу заставить себя нажать на зелёную кнопку.</p></section><section><title><p>Глава 14. Я стану отцом?</p></title><p>Глава 14. Я стану отцом?</p><p>— Ты не взяла трубку, — говорит Кирилл, поднимаясь мне навстречу. — Я звонил одиннадцать раз. Потом понял, что выгляжу как маньяк, и перестал.</p><p>— Я написала тебе, что не по телефону.</p><p>— Ты написала в час ночи: «Не по телефону. Четырнадцатого, в час, ресторан у набережной». Я не спал до утра.</p><p>— Я тоже.</p><p>Ресторан маленький, на первом этаже старого купеческого дома, с низкими сводчатыми потолками и окнами на замёрзшую реку. Днём в будни тут почти пусто: пара туристов у камина и пожилой мужчина с газетой. Я выбрала это место, потому что когда-то читала о доме в краеведческой работе с форума, из-за неё всё и началось, и мне показалось правильным говорить именно здесь.</p><p>Кирилл ждёт, пока я сяду, и садится сам. Он в костюме, в белой рубашке, галстук ослаблен, словно он сорвался с совещания. Перед ним стакан воды, к нему он не притронулся.</p><p>К нам подходит официант с меню, и Кирилл, не глядя, заказывает себе кофе. Я прошу бульон и сухарики.</p><p>— Бульон? — переспрашивает Кирилл, когда официант уходит. — Ты в ресторане с видом на реку заказываешь бульон?</p><p>— Мне хочется бульон.</p><p>— Тебе плохо?</p><p>— Мне нормально. Просто хочется бульон.</p><p>Он смотрит на меня так внимательно, словно пытается прочесть мелкий шрифт в договоре.</p><p>— Ты бледная, — говорит он. — Ты была бледная в кофейне. И сейчас. Марин, ты заболела? Если что-то серьёзное, у меня есть знакомый в областной…</p><p>— Кирилл, помолчи, пожалуйста. Минуту. Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.</p><p>Он замолкает. Сцепляет пальцы на столе и смотрит на меня, не мигая.</p><p>Я репетировала этот разговор два дня. В автобусе, в душе, на работе над профессором, среди лишайников. Придумала двадцать вариантов первой фразы. Сейчас не помню ни одного.</p><p>— Я беременна, — говорю я.</p><p>Он не двигается. Совсем. Только зрачки расширяются, и пальцы, сцепленные на столе, белеют на костяшках.</p><p>— Это твой ребёнок, — продолжаю я, не давая себе остановиться. — Та ночь в «Кедровом логе». Я сделала тест шестого. Потом была у врача, сдала кровь, всё подтвердилось. Срок маленький, точно скажут на УЗИ.</p><p>Он по-прежнему молчит. За окном по льду реки идёт рыбак с ящиком на плече, маленькая чёрная фигурка на белом.</p><p>— Я решила сохранить беременность, — говорю я. — Это моё решение, и я его приняла сама. Мне не нужно, чтобы ты на мне женился. Мне не нужно, чтобы ты давал мне деньги. Я говорю тебе, потому что ты имеешь право знать. И потому что ребёнок имеет право знать, кто его отец. Если ты захочешь участвовать — мы договоримся как. Если не захочешь, я пойму. И справлюсь.</p><p>Тишина тянется бесконечно. Пожилой мужчина у окна переворачивает газетную страницу, и шелест бумаги кажется оглушительным.</p><p>— Ребёнок, — говорит Кирилл наконец, и голос у него хриплый, чужой. — У нас.</p><p>— У меня. Ты можешь сказать «у нас», если захочешь. Это ты сам решишь.</p><p>— Марин. — Он разжимает пальцы, кладёт ладони на стол, и они дрожат. — Марин, подожди. Дай мне… Шестого. Ты узнала шестого. А в воскресенье, в кофейне…</p><p>— Да. Я уже знала.</p><p>— И не сказала.</p><p>— Ты сидел напротив и объяснял мне, почему не можешь отказать отцу. Я не хотела, чтобы ребёнок стал для тебя ещё одной причиной. Или поводом.</p><p>Он закрывает глаза и долго сидит так, откинувшись на спинку стула. Я вижу, как ходит кадык, как он сглатывает раз, другой. Потом он открывает глаза, и в них что-то совсем новое, растерянное и яростное одновременно.</p><p>— Хорошо, — говорит он быстро. — Хорошо. Так. Тебе нужен врач. Лучший. Есть частная клиника на Ленина, там главврач — мой знакомый, я ему писал систему для склада медикаментов. Я позвоню сегодня. Анализы, УЗИ, всё, что нужно. Я оплачу. И квартира. Ты снимаешь, да? Седьмой этаж, лифт. Это не годится, тебе нельзя по лестнице. Я могу найти тебе что-нибудь поближе к центру, на первом этаже, или с нормальным лифтом. Я…</p><p>— Кирилл.</p><p>— И витамины. Я не знаю, какие нужны. Я узнаю. Сегодня же.</p><p>— Кирилл, остановись.</p><p>Он останавливается. Смотрит на меня, тяжело дыша, словно пробежал несколько этажей.</p><p>— Ты опять это делаешь, — говорю я тихо. — Как на террасе. Тебе страшно, и ты решаешь. Покупаешь, звонишь, находишь. Я тебя не об этом просила. Я просила выслушать.</p><p>— Я выслушал.</p><p>— Нет. Ты услышал слово «беременна» и начал составлять список. Как для склада. — Я наклоняюсь к нему через стол. — У меня есть врач. Хороший, мне она нравится. У меня есть квартира, я её люблю, и лифт там ломается раз в месяц, и то не каждый. У меня есть работа и деньги, я сама себя обеспечиваю. Мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Мне нужно, чтобы ты меня услышал.</p><p>Он смотрит на меня. Долго. И я вижу, как постепенно уходит из его лица этот лихорадочный, деловой блеск, как разжимается челюсть, как опускаются плечи.</p><p>— Прости, — говорит он. — Я не знаю, как по-другому. Я правда не знаю.</p><p>— Я знаю. Ты говорил.</p><p>— Скажи, что тебе нужно на самом деле.</p><p>Я думаю. Смотрю в окно, на рыбака, присевшего уже над лункой.</p><p>— Чтобы ты был честным. Со мной. И с собой. — Я поворачиваюсь к нему. — Чтобы ты не обещал того, чего не сможешь сделать. Я пятнадцать лет училась не верить обещаниям, Кирилл. Не надо мне их давать. Просто делай. Или не делай. Я буду смотреть.</p><p>Он кивает медленно. Потом спрашивает, и голос у него становится тихим и неуверенным, совсем мальчишеским:</p><p>— Можно мне пойти с тобой на следующий приём? К врачу. Я не буду ничего говорить. Не буду ничего решать. Просто… посижу рядом. Если ты разрешишь.</p><p>Этого вопроса я совсем не ждала и не сразу нахожу, что ответить.</p><p>— Двадцатого, — говорю я. — В десять утра. УЗИ.</p><p>— Я приду.</p><p>— Это рабочий день. Среда.</p><p>— Я приду, Марин.</p><p>Официант приносит бульон и кофе. Кирилл смотрит на свою чашку, потом на мою тарелку, потом зовёт официанта обратно.</p><p>— Уберите, пожалуйста, кофе. Мне тоже бульон.</p><p>— Ты не обязан, — говорю я.</p><p>— Я знаю. Я просто подумал, если тебе плохо от запаха, зачем я буду сидеть с ним у тебя под носом. — Он неловко пожимает плечами. — Видишь? Я учусь. Медленно, но учусь.</p><p>— Тебе понравится бульон?</p><p>— Понятия не имею. Последний раз я ел бульон в семь лет, с ветрянкой.</p><p>Бульон он съедает до дна, и мне кажется, что вкуса он так и не почувствовал. Всё время, пока мы едим, он смотрит то на меня, то на мой живот под столом, то снова на меня, словно не верит, что это правда.</p><p>Мы выходим из ресторана вместе. На набережной ветер, и лёд на реке блестит на солнце, белый, ровный, с тёмными точками рыбаков. Мы идём рядом вдоль парапета, не касаясь друг друга, и молчим. Он засунул руки в карманы пальто. Я засунула руки в карманы куртки.</p><p>— Ты маме сказала? — спрашивает он.</p><p>— Позавчера.</p><p>— И что она?</p><p>— Сначала сняла сапоги. Потом заплакала. Потом спросила, чего хочу я. — Я смотрю на лёд. — А потом сказала, что помнит твою фамилию пятнадцать лет.</p><p>Кирилл сбивается с шага.</p><p>— Она знала?</p><p>— Она знала больше, мне казалось. Она ходила к Нине Аркадьевне.</p><p>— Значит, Нина Аркадьевна говорила со мной в июне из-за неё. — Он долго молчит. — Твоя мама меня ненавидит.</p><p>— Мама сказала, что не знает, простит ли тебя. Это не одно и то же.</p><p>— Мальчик или девочка? — вдруг спрашивает он.</p><p>— Кирилл. Срок несколько недель. Там пока даже не горошина.</p><p>— А когда будет понятно?</p><p>— Не скоро. Весной.</p><p>— Весной, — повторяет он и смотрит на реку. — Весной.</p><p>Он останавливается. Я тоже. Он поворачивается ко мне, и я вижу, что у него мокрые ресницы. От ветра, наверное. Наверное.</p><p>— Я стану отцом? — говорит он так тихо, что я едва слышу. — Марин. Я правда стану отцом?</p><p>— Если захочешь.</p><p>— Я хочу. — Он выдыхает, и облачко пара повисает между нами. — Я ещё ничего не понимаю. Я не знаю, как это делается. У меня в голове полная каша, и я боюсь, что сейчас скажу что-нибудь не то. Но я хочу. Это я точно знаю.</p><p>Я смотрю на него и молчу. Мне хочется ему поверить. Хочется так сильно, что становится страшно.</p><p>У него в кармане звонит телефон. Резкая, настойчивая трель. Кирилл морщится и достаёт его, собираясь сбросить, и я вижу экран.</p><p>«Вероника».</p><p>Он медлит. Палец замирает над красной кнопкой. Потом он смотрит на меня, на моё лицо, и я не знаю, что он там видит, но он нажимает зелёную. Наверное, чтобы я не подумала, что он прячет.</p><p>— Да.</p><p>Ветер дует в мою сторону, и голос Вероники из трубки долетает до меня ясно, спокойный, деловой, с лёгким раздражением.</p><p>— Кирилл, ты где? Уже десять минут четвёртого. Мы все здесь, в «Империале». Папа, твой отец, оба финансовых директора. Обсуждаем, как объявлять на юбилее, кто будет говорить тост, в каком порядке. Ты обещал быть к трём. Мы тебя ждём.</p><p>Кирилл молчит, глядя на меня. Я делаю шаг назад. Потом ещё один.</p><p>Вот оно. Вот ради чего он сорвался с совещания в костюме и ослабленном галстуке. Ради чего так торопился, говоря «я приду». Через полчаса, через пять минут, он будет сидеть в «Империале» за столом с невестой и обсуждать тосты. А я пойду домой, к своему подоконнику.</p><p>Я разворачиваюсь и иду вдоль парапета к остановке, и снег скрипит под ногами так громко, что я не слышу, что он отвечает ей в трубку.</p></section><section><title><p>Глава 15. Чужие ожидания</p></title><p>Глава 15. Чужие ожидания</p><p>POV: Кирилл</p><p>— Я не приеду, — говорю я в трубку и смотрю, как Марина уходит по набережной, всё дальше и дальше, маленькая фигура в серой куртке. — Вероника, я не приеду. Извинись, пожалуйста, за меня перед всеми.</p><p>— Что значит «не приедешь»? — Её голос становится ровнее и холоднее, так она, наверное, разговаривает с контрагентами, нарушившими сроки. — Кирилл, здесь мой отец. Здесь твой отец. Мы перенесли встречу ради тебя дважды.</p><p>— Я знаю. Я позвоню тебе вечером и всё объясню.</p><p>— Объясни сейчас.</p><p>— Не могу. Не по телефону. — Марина уже почти у остановки. — Прости.</p><p>Я сбрасываю звонок и бегу. По набережной, по скользким плиткам, в туфлях, совершенно не предназначенных для гололёда. Догоняю её у самой остановки, когда к ней уже подъезжает автобус.</p><p>— Марин. Подожди.</p><p>— Тебя ждут, Кирилл. В «Империале».</p><p>— Я сказал, что не приеду.</p><p>Она останавливается и смотрит на меня. Автобус раскрывает двери, выпускает двух старушек с сумками, и Марина делает шаг к нему.</p><p>— Ты не обязан ради меня отменять встречи, — говорит она. — Я тебе это и пыталась объяснить. Мне не нужны жертвы.</p><p>— Какая жертва, Марин… — Я не знаю, как сказать. — Я не могу сейчас сидеть там и обсуждать тосты. Не после того, что ты мне сказала. Я туда не поеду. Давай я тебя довезу домой.</p><p>— Я на автобусе.</p><p>— Марин.</p><p>— Двадцатого, в десять, — говорит она, уже стоя на ступеньке. — Медицинский центр на Пушкинской. Если придёшь — приходи. Если нет — я пойму.</p><p>Двери закрываются. Я стою на остановке, пока автобус не скрывается за поворотом, и только потом замечаю, что у меня трясутся руки.</p><p>Отец появляется в моём кабинете на следующее утро, в восемь, до прихода Тимура. Он не здоровается, просто садится напротив, кладёт телефон на стол и смотрит на меня так, как смотрел, когда я приносил четвёрки.</p><p>— Ты не приехал.</p><p>— Я не смог.</p><p>— Геннадий сидел сорок минут. Вероника звонила тебе ещё дважды, ты не взял. Я извинялся за тебя, как за школьника. — Он не повышает голоса. Он никогда не повышает голоса. — Объясни мне, Кирилл. Что могло быть важнее?</p><p>Я смотрю на него. На седые виски, на дорогие часы, подаренные ему Геннадием на пятидесятилетие, на руки, сложенные на столе, такие же, как мои.</p><p>— Пап. Я не готов объявлять помолвку.</p><p>Отец не двигается.</p><p>— Повтори.</p><p>— Я не готов. Я не буду делать Веронике предложение на юбилее. Я вообще не уверен, что буду делать ей предложение.</p><p>— Ты понимаешь, что говоришь?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Ты понимаешь, что я дал Геннадию слово? — Отец наклоняется вперёд. — Мы двадцать лет вместе. Мы вместе начинали, когда у нас была одна «Газель» и подвал на Заводской. Он доверил нам свою логистику, когда все остальные шли к москвичам. Он держит нашу компанию на плаву. И он хочет, чтобы его дочь вышла за моего сына. Это гарантия, Кирилл. Для нас, для него, для сорока человек у тебя в штате.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Тогда в чём дело?</p><p>Я молчу. Я обещал себе по дороге в офис, что скажу ему всё: про Марину, про ребёнка, про олимпиаду пятнадцать лет назад. Но сейчас, глядя на него, понимаю, что не имею права говорить про Марину. Это её тайна, её решение, её жизнь. Она не разрешала мне делать её частью этого разговора.</p><p>— Это мои личные обстоятельства, — говорю я. — Я не могу их сейчас обсуждать.</p><p>— Личные обстоятельства, — повторяет отец. — У тебя кто-то есть?</p><p>— Пап.</p><p>— Кирилл. Да или нет.</p><p>— Это не твоё дело.</p><p>Отец смотрит на меня долго. Потом встаёт, забирает телефон.</p><p>— Ужинаешь у меня в субботу, — говорит он. — Дома. Подумай до субботы. Хорошо подумай. И приходи с ответом, достойным передачи Геннадию.</p><p>Он уходит. Я сижу за столом, глядя на закрытую дверь, и вспоминаю, как Марина сказала на набережной: «Просто делай. Или не делай. Я буду смотреть».</p><p>Тимур приходит в девять, видит моё лицо, молча ставит передо мной кофе и уходит. Через десять минут возвращается и ставит рядом второй стакан.</p><p>— На всякий случай, — говорит он. — Ты выглядишь на два стакана.</p><p>— Тимур, — говорю я ему вслед. — Если «Соколов-Транс» уйдёт, мы выживем?</p><p>Он останавливается в дверях и медленно поворачивается.</p><p>— Ты сейчас серьёзно?</p><p>— Серьёзно.</p><p>— Выживем, — говорит Тимур, подумав. — Будет тяжело. Полгода затянем пояса, придётся порезать премии, может, сократим пару человек. Новосибирск и Екатеринбург вытянут, если не облажаемся. А что?</p><p>— Пока ничего.</p><p>— Кир. — Он подходит обратно и опирается на мой стол обеими руками. — Ты, наконец, решил не жениться на юридическом отделе?</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Мы восемь лет работаем вместе. Ты каждый раз после ужина с Соколовыми выглядишь так, словно тебя провели через мойку. — Тимур выпрямляется. — Делай как надо. Я тебя прикрою.</p><p>Суббота, семнадцатое. Отцовский дом стоит в посёлке за городом, в соседнем с Соколовыми. Я вырос здесь: эти лестницы, эти окна, этот камин в гостиной, у него я делал уроки, пока отец проверял. Сейчас я сижу у этого камина с так и не пригубленным бокалом вина, и отец сидит напротив.</p><p>— Ну? — говорит он.</p><p>— Ответ тот же.</p><p>— Кирилл.</p><p>— Пап, послушай. — Я ставлю бокал. — Я не люблю Веронику. Она умная, она хорошая, она достойна человека, способного её любить. Я не способен. Если я на ней женюсь, через пять лет мы будем друг друга ненавидеть, а через десять разведёмся, и Геннадий будет ненавидеть нас обоих. И тебя. Это хуже для компании, ты понимаешь? Гораздо хуже.</p><p>— Ты не знаешь, что будет через пять лет.</p><p>— Я знаю, что будет через пять лет, если женюсь на женщине, рядом с ней мне приходится молчать.</p><p>— А с кем ты не молчишь? — тихо спрашивает отец. — С этой своей личной обстоятельницей?</p><p>Я не отвечаю. Отец встаёт, подходит к окну, долго смотрит на тёмный сад.</p><p>— Ты понимаешь, что «Соколов-Транс» может уйти, — говорит он, не оборачиваясь. — Геннадий не станет мстить, он не такой. Но он человек. Ему будет больно, за дочь. И когда москвичи придут к нему снова со своим предложением, он может их выслушать. Ты готов к этому?</p><p>— Нет. Но я готов это исправлять, если случится.</p><p>— Чем?</p><p>— Работой. Мы сделали систему, лучше её в регионе нет. Тимур, команда, я. Мы найдём других клиентов. Я найду.</p><p>Отец поворачивается. Смотрит на меня, и в его взгляде что-то новое, странное, похожее на удивление.</p><p>— Ты никогда так со мной не разговаривал, — говорит он.</p><p>— Я знаю. Наверное, давно было пора.</p><p>Он молчит. Потом возвращается к креслу, садится, берёт свой бокал.</p><p>— Тогда скажи это Веронике сам, — говорит он. — Сам, лично, глядя ей в глаза. Это меньшее, что ты ей должен.</p><p>— Я знаю. Я с ней встречаюсь в понедельник.</p><p>Понедельник, восемнадцатое. Вероника выбрала кафе у делового квартала, напротив своего офиса, в обеденный перерыв. Она приходит ровно в час, в строгом сером костюме, с папкой под мышкой, и садится напротив, не снимая пальто.</p><p>— У меня сорок минут, — говорит она. — Потом суд. Слушаю тебя.</p><p>Я репетировал этот разговор все выходные. Сейчас понимаю, что все заготовленные фразы звучат как пресс-релиз.</p><p>— Вероника, я не могу обещать тебе брак.</p><p>Она молчит. Её лицо не меняется, только пальцы на папке сжимаются чуть сильнее.</p><p>— Продолжай.</p><p>— Я позволил нашим семьям строить планы, и я не сказал им вовремя, что сомневаюсь. Это моя вина. Я молчал полгода, ты ждала, рассказала подругам, выбрала шрифт для приглашений. Я должен был сказать тебе ещё летом, что не уверен. Я не сказал. Прости меня.</p><p>— Почему сейчас?</p><p>— Потому что больше не могу молчать.</p><p>— Это не ответ, Кирилл. Это формулировка. — Она наклоняет голову, и её гладко зачёсанные волосы блестят в свете ламп. — Почему сейчас? Что изменилось? Неделю назад ты сидел у нас на веранде и просил подумать. В среду ты не приехал на встречу, где мы обсуждали объявление. Сегодня говоришь, что не можешь обещать. Что произошло за эту неделю?</p><p>— У меня появились личные обстоятельства.</p><p>— Другая женщина?</p><p>Я молчу. Смотрю на неё и думаю о Марине. О её «я сама решу». О её ребёнке, нашем ребёнке, о её праве не становиться ничьей сплетней, ничьим поводом.</p><p>— Есть обстоятельства, — говорю я медленно. — Они касаются не только меня. Я не имею права о них говорить, пока мне не разрешат.</p><p>Вероника смотрит на меня долго. Потом откидывается на спинку стула и коротко, сухо смеётся.</p><p>— Знаешь, что самое смешное? Я тебя за это и выбрала. За то, что ты умеешь молчать. За то, что не лезешь в душу, не задаёшь лишних вопросов. Мне казалось, это удобно. — Она встаёт, поправляет пальто. — Оказывается, это просто трусость. Ты не молчаливый, Кирилл. Ты прячешься.</p><p>— Вероника…</p><p>— Нет. Дай мне договорить. — Она берёт папку. Её голос не дрожит, но глаза блестят. — Ты прятался полгода за наших отцов. За их договорённости, за их ужины, за их бизнес. Тебе было удобно, что всё решают за тебя, потому что тогда ты ни за что не отвечаешь. Я не знаю, кто она. Но я знаю, что она получит тебя, как получила я: человека, прячущегося за чужие решения.</p><p>— Это не так.</p><p>— Тогда докажи. — Вероника смотрит на меня сверху вниз, и я никогда раньше не видел её по-настоящему злой. — Перестань прятаться за семейными договорённостями, Кирилл. Позвони моему отцу сам. Сегодня. Скажи ему то, что сказал мне. Сам, своим голосом. И если ты этого не сделаешь до вечера, я сделаю это за тебя, и поверь, моя версия тебе не понравится.</p></section><section><title><p>Глава 16. Не покупают прощение</p></title><p>Глава 16. Не покупают прощение</p><p>— Я позвонил Геннадию Петровичу, — говорит Кирилл, едва я открываю дверь. — В понедельник вечером. Сам. Подумал, ты должна знать.</p><p>Двадцатое января, половина девятого утра. Он стоит на пороге моей квартиры в пальто нараспашку, с тремя огромными пакетами из детского магазина в руках и коробкой под мышкой, и на лестничной клетке за его спиной сосед с третьего этажа выносит мусор, глядя на нас с неприкрытым интересом.</p><p>— Здравствуй, Кирилл.</p><p>— Здравствуй. Прости. — Он переминается с ноги на ногу. — Я с утра репетировал, что скажу, и выпалил не то. Можно войти?</p><p>Я отступаю, пропуская его. Он заносит пакеты в прихожую, ставит их на пол, и прихожая сразу становится тесной. Из одного пакета торчит уголок коробки с изображением увлажнителя воздуха в форме облака, из другого выглядывает плюшевое ухо.</p><p>— Что это?</p><p>— Это… — Он оглядывается на пакеты, словно сам удивлён, откуда они взялись. — Я зашёл вчера в магазин. Просто посмотреть. Там была консультант, Людмила. Она сказала, что в первом триместре важна влажность воздуха. И витамины. И подушка для беременных, она в коробке. И ещё я там увидел зайца, и… Я не удержался.</p><p>— Как прошёл разговор с Геннадием Петровичем?</p><p>Он замирает с шарфом в руке.</p><p>— Плохо. Он выслушал, не перебивая. Сказал, что ценит, что я позвонил сам. Потом сказал, что ему нужно время подумать, как он теперь будет смотреть в глаза моему отцу, и положил трубку. Вероника позвонила через час, сказала: «Спасибо, что не струсил хотя бы сейчас». Тоже положила трубку.</p><p>— А отец?</p><p>— Отец со мной два дня не разговаривает. Только по работе, через Тимура.</p><p>Я смотрю на него. На тени под глазами, на криво застёгнутую пуговицу пальто, на пакеты у его ног.</p><p>— Ты пришёл с подушкой для беременных, чтобы рассказать мне, что сделал трудное дело?</p><p>— Нет. — Он хмурится. — Я пришёл, потому что мы едем на УЗИ. А подушку Людмила посоветовала.</p><p>— Кирилл, забери, пожалуйста, пакеты.</p><p>Он смотрит на меня, и лицо у него становится растерянным.</p><p>— Тебе не нравится заяц?</p><p>— Заяц прекрасный. Дело совсем в другом. — Я присаживаюсь на табуретку в прихожей, потому что от запаха его парфюма у меня снова подкатывает к горлу. — Я тебя просила не решать всё деньгами. Сколько это стоит? Всё вместе?</p><p>Он молчит.</p><p>— Сколько, Кирилл?</p><p>— Неважно.</p><p>— Для меня важно. У меня на холодильнике висит листок с суммой, и я её каждый месяц уменьшаю на сколько могу. Ты сейчас занёс в мою прихожую, наверное, месяц моих накоплений. Мне от этого не радостно. Мне от этого неловко, словно я тебе что-то должна.</p><p>— Ты мне ничего не должна.</p><p>— Тогда не делай так, чтобы я это чувствовала.</p><p>Он долго смотрит на пакеты. Потом садится на корточки рядом с ними, достаёт плюшевого зайца, серого, с длинными ушами и вышитым носом, и протягивает мне.</p><p>— Зайца оставь, — говорит он тихо. — Пожалуйста. Остальное я заберу. Увлажнитель отдам Тимуру, у него младший кашляет. Подушку… подушку верну Людмиле. Скажу, что меня отругали.</p><p>Я беру зайца. Он мягкий, пахнет магазином и немного Кириллом.</p><p>— Зайца оставлю, — говорю я. — А витамины мне уже выписали. Врач подобрала.</p><p>— Хорошо.</p><p>— И ещё. — Я встаю. — Спасибо, что поехал со мной. Это мне нужнее любой подушки.</p><p>Он поднимает на меня глаза, и я вижу, как в них что-то оттаивает.</p><p>В машине он долго молчит, а потом спрашивает, глядя на дорогу:</p><p>— Тебя тошнит от моего парфюма?</p><p>— С чего ты взял?</p><p>— Ты в прихожей села на табуретку, как только я вошёл. И дышала ртом. Я заметил.</p><p>— Немного, — признаюсь я. — От запахов вообще. От кофе, от жареного, от мужских духов. Даша на работе теперь курит за углом, а не у окна, иначе я её убью.</p><p>— Понял. — Он кивает. — С завтрашнего дня никакого парфюма.</p><p>— Кирилл, ты не обязан…</p><p>— Марин, это парфюм. Не почка. Я переживу. — Он сворачивает на Пушкинскую. — Что ещё? Что тебе ещё нельзя или неприятно? Скажи сразу, чтобы я не узнавал по табуреткам.</p><p>Я смотрю на него сбоку. На сосредоточенный профиль, на руки на руле.</p><p>— Громкая музыка. Резкие повороты. И когда меня спрашивают, как я себя чувствую, каждые пять минут.</p><p>— Как ты себя чувствуешь? — немедленно спрашивает он, и я смеюсь, хотя полчаса назад была уверена, что сегодня мне будет не до смеха.</p><p>Медицинский центр на Пушкинской в будний день полон. В приёмной сидят женщины с животами разного размера, кто-то с мужьями, кто-то с мамами, кто-то одна. Кирилл садится рядом со мной на диван, кладёт руки на колени и сидит так прямо, словно на совещании совета директоров. Беременная женщина напротив смотрит на него, потом на меня, и улыбается.</p><p>— Первый раз? — спрашивает она.</p><p>— Да, — отвечает Кирилл раньше меня. — То есть у неё первый. И у меня первый. У нас обоих.</p><p>Женщина смеётся.</p><p>— Это видно, — говорит она. — Вы так сидите, словно вас сейчас уволят.</p><p>— Меня никто не может уволить, — растерянно отвечает Кирилл. — Я совладелец.</p><p>— Тут, мужчина, все совладельцы. И всех могут уволить. — Она гладит живот. — Мой первый раз тоже так сидел. Сейчас на третьего с нами ходит и в телефоне играет.</p><p>Анна Викторовна вызывает нас в десять ноль пять. Смотрит на Кирилла поверх очков, когда он входит следом за мной.</p><p>— Это отец, — говорю я.</p><p>— Хорошо. — Она кивает на стул в углу. — Садитесь там, папа. И постарайтесь не падать в обморок, у меня один на прошлой неделе упал, пришлось нашатырь искать.</p><p>— Я не упаду.</p><p>— Все так говорят.</p><p>Кабинет УЗИ полутёмный, с экраном на стене. Я ложусь на кушетку, Анна Викторовна что-то настраивает на аппарате, датчик холодный, и я вздрагиваю. Кирилл сидит на стуле в углу, вцепившись в колени, и смотрит на экран так, словно от этого зависит судьба мира.</p><p>— Так, — говорит Анна Викторовна, водя датчиком. — Смотрим. Вот. Видите?</p><p>На экране серо-чёрное пятно, в нём крошечная тёмная точка, похожая на зёрнышко.</p><p>— Это плодное яйцо, — объясняет она. — Находится там, где нужно, в полости матки. Это главное, что мы хотели увидеть сегодня. Размер соответствует сроку… — она щёлкает чем-то на клавиатуре, — пять недель и три-четыре дня. Овуляция действительно была поздняя, как я и думала. Так что считаем срок по УЗИ.</p><p>— А это… это он? — спрашивает Кирилл хрипло. — Или она?</p><p>— Это пока дом, папа. Жилец там тоже есть, но он ещё очень маленький. Через две недели посмотрим сердцебиение. Тогда будет интереснее.</p><p>Я смотрю на экран. На маленькую тёмную точку. Где-то внутри, глубоко, что-то сжимается и разжимается, и я не могу понять, это страх или нежность.</p><p>— Можно распечатать? — спрашивает Кирилл.</p><p>— Можно, — Анна Викторовна улыбается уголком рта. — Все папы просят распечатку. Потом носят её в бумажнике и показывают коллегам.</p><p>После УЗИ она усаживает нас обоих за стол и долго, подробно объясняет. Следующий визит через две недели: сердцебиение, анализы. Потом постановка на учёт, в районе десяти-одиннадцати недель. Потом первый скрининг, в двенадцать. Анализы каждый месяц, потом чаще. Режим, сон, питание. Никаких тяжестей, никаких лишних перелётов. Если тошнит — есть понемногу, часто, сухари держать у кровати.</p><p>Кирилл записывает. Я вижу, как он достал из кармана телефон и набирает в заметках, быстро, сосредоточенно, и брови у него сведены. Анна Викторовна замечает это и замолкает.</p><p>— Вы записываете?</p><p>— Да. Можно?</p><p>— Можно. — Она смотрит на него с интересом. — Только запишите главное, папа. Это всё займёт ближайшие восемь месяцев. Каждые две-три недели — приём. Потом каждую неделю. Это надолго, это не один раз прийти. Вы это понимаете?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Хорошо. Многие понимают это месяце на пятом. Когда уже трудно.</p><p>Мы выходим на улицу. Мороз, солнце, сугробы. Кирилл стоит на крыльце и держит в руках распечатку УЗИ, глядя на неё, словно на драгоценную бумагу.</p><p>— Это ведь как раз тогда, — говорит он. — Метель.</p><p>— Да.</p><p>— Зёрнышко. — Он осторожно складывает распечатку пополам и прячет во внутренний карман пальто, ближе к сердцу. — Каждые две недели. Потом каждую неделю. Восемь месяцев.</p><p>— Ты испугался?</p><p>— Испугался, — признаётся он, подумав. — Немного. Я сейчас понял, что одним визитом с зайцем тут не обойдёшься. Это расписание. На всю жизнь. Ну, на много лет точно.</p><p>— И как тебе это расписание?</p><p>— Мне нравится. — Он смотрит на меня, и в его взгляде что-то серьёзное и тихое. — Я всю жизнь живу по чужому расписанию, Марин. Это первое, где я сам хочу быть.</p><p>У него звонит телефон. Он достаёт его, смотрит на экран и хмурится.</p><p>— Тимур. Прости, секунду.</p><p>Он отходит на пару шагов. Я слышу обрывки: «Когда? Точно? А перенести? Почему третьего?» Голос становится всё напряжённее. Потом он долго молчит, слушая, и закрывает глаза.</p><p>— Хорошо, — говорит он наконец. — Я понял. Пришли мне билеты.</p><p>Он возвращается ко мне медленно, держа телефон в опущенной руке.</p><p>— Новосибирск, — говорит он. — Подписание. Они перенесли на третье февраля и требуют, чтобы я был лично, иначе контракт уйдёт. Тимур не может, у него младший в больнице. Я лечу второго, обратно пятого.</p><p>Я смотрю на него. Третье февраля. Через две недели. Анна Викторовна только что записала мне в карточку: «Контроль УЗИ — сердцебиение — 3.02, 10:00».</p><p>Кирилл видит моё лицо и бледнеет.</p><p>— Марин. Это ведь…</p><p>— Да, — говорю я. — Это ведь.</p></section><section><title><p>Глава 17. Старый долг</p></title><p>Глава 17. Старый долг</p><p>— Слушай, — говорит Кирилл на экране моего телефона, и связь на секунду зависает, превращая его лицо в набор квадратиков. — Слышишь его? Марин, это правда он?</p><p>— Это правда он.</p><p>Третье февраля, десять двадцать утра. Я сижу на кушетке в кабинете Анны Викторовны, держу телефон перед экраном аппарата, и из динамиков доносится звук, частый, быстрый, похожий на топот крошечного коня. Мама стоит у меня за спиной и плачет, прижимая ко рту платок. Анна Викторовна делает вид, что ничего не замечает, и сосредоточенно щёлкает мышкой.</p><p>— Сто сорок восемь ударов, — говорит она в сторону телефона. — Слышите, папа? Отличное сердце. Всё в норме.</p><p>— Сто сорок восемь, — повторяет Кирилл. За его спиной видна стеклянная стена переговорной, и в ней отражаются люди в костюмах. — Это хорошо?</p><p>— Это прекрасно.</p><p>— Я сейчас выйду к ним подписывать договор, — говорит Кирилл, и голос у него садится. — И буду всю дорогу думать, как у него колотится сердце. У меня сейчас тоже.</p><p>Анна Викторовна смеётся. Мама всхлипывает громче.</p><p>Две недели назад, на крыльце медицинского центра, он сказал, что отменит Новосибирск. Что Тимур справится, что контракт подождёт, что третьего он будет рядом. Я тогда долго смотрела на него и ответила: «Лети». Это было трудно. Мне хотелось, чтобы он был рядом. Мне хотелось, чтобы он выбрал меня вместо складов, грузовиков и сорока человек в штате. Но я знала, что если он сейчас бросит контракт ради меня, через полгода начнёт это мне припоминать. Может, не вслух. Взглядом. И я сказала: «Лети, Кирилл. Это тоже ответственность. Мама со мной сходит. А ты будешь на видео».</p><p>Он позвонил ровно в десять. Прямо с переговоров, извинившись перед новосибирцами, выйдя в коридор. Сейчас он стоит у окна в чужом городе, за полстраны от меня, и слушает, как бьётся сердце нашего ребёнка.</p><p>— Мам, — говорю я, когда мы выходим. — Перестань. На тебя все оглядываются.</p><p>— Пусть оглядываются. — Мама вытирает глаза. — Я внучку сейчас слышала. Или внука. Мне можно.</p><p>— Ты ещё не знаешь, внучка или внук.</p><p>— Я знаю, что сердце. Мне достаточно.</p><p>— Он хороший? — спрашивает мама уже на улице, когда мы ждём автобус.</p><p>— Кто?</p><p>— Отец. Андреев твой. — Она поправляет на мне шарф. — Он позвонил с работы, из другого города, чтобы послушать сердце. Я смотрела на его лицо в телефоне. У него руки тряслись.</p><p>— Я видела.</p><p>— Твой отец, Марин, когда я тебя ждала, ни разу со мной к врачу не сходил. Всё работа, всё некогда. — Мама вздыхает. — Я ему не говорила, что обидно. Тогда так было принято, мужчины не ходили.</p><p>— Мам, ты его защищаешь?</p><p>— Я его не защищаю. Я его разглядываю. — Она поджимает губы. — Одно дело мальчик, соврал в семнадцать. Другое — мужчина, звонящий из Новосибирска. Я пока не знаю, кто из них настоящий.</p><p>— Я тоже, мам.</p><p>— Вот и разглядывай. Не торопись.</p><p>Вечером того же дня, когда я сижу в редакции над корректурой профессора, звонит Илья.</p><p>— Марин. Ты можешь говорить?</p><p>Голос у него странный, сдавленный. Я выхожу в коридор, к окну.</p><p>— Могу. Что случилось?</p><p>— Ты в чат не заходишь?</p><p>— Я его выключила. Ещё после встречи.</p><p>— Ну вот. — Илья тяжело вздыхает. — Там Гусев… Короче. Он нашёл старые фотки. Со школы. Говорит, раз уж Андреев всё признал, теперь можно посмеяться. Ну, что всё это в прошлом и все помирились. Он хочет сделать альбом. «Как Андреев каялся», он его так назвал. Видео с банкета, где Кирюха с микрофоном, кто-то снимал на телефон. И старые фотки. Там твоя парта, Марин. С той надписью. Кто-то сфоткал тогда, пятнадцать лет назад, и у Гусева сохранилось.</p><p>Я стою у окна и смотрю на улицу, на фонари, на снег. Внутри всё замирает, медленно и холодно.</p><p>— И мемы, — продолжает Илья тихо. — Про олимпиаду. Про «Белову-стукачку». Он говорит, это теперь смешно, потому что все знают правду. Пятеро уже написали, что поддерживают. Фролов против, Скворцова против, Захарова его там послала так, что я даже не знал, что она такие слова знает. А остальные ржут.</p><p>— Илья.</p><p>— Да.</p><p>— Попроси их не делать этого.</p><p>— Я просил. Гусев говорит, что я зануда и что ты взрослая и поймёшь юмор.</p><p>— Я взрослая, Илюш. — Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. — И я пятнадцать лет не могу смотреть на свою фамилию в списке, не вспоминая эту парту. Для меня в этом смешного мало, это моя жизнь. Скажи им, что я прошу не превращать мою историю в развлечение. Просто скажи.</p><p>Илья молчит. Потом говорит, медленно, подбирая слова:</p><p>— Марин. Я тебе на встрече в кафе обещал сказать нормально. Не за сырниками. Вот я и говорю. Мы все тогда видели. Весь класс. Мы видели, как Кирюха это начал, как Гусев подхватил, как Фролов плевал в твой рюкзак. И мы закрыли глаза. Я закрыл глаза. Потому что так было проще. Потому что если смотреть, придётся что-то делать. — Он прерывисто вздыхает. — Сейчас я опять закрываю глаза. Гусев пишет, а я только прошу. Как тогда. Прости меня.</p><p>Я долго молчу. В коридоре редакции тихо, Даша за стеной что-то напевает над гранками.</p><p>— Спасибо, Илюш, — говорю я. — За то, что сказал. Это важно.</p><p>— Я сейчас ещё раз напишу им. Жёстче.</p><p>— Напиши.</p><p>Я возвращаюсь за стол и смотрю на экран, на лишайники, на текст, расплывающийся перед глазами. Даша поднимает голову и долго смотрит на меня.</p><p>— Что-то с одноклассниками?</p><p>— Да.</p><p>— С ним?</p><p>— Нет. С другими.</p><p>Телефон вибрирует через полчаса. Кирилл. Ещё в Новосибирске, судя по времени у него поздний вечер.</p><p>— Илья мне написал, — говорит он, даже не поздоровавшись. — Про Гусева. Про альбом.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Марин. Я не хочу ничего делать, не спросив тебя. Поэтому спрашиваю. Можно я напишу в чат?</p><p>— Что напишешь?</p><p>— Правду. Целиком. — Голос у него тихий и твёрдый. — На банкете я сказал, что слух начал я. Половина класса это не слышала: кто курил на улице, кто был пьян, кто уехал раньше. Котов вообще не понял, у него звук пропал. А Гусев теперь смеётся, потому что думает, что всё закончилось. Ничего не закончилось. Я хочу написать им всем, что я сделал. Конкретно. Что сдал чужую работу. Что ты нашла и сказала учителю. Что я испугался и соврал. Что они все, включая Гусева, травили тебя из-за моей лжи. И что если кто-то сейчас считает это смешным, он смеётся над тем, что сделал сам.</p><p>— Это будет некрасиво выглядеть, Кирилл. Для тебя. В чате сорок человек, жёны, мужья. Кто-то перешлёт. Кто-то из них работает с твоими клиентами.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Твой отец может узнать об этом от чужих людей.</p><p>— Значит, скажу ему сам, до того, как отправлю. Сегодня, по телефону. — Он молчит. — Марин. Я не про тебя напишу. Я ничего не скажу про нас, про ребёнка, про ту ночь. Ни слова. Это твоё. Я напишу только про себя. Про то, что я сделал тогда. Это мой долг. Старый. Я его пятнадцать лет не отдавал.</p><p>Я сижу за столом, сжимая телефон, и смотрю в окно. За ним темнота, фонари, снег. Где-то в Новосибирске стоит человек в гостиничном номере и просит у меня разрешения испортить себе репутацию.</p><p>— Ты делаешь это ради меня? — спрашиваю я. — Чтобы я тебя простила?</p><p>Он долго не отвечает.</p><p>— Нет, — говорит он наконец. — Я сначала тоже так подумал. Потом понял, что если делать ради тебя, это опять сделка. Как с подушкой. Я делаю это потому, что так правильно. Даже если ты меня после этого не простишь. Даже если вообще ничего не изменится.</p><p>Я закрываю глаза.</p><p>— Пиши, — говорю я.</p><p>— Ты уверена?</p><p>— Пиши, Кирилл.</p><p>Он отключается. Я сижу неподвижно, глядя на погасший экран. Даша за соседним столом делает вид, что поглощена корректурой, но я вижу, как она искоса посматривает на меня.</p><p>Через сорок минут телефон вибрирует снова. Уведомление из чата, выключенного мной месяц назад, и я не понимаю, как оно прорвалось, пока не вижу, что Лена отметила меня в сообщении.</p><p>«Мариш, посмотри. Срочно».</p><p>Я открываю чат. Пролистываю мемы Гусева, перебранку, гневные голосовые Скворцовой. И внизу, последним сообщением, длинный текст от Кирилла Андреева.</p><p>«Всем привет. Это Кирилл. Я хочу сказать то, что должен был сказать пятнадцать лет назад. На олимпиаду по истории я сдал чужую работу, украденную с краеведческого форума. Марина Белова это заметила и сообщила учительнице. Она была права. Я испугался последствий и в тот же день сказал вам, что Марина меня оговорила ради места в команде. Это была ложь. Я придумал её сам, от начала до конца. Всё, что было потом — слухи, надписи, насмешки, — было построено на моей лжи. Я виноват. И все мы, кто в этом участвовал, виноваты. Если кто-то сейчас хочет над этим посмеяться, смейтесь надо мной. Марину оставьте в покое».</p><p>Под сообщением стоит одна-единственная реакция. Сердечко от Ильи.</p><p>Потом, пока я смотрю, ещё одно. От Фролова.</p><p>А потом в чате становится тихо, так тихо, что я слышу, как бьётся моё собственное сердце, и думаю о другом сердце, совсем маленьком и очень быстром, и о человеке, отправившем это сообщение и теперь, наверное, сидящем в пустом номере и смотрящем на экран вместе со мной.</p></section><section><title><p>Глава 18. Цена признания</p></title><p>Глава 18. Цена признания</p><p>POV: Кирилл, Марина</p><p>Кирилл</p><p>— Ты позвонил мне за десять минут, — говорит отец. — За десять минут до того, как рассказал всё сорока посторонним людям.</p><p>Девятое февраля, восемь утра. Я вернулся из Новосибирска в пятницу ночью, выходные просидел дома, отвечая на сообщения, и сегодня отец ждал меня в моём кабинете, хотя у него свой, этажом выше. Он сидит в моём кресле. Я стою у двери с портфелем в руке, как опоздавший сотрудник.</p><p>— Я позвонил тебе первому, пап.</p><p>— Первому. — Отец медленно кивает. — Пятнадцать лет ты мне рассказывал, что учительница придиралась, а одноклассница наговорила. Пятнадцать лет я верил. Я даже Нине Аркадьевне однажды гадость сказал на родительском собрании, ты помнишь? Сказал, что она губит талантливых детей из зависти. А это был ты. Ты украл работу. Ты оклеветал девочку. И я об этом узнаю по телефону из Новосибирска, пока ты одной рукой держишь трубку, а другой отправляешь признание в чат.</p><p>— Да.</p><p>— Это всё, что ты можешь сказать? «Да»?</p><p>— А что ещё? Ты всё сказал правильно.</p><p>Отец встаёт. Подходит к окну, долго смотрит на парковку.</p><p>— Фролов звонил, — говорит он, не оборачиваясь. — Твой одноклассник, со складами. Он в прошлом месяце хотел нашу систему на свои склады. Позвонил в пятницу, сказал, что «пока подумает». Ему кто-то переслал твоё сообщение, или он сам в этом чате, я не знаю. Он сказал: «Кирилл, конечно, молодец, что признался, но я теперь в этой истории выгляжу как урод, а мне с этим жить, у меня дочка в той же школе учится». Он не подпишет, Кирилл.</p><p>— Я знаю. Он мне тоже написал.</p><p>— Что написал?</p><p>— Что я испортил ему жизнь второй раз. — Я ставлю портфель на пол. — И Гусев написал. Что я крыса и подставил всех. И ещё трое, я их даже не помню толком. Один предложил мне в следующий раз каяться в монастыре, а не в общем чате.</p><p>Отец поворачивается. Смотрит на меня, и я не могу понять, что в его взгляде.</p><p>— Ты понимаешь, что ты сделал? Ты рассказал свой позор людям, способным им воспользоваться. Клиентам. Знакомым клиентов. Это бизнес, Кирилл. В бизнесе так не делают.</p><p>— А как делают, пап? Молчат пятнадцать лет?</p><p>— Решают тихо. — Отец повышает голос, и я понимаю, что не слышал такого с самого детства. — Если тебе так нужно было покаяться, позвонил бы этой Беловой. Извинился бы лично. Купил бы ей что-нибудь. Зачем выносить на люди?</p><p>— Потому что люди и травили её, пап. На людях. Пятнадцать лет назад я соврал при всех. Значит, и правду надо было сказать при всех.</p><p>Отец смотрит на меня долго. Потом берёт со стола свои очки, медленно складывает их и убирает в карман пиджака.</p><p>— Я сейчас очень зол на тебя, — говорит он тихо. — Мне стыдно. Мне стыдно не за то, что ты сделал в семнадцать. Мне стыдно, что я пятнадцать лет растил сына, способного врать мне в глаза. И мне стыдно, что я этого не видел.</p><p>Он выходит, не дождавшись моего ответа. Я сажусь в своё кресло, ещё тёплое после него, и долго сижу, глядя на закрытую дверь.</p><p>Тимур заходит через полчаса. Ставит передо мной два кофе, как в прошлый раз.</p><p>— Отец?</p><p>— Отец.</p><p>— Сильно?</p><p>— Сказал, что ему стыдно. — Я беру стакан. — Тимур, Фролов не подпишет.</p><p>— Я знаю, он мне тоже звонил. Мы и Фролова переживём. — Тимур садится напротив. — Ты ей звонил? Марине?</p><p>— Нет.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что если я ей позвоню, я начну рассказывать, как мне плохо. Про отца, про Фролова, про Гусева. А она… — Я ставлю стакан. — Я это сделал не для того, чтобы она меня жалела. Если я сейчас приду к ней за утешением, получится, что я сделал это ради награды. Опять.</p><p>Тимур смотрит на меня, приподняв брови.</p><p>— Кир, ты сейчас сказал самую взрослую вещь, какую я от тебя слышал за восемь лет.</p><p>— Не привыкай.</p><p>— Поздно. Уже привык.</p><p>— Тимур, а если Геннадий тоже узнает? Про чат?</p><p>— Узнает, — спокойно говорит Тимур. — У него дочь, у дочери маникюр, у маникюра уши. Тут все про всех узнают за неделю, Кир. Ты в каком городе живёшь?</p><p>— В маленьком.</p><p>— Вот именно. — Он встаёт. — Поэтому работай. Хорошо работай. Это единственное, что сейчас никто у тебя не отнимет.</p><p>Марина</p><p>— Он ничего тебе не рассказывал? — Лена смотрит на меня через стол, и в её глазах ужас. — Мариш, там весь чат на ушах стоял три дня. Гусев его крысой обозвал. Фролов из чата вышел. Илья пытался всех мирить и сам чуть не поругался со Скворцовой. А Андреев молчит.</p><p>— Он мне каждый день пишет, Лен.</p><p>— И что пишет?</p><p>— Как я себя чувствую. Что ела. Тошнит ли. — Я смотрю на телефон, лежащий на кухонном столе. — Вчера прислал фотографию снеговика у своего офиса, Тимур слепил его с сыном. Про чат ни слова.</p><p>— Ни слова, — повторяет Лена. — Ты понимаешь, что это значит?</p><p>— Понимаю.</p><p>Двенадцатое февраля. Лена сидит у меня на кухне с пакетом мандаринов, Тёмка у свекрови, и она пришла, как говорит, «проверить, жива ли я». Я жива. Меня тошнит по утрам, я сплю по десять часов, Тамара Павловна отпустила меня с работы пораньше, увидев, как я зеленею над гранками. И я три дня думаю о человеке, рассказавшем сорока людям правду о себе и не попросившем меня ни о чём.</p><p>Звонок в дверь раздаётся в начале восьмого. Лена поднимает брови. Я иду открывать.</p><p>Кирилл стоит на пороге с одним пакетом. Маленьким, бумажным.</p><p>— Привет, — говорит он. — Я ненадолго. Анна Викторовна вчера в чате центра написала, что при тошноте помогают сухари с имбирём. Я нашёл пекарню, где их пекут. Это всё. Больше ничего, честно, я помню про подушку.</p><p>Я беру пакет. Внутри тёплые, пахнущие имбирём сухарики.</p><p>— Зайдёшь?</p><p>— У тебя гости.</p><p>— Это Лена. Она тебя всё равно хочет закопать, так что лучше познакомься с ней поближе.</p><p>Лена выходит в прихожую, скрестив руки на груди, и долго смотрит на Кирилла.</p><p>— Андреев.</p><p>— Захарова.</p><p>— Я читала твоё сообщение. — Лена молчит секунду. — Нормально написал. Честно и по делу.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Я тебя всё равно не простила.</p><p>— Я и не прошу.</p><p>— Вот это правильно. — Лена берёт куртку с вешалки. — Ладно. Я пошла. Мариш, мандарины на столе. Андреев, если что, песочница всё ещё ждёт.</p><p>Дверь за ней закрывается. Мы стоим в прихожей вдвоём.</p><p>— Она меня точно закопает, — говорит Кирилл.</p><p>— Не закопает. Она тебе мандарины оставила.</p><p>— Мандарины она оставила тебе.</p><p>— На столе их шесть штук. Мне столько не съесть. Значит, и тебе. И закапывать тебя она уже почти не хочет.</p><p>Мы сидим на кухне. Я грызу имбирные сухари, и тошнота действительно отступает. Кирилл пьёт чай и рассказывает про Новосибирск, про снег по пояс, про новосибирского директора, весь вечер показывавшего ему фотографии своей дачи. Про отца он молчит. Про Фролова молчит. Про Гусева тоже.</p><p>— Кирилл, — говорю я, когда он замолкает. — Лена мне всё рассказала. Про чат. Про то, что тебе писали.</p><p>Он ставит чашку.</p><p>— Лена много рассказывает.</p><p>— Почему ты мне не сказал?</p><p>— Потому что это мои проблемы. — Он пожимает плечами. — Я их сам себе сделал. Пятнадцать лет назад. Не хочу, чтобы ты их сейчас разгребала.</p><p>— А отец?</p><p>— Отец сказал, что ему стыдно. — Кирилл смотрит в окно, на трамвайное депо. — Фролов не подпишет договор. Гусев называет меня крысой. Ещё пара человек не здоровается. Это нормально, Марин. Это цена. Я знал, что она будет.</p><p>Я смотрю на него. На его руки, обхватившие чашку. На упрямо сжатые губы. На то, как он сидит на моей кухне и рассказывает о том, как ему плохо, так спокойно, словно перечисляет пункты договора.</p><p>Пятнадцать лет назад он сделал меня виноватой, потому что так было проще. А сейчас он сделал себя виноватым, хотя проще было промолчать. И ничего не попросил взамен.</p><p>— Спасибо, — говорю я.</p><p>Он поворачивает голову.</p><p>— За что?</p><p>— За сообщение. За то, что написал правду. За то, что не пришёл ко мне жаловаться.</p><p>— Я пришёл с сухарями.</p><p>— Сухари в жалобы не считаются. — Я улыбаюсь. — Я хочу, чтобы ты понимал, Кирилл. Я тебе благодарна. Правда. Но я пока не знаю, простила ли я тебя. Я не могу тебе это обещать.</p><p>— Я знаю. — Он кивает очень серьёзно. — Я и не жду. Честно. Я сделал это потому, что должен был. Твоё прощение — это твоё. Как и всё остальное.</p><p>Мы молчим. За окном проезжает трамвай, фары скользят по потолку. Кирилл смотрит на них, и в его лице что-то медленно расслабляется, словно он долго держал на плечах тяжесть и наконец поставил её на пол.</p><p>Его телефон, лежащий на столе экраном вверх, вспыхивает. Мы оба смотрим на него одновременно.</p><p>«Вероника Соколова: Кирилл, нам нужно встретиться. Закончить разговор нормально. Пятница, в час, то же кафе. Я буду ждать».</p><p>Кирилл не прячет телефон. Он смотрит на сообщение, потом на меня.</p><p>— Я пойду, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала.</p><p>— Иди, — говорю я.</p><p>И только когда он уходит, я понимаю, что весь вечер ни разу не подумала о третьем этаже. Зато сейчас не могу перестать думать о том, что скажет ему Вероника и что он ответит ей обо мне.</p></section><section><title><p>Глава 19. Разговор с Вероникой</p></title><p>Глава 19. Разговор с Вероникой</p><p>POV: Кирилл</p><p>— Почему ты тянул? — спрашивает Вероника, едва я сажусь напротив. — Только честно. Мне правда нужно это понять.</p><p>Девятнадцатое февраля, пятница, час дня. Кафе у делового квартала, тот же столик у окна, где месяц назад она назвала меня трусом. Сегодня папки при ней нет. Она в светлом свитере, волосы собраны в небрежный узел, и от этого её лицо кажется моложе и мягче. Перед ней стоит нетронутая чашка зелёного чая.</p><p>Вчера вечером я позвонил Марине.</p><p>— Она спросит, — сказал я. — Вероника. Она спросит, что изменилось. Я не хочу ей врать, Марин. И не хочу говорить о тебе, если ты против. Скажи, как мне поступить.</p><p>Марина долго молчала в трубке. Я слышал, как у неё работает телевизор, как она шуршит пакетом с имбирными сухарями.</p><p>— Скажи ей, — ответила она наконец. — Она имеет право знать, почему. Её отец заказал ресторан, она выбирала шрифт. Она заслуживает правды, Кирилл. Только скажи ей так, чтобы она поняла: это случилось после. Мы с тобой не крутили роман за её спиной.</p><p>— Мы и не крутили.</p><p>— Вот и скажи.</p><p>— А если она спросит о ребёнке что-то ещё? Срок, пол, где ты наблюдаешься?</p><p>— Не спросит, — сказала Марина. — Она юрист, ей нужны факты, а не подробности. Скажи главное. Остальное наше.</p><p>— Наше, — повторил я.</p><p>— Не цепляйся к словам, Андреев. — Я услышал, как она улыбается. — Иди спать. И не репетируй до утра, у тебя потом голос сиплый.</p><p>— Откуда ты знаешь, что я репетирую?</p><p>— Ты всегда репетируешь. Ещё со школы, у доски. Шевелишь губами, пока тебя не вызовут.</p><p>Сейчас я сижу напротив Вероники и чувствую, как вспотели ладони.</p><p>— Я тянул, потому что мне было удобно, — говорю я. — Всё решали за меня. Отец, Геннадий Петрович. Мне не нужно было выбирать. Если бы что-то пошло не так, я мог бы сказать, что это они так решили. Ты была права, Вероника. Я прятался.</p><p>— Полгода.</p><p>— Полгода. А если честно, дольше. Всю жизнь.</p><p>Она кивает медленно. Обхватывает чашку ладонями.</p><p>— Я тебе тогда сказала обидную вещь. Про трусость. Я потом пожалела. Немного.</p><p>— Ты сказала правду.</p><p>— Правда тоже бывает обидной. — Она смотрит в окно, на стеклянную башню своего офиса. — На юбилее папа сидел во главе стола и весь вечер улыбался. Сто человек гостей. Все знали, что будет объявление. Все ждали. Он сказал тост за маму, за партнёров, за меня. А потом сел. И все переглядывались, и подруги мои переглядывались, и тётя Лида из Москвы спросила громко на весь зал: «А где же Кирилл?» Мама сказала, что ты заболел.</p><p>Я молчу. Мне нечего сказать. Всё, что я могу сказать, звучит жалко.</p><p>— Я тебя не виню за то, что ты не хочешь на мне жениться, — продолжает Вероника. — Это твоё право. Я виню тебя за то, что ты позволил мне строить планы. Полгода. Я рассказала подругам. Я… — Она запинается и отпивает наконец чай. — Я даже платье присмотрела. Не свадебное, на юбилей. Синее. Под глаза. Ты бы его не заметил, наверное.</p><p>— Прости.</p><p>— Ты уже извинялся.</p><p>— Я буду извиняться, сколько понадобится.</p><p>— Не надо сколько понадобится. — Она ставит чашку. — Скажи мне правду. Что изменилось? Ты сказал «личные обстоятельства». Я юрист, Кирилл. Я знаю, что так говорят, когда скрывают что-то важное.</p><p>Я делаю глубокий вдох.</p><p>— Я встретил женщину. Точнее, встретил снова. Мы учились вместе в школе. Я сделал ей тогда очень плохо, и она… Мы увиделись в конце декабря, на встрече выпускников. Это случилось после всех наших ужинов, Вероника, но я тебе ничего не обещал, и ты мне тоже. Я не изменял тебе. Мы с тобой никогда не были вместе по-настоящему, хотя все вокруг считали иначе.</p><p>— Это та, из сообщения в чате? — Вероника смотрит на меня внимательно. — Крис мне показала. Моя мастер по маникюру, Скворцова. Она, оказывается, твоя одноклассница. Я прочитала твоё признание у неё в студии, с мокрым лаком на ногтях.</p><p>Я замираю.</p><p>— Скворцова тебе показала?</p><p>— Она мне ничего не рассказывала. Ни слова. Я сама увидела, у неё телефон лежал на столе, экраном вверх, а там твоё имя. Она очень испугалась, когда я спросила. Сказала: «Это не моя история, Вероника, спросите у него». — Вероника усмехается. — Так что я спрашиваю у тебя.</p><p>— Да. Это Марина. Марина Белова.</p><p>— Ты её любишь?</p><p>Я смотрю на свои руки. Вспоминаю бульон в ресторане у набережной. Распечатку УЗИ во внутреннем кармане пальто. Сухари с имбирём. Её голос в трубке: «Скажи ей».</p><p>— Я не знаю, как это называется, — говорю я честно. — Я рядом с ней перестаю врать. Даже себе. Наверное, это и есть.</p><p>Вероника молчит долго. Потом спрашивает тихо:</p><p>— Это всё?</p><p>— Нет. — Я смотрю ей в глаза. — Марина беременна. От меня. Она разрешила мне сказать тебе. Я спросил её вчера. Она сказала, что ты имеешь право знать.</p><p>Вероника не двигается. Её лицо остаётся неподвижным, только пальцы на чашке белеют и на шее проступает красное пятно. Она долго смотрит на меня, и я вижу, как она складывает в голове: даты, юбилей, «личные обстоятельства», мой отказ приехать в «Империал».</p><p>— Когда ты узнал?</p><p>— Четырнадцатого января. В тот день, когда не приехал на встречу.</p><p>— Вот почему. — Она медленно выдыхает. — Ты стоял на набережной, когда я звонила. Я слышала ветер.</p><p>— Да.</p><p>— Она разрешила мне сказать, — повторяет Вероника, словно пробует эту фразу на вкус. — Она тебе разрешила. Ты её спросил.</p><p>— Да.</p><p>— Ты меня никогда ни о чём не спрашивал. За полгода. Даже когда мы обсуждали дату. — Вероника вдруг смеётся, коротко и устало, и в глазах у неё блестят слёзы. — Знаешь, что мне обиднее всего? Что она получила тебя другого. Того, кто спрашивает.</p><p>— Вероника…</p><p>— Нет. Дай договорить. — Она вытирает глаза салфеткой, аккуратно, чтобы не размазать тушь. — Я тебя не любила, Кирилл. Я теперь это понимаю. Мне нравилась идея. Наши семьи, наши фамилии на приглашениях, правильная жизнь по плану. Ты был удобный. Как и я для тебя. Мы были бы очень правильной парой и очень несчастной. — Она складывает салфетку пополам. — Так что считай, что мы оба легко отделались.</p><p>— Что ты будешь делать? — спрашиваю я.</p><p>— Работать. — Она пожимает плечами. — Возьму отпуск в апреле, поеду к тёте в Питер. Буду гулять по Невскому и жалеть себя ровно неделю, не больше. Потом вернусь и буду готовить для папы документы. Знаешь, у меня есть одно хорошее свойство. Я не умею долго страдать. Мне скучно.</p><p>— Это хорошее свойство.</p><p>— Это семейное. Папа такой же. — Она смотрит на меня внимательно. — Он, кстати, сказал мне, что ты молодец. Что позвонил сам. Он сказал: «Андреев-младший первый раз в жизни повёл себя как Андреев-старший в девяносто восьмом». Я не поняла, что это значит.</p><p>— Я понял.</p><p>— Объяснишь?</p><p>— Это про подвал на Заводской. И бензин до конца месяца. Отцы тогда друг другу на слово верили.</p><p>Вероника долго молчит, вертя в пальцах ложечку.</p><p>— Значит, он тебя простил. По-своему. — Она кладёт ложечку на блюдце. — Только условия всё равно пересмотрит. Он так устроен: простил отдельно, бизнес отдельно.</p><p>— Мне жаль, что так вышло с юбилеем.</p><p>— Мне тоже. Но это я переживу. — Она выпрямляется, и я снова вижу перед собой юриста в строгом костюме, хотя на ней светлый свитер. — Помолвки нет. Я скажу маме, подругам, папе. Ты больше никому ничего не должен объяснять от моего имени. Мы закрываем эту тему.</p><p>— Спасибо.</p><p>— Не благодари. Я делаю это для себя. — Вероника встаёт, берёт с вешалки пальто. — Пожелай ей от меня здоровья. Марине. Я серьёзно. Она, судя по всему, умная женщина, раз заставила тебя спрашивать.</p><p>Она застёгивает пальто, поправляет шарф и вдруг останавливается, глядя на меня сверху вниз. Лицо у неё становится другим, деловым и немного сожалеющим.</p><p>— И ещё одно, Кирилл. Это уже не личное. Я бы не стала тебе говорить, но ты должен знать заранее. Папа пересматривает условия сотрудничества с вашей компанией. Он не будет рвать контракт, он не такой. Но с марта всё будет по-другому: цены, сроки, объёмы. Я сама готовлю документы. Это моя работа, и я её сделаю хорошо. — Она смотрит мне в глаза. — Передай отцу. Пусть готовится. Разговор будет тяжёлый.</p><p>— Передам, — говорю я. — Спасибо, что сказала заранее.</p><p>— Не за что. Я юрист, Кирилл. Я сюрпризы не люблю, даже чужие. — Она уже у двери, но оборачивается ещё раз. — И купи ей нормальные цветы, когда она родит. Только не розы. Розы покупают все, кто не знает, что купить.</p><p>Она уходит. Звякает колокольчик над дверью, и в кафе врывается холодный февральский воздух, пахнущий снегом и выхлопными газами.</p><p>Я сижу за столиком и смотрю на её недопитый чай. Мне стыдно. Стыдно за полгода, за юбилей, за синее платье, она его так и не надела. И одновременно мне легко, так легко, словно кто-то снял с меня тяжёлое мокрое пальто, я таскал его на себе много лет.</p><p>Я достаю телефон, чтобы написать Марине. Потом убираю. Потом достаю снова.</p><p>На экране уже висит пропущенный вызов. Отец. И сообщение под ним, короткое, написанное, судя по всему, в машине, с опечаткой, что для него совершенно не характерно:</p><p>«Геннадий только что позвонил. Приезжай в офис. Сейчас».</p></section><section><title><p>Глава 20. Не только обещания</p></title><p>Глава 20. Не только обещания</p><p>— Геннадий Петрович урезал объёмы на треть, — говорит Кирилл, стоя у меня в прихожей поздним вечером девятнадцатого февраля, и снег тает у него на плечах. — С первого марта. Цены поднял. Отец сидел у себя в кабинете и молчал два часа. А потом спросил меня, какие такие личные обстоятельства стоили нам трети выручки.</p><p>— И что ты ответил?</p><p>— Что расскажу, когда ты разрешишь. — Он смотрит на меня. — Поэтому я здесь. Он спросит снова. Он не отстанет, Марин.</p><p>Я стою в прихожей в пижаме и шерстяных носках и смотрю на него. Он пришёл в одиннадцать вечера, не позвонив заранее, и на лице у него написана такая усталость, что мне хочется усадить его на табуретку и налить чаю.</p><p>— Скажи ему, — говорю я. — Он всё равно узнает. Пусть лучше от тебя.</p><p>— Ты уверена?</p><p>— Нет. Но мне надоело прятаться, Кирилл. Тебе, кажется, тоже.</p><p>Отец Кирилла узнаёт на следующий день. Я не знаю, что происходит у них в кабинете, Кирилл рассказывает мне потом очень коротко: отец долго молчал, потом снял очки, потом спросил, как я себя чувствую. И попросил передать, что хотел бы со мной познакомиться, «когда Марина сочтёт возможным».</p><p>— Это хороший знак? — спрашиваю я.</p><p>— Это знак, что он в шоке, — отвечает Кирилл. — Хороший или плохой, я пока не понял.</p><p>Март приходит в город мокрым снегом и капелью. Сугробы у подъезда чернеют и оседают, по утрам на остановке пахнет весной и выхлопом, а меня перестаёт тошнить, и я съедаю на завтрак две яичницы подряд, удивляя саму себя.</p><p>Кирилл перестраивает своё расписание так, что Тимур однажды звонит мне сам.</p><p>— Марина, здравствуйте. Это Тимур, мы не знакомы. Простите. Я просто хочу спросить, вы не могли бы назначать приёмы не на вторник? По вторникам у нас планёрка, а Кирилл теперь проводит её по видео из коридора медицинского центра. Сотрудники начали шутить, что у него там второй офис.</p><p>— Тимур, я не назначаю приёмы. Их назначает врач.</p><p>— Понимаю. Простите ещё раз. Просто он вчера на планёрке сказал «фолиевая кислота» вместо «логистическая цепочка», и я забеспокоился.</p><p>Скрининг в двенадцать недель выпадает на вторник. Кирилл сидит в углу кабинета на том же стуле, на экране шевелится маленький человек с огромной головой и крошечными руками, и Анна Викторовна говорит, что всё хорошо. Что все показатели в норме. Что можно выдохнуть.</p><p>Кирилл выдыхает так громко, что медсестра смеётся.</p><p>После скрининга мы сидим в маленьком кафе у центра, и Кирилл достаёт блокнот. Обычный, бумажный, в клетку.</p><p>— Я тут подумал, — говорит он. — Надо всё обсудить. По пунктам. Чтобы потом не было сюрпризов.</p><p>— Ты принёс блокнот на свидание?</p><p>— Рабочая встреча. Свидания так не выглядят.</p><p>— Тогда я требую кофе за счёт компании.</p><p>— Тебе нельзя кофе.</p><p>— Тогда требую сырник.</p><p>Он заказывает мне два сырника и открывает блокнот. На первой странице его почерком, мелким и угловатым, написано: «Деньги. Фамилия. Родственники. Быт. Роды».</p><p>— Пункт первый, — говорит он. — Деньги.</p><p>— У меня есть деньги.</p><p>— Я знаю. Я не про это. — Он поднимает ладонь, останавливая меня. — Я помню про подушку. Я предлагаю так: обследования, анализы, врач — это ты платишь, как платишь. Если захочешь, чтобы я участвовал, скажешь. Коляска, кроватка, вещи — пополам. Мы составим список вместе и вместе будем покупать. Ты не будешь чувствовать, что должна. А я не буду чувствовать, что я тут ни при чём.</p><p>Я смотрю на него долго. Потом протягиваю руку и забираю у него ручку.</p><p>— Пополам, — говорю я и записываю в блокнот своим почерком. — Но список составляем вместе, и последнее слово по цене за мной. Если ты захочешь коляску за двести тысяч, я скажу «нет».</p><p>— А если за сто?</p><p>— Посмотрим.</p><p>— Договорились. — Он улыбается. — Пункт второй. Фамилия.</p><p>Тут я замолкаю. Об этом я думала много ночей, лёжа на спине и глядя на трамвайные фары на потолке.</p><p>— Ты хочешь, чтобы ребёнок был Андреевым, — говорю я.</p><p>— Я хочу, — честно отвечает он. — Но я понимаю, что это не мне решать одному.</p><p>— Почему ты хочешь?</p><p>Он думает. Крутит в пальцах кофейную ложку.</p><p>— Потому что я хочу, чтобы все знали, что это мой ребёнок. Чтобы никто никогда не подумал, что я где-то в стороне. Что я… — Он запинается. — Что я снова прячусь.</p><p>Я смотрю на него и молчу. Потом говорю медленно:</p><p>— Я подумаю. Честно. Это настоящее «подумаю», Кирилл, я им не отказываю. Мне нужно понять, могу ли я доверить ребёнку фамилию, связанную у меня с третьим этажом.</p><p>Он кивает. Записывает: «Фамилия — Марина думает». И подчёркивает дважды.</p><p>— Пункт третий. Родственники. Мой отец хочет с тобой познакомиться. Твоя мама меня ненавидит.</p><p>— Моя мама тебя не ненавидит. Она не знает, простит ли.</p><p>— Это хуже, Марин. Ненависть хотя бы понятная.</p><p>— С твоим отцом я встречусь, — говорю я. — Но не у него дома. На нейтральной территории. Здесь, например. И ненадолго. И если он начнёт рассказывать мне, как мне жить, я встану и уйду.</p><p>— Он начнёт.</p><p>— Тогда я уйду.</p><p>— Я уйду вместе с тобой. — Кирилл записывает. — А твоя мама?</p><p>— А маме я скажу, что ты носишь мне сухари с имбирём, ходишь на все приёмы и спрашиваешь разрешения на каждый шаг. Посмотрим, что она ответит.</p><p>С Андреем Андреевым я встречаюсь в конце марта, в том же кафе у медицинского центра, в обеденный перерыв. Он приходит раньше нас, в тёмном костюме, с седыми висками, и встаёт, когда мы входим. Высокий, прямой, с глазами Кирилла, только холоднее.</p><p>— Марина, — говорит он и протягивает руку. — Андрей Викторович. Спасибо, что согласились.</p><p>— Здравствуйте.</p><p>Мы садимся. Он долго смотрит на меня, на мой живот, ещё совсем маленький под свитером, потом на сына.</p><p>— Я хочу извиниться перед вами, — произносит он, и мы с Кириллом переглядываемся. — За то, что пятнадцать лет назад сказал на родительском собрании про вашу учительницу. И за то, что верил сыну. Мне следовало проверить.</p><p>Кирилл застывает рядом со мной. Я смотрю на его отца, на его руки, сложенные на столе так же, как складывает их Кирилл.</p><p>— Спасибо, — говорю я. — Мне важно это услышать.</p><p>— И ещё. — Андрей Викторович откашливается. — Что бы ни было между вами, это мой внук. Или внучка. Я хотел бы участвовать. Как вы позволите. Если позволите.</p><p>— Мы обсудим, — говорю я. — Мы с Кириллом.</p><p>Он кивает, словно принимает условия контракта, и в его взгляде мелькает что-то похожее на уважение.</p><p>Мама отвечает в апреле, на своём дне рождения. Кирилл приходит с букетом тюльпанов и коробкой её любимого «Птичьего молока», стоит в прихожей, не решаясь снять ботинки, и мама долго смотрит на него снизу вверх.</p><p>— Андреев, — говорит она.</p><p>— Здравствуйте, Ольга Николаевна.</p><p>— Ты знаешь, что я ходила к Нине Аркадьевне?</p><p>— Знаю.</p><p>— И что ты ей ответил тогда, знаешь?</p><p>— «Не понимаю, о чём вы». — Кирилл не отводит глаз. — Я помню. Я тогда соврал. Простите меня. Я понимаю, если вы не сможете.</p><p>Мама молчит долго. Потом забирает у него тюльпаны.</p><p>— Ботинки снимай, — говорит она. — Тапочки в шкафу, синие. Есть будешь?</p><p>Он ест. Три тарелки маминого борща, пирожки с капустой и салат «Мимоза», и мама смотрит на него с таким выражением, словно наконец обнаружила в нём хоть что-то хорошее.</p><p>В конце апреля, на УЗИ в восемнадцать недель, Анна Викторовна поворачивает экран и спрашивает, хотим ли мы знать.</p><p>Мы переглядываемся. Кирилл смотрит на меня, приподняв брови: решай ты.</p><p>— Хотим, — говорю я.</p><p>— Девочка, — говорит Анна Викторовна. — Почти наверняка. На следующем скрининге подтвердим.</p><p>Кирилл закрывает лицо руками. Сидит так, неподвижно, и плечи у него вздрагивают. Анна Викторовна деликатно отворачивается к компьютеру. Я лежу на кушетке с холодным гелем на животе, смотрю на экран, на маленький профиль с курносым носом, и плачу тоже, тихо, улыбаясь.</p><p>Вечером он провожает меня до подъезда. Апрельский вечер тёплый, сырой, пахнет землёй и мокрыми ветками. В палисаднике у подъезда распустились первые тюльпаны, их каждый год сажает соседка с первого этажа.</p><p>— Девочка, — повторяет Кирилл, наверное, в сотый раз за вечер.</p><p>— Девочка.</p><p>— Я ничего не понимаю в девочках. Совсем. Я не знаю, как заплетать косички.</p><p>— Научишься.</p><p>— Марин. — Он останавливается у двери и поворачивается ко мне. Лицо у него серьёзное, сосредоточенное, такое, какое бывает у него, когда он решается на что-то трудное. — Можно я скажу? Только не перебивай.</p><p>— Говори.</p><p>— Я хожу к тебе каждый день. Я приношу продукты, потому что тебе нельзя тяжёлое. Я починил тебе балконную дверь, она больше не скрипит. Я езжу с тобой на все приёмы. Я засыпаю в машине у твоего подъезда, потому что не хочу уезжать. — Он делает вдох. — У меня большая квартира в центре. Три комнаты, лифт, он никогда не ломается. Рядом парк. До медицинского центра десять минут. Переезжай ко мне. Пожалуйста. Я хочу просыпаться и знать, что вы обе рядом.</p><p>Я смотрю на него. На его лицо, освещённое фонарём у подъезда, на руки, сжатые в кулаки в карманах куртки, на то, как он ждёт, затаив дыхание.</p><p>Мне хочется сказать «да». Мне хочется этого так сильно, что я прикусываю губу.</p><p>И именно поэтому я говорю другое.</p><p>— Кирилл. Не торопи меня. Пожалуйста.</p><p>Он замирает.</p><p>— Я не тороплю.</p><p>— Ты торопишь. Ты хочешь определённости, ты хочешь знать, что будет завтра, через месяц, через год. Я понимаю. Я тоже хочу. Но я пятнадцать лет училась никому не доверять, и мне нужно время, чтобы разучиться. Доверие у нас ещё строится. Я его каждый день проверяю, как текст после правки. Если я сейчас перееду к тебе, это будет из-за ребёнка. Из-за удобного лифта и парка рядом. А я хочу, чтобы это было из-за тебя.</p><p>Он смотрит на меня долго. Потом медленно кивает.</p><p>— Хорошо, — говорит он. — Я подожду. Сколько понадобится.</p><p>— Спасибо.</p><p>Я захожу в подъезд и поднимаюсь на седьмой этаж пешком, потому что лифт опять не работает. На шестом останавливаюсь передохнуть, смотрю в окно на лестничной площадке и вижу его машину у подъезда. Он не уезжает. Сидит за рулём, положив руки на руль и уткнувшись в них лбом.</p><p>И я вдруг понимаю, что не знаю, сколько ещё смогу его проверять, пока сама не сорвусь вниз по лестнице.</p></section><section><title><p>Глава 21. Снова выбор</p></title><p>Глава 21. Снова выбор</p><p>POV: Марина, Кирилл</p><p>Марина</p><p>«Езжай домой. Я вижу тебя из окна шестого этажа. У тебя затечёт шея».</p><p>Я отправляю сообщение, стоя на лестничной площадке, и смотрю вниз. Кирилл поднимает голову от руля, достаёт телефон, долго смотрит на экран. Потом поднимает глаза к окнам подъезда, находит меня и машет рукой.</p><p>«Еду. Спокойной ночи вам обеим».</p><p>Машина трогается и медленно выезжает со двора. Я поднимаюсь на седьмой и до полуночи сижу на подоконнике, положив ладонь на живот, где кто-то маленький и упрямый толкается в ответ, словно спорит со мной.</p><p>В середине мая Андрей Викторович приглашает нас к себе. Звонит мне сам, вежливо, коротко, и я слышу, как тяжело ему даётся эта вежливость.</p><p>— Марина, у меня в субботу день рождения. Шестьдесят два, ничего круглого. Я буду рад, если вы приедете с Кириллом. Ненадолго. Я помню про нейтральную территорию, но мне хотелось бы показать вам дом. Тот, где Кирилл вырос.</p><p>— Я подумаю, Андрей Викторович.</p><p>— Конечно. Подумайте.</p><p>Я соглашаюсь, потому что Кирилл смотрит на меня с надеждой, когда я пересказываю ему этот звонок. И потому что мне любопытно увидеть дом, где маленький Кирилл приносил пятёрки и слышал вопрос, у кого ещё пятёрка.</p><p>Дом оказывается большим и светлым, с деревянной лестницей и камином в гостиной. В саду цветут яблони, на веранде накрыт стол: салаты, запечённая рыба, домашний лимонад для меня. Андрей Викторович встречает нас на крыльце, неловко пожимает мне руку и сразу отводит глаза от моего живота, уже заметного под летним платьем.</p><p>— Почти шестой месяц, — говорю я, поймав этот взгляд.</p><p>— Уже шестой, — поправляет Кирилл.</p><p>— Не занудствуй, Андреев. Это моя арифметика.</p><p>Андрей Викторович вдруг смеётся, коротко и хрипло, и я вижу, откуда у Кирилла этот смех.</p><p>Обед проходит спокойно. Андрей Викторович расспрашивает меня о работе, и я рассказываю ему про профессора с лишайниками.</p><p>— Лишайники, — повторяет он с сомнением. — И это кто-то покупает?</p><p>— Тираж две тысячи. Разошёлся за месяц. Его берут ботаники, краеведы и почему-то пенсионеры, любящие гулять по кладбищам.</p><p>— По кладбищам?</p><p>— На старых надгробиях растут редкие виды. Профессор пишет об этом очень нежно.</p><p>Андрей Викторович смотрит на меня долго, потом на Кирилла.</p><p>— Ты знал, что на надгробиях растут редкие виды?</p><p>— Теперь знаю, — говорит Кирилл. — Мне Марина каждый вечер что-нибудь рассказывает. Я теперь отличаю кладонию от пармелии.</p><p>— Это зачем?</p><p>— Чтобы понимать, о чём она говорит, пап.</p><p>Андрей Викторович хмыкает и ничего не отвечает, но я вижу, как он переводит взгляд с сына на меня и обратно, словно сверяет цифры в отчёте. Рассказывает, как строил компанию, как они с Геннадием считали бензин в подвале на Заводской. Я слушаю и понемногу расслабляюсь. Кирилл сидит рядом и время от времени касается моей руки под столом, словно проверяет, на месте ли я.</p><p>После обеда я иду в дом, в ванную, и на обратном пути останавливаюсь в коридоре у открытой двери кабинета. Я слышу своё имя, и ноги сами останавливаются.</p><p>— …Марина, — говорит Андрей Викторович. — Я не спорю, она хорошая девушка. Умная. Но ты посмотри, где она живёт. Седьмой этаж, лифт ломается, съёмная однушка. Ребёнку нужна нормальная семья, Кирилл. Полная. Дом, сад, воздух. Здесь пять комнат, я один. Пусть переезжает сюда. Наймём няню, хорошего врача, всё устроим.</p><p>Я замираю у стены, прижав ладонь к животу.</p><p>— Пап, она не согласится, — говорит Кирилл.</p><p>— Ты не предлагал.</p><p>— Я предлагал ей переехать ко мне. Она сказала, не торопить.</p><p>— Значит, ты плохо предлагал. — Голос Андрея Викторовича становится твёрже, в нём появляется интонация, с какой обсуждают контракты. — Ты умеешь вести переговоры, я видел. Найди подход. Предложи такие условия, чтобы отказаться было трудно. Квартиру она хочет свою? Пусть живёт здесь, а мы ей поможем с ипотекой потом. Ей нужна стабильность — дай ей стабильность. Это переговоры, Кирилл. Ничего больше.</p><p>Кирилл молчит. Я жду. Секунду. Две. Жду, что он скажет: «Пап, это не переговоры». Что он скажет: «Это её решение».</p><p>— Хорошо, — говорит Кирилл устало. — Я поговорю с ней. Подберу момент. Ей надо это правильно преподнести, иначе она сразу откажется.</p><p>Внутри меня что-то обрывается и падает, тихо и окончательно.</p><p>Правильно преподнести.</p><p>Я снова стою на третьем этаже. Меня снова обсуждают за спиной. Решают за меня. Подбирают условия. Пятнадцать лет назад меня сделали поводом, сейчас меня делают пунктом сделки, приятным бонусом к ребёнку, и человек, обещавший спрашивать, соглашается с отцом, лишь бы не спорить.</p><p>Я тихо отступаю от двери. Иду на веранду, беру свою сумку со стула, вызываю такси. Андрей Викторович и Кирилл выходят из дома через пять минут, когда машина уже стоит у ворот.</p><p>— Марин? — Кирилл смотрит на сумку у меня в руке. — Ты куда?</p><p>— Домой.</p><p>— Что случилось? Тебе плохо?</p><p>— Мне нормально. — Я поворачиваюсь к Андрею Викторовичу. — Спасибо за обед. Рыба была очень вкусная. С днём рождения.</p><p>— Марина, подождите…</p><p>— Кирилл. — Я смотрю на него, и голос у меня совершенно спокойный, и от этого спокойствия мне самой становится страшно. — Я слышала ваш разговор в кабинете. Про переговоры. Про «правильно преподнести».</p><p>Его лицо меняется мгновенно. Бледнеет, застывает.</p><p>— Марин, ты не так поняла…</p><p>— Я всё поняла правильно. Я редактор, Кирилл. Я очень хорошо понимаю слова. — Я открываю дверцу такси. — Пожалуйста, не приезжай ко мне. Какое-то время. Пиши, если хочешь узнать, как я себя чувствую. Я отвечу. Но не приезжай.</p><p>— Марина…</p><p>Я сажусь в машину и закрываю дверь. Такси трогается. В зеркале заднего вида я вижу, как он стоит у ворот, опустив руки, и как отец кладёт ладонь ему на плечо, а он стряхивает её резким движением.</p><p>Следующие три недели я живу как раньше. Работаю, хожу к Анне Викторовне с мамой, ем мамины пирожки, сплю по десять часов. Кирилл пишет каждый день, коротко: «Как ты?» «Как она?» «Ты ела?» Я отвечаю коротко: «Нормально». «Толкается». «Ела». Он ни разу не пишет «прости» и не просит встретиться. Ни разу не приезжает.</p><p>Лена приходит ко мне каждую неделю и молча слушает, как я рассказываю одно и то же по кругу.</p><p>— Он ведь сказал «хорошо», Лен. Отцу. Он согласился, что меня надо обработать.</p><p>— Он сказал «хорошо», чтобы отец отстал, — говорит Лена. — Мариш, я своему мужу тоже говорю «хорошо», когда его мама предлагает переклеить нам обои. Это не значит, что я буду клеить.</p><p>— Это другое.</p><p>— Это ровно то же самое. Только у тебя на кону больше, вот ты и боишься.</p><p>— А если он правда начнёт меня уговаривать? Подбирать момент?</p><p>— Тогда ты его пошлёшь. Ты умеешь, я видела, на встрече выпускников. — Лена берёт мою руку. — Мариш, он тебе за три недели ни одного лишнего слова не написал. Ни одной подушки не привёз. Человек, собравшийся тебя обрабатывать, давно бы уже стоял под дверью с цветами и правильными словами.</p><p>Он приезжает в середине июня. Вечером, в дождь. Звонит в дверь, и когда я открываю, стоит на пороге мокрый насквозь, с пустыми руками.</p><p>— Я не войду, — говорит он сразу. — Если ты не хочешь. Я пришёл сказать одну вещь и уйти.</p><p>— Говори.</p><p>— Ты всё поняла правильно. — Он смотрит мне в глаза, и вода стекает у него по лицу. — Я сказал отцу «хорошо», потому что так проще. Потому что всю жизнь так делал: соглашался, чтобы он отстал, а потом делал по-своему. Или не делал. Я не собирался тебя ни к чему склонять, Марин. Но я позволил ему говорить о тебе, как о сделке, и промолчал. Это ровно то же, что было на третьем этаже. Я опять промолчал, когда надо было сказать вслух. Прости меня. Я не прошу ответить сейчас. Я вообще ничего не прошу. Я просто хотел, чтобы ты знала: я понимаю, что сделал.</p><p>Он разворачивается и идёт к лестнице.</p><p>— Кирилл.</p><p>Он останавливается.</p><p>— Ты весь мокрый. Ты заболеешь.</p><p>— Переживу.</p><p>— Ты уже один раз чуть не заболел ради меня. На террасе. — Я держусь за дверной косяк. — Я пока не могу тебя впустить. Но я тебя услышала.</p><p>Он кивает и уходит. Я закрываю дверь и долго стою, прижавшись к ней спиной.</p><p>Кирилл</p><p>Отец открывает мне дверь в одиннадцатом часу вечера, в халате, с газетой в руке. Смотрит на мою мокрую куртку, на лицо.</p><p>— Ты от неё?</p><p>— От неё. — Я не снимаю ботинок и не прохожу в дом. — Пап, я скажу один раз, и больше мы к этому возвращаться не будем.</p><p>— Говори.</p><p>— Где будет жить Марина, где будет жить мой ребёнок, где буду жить я — это решаем только мы. Она и я. Родители этого ребёнка. Больше никто. Если ты хочешь быть дедом, будь им. Я буду рад. Марина, думаю, тоже. Но если ты ещё раз заговоришь о ней, как о пункте контракта, я перестану привозить к тебе внучку. И это я тебе не преподношу, пап. Это я тебе говорю.</p><p>Отец смотрит на меня долго. Газета в его руке медленно опускается.</p><p>— Ты никогда так со мной не говорил, — произносит он наконец.</p><p>— Ты это уже говорил в январе. Привыкай.</p><p>Я разворачиваюсь и иду к машине под дождём, и только сев за руль, понимаю, что руки у меня совсем не дрожат.</p></section><section><title><p>Глава 22. Дом, выбранный вместе</p></title><p>Глава 22. Дом, выбранный вместе</p><p>— Он сказал отцу, что решать будем только мы, — говорит Лена, ставя на мой стол корзинку клубники. — Мне Илья рассказал. Ему Тимур рассказал. Тимуру — сам Андреев. Мариш, у нас в городе разведка работает лучше любой спецслужбы.</p><p>Начало июля. Жара стоит третью неделю, асфальт плавится, и в моей однушке на седьмом этаже даже ночью так душно, что я сплю на полу у балконной двери, положив под голову свёрнутое одеяло. Живот у меня уже большой, круглый, и девочка внутри толкается так активно, что Даша на работе прикладывает к нему ладонь и восхищённо говорит: «Футболистка».</p><p>— Я знаю, — говорю я Лене. — Он сам мне написал. На следующий день. Одним сообщением: «Я поговорил с отцом. Решения о жизни нашей дочери принимаем только мы. Больше он не будет». И всё. Больше ни слова об этом.</p><p>— И ты что?</p><p>— Я ответила: «Спасибо».</p><p>— И всё?</p><p>— И всё.</p><p>Лена садится напротив, берёт клубнику из корзинки.</p><p>— Мариш. Он месяц к тебе не приезжает. Пишет, как ты просила. Ходит на приёмы, только если ты зовёшь. Я его видела на прошлой неделе у медцентра, он сидел в машине на парковке, пока ты была у врача. Просто сидел. Ждал, вдруг понадобится.</p><p>— Я знаю. Я видела машину.</p><p>— И что ты ему сказала?</p><p>— Ничего. — Я смотрю на клубнику. — Я боюсь, Лен. Я боюсь, что если я сейчас его пущу, он снова сделает что-нибудь, и мне снова будет так больно. Я уже не та, что в шестнадцать. Мне теперь есть кого защищать.</p><p>Лена долго молчит, жуя клубнику.</p><p>— А ты не думала, — говорит она наконец, — что ты его так долго проверяешь, потому что боишься не его? А себя? Что ты сама его уже простила и не знаешь, что с этим делать?</p><p>Я не отвечаю. Лена права, и мы обе это знаем.</p><p>Вечером я пишу ему сама.</p><p>«Приезжай в субботу. Поговорим. Про всё. Только мы двое, никаких отцов, адвокатов и подушек».</p><p>Он приезжает в субботу ровно в двенадцать. С пакетом черешни и бутылкой холодной воды, потому что знает, что мне жарко. Садится на табуретку у окна, мамино любимое место, и смотрит на меня так осторожно, словно я могу снова исчезнуть.</p><p>— Ты похудел, — говорю я.</p><p>— Ты поправилась, — отвечает он. — Тебе очень идёт.</p><p>— Это твоя дочь поправилась.</p><p>— Наша.</p><p>— Наша, — соглашаюсь я. — Кирилл. Я хочу поговорить. Спокойно, по-честному, и никаких ультиматумов. Можно?</p><p>— Можно.</p><p>Я раскладываю на столе его блокнот в клетку. Он забыл его у меня в апреле, и я всё это время держала его в ящике кухонного стола. Открываю на странице с пунктами. «Деньги. Фамилия. Родственники. Быт. Роды».</p><p>— Ты сохранила, — тихо говорит он.</p><p>— Ты его забыл. Я хотела выбросить. Два раза доносила до мусорного ведра.</p><p>— И?</p><p>— И оба раза вспоминала, что ты подчеркнул «Марина думает» дважды. Жалко стало. И я дописала. — Я переворачиваю страницу. Там моим почерком, мелким и аккуратным, написано ещё несколько строк. — Смотри.</p><p>Он читает. Я вижу, как двигаются его глаза по строчкам. «Квартира. Где. Сколько платит каждый. Кто моет посуду. Кто встаёт ночью. Моя работа. Твоя работа. Личное пространство».</p><p>— Ты думала про квартиру, — говорит он.</p><p>— Я думала про всё. Месяц. — Я сажусь напротив. — Здесь я жить с ребёнком не смогу. Седьмой этаж, лифт, однушка, жара. Ты прав, отец твой прав, все правы. Но к тебе я не поеду. И к твоему отцу тем более.</p><p>— Почему ко мне не поедешь?</p><p>— Потому что это твоя квартира. Там твоя жизнь, твои вещи, твои правила. Я там буду гостьей. Гостьей с ребёнком, всегда готовой собрать сумку. Мне нужно что-то наше. Общее. Куда мы оба придём с чистого листа.</p><p>Он долго смотрит на меня. Потом медленно кивает.</p><p>— Ты хочешь, чтобы мы сняли квартиру вместе.</p><p>— Я хочу, чтобы мы выбрали её вместе. Рядом с моей работой и медцентром. Чтобы я могла дойти до издательства пешком, когда выйду из декрета. Чтобы Анна Викторовна была в десяти минутах. И чтобы ты платил свою часть, а я свою. Не пополам, это нечестно, ты зарабатываешь больше. Но я плачу столько же, сколько сейчас плачу за эту квартиру. И продолжаю копить на свою.</p><p>— Марин, тебе не нужно копить…</p><p>— Нужно, Кирилл. Это мой листок на холодильнике. Он мне нужен. Мне нужно знать, что я могу сама. Дело во мне, Кирилл.</p><p>Он смотрит на листок, приклеенный магнитом-лимоном к холодильнику. На сумму, исправленную маркером несколько раз.</p><p>— Хорошо, — говорит он. — Ты платишь, как платишь сейчас. Я плачу остальное. Ты копишь. Я не лезу.</p><p>— Посуду моет тот, кто готовил? Или наоборот?</p><p>— Наоборот. Я не умею готовить. Совсем. Тимур говорит, я однажды сжёг гречку в пароварке, а это технически невозможно.</p><p>— Научишься. Ночью встаём по очереди. Я кормлю, ты меняешь подгузники и укачиваешь.</p><p>— Я не умею укачивать.</p><p>— Научишься, Андреев.</p><p>Он смеётся, и я вижу, как уходит из его плеч напряжение последнего месяца.</p><p>— А личное пространство? — спрашивает он, глядя в блокнот.</p><p>— Отдельная комната, где можно закрыть дверь. Хотя бы одна. Для тебя или для меня, по очереди. Чтобы если мы поссоримся, было куда уйти и не уходить из дома.</p><p>— Значит, нужна трёшка.</p><p>— Двушка с большой кухней. Трёшка — это уже на вырост.</p><p>— На вырост, — повторяет он. — Ты сказала «на вырост».</p><p>Я молчу. Мы смотрим друг на друга через стол.</p><p>— Кирилл. Я не прошу тебя на мне жениться. И не жду, что ты попросишь. Мне не нужен штамп в паспорте. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Каждый день. Просто был.</p><p>— Я не собирался просить, — говорит он тихо. — Я помню, ты сказала: никаких обещаний. Просто делай.</p><p>— Я помню, что сказала.</p><p>Мы выбираем квартиру в конце июля. Двушку на третьем этаже кирпичного дома в тихом переулке, в пятнадцати минутах пешком от издательства и в десяти от медцентра. Большая кухня с окном во двор, где растут старые тополя. Балкон, выходящий на детскую площадку. Лифт, новый, только что поставленный. Хозяйка, пожилая учительница математики, долго смотрит на нас обоих, на мой живот, на Кирилла с рулеткой в руках, измеряющего проёмы для кроватки, и говорит:</p><p>— Вы похожи на людей, умеющих договариваться. Я вам сдам.</p><p>— А почему вы съезжаете со своей квартиры? — спрашивает хозяйка, пока Кирилл измеряет кухню. — У вас же, — она кивает на Кирилла, — наверняка своя есть.</p><p>— Есть, — отвечает Кирилл из-за холодильника. — Но мы решили начать с нейтральной территории.</p><p>— С нейтральной. — Хозяйка поджимает губы, разглядывая меня поверх очков. — Это вы придумали?</p><p>— Я.</p><p>— Правильно. — Она кивает. — Я со своим покойным мужем тридцать лет прожила в квартире его мамы. Тридцать лет на чужой кухне, деточка. Я там даже солонку не могла переставить. Начинайте со своего. Хоть со съёмного, но своего.</p><p>— А если мы поссоримся и разъедемся? — спрашивает Кирилл, выныривая из-за холодильника с рулеткой. — Вы нам договор не расторгнете?</p><p>— Молодой человек, — строго говорит хозяйка, — если вы поссоритесь, вы помиритесь. Я вас на два года сдаю, не на два месяца.</p><p>— На два года, — повторяет Кирилл и смотрит на меня.</p><p>— На два года, — соглашаюсь я. — Подписывай.</p><p>Мы переезжаем в середине августа. Кирилл перевозит свои вещи в двух коробках: одежду, ноутбук, книги, распечатку УЗИ в рамке. Я перевожу свои в двенадцати. Мама приезжает помогать и раскладывает на кухне мои кастрюли с таким видом, словно сама выбирала эту квартиру. Андрей Викторович присылает кроватку, белую, деревянную, с запиской: «Если не нравится, верните, я не обижусь. А.В.». Мне нравится. Я оставляю.</p><p>В последнюю ночь перед переездом я сижу на подоконнике своей старой однушки. Внизу у депо разворачивается пустой трамвай. Кирилл стоит в дверях кухни, держа в руках последнюю коробку.</p><p>— Знаешь, — говорю я, глядя в окно. — Я тебя простила.</p><p>Он ставит коробку на пол.</p><p>— Когда?</p><p>— Не знаю. Где-то между бульоном и сухарями с имбирём. Может, когда ты сидел на парковке у медцентра и ждал. Я не заметила, когда. Заметила только, что больше не злюсь.</p><p>— Марин…</p><p>— Подожди. Я ещё не всё сказала. — Я поворачиваюсь к нему. — Я хочу попробовать. С тобой. Как с мужчиной. Ребёнок тут не причина, договорённости тоже. Если бы её не было, я бы всё равно хотела. Я это поняла месяц назад, когда ты стоял мокрый на лестнице и уходил, ничего не попросив.</p><p>Он стоит неподвижно, и у него дрожат губы.</p><p>— Повтори, — просит он.</p><p>— Зачем?</p><p>— Я не расслышал. У меня в ушах шумит.</p><p>— Ты прекрасно всё расслышал, Андреев. У тебя уши красные. И я редактор, я дважды одно и то же не пишу.</p><p>— Тогда я запишу. В блокнот. Чтобы ты потом не отказалась.</p><p>Он подходит ко мне. Медленно, осторожно, как тогда в номере, когда его ладонь замерла над подушкой. Садится рядом на подоконник, и я кладу голову ему на плечо. Он пахнет пылью от коробок и летом.</p><p>— Уже поздно, — говорит он через какое-то время. — Тебе надо спать. Завтра машина в девять. Я поеду домой.</p><p>Он начинает вставать. Я беру его за руку.</p><p>— Кирилл. Останься. Сегодня. Здесь.</p><p>Он замирает, глядя на меня сверху вниз.</p><p>— Ты уверена?</p><p>— Это моё правило. — Я не отпускаю его руку. — И моё решение. Останься.</p></section><section><title><p>Глава 23. Перед встречей</p></title><p>Глава 23. Перед встречей</p><p>— Ты остался, — говорю я утром, открыв глаза и обнаружив его рядом, на краю узкого дивана в моей старой однушке, среди нераспакованных коробок.</p><p>— Ты попросила, — отвечает он, не открывая глаз. — Я делаю, что ты просишь. Это новое правило.</p><p>— Машина в девять.</p><p>— Я знаю. Я уже встал в семь, проверил, что грузчики едут, и лёг обратно. Ты не заметила.</p><p>— Ты встал в семь?</p><p>— Я всегда встаю в семь, Марин. Привыкай.</p><p>Это было в августе. Сейчас конец сентября, и я жалею, что не обратила тогда внимания на это «всегда».</p><p>— Кирилл, ты третий раз проверяешь сумку, — говорю я двадцать восьмого сентября, стоя в дверях спальни. — Третий раз за вечер.</p><p>Он сидит на полу у шкафа, и вокруг него разложено содержимое моей сумки в роддом: халат, тапочки, два комплекта детской одежды, пачка подгузников самого маленького размера, документы в прозрачной папке, зарядки, бутылка воды, пакет сухарей с имбирём. Всё разложено ровными рядами, как на складе.</p><p>— Я проверяю по списку, — говорит он, не поднимая головы. — Анна Викторовна дала список, роддом на сайте дал другой список, Скворцова прислала третий. Они не совпадают. В одном есть носки, в другом нет носков.</p><p>— Положи носки.</p><p>— А если нельзя?</p><p>— Кирилл, носки можно везде.</p><p>— А крем? В одном списке крем для сосков есть, в другом нет, а Скворцова пишет, что это первое, что надо положить.</p><p>Я опускаюсь на кровать, медленно, держась за спинку. Живот у меня огромный, я не вижу своих ног с конца августа, и девочка внутри уже почти не толкается, ей тесно. Срок прошёл неделю назад. Анна Викторовна сказала: ждём до сорока одной, потом госпитализация, это нормально, первые дети часто не торопятся. Кирилл записал. Кирилл всё записывает.</p><p>— Анна Викторовна, а если схватки начнутся ночью? — спросил он на последнем приёме, держа наготове телефон с открытыми заметками. — А если в пробке? А если мы не успеем?</p><p>— Кирилл Андреевич, — сказала Анна Викторовна, снимая очки. — Первые роды длятся долго. Часами. Вы успеете доехать, выпить кофе в приёмном, позвонить всем родственникам и ещё раз пожалеть, что не выспались.</p><p>— А если быстро?</p><p>— Тогда вы родите в машине, и я вам лично выдам грамоту.</p><p>— Это шутка?</p><p>— Это наполовину шутка. — Она посмотрела на меня. — Марина, он всегда такой?</p><p>— Последние две недели.</p><p>— Это пройдёт. — Анна Викторовна снова надела очки. — У всех проходит. На третьи сутки после родов. Когда начинаются настоящие поводы для беспокойства.</p><p>Кирилл записал и это.</p><p>Он скачал на оба наших телефона приложение, отслеживающее схватки. Он проехал маршрут до роддома четырьмя разными путями, в разное время суток, с секундомером, и составил таблицу. Он поставил в машину детское кресло через неделю после того, как мы переехали, и каждое утро проверяет, держится ли оно. Он трижды звонил Анне Викторовне с вопросами, и в третий раз она спросила его, не хочет ли он сам прийти к ней на приём, раз уж так волнуется.</p><p>— Кирилл, — говорю я. — Иди сюда.</p><p>— Сейчас. Я только допроверю…</p><p>— Кирилл. Сейчас.</p><p>Он поднимается с пола и садится рядом со мной на кровать. Лицо у него осунувшееся, под глазами тени. Он не спит нормально уже две недели. Я слышу, как он ночью встаёт и ходит на кухню, как стоит у окна, глядя во двор, на тёмные тополя.</p><p>— Что с тобой? — спрашиваю я.</p><p>— Ничего. Всё нормально.</p><p>— Андреев.</p><p>Он молчит. Потом опускает голову и трёт лицо ладонями.</p><p>— Я не знаю, что делать, — говорит он глухо. — Вообще. Я всю жизнь решаю проблемы. Склады, маршруты, контракты, люди. Что-то сломалось — я чиню. Не хватает денег — нахожу. А здесь… Здесь я ничего не могу сделать. Ты будешь рожать, тебе будет больно, а я буду стоять рядом и смотреть. Я не могу это за тебя сделать. Я не могу это ускорить. Не могу проконтролировать. Я даже сумку собрать правильно не могу, потому что три списка не совпадают.</p><p>Я беру его руку.</p><p>— Вот почему ты три раза в день звонишь Анне Викторовне.</p><p>— Она на меня сердится, да?</p><p>— Она предложила тебе успокоительное. В шутку. Наполовину.</p><p>Он смеётся, коротко и устало, и прижимается лбом к моему плечу.</p><p>— Кирилл, — говорю я. — Послушай меня. Ты не можешь это проконтролировать. И не надо. Это моё тело, и оно знает, что делать. Анна Викторовна знает, что делать. Врачи в роддоме знают, что делать. Ты должен доверять. Мне. Им. Тебе нужно просто быть рядом. Это всё.</p><p>— Это так мало.</p><p>— Это так много, Кирилл. Ты даже не представляешь. — Я сжимаю его пальцы. — Пятнадцать лет назад рядом со мной никого не было, когда мне было страшно. Сейчас ты будешь. Больше ничего не нужно.</p><p>Он долго молчит, не поднимая головы с моего плеча.</p><p>— Я могу хотя бы держать тебя за руку?</p><p>— Ты можешь держать меня за руку. И можешь положить носки.</p><p>— Две пары?</p><p>— Две пары.</p><p>— А если тебе будет жарко?</p><p>— Тогда я их сниму, Кирилл. Сама. Это я тоже умею.</p><p>— Хорошо. — Он кивает. — Записываю: Марина умеет снимать носки сама.</p><p>Он поднимается, идёт к шкафу и кладёт в сумку две пары шерстяных носков. Потом застёгивает молнию и ставит сумку у двери. Возвращается и садится рядом.</p><p>— Прости, — говорит он. — Я, наверное, тебя замучил.</p><p>— Замучил. Немного. — Я улыбаюсь. — Но я понимаю. Я тоже боюсь.</p><p>— Ты? Ты не выглядишь испуганной.</p><p>— Я редактор, Андреев. Я умею держать лицо, даже когда автор пишет полную ерунду.</p><p>Мы сидим на кровати, прислонившись друг к другу. За окном темнеет, во дворе зажигаются фонари. С кухни пахнет маминым борщом, она привезла его утром в трёхлитровой кастрюле и сказала, что этого хватит на неделю, если не давать Кириллу добавку.</p><p>— Я всё думаю про имя, — говорит Кирилл. — Мы так и не решили.</p><p>— Решили.</p><p>— Когда?</p><p>— Я решила. Сегодня утром. Хотела сказать тебе вечером, а ты сидел на полу со своими списками.</p><p>Он поворачивается ко мне.</p><p>— Ну?</p><p>— Вера, — говорю я.</p><p>Он молчит. Я вижу, как он пробует это имя про себя, шевеля губами.</p><p>— Вера, — повторяет он вслух. — Вера.</p><p>— Тебе не нравится?</p><p>— Мне… — Он сглатывает. — Марин, ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты назвала её Верой. Ты, после всего. После третьего этажа, после меня, после пятнадцати лет.</p><p>— Я понимаю. — Я кладу ладонь на живот. — Я пятнадцать лет никому не верила. И я хочу, чтобы она выросла и никогда не знала, каково это. Чтобы ей было кому верить. Тебе. Мне. Людям.</p><p>Он закрывает глаза и долго сидит так. Потом говорит, очень тихо:</p><p>— Вера Кирилловна. Звучит.</p><p>— Андреева, — добавляю я.</p><p>Он открывает глаза.</p><p>— Что?</p><p>— Вера Кирилловна Андреева. — Я смотрю на него. — Я долго думала про фамилию. Ты сказал тогда, в кафе, что хочешь, чтобы все знали, что это твой ребёнок. Чтобы ты больше никогда не прятался. Я хочу, чтобы она носила фамилию человека, переставшего прятаться. Это будет её фамилия, Кирилл. Её. И она будет значить совсем другое. Мы её такой сделаем.</p><p>Он ничего не говорит. Обнимает меня, осторожно, обходя живот, и утыкается лицом мне в волосы. Я чувствую, как вздрагивают его плечи.</p><p>— Ну всё, — говорю я, гладя его по спине. — Всё. Пойдём есть мамин борщ. Иначе она завтра спросит, почему мы не ели, и ты получишь выговор.</p><p>— Она мне уже два раза выговаривала. За то, что я разрешаю тебе ходить на работу.</p><p>— Я сама хожу на работу.</p><p>— Я ей так и сказал. Она ответила, что это не оправдание.</p><p>— Значит, сегодня ешь всё до дна, чтобы не огорчать её ещё раз.</p><p>— А почему Вера? — спрашивает Кирилл уже на кухне, наливая мне борщ. — Ты ведь не только из-за доверия. Я тебя знаю, у тебя всегда два слоя.</p><p>— Мою прабабушку звали Верой. Мама рассказывала. Она одна подняла четверых детей после войны и никогда никому не жаловалась.</p><p>— Ты мне никогда про неё не говорила.</p><p>— Ты не спрашивал.</p><p>— Теперь спрашиваю. — Он садится напротив. — Расскажешь?</p><p>— Расскажу. Потом. Когда будем её укачивать в три часа ночи, тебе понадобится что-то слушать.</p><p>Мы ужинаем на большой кухне при свете одной лампы над столом. На холодильнике, рядом с моим листком с суммой, висит фотография, распечатанная Скворцовой и подаренная нам на новоселье. Мы с Кириллом у камина в «Кедровом логе», в тот вечер, в декабре. Я в зелёном платье, он в пиджаке, наброшенном поверх мокрой рубашки, и я смотрю на него так, как, по словам Кристины, смотрят на опечатку, её очень хочется исправить.</p><p>Ночью я просыпаюсь от тянущей боли внизу живота. Она приходит волной, медленно, нарастая, а потом отступает. Я лежу в темноте, глядя в потолок, и жду.</p><p>Через двенадцать минут она возвращается. Такая же. Ровная и уверенная.</p><p>Я протягиваю руку и нащупываю на тумбочке телефон. Открываю приложение, скачанное Кириллом. Жду.</p><p>Через одиннадцать минут ещё одна.</p><p>Кирилл спит рядом, раскинув руки, и дышит глубоко и спокойно, как не дышал уже две недели. Мне жалко его будить.</p><p>Через десять минут, когда волна приходит снова и на этот раз не даёт мне дышать, я кладу руку ему на плечо.</p><p>— Кирилл, — говорю я очень спокойно, хотя внутри всё сжимается от страха и от чего-то огромного, светлого, совсем непохожего на страх. — Кирилл, проснись. Кажется, она решила, что пора.</p></section><section><title><p>Глава 24. Две полоски — одна семья</p></title><p>Глава 24. Две полоски — одна семья</p><p>— Сумка, — говорит Кирилл, садясь на кровати так резко, что матрас подпрыгивает. — Документы. Ключи. Сколько минут?</p><p>— Десять. Уже девять.</p><p>— Девять. — Он смотрит на меня в темноте, и я вижу, как он заставляет себя дышать медленно. — Хорошо. Девять. Анна Викторовна говорила, ехать, когда меньше десяти. Мы едем.</p><p>Он не суетится. Это меня удивляет больше всего. Две недели он проверял сумку трижды в день, а сейчас, когда всё по-настоящему, он встаёт, одевается за минуту, помогает мне натянуть платье, приседает и сам надевает мне на ноги кроссовки, потому что я до них не дотягиваюсь. Его руки не дрожат.</p><p>— Ты спокойный, — говорю я, держась за его плечо, пока он завязывает шнурки.</p><p>— Я в ужасе, — отвечает он, не поднимая головы. — Просто у меня по таблице маршрут номер два, ночной, двадцать две минуты. Я его выучил наизусть. Это помогает.</p><p>Маршрут номер два занимает девятнадцать минут. Кирилл ведёт машину плавно, мягко притормаживая на светофорах, и держит меня за руку на каждой красной остановке. Я дышу, как учили на курсах, куда он ходил со мной и где единственный из всех пап конспектировал. Город спит, улицы пустые, оранжевые фонари мелькают за стеклом.</p><p>В приёмном отделении нас встречает дежурная акушерка, сонная, с косой, удивительно похожая на Настю из «Кедрового лога». Смотрит на меня, на Кирилла с сумкой в одной руке и папкой документов в другой.</p><p>— Папа будет на родах?</p><p>Кирилл смотрит на меня. Решай ты.</p><p>— Будет, — говорю я.</p><p>Дальше я помню отрывками. Белый свет. Голос Анны Викторовны, приехавшей к пяти утра, спокойный и твёрдый. Боль, огромная, накрывающая с головой, и рука Кирилла в моей руке, держащая крепко, ни разу не отпустившая. Его голос у самого уха, повторяющий что-то тихое и ровное, я не разбираю слов, только интонацию. Он просто говорит со мной, всё время, и я держусь за этот голос, как за перила на скользкой лестнице.</p><p>Первого октября, в семь сорок утра, Анна Викторовна кладёт мне на грудь что-то тёплое, мокрое и кричащее.</p><p>— Девочка, — говорит она. — Здоровая. Три двести. Поздравляю, мама. Поздравляю, папа.</p><p>Я смотрю на крошечное красное лицо, на сжатые кулачки, на тёмные мокрые волосы. Она кричит громко, требовательно, возмущённо, и я смеюсь сквозь слёзы, потому что этот возмущённый крик я где-то уже слышала. У себя внутри, наверное. Всю жизнь.</p><p>— Вера, — говорю я ей. — Привет. Это ты.</p><p>Кирилл стоит рядом, всё ещё держа меня за руку. Он смотрит на дочь и молчит. Слёзы текут у него по щекам, а он их не вытирает, просто стоит и смотрит, не дыша.</p><p>— Папа, — говорит Анна Викторовна, — будете перерезать пуповину?</p><p>Он кивает. Берёт ножницы, и только сейчас, под конец этой ночи, руки у него начинают дрожать.</p><p>— Вот здесь, — показывает акушерка. — Не бойтесь.</p><p>— Я не боюсь, — говорит Кирилл хрипло. — Я просто… Я не знал, что так бывает.</p><p>Через три часа нас переводят в палату. Вера спит у меня на груди, завёрнутая в больничную пелёнку с синими штампами. Кирилл сидит на стуле у кровати и смотрит на неё не отрываясь.</p><p>— Ты поспи, — говорю я ему. — Ты всю ночь стоял.</p><p>— Не могу. Боюсь пропустить.</p><p>— Что пропустить?</p><p>— Не знаю. Всё.</p><p>Он уходит в одиннадцать, потому что посещения в палате ограничены, и возвращается в четыре с огромным букетом белых фрезий.</p><p>— Не розы, — говорит он, ставя их в банку из-под сока, выпрошенную у санитарки. — Мне посоветовали не розы. Сказали, розы покупают те, кто не знает, что купить. А я знаю. Ты любишь, когда пахнет весной. Ты говорила в апреле, у подъезда.</p><p>— Кто посоветовал?</p><p>— Вероника. В феврале. — Он садится на стул. — Она мне сегодня написала, кстати. Илья в чат выложил, что ты родила, и она увидела у Скворцовой. Поздравляет. Пишет, что надеется, я купил фрезии.</p><p>Я смеюсь, и Вера недовольно морщится во сне.</p><p>— Тише, — шепчет Кирилл. — Разбудишь.</p><p>— Это моя дочь. Я имею право её будить.</p><p>— Наша.</p><p>— Наша.</p><p>Нас выписывают на третий день. Кирилл забирает нас на машине с детским креслом, проверенным, наверное, сто раз. Мама ждёт дома, на кухне, с кастрюлей борща и пирогами. Андрей Викторович приезжает вечером, стоит в прихожей, не снимая пальто, и долго смотрит на внучку у меня на руках, не решаясь подойти.</p><p>— Можно? — спрашивает он наконец.</p><p>— Можно, — говорю я. — Руки помойте.</p><p>Он моет руки дважды. Потом осторожно, очень неумело, берёт Веру на руки и стоит посреди кухни, огромный, седой, в дорогом костюме, держа на руках сверток весом чуть больше трёх килограммов. И я вижу, как у него дрожит подбородок.</p><p>— Вера Кирилловна, — говорит он ей хрипло. — Здравствуй. Я твой дед. Я буду приезжать по субботам. Если мама с папой разрешат.</p><p>Он смотрит на меня поверх Вериной головы. Он спрашивает разрешения, и я это слышу.</p><p>— Разрешим, — говорю я. — По субботам.</p><p>Следующие недели проходят в тумане. Вера плачет ночью, ест каждые два часа, спит днём только на руках. Кирилл берёт отпуск на месяц. Тимур говорит, что справится, и звонит только в крайнем случае, два раза в неделю. Кирилл встаёт к Вере по ночам, как договаривались: я кормлю, он меняет подгузники, укачивает, носит её по квартире, напевая что-то под нос. Однажды ночью я просыпаюсь и слышу, как он поёт ей «Сплин». Фальшиво. Тихо. Все слова перепутаны.</p><p>— Ты поёшь ей Гусева? — шепчу я из темноты спальни.</p><p>— Это единственное, что я знаю наизусть, — шепчет он в ответ из коридора. — Она засыпает. Видишь? Ей нравится.</p><p>Он учится готовить. Сначала яичницу, потом омлет, потом мамин борщ по рецепту, записанному в блокнот в клетку. Он моет посуду, стирает пелёнки, ходит в аптеку и в магазин. Он гуляет с коляской в парке по утрам, чтобы я могла поспать лишний час. Соседки во дворе прозвали его «папа с коляской» и при встрече делятся с ним советами про колики.</p><p>Он ни разу ничего не просит взамен.</p><p>В конце октября, в одно из редких утренних затиший, когда Вера спит дольше трёх часов подряд, я стою на кухне у холодильника с чашкой чая. Кирилл ушёл с коляской в парк. В квартире тихо, за окном шуршат жёлтые листья тополей, на подоконнике стоит банка с засушенными фрезиями.</p><p>На холодильнике висит мой листок с суммой. Я исправила её в прошлом месяце, последний раз перед роддомом. Она стала меньше. Не сильно, но меньше. Я продолжаю копить. Кирилл ни разу не предложил мне закрыть её за меня, хотя я знаю, что он может.</p><p>Рядом висит фотография со встречи выпускников. Мы у камина, я в зелёном платье, он в пиджаке поверх мокрой рубашки. Я смотрю на неё долго, внимательно, как смотрю на текст после последней правки.</p><p>Ещё зимой эта фотография значила для меня третий этаж. Лестницу, коридор, смех, парту с вырезанным словом. Пятнадцать лет я носила это в себе, как камень в кармане, и каждое утро проверяла, на месте ли он.</p><p>Сейчас я смотрю на фотографию и вижу только двух уставших, растерянных людей у камина. Один из них только что сказал правду при всех. Другая только что разрешила себе её услышать.</p><p>Под фотографией, под тем же магнитом, приколота открытка. Пришла неделю назад, на адрес нашей новой квартиры, хотя я не понимаю, откуда отправитель его узнал. Наверное, от Ильи, у нас в городе все узнают всё. На открытке аккуратным учительским почерком, синими чернилами, написано:</p><p>«Марина, поздравляю с дочкой. Кирилл весной написал мне длинное письмо и всё объяснил. Я пятнадцать лет помнила вашу работу с красными пометками. Вы были правы тогда. Вы и сейчас правы. Н.А.»</p><p>Я трогаю открытку пальцем, и что-то внутри тихо, спокойно встаёт на своё место.</p><p>Дверь открывается, и в квартиру вкатывается коляска, за ней Кирилл в куртке, с красными от ветра ушами и пакетом из пекарни в руке.</p><p>— Она проснулась у пруда, — сообщает он шёпотом. — Посмотрела на уток очень строго. Как ты на ошибки в тексте. Потом опять уснула.</p><p>— Утки выжили?</p><p>— Еле-еле. — Он ставит пакет на стол. — Сухари с имбирём. Тебя уже не тошнит, я знаю, но я привык их покупать. И булочки с корицей.</p><p>Он подходит ко мне, останавливается рядом у холодильника и смотрит на фотографию, на открытку, на мой листок с суммой.</p><p>— О чём думаешь? — спрашивает он.</p><p>Я думаю о многом. О лестнице на третьем этаже, где больше никто не стоит. О синей папке на верхней полке шкафа, я её так и не открыла и, наверное, уже не открою, потому что больше незачем. О маленькой девочке в коляске, носящей имя, означающее доверие, и фамилию человека, переставшего прятаться. О том, что прошлое случилось и никуда не делось, но больше не решает, куда мне идти.</p><p>— Что у нас будут гости в субботу, — говорю я вслух. — Твой отец. И мама. И Лена с Тёмкой. И надо купить ещё один стул.</p><p>— Куплю.</p><p>— Вместе купим.</p><p>— Вместе, — соглашается он.</p><p>Из коляски доносится тихое недовольное кряхтение. Мы оба поворачиваемся одновременно.</p><p>— Твоя очередь, — говорю я.</p><p>— Моя, — говорит Кирилл, и улыбается так, что у меня теплеет в груди, и идёт к коляске, на ходу снимая куртку.</p><p>Я стою у холодильника с остывающим чаем и смотрю, как он берёт дочь на руки, неловко и бережно, прижимает к плечу и начинает тихо, фальшиво, перепутав все слова, напевать ей что-то из «Сплина». Вера затихает. За окном падают листья. В квартире пахнет корицей и имбирём.</p><p>Я больше не ищу глазами выходы, заходя в комнату. Отсюда мне уходить незачем.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+b7gbr237Y8yuZ8Rf8hWWusuk/021/4HXM6+P+J09ddTchDLn/j9P+5Vvwkcam5/6ZyVDImdSHOPkr6E+Gvwp8Calo3gqC6bX4vEHiyxvpo7mCeMQQeR/fTy6hDPK7efzHI61ymvj90n/XSSvS7PwDqlx8Mrvx2k8BsbW7NpJDn5/wCD95/5Ep/iv4L6/aeHzd2us6Rqd1DHBd3GmwSSeekdxzG+HQcZermBxfgocJXZuK0br4W3fhDRn1CbxBo+pvbX/wDZt1BZlz9nn2b/AC/njq74e/saztLrVNRSK8ng2JZ2L/6u4f8A56Sf7Ef/ADzogOxnWHh3WtRtft0cCW9iP+Xq6kjgQ/WR/v1lahpFxaWSTtcQT28946JPCf3bvH/rP/Q66FF1/wAceI7Wy82S6u5vkRB8kdvH/wCyRpXTJodh4t1m18J6JcyDwz4cjke71FI/+Pj5/wB/JH/00kk/dxx/7lPqFjkLnSL+00Sz1ie3EVrfPIkD/wB/y/v/APodVcV1PjC51XxLrVv5Gk3lnYJb7NJsgnEdnGZP/iJPMkrM0rQtY1KPzdP0u8vIvM2b44t/7z+5VIRmIAKY0Y+0T8/8szWjY6be3P2ryIJX+yx+ZPxnYlD2UkN7eQTwPBJ5HCOmSKaAueHIFlsIWY/8s/SulM9lplhJeXckccEYz89Z/haLGk2vzfweleffEPxJ/a2rJbaXIY7DTnz88/l+ZJ/z0onO5XQh8cePtTv/AC7eD9wg8z9wnH/fyuDTdqBkkvSIyqVE6SXGojzJA7v+8kxWlqskENvGbF0Z4/vpjZIlcTF1M1GkjmH2TzXl/wBZG6dq9I8NfG7xno08FvPcW97bp5ceyZOf++68+01DBZ3F45/1v7iNvf8Ajqg257kS7uj/ACp2BoLR92+A9c07xz4Wg1zTud/yXKE/6iT/AJ503xlp4Xw+424Iu7fP/fyvKP2OtZB8UanokkoMd3Z+YFx1dP8AMle/eObLOgvx/wAvEH/oyqTNeXQ8w8Z2pjv/AA4F/v3H9KsOlavjy0Caj4b+XOZbgfrVe4iOB836V1U6hjJGcVqhq6fvbD/r4/8Aab1rPGfSqmoxHzbUes//ALJW17k2PM/j2P8AikLb/r7/APacleGwD90K99/aET/ijbcf9Pf/ALTevBYFzEK5K2rEdVNDu1GzTGM7+fLrlfEyf8T11z/cruDbYvbW38n++Nvl/wDtP/43XI+L1Y67JhvMxs/5ab81UxIgkXGqn/cr7F+Dx8U/8K/+GCWsUaeEH0zUk8RTOY4wieZJ5f7z/WJ/wCvkAjGt4/6Z0zQd51VIy1Qtyj630zTdIHw3g8HRal5l/deFr6+t7DyJP3/mT+fHJv8A+2Fcl8ZPFuo6Tqdh4X8K6HbnWNd0vSYH1B3kkdx+7kjjSP8A1cf7yvL0s7h13IcfhXG68rqqM/8Aekq6mwI+qfitcaPP4N8QQaTYorweMo0vJkkk/wBLu/sn7+TZ/wAs/wB5XBeHIbA3Tx31h9snm/d2kZ8wRmT/AKaRp+8rzv4cwSS+TwBmvYdHmOhNc3UEGdQFv5dnOB/qH/v/APXTZWUZGiRd8Ta3/wAIfB/YHh+PTk1S4bZql3awf6iPvaJJ/rD/ANNPpWN4p1W7MWneAzqGoaxbWV3v1h/tO+Se4x+8jP8A0zj/ANX/AN/JKwLi1myX3Pz71paHPoum6GbnXmnuRJcST3NptkR7qfzP3cbyf88OfMrUmx6L4y1jT9J0m5u7ePzL/W7f7Pbop8vyNPj/AOWf+5J/q/3f+3+8rLt/GFgbJoLNDpFzBpYgtZPL+SCd9nnyJHH0kk/efvP+udcpdXtxr9y2qXdxHcTTcDZ9yP8A6Z/SoPI+aqEdfoWv+G9IstK0q10/zLI/v9TeaP5554/M2R/9c/8AV1zmt3q6jqd7Ph555033F1Pw7v6/9M6hji464/Ckhh/fXXzf8u/pTAs2q3CeEAIf3bvAY0f/AJ5/9NK8J1C1vrY/Z1GS+zzZz8j9P9W9fSvhyIvoNtCT8skGw8frXH6p8GtQ1i38QXOj33kQ2pjkdJus6Sen5Vy16nIuZm0Kbqe6tzxd7mwsIruCXMd2TiO4TD8VRlOp6zLA80Xn4GwOidq6/QfhL4gvvE8enSxbIHP+vK/Ia+j/AAd8O/CnhfQ/ltzd3cUm+N36VwVMZBbHo4fL5z+I8Itvhjr09nGIbdPkG9In/v159qWl/wBn6k9jPb3H2uP93Jg/dNfYerT/AGWJH3de1eC+L7O/n1XUb/8Ase4SEf8ALfbz+NYYbF887SOzH5dCFO8EUPg7qz+EfG2ja3OwihguY94/6Zyfu5K+0/GLbvD8hxjNxB/6Mr49+H/hr/hIbycz3QNhBH+8SP8A1k//AEzSvpjwxqup6h4Wv7TV1QyWF3BHHs6bK7PrMOfkOKODn7PnJfHkHm3/AIck6/v7jj8azr2L73zfpW94vQvf+HuoxPJ2+tR3toOeK7oOxwzicu8I45qrqMQ8+05/5eP/AGSugltR/dqjqFqPPtPl/wCXj/2StudGNjyn9o+PZ4ItOc5vU/8AQJK+f7IZt1NfR37SsC/8IJaf9hFP/QJK+e9KH+hJUS1JsehG0+0XtjBHHFIxDjZH5j+X/wBs/vx1xHjxMeKZG8wSZ8sbi+//AMfr2i00/wA3U9Kk3ebs8/jzJJ0T/v3+/jrzL4s26jx25FxvDeXlxPv/ACeivPqaQpmRpFl5vivyt2f3HXFReENOmvPF+m2kfWS42dOtdd4Is42+JMkR+59k6Yqr8MLXPxR0VNv/AC+f+1K4/a++a+y9w9sg8HRw2wTiTb3NeG+N9L8pxiI/8fc/b/rpX2Bc6fEbbiLO3/Y/+vXhGvSeE9CL3PiSKS+uvtc8lvpyf8t0/efff/lnHzXRUn7pNOmjmfhJp9tBpEus3kvl2lknmSDP3+azPEPxl1AXUkGmadp9un/PUx+e/wD4/WZ4x+IOvz2osrSeztdOl/1djBH9yOvP4ZBcynfJg+uK5r3NJzUfhOzvfHmpa0wF9H16mOR0/wDalQ6xO88cTzzXWP4N8/asXTbWHzMSiH3arWqS2e5LeAyyDPCIKQJkulahe6deh4JJEx617R4J1H+3dO8ySP8A0hfklP8AfrwieKB8wwTgv2jet3wJrd1oWuwC6jPkF9kida0pVeQfs+c95Wz/ANkUhsf9Ku+B/wAe9dDbwW7xjZcxS+mwUs1ov2q5/wCvL0rq9tzmFSnyEHhqADSrMZ6JXongREmGoabNLshurfEnb/V//WrlfDdqo0O0/wBytuODUIreT+z7v7JM8eyOXy9+z8Kzr0+emFCryTG22mm3lecKXMP7vgdKnea3htixUtM/8HTpXmniHV/iP4e8QR2+q6Db3MSmN0mth5Ym/edfL/CqnxD0DxjqN99jsdfeCG4TzHVP3fyf3K+WlTcKmp9fRm50/dNXxX4u8OWs0thJqL3l3x8lpHvrPtXg1awfETtDIdnzJWd4W+E8llMkWpahP5XmeY48z929d14nfT7Gxjt7IR+XH2j70T5Iu0TRc89JnmHgvTbKw1LUdHvR5jv5ckAiXO+vbvDcMEMWsW1ukSOgtP3UY/g3yV8+W+o/Z/iRJcyyIkcn7tJJP3kZk8uvaPD2tJpsN3qGuz/aZJI408yGPkR+Z+7rqpfx4yOKpUvRnGJ6B4mhBv8AQef+XiTtVu5j3LioLq4t9TTw/qNi5eCeSTyxntW40OR979K9n2h4O5zEtjzVTULH9/af9fH/ALJXWPa4PSq+oWX7yy/6+P8A2nQqhPs7nhn7Ttp5fgS04z/xMI//AEXJXzvocH/Etj+Wvqr9qOz/AOKAsuP+YnH/AOi5K+cPCljv0KBvUv2/2zV+0J9me1WNqz3ui3BBldBP/pEknnx/6v8A57wfvI/+2leTfGgZ+I0p84S+Z5HPniT/AMfjr6DttJ8jUNHvLgcHzx588fluf+3uD/2pXifxrjkk+KUpeWVy4gBkM0c//j6ffrPE1LGsYXD4a2nnfFx485/0B+cVS+EtijfFjRo5I+Hkk/g/6aP712Pwnsd/xsFvjrpkn41h+AwNO+KfhydI/vzPjn/p4krjVS9Y3dL3D6T8RT2+g6Nc399di3tbWPzJJJPuJH3/AOmlfIPivU734j/EGW40uLck8+y3O3/lmn9+vpL9pX/kkGqtFvjeXy8V5L+y9okFtaXd/PCjz+fncP8Ann5aP/7PXTWnZGWHpe0PJviF4K8RaJqAuNTjEjzHHnJ9yuUS1lSRpF4H8aGvvHxf4Us/E/hqewmjj8z/AFkUnXZJXyh4h0mLT9VnjeSOO7hkMciE96xhUNK2E5djm43jVFuHgCY6U6a9tJojHEbiIf8ATOuv0zwXFr+n/bNL1ApIP9Ykn+fauQ8QabqOg6i9jqdvHHKncfcpuZjKlKCuZ8tmkELXDzi1j9EP7yptJ11YJER7cPaocmN499SG0fVXyJY44kOEjRN9SalpL6XBHPfJdIXovcmEKi983tJ8e3ujPHp+kzyxwSDZdOkv7yT6SfwfrXrnw18R2V34hu9K+3PPbz2Hmf6U8nmRyf3P3lfO15La3PkW9pCqSK++STPDmup8D61qHhzxhK1xF5ltNsjuE/6Z+Z/+uqT5S37259ceHbUf2LaYGf3ddFp9pyPlrG8F3VvqWgWrwHJj+R0kPzo9dlp0C8ZruU7wOPktMwvGNlJO0GoA5axj3xpiuT8WmOCQXfnpAj7/APWt9yvUdd057zSJYrfHnxDfb57SV8j+NF8S+K9fvri0keLTbSeSPyI4JBGj/wBz/V14uIornuz6PAYu1M9v0Sa5uPD63Btj5bf6txXm/j6++wRSZzJPP+7i4rC0u1+JAskjTWPLkX/nvJ1rh/HfiyXUIbH7ZLLDqdqNlx7f9NK5oYf3zrxGM5IFPxLfxyQq8Tf6TLJwn/169w8NaVe+JrW00fzRH5scZvJwfuJ/y0krwT4eaVf+MPG8NvaW8lw/mfux619qeFtGttESHQoPJkc+XJfzR/8ALST+5/1zr0aWDvO55CxfLCcjA+LWtXHgHwNpOs6P9nSHSryBDa3HWeD/AFfl/wDXSvR/A/iHTPF3h211zSJzJaz4yc/vEk/55vXyF+1h49HiHxRH4W02UGw0ZpPMA/5aT9/+/f8A8XXLfBn4q6z8Ntc8+38y80qc/wCmWPmf6w//AByu6tTU/hPLjUPv94duPm/SoL60/wCPXj/lp/7JXGfDr4z/AA+8brFbWeqfYL6ThrW9Ijk/+Ikr0W5XBgHXD/8AtOuKaaR1UpJnkP7TlmJfAlii99Tj5x/0zkrwP4a6V5vhOF/LxmWTj/gZr6G/aT1fR7TwtYw3GqWcUi6lHJJG86f6vy5K8D+GnjHwjp3hx7TU9QxMl5Pj5H+7vOKx559jbmge62li1re6TI6/Y5D9oJfZJa/+Px/u68b+O9tv+KKzRJ5nFvh/MT+UdfSWkaZ5Fzp8kcaW8o8z7sUlsf8A2dK8e+OWhS3HxAim2F9/kDJ2f+yVWKqF4NKT1GfDayz+0NKXP/MIkA/eb/8A9VcHoVp5fxV8Kb+c3E3b/p4kr2bwNYG3/aB3eWVzoj8CPYO1ebWtoE+LHgwgH/j7nHU/8/klcuHl+8TOio/dmj0j9pWAr8Kb7eP+WiY/KvE/gxq+neDri4/t28Fpb3x/dmT+/HJs/wDjf/fuvdP2nE8zwRY2iAyGfU7eP93/AB9a8nuNEuI/C19qFmha4sdUuMRp/wA85K6cRU94xwUPcO48ZQa34h0yCLRNSEGlP/r3tZPnevEfHI0bT7W2sdJmMOqw/uJbFE/ePXrvwcu9Rk0bUX1SyTTPMuEVIYuh/d/frr5vDGhyaq2qGzhkvH6z7BzXMq1jv9lzHzn4CN34ZlTxBMPMs5MR3kEfMiV0/wAYNF0/XdKTVNOiWSZ48/IeJI67/wCJngyzktvtOlH7PeeXlyPuSY9q80+F01xba9ceF9UJjijPmW/GPWn7cpYe25neAfCFu+lWnFyZpJIx/q/vx5/Sq37TBt9Li0HRYLgPcIJJ3SQ/cTP7v/2pXp+qWt1oeswnTVt0jnn5Lx/u06+Z1rwX4/Q37eMJrm+nFxM6AF88nmihLmqGOLXJR5InMKIV0a0nk2SDzOD/ABmn6Ra33iHUoYrG3luJ532CBMu+ysmLfdWAtl+8kmI69S/Z80y5k8YQCGAvN+88+Qx/6iPZ/rK72eQtj6f+GWkXFjoq3F2fLku/nEePuf3P8+1eg2K4jrB8NJs0G0leTMfk+lcv4/8Ai94e8Kae8dhINSvx/q404T/vuuuL9wwa989K1zU7fSbBpHCLN5b7I8ffr5O8YarrEN9fRtczx2OqSPNP5I/5eP8AnpWx4B8Z+IvFHjC4ufEGqNuvY9lnax8JHszW78TPDNuvg/XdUuU+SxtXnVPWuepT5zrozcNjxjw54rsNE0i++3SSapeg7Ed5/uCuEh06/wDEmu/2dp8Ek7yP91BWv4T8NwaqPMvo5BK3zBUcBPY17V8DrDTtL8c2lvd2vkQXUTwR8cb3/wDr1x05wjU5ToqYedSHtJnd/Afwpo/w98NXbtGX8SyZjkeSPOxP9im/F7xp/wAIN4Be5gb/AIn2q+ZHZ/7H9+T/ALZ13evxW0eoSSJJEIbSMfbLg/6tK+LvjJ40l8ceMZb1DKLCD9xYJ6QV71N8sDxJvmlY4W6aWS48xjvNLccR/WpzHjvmmXOGSouCIreTAPFdpb/EPxa+gx6Bfa3qlzpsfMcf2yT5P9yuI4XHNOWQVElzBflN3WbGXU7ubUbOYTRum/Zn94lY1mmIFHWlt765jfdBLJFj1q5/aMp5mSOV+7Yzms/Zh7Rn6h+Hks/LtDAYAQXBMPSuL+Llro731o92IxcySomW/Sn+H9WeSTTYklkmLiTr5E//ANsrx34+eJp7T4iQWQkjj/dwffSSAn/vuvMxa9w9TCL95c9W0eztrf415iEfOjOTsj24/eV5FsSD4veC3z/y+T8f9vkldj4K1v7b8fsPJGw/sVzxJvFeeWGofavir4K/i2XlwOv/AE8SVy0/jOua+M9v+NfhyfWvDIEeAUEmx9vCf9NK8h0jWY7Wz1a4mUJFqVuPNQ/wXaf6xK+m90dxF0r5i+NOgR2VnJqemTJbtNfyRSW2PkkePzNh/wCmfNdmIpnPhKlvdNHRby8KX2hW3lh7G88jzAmMQfWuv0e3t1t8SahG/O/efkryfw3qMk03iTVp7aWF7vy45IT/AASc+ZU2heGB/aECyx3eqRSSeakj/wCrrzeX7Z7tOakuVHr+oxx3UZ2Hf6V5H4+0yO3+IWj3dmfLCeZHJzj/AJZvJ/7Tr0+RY9PsQW8uBEj4SOvG/HOtmbxYlva5kA3yID2/d+XUsZ1eoX0Ws6/Y2kH7wI+9+a4j48+FTqFrd6hAnzwgydK7T4aafLEZLuUDe/ycjr/nNb99YxXcE0TJkYzWlOpyGVWl7RHxda6fNM0fkKZJH52AYr6i+B3gfW/DcF3ebRZzTWEYe2kPmeen/tOtPwn8Pv7P0e6vIILSKG2uPM48wyfu/wCD/nnHXoni3UY9CtNa1V5Y40tdNMgxXpUnzq54dSPI+Q8T8f8AivUNbU6fHK6aNpx+zxR9rieP7++vLL0XF7qRt2BZ3/1o7JXbyw3EWh2gkIe4SONM9fMnk/1klc3eeXb/AOh23NzdSeXXRCbtYylDqZ1y16t1Y2GiSTrf306Q27Qv86Rxyf6z/v5/6BX1r4x0ry/gjq1kPnuLbTHikGMf6uP/AO114R+zvoUevfE661vyt9joUfkWmDw8n+f3lfT2saYNQ0Ce1XrNZvA/H3ua2cL0yIztM8Dsri0s4keSwi8g/wDLUf6yu28DeEbi8k/tzUNPlkuB/wAeEEn+rg/25P8AppUXwW0K28TSWN3cJutdOgR3HrJXrHjLXLHwv4curuZ1t7Oxt5Hc+1efgcJrz1D08bjrr2cDwT9qXxhH4V8GweA9KuPMvdRj36hPn/l34/8ARn/slfK4GK2/HHiC+8VeJ7/XL7Pn3TmQR5/1af8ALOOsQ8ivY6HgB2OTVWd/4RUznFRBN71DAiKk80mxqurAMUjpjoKYFZPlXe/Apn0njH41NKufv9Kj8uH+5QSfd1jI82o6GEhuLjmfO+0t5x9z/pnXhnx/1ExfFfyyBH5UUA4ieH/yG9ew6ekV1qfhyNYftOI5+Xt7SffiP/pnJXgX7QQNr8XnRYJLfiD92Y5Iz/6MkqcTDc2oV2pHpPw31JI/jyZN8cv/ABK343781wthrRtfGvh+9EpBgvJAP/AiSrvha8ki+MpebzBJ/Zn8dcLHcCS9sXznZczj/wAiV5sMNaoenLELk0P0GjuYhapJxHHJ5ezfJ/8AHK+cPixLcanptrp9jEJribX5I0X/ALaSV7l4euHfw5pkkbSAGCP7sb/+06+efiDq39k2j3Mcm2T+2p03/wAf7zzP/i668RT9xnLh6n7y5F4ln+xeKL5I5Ni3V/u6f6zy4/L/AM/7lek+EopLnRhbwz+SFO/614frVzcXHi/TfMJdo7CMYz91/v8A/tSvePhxFu0/72ODWeFw8XS1NsZiKirc0TUtPDiT3Cf2pN9rA/5ZkbI68t8VeHI7XXv7dhgaK0+13FvJGP8Aln+8r3q3h/ej5v0rjPEFiP8AhG9RZhlTqD5/2v3h/wAa58XhaUIXiaYTFVZztM5vQ38q5uLfHX5/p5la8B2SNxndXJ+HJJX1O7A/gSOP/P8A38rfGqW8cCAPF3ryLHuXNqJ5beKWyMhjt7mSMyY/66VyX7TWoG00A6cDn7bB09Y+P/i/1roLfUVng2rHux1+Ss/XPDmh+L9FNr4mEkdqi+XZ3EJ/fpJ/0z/+2V20K/KuVnnYqh7R8yPItRvwdA/tVzw+/wAiMf3PQVxNpPtN1qDHH2a2k2H/AG/8mvou4+FPgvUNCihuda1y3eK3FukcaJXjPxP+HWs+F9Ivrq1uE1TSjF5ZkjjCPGfM6Old8akTz5U6h7T+yt4eTSPhvFfuf32oyeZ1r2rTUzbNz91MfWvO/gpPHJ8OdDRWzH9jjH6V6JZyBIz5X3z0r0d0cZh+A9BTwj4XTTVIe5eSSZ+f+enavnb9sHxwHvIPA+m3B8m3JuNScf8ALST+CP8A9qf9+6+gviZ4qs/B/hHUtcuMuLaPgf8APef/AJZx1+f+t6hd6xrN3qd9ci4urp3nkf8A6aVBFyh1ptTHmtrwNpOnaxr8FvrOp2+k6VHJH9vu3f8AeRx/7CffkqxEuk+APF+s+ErvxTp2hXc+j2Qy86nknOP+B11PgL4Pa74m+H+r+LEcWdtaW0k9oskf7y+8v/WY/wCmfH/fde+zftB/DDw3p8ei6DDf3FjYxxw2cFraeWn/AJE8v1rzzxJ+04DaSWPhvwjHb28ieRH59xyif889iJSA+et1VnnD8LUd9P5dvGgON45qBFeQ/KNsa/rRcCwdg5duaZketJ5cA6Nz/tPUeWHRUxRck+6ItPMuseFEEVxJH/pmPMs7V/8AlnXzl+0XD9k+Nlxb/ZymzyDn7IIP/Icde4a7e6fZ3PgyEXGkYP2h5H+x7dprxb48Wdxqvxpu/wCx7L7cf3AxZQSSZratuZ4ck0x/I+LG7GzGn/8APPYa5HT5VM0GXB/0iT/0ZXRPbXunfFJ4L+CSCZLPZJHIf3in/IrmdFjkH7zn5LiTjHX95XNH4zoc7QPuP4dNE/gPQ2YRkm1j7R18qfGjUtv2tMiSJNXu/wB3jOfnkr6j+Gnnt8MvD2Wk8r7HH3f2r5E+M8sj61q1uoJzqdx+P7yStJ7GVJ63PRPhN4cuvFt9danfGSLRraRGfUCn3I6+kbPUPC/hS1FvYx/aIYI973Dybz9a8o0OWPw58HvDXh+BpEE2lx3MiRn773Hz1neINVlmaPRrSCWLfsnaPH3EH+r8yvDeIdP4T3qWGU3zzO4t/i291NdR3mnOmJP9Hjgk2fJ/t1meLvFF/qNr5kdokCeX5ZA/eb6wNL0uV8h/vuMcCuufR92mkzDJUfuzWDqOfxs61Spw+E5TTbDqjt6YOK3dL06yhkH7hG/So8Yq1CvWs7HQX5C96yWtt/y0++/9yOsu5uku74x2z5s4P3dvxWx4iMmheD7rYdmo3x8iM9Ckj1zGmWQtrdIo+EToKJ+4Z0/fOrs4E8rpWZrMkSQyJKkbxuMbHq5YOGTHeqOtofLNCZpYg+E+oW2maPPpkRPlWEjxxpn7ifwV6npc6TacJ+m+PzPrXzPo+rT6D8W7C0QYttYt/I6/xx//ALde2fabnT9MnldvLhjjkff/AHK+iw9T2kD5zEU+Spynhn7ZHi6SSTTPB9u+RGft12M5z/BH/wCz187RECr/AI78R3Pivxjqev3A5u7neg/uR/wD/v3WSj1ZxXLTN6U5OD0qvDJkbqc0tMolnfK4qhO4zUkknFVJn5pNgQajLl4uBxUsSvKmXkAT+6tUrht8n0rSs0+79KzvqBCYTn5Fj/GlMT+qfgavvGnTFVzAmehrRID9FoPhtFN4h07xJqGor9itPMcadJB+6RJP1rpNQjsNKkutb0zSrf7RdRxpJeW/35I/+Wf865nUfFdxex7Uut8QT952SuY8T+INQtbQDRYhdzzvB5cZj/dp/fryqmJqVDshRVN3Njxxplv42tLiwksLCPUZI/Lt7p4Pn/7+V5Zo/wCzfrVr4XK3WvWCa0z+ZHa/8s/+/leiaYfFOftN0luBv3mRJO9b83iWS9uJFeTy3hzjb/n2qqdepB3HUpRqbEHgzQ77Q/AmjaXq1l9nvYEHmx+VG/8Ay04r48+LVxnXtRkjT97/AGpP/B1/efWvsPRfEH2mFrOdx+8O+ObONleG+FvhRqXxH8c38wb7Hodtq88l3ct/v/6uP/brqhieeFjGVD2bsetLZi21TMtuLuS3jSxtI/L3+ZJGmz/yHzU2i+A7bT47jWPEUx+3XT+ZJGW+57V6FfSWunvcCwQJM3BmA31x17pN7qlwXur93J9YxivMqYc9enX5VYxXFnHLtsuY1ro5dMeaxE8/KHoMVc8PeFLeynaeZBdj+BH/ANWlbV4waTEnlEelEcPJlyxcUeey6TLPNiGPf6V0GjaSllF5k6pJIP0rVAx3qLzPatYUOR3Oepi5zOQ8cqZ9atY/+Wdpb+Yf+ukn/wCxWDBPG7Yrf8dj7Ps1KPq6eW5/9F/1rzbRL+abxDcQv08vfXBiFaZ6GE1gd/YsCRgU3V/9UagtpPLIo1WTdGR7VK2Nzwj49yTae+l61bS7JrG8/dnt/n93XpPi/wAS+IPE3wEA0Sxd77WIY4Mh40Hlv99/8/8APSvOf2hDu8Lkf9N0rmvhj8RfF8WkxeHtO0abWI7RMxiEHzESvWoVJwo+6ePiKcamJvI4HVPC/iXSARqOi39moON8kHyD/tpWJJJukCV9a+DvFfiC9tHa48M6jA8cnzpInlv/ANs68w+MngaKZbrxPpFrLBMv7y/tTHs+TvJGKKeLc58kzPEZb7On7SB5JG21KN5JqBZAQMU7fzxXpPY8sWR/kqpO/OMVPcNlKqymsmwIQfnJrYtTwv0rHbrWjZuCgNEXqBojpTCoqNbhE+9mnCaI87q2QH0D458cWs+mXGnpZ3mkanPJsu7Z5PL/AO2ldR8E7PxebZ9b8WfvpZo0e03yjzCg+5H715nq2k658XPE1/r+h6faafbIggDySbI3evdfB+v2H9gWGlX97b291B/o8kJk+55cf7ztXh04cisei3zysdLHqct1C5s7eSSSGPkOdmKxvE8cbrBeXUUkckD/ALyOB/8AWf8AXStVL5LaORhLGkcsflwO/V0rh/iX4z0fRtNk88eY99J5CQR/f/zzVF25DvNAht9R1O30uCGOBpf+WiD/AJZ12l7c2ekWiaLosEVvaw8DyzXnXwY1O4utWje+g2TSW7onP/LTZ/8AWroftOZX3cY6VrB2RnOPvmlHPubD8VatHiSUbe9Yq3QHAJqSO6287qq5pY6ee82R4U9aovMCfnrJa+7daZLeqR3qrkuBrvKoA561UuJ/KPznNZjXy571m3t+OeD+dEmTYn1p4J4Ht7gb1krzfUbUaX4msMqP9I8xUcV1y6h5n/LuHx+lcr441Npb60fy/LjSdEHv71yV6fOdtCo4HTryAabqZ+U1NpED3qIkEcjyEdK3joVvs3X1xn1Ga5IU5y0O+pXhA+b/AI7wy3Ph37NbpJLPJdokaJ0c1yHgUePPh5eXl5b+G7mdLmPY0f8A+7+tfUPiHRvC7RlpbDzZLf8AeJIZH/1grw/VPiVZ6P4hey1KCWC5srjJjnTl67KXtIx5Tm/cVJ88p8pZ8K/FDUNQ16HTm8P3FrMfM4b/APVXT3vioPcxxXNp9mx0cH929Z+l/EfT9cnEmnxRyXD/AHz9zZV7VPGMVwjwT2YH98kb8R1z1NJ3PQpyXJde8eZfGHwJC1sfEug2sdudmLyzSPgf9NEryAjbX1hDfJc6V5kiF9n3Nv8AhXnOrfDbw3PrRkWa7jN00nlwwXEaRo/3/LHyf5xXfhMRtCR4uPwn24I8QlbNVpD7V3fjvwdJ4duIJFzdWV1j7NOY9h3/AMcbp/frl/s8PZMfjXo+zPFbMiXjirFp5mzNXEQCTynQF/4HqSOMA89anksMhQOetSeU/pVlBFj3ppcA1YHpngLxxrHgnRpNO063gu7eb/SM3T8wyVQ8Pa3qfh/xdceKLU2WpajPveXzo/3aeZV7xHJCvhDw9cSJFvjlu4H2L/rB/wAs/MrNI/s/wSZ/3e+61SCDPVxH+84rx+WfOdd/cPW9N+J+hSaHbzau9zda3HaeZJDHb7I/P/uR15v4q1qTx5r1nAfL0+3STyLeOT/pp/y0/SoI9PuLr4kf2NZQPJ50cf2eHH35O1fRfwo/Z+0Tw7pia545nl1HVLW4+1iCGQ+RB/zzj/262dBw+In2k5bE/wAFPh34h+HOh3ev61ffbL57fZBp8ZeQwb5Pv/8AfFdL9mu9UuvO0a3lkhf+OQ+Wif79Jpvjga3rd7qM9yq6Zp0vkJDHwXnz/wCyVrX3i62ZPMe+IkH+rgg/grkdU9KnRqQMi9tksp3ge4E94g2b2+SOsW9tJFQssk1vJ22Sb46df3ozk/Z5w2c+a9Z0kxRnOpW15phAyjwfOh/z/wBNKh1LndTpjv7XvrI77v8A0iD/AJ6r/rE/30961PtvmRxGNw4k6YNYV5qVy9ti8+z30Mfz/abLmTy/aOtLwbDHdW0xMj3Ekchky0ezj/nnWlObZjiKEeXmFuL2TcQOtU/9JnyN2BW7caZGh71ELTZ0FdFzgSM6Qi0tTJkccmual0G/8Varb2dkfLS3kSR5P7ldBqEFzqGpx6dbDMkv7tBXoXh/RoNJ01NPtBx/y0fH36RftOUXSrKHT7aOzskEko5lkqa8tkjO+8kLA9c1eSBIF248tPzrO1DUdOs4fPnkxj+KmZe0c9zG1mTapZLWN8dc18uftVSW81/p2LWOC+/eeY6D+D/Jr6K1fxjDIvlWMby+Yf8Alima+YP2j/Eqaz4jtLYWb28lqn7wPxitKfxGNf4DL+DGoeENIvL6fxGJPtmUFnMJH8v/AKaf6v8ACvXtP8U+CZUnOl2lvcuP3Zx2NfLxNMjuZYHEkLyJKP40NFSjzu5rhsw9jBQPquLWbi5sn++vOzZj7lZGsajc2ccV/BE0n2V/PeNz/wAs8fPXEeHvipbiKL+1DJHdLHseTblJ/R6teIvFN1qCSLbRFDeR+XHPj5HT/YrlVCSqnpVcXCpT0Ov8Xf2R4n+HXiqKwuPtEljFb30Zf/lhIj7JP/Icn/jiV89KcivdDpX/AAhvwN1mK4OdR1yLEnP3I/8Aln/n/br5+Ln0r2uc+ckru5bIy+6oy+2Q+lQeZIKM7lpNk2JmfP3TTdxpijtUwTipuUenalJJN4TsLCS7Hl21xJNtf/V/8860/iPouo6f8O9KMkafZp9XSSO6T7kn7t6ydektZLiCSBLlYbpJHRHTkDzK7741679v+BHhpIrHZaWGt+Vv8355JPs5krz6E/eOuUb0zsP2cPBa3nxK1Hxxep5kOlwx2mnoYs755D9//gHNer/HzxIdB8NSQWAjglWPGxP771P8MILe28LeHLaO5H2ODS476SHy8YeSPf8APXg/7Rfiae58Q2lgAshlnE4zWtefPoVQhrcxfCN9M2nT28Mkvmm4k/dx/wAcm816bofgjxPdaXBJ4jnFnv8An2W8f7z6+ZXV/AX4c2+l2n/CYazatFfXf7y0tZB/qP8Ab/3zzXd61qHnTEKa540Io654t3tE81tPhn4cifzJbe5nk/vvcSb61bbwdpdvjY157/6XJXRq3Sn59K09jAj2tQwY/DOgQ5Eel2eCe8X3/wDrp/z0rRk+Rc5zVmQ81n3D5Si1h+1l1Kd9g5rH1SUQ28j9+grVuTwa5+8Q6nq0Glp0d8S96kZveANO2wf2rP8Afm/1fH8FbGueI9O0aEyzz/P3xWdrGrfZGj0rTUjLiL95IeY4I/79efaf4o0+88bz2GlW8l9e22f9Ln/1dBLVzuYF1/xB5b3CyaXaZ3p5g+fA/wDRdXI/C3hsSG4vPNuJ+0l1L5lZd3F4xeRrlbzT7uDvGu+CQ02PUbC/JtNa0+8sbhRJw88n7z/rm9AWNa8tdJJxDLHH/B8n86+a/wBpz4fajuj8R6UY7u2tIfLn2H94hr1zxX4ZvLZpLvRtdvI4xHxA77//AEZXFWnii8uLW90/WdmyPzEnI/uVtTZnUgpQ1PlEmkIIqWcp58nljC+ZkVHLXQjzCGTtV7Q9d1rSARo+qXdpk5cQyFN1U9hY0n3Hz1xTA9T8b+PYvEvhNJnuY/t1z+7ntUDjyPr/ALFeajDfd5qsHx2polkX7j9evFMouhHP8NOgX94Ko+bIw+dnYV0PgTSV1vxBBpQtLm7e63rFBB/rHfHyUrjSI/sypcxwT/u5H7YzSQPDLGH2OM9sV2HiTwL4v0XXbG71zw5qlhYfaETz54Hjj/7+Vg6BZahJYsINPklRJWXcsb4NZyqWNlSb2PZY/B8+t6Y4kaNJ9Nigt0Rzhx5kkj11Gr+Crvxh8JND8MWl1Z2upR+Io/tEDy9f3fl/0rY8CeDX8VajrVrHPawXE+nyJI39yST/AFf+faun8E/D9rD41QCe8+1vpUUl2/ZHk2eWh/8AIn615dOFRT5jt9pBU9Dv9dtbPQ/C0kdgI/s+yC1Xj/lnH+7rzX4beDbLXvHk2q33+kNDL58z/wB1P+Wcf6V0/wAZNbhxHaW03yWn8fXfJ/8AWrd+GNj/AGJ8PUvJowl1qY+1Pz1T/ln/AOQ8V0Rd5i+CB0fiLU9o+zwnp3rm0Oc1DLcedP5h/Knq/fpXQ0JImFNkfHQ1G8wA9arzyjbnFZmg+edvWqlxINnXvUMs+emapXFx8vfrQSPuJuduPxqLw1azf2ncXEkMifu/LTf1qvYvcTXp+yweY6/pXW6Hqcl0htLpRBdr99KQO5Ws/D0SST3Ek7TmeQySH0q/HDb2nyW6Rpjvs5qWS68hsevvWTrN0Ird7tMyY5kjHf3p2FqWL29e2iFzzJ/sCuM8UsmuWXyEieDmPZ/A9SS6hdXV59ngG/8Av4H3Kj1eaz0jT2FuI/N9qQyDwxq0uoae8d1+8nhOyQHivDP2jbqbw9NNp9t5m3UT/ryOPLr0fwMLj7Vd3GCPtLnH0rK+OGhjxH4I1BIV33emv58P/tStKViKt+U+Uj1ozQaSNcHJroPMHxn2okTvUifSnhc0wKuz2pmznpVvZSGMDtVFFcKQM4rofAesf2D4s0XV0c/6JfwXBwP+eclYwFDf6tP98mkB+hf7UckUnwlk8wb4/tkHPSvFfg3HBaeDRH5W/NzI2c464rq/iLro1/8AZQ0bUnk8ySRLSOQ/9NI/3clcH8NJ/wDil0+b/lq9eVU+I9mg1ynIjxn41stPvtfsTYWf9pvskntfMjk8yvfP2fvE/i4/CnUvEHivUJLubULspYPJJ/BH9+Tp/fr5KlvZPsD2+CE8wcZr6T+Edx9q+DOjKsflxpLPvKf3/M7/APkOuqp7hzU2qky3rk9zqd1k8ls5Fe1eKbiKyt7fT7cfLCiIRn+CvJLZPItxJnOzvXa+JNUS+eG7jf5JYkkArkob3OuuuhIk/PWnyXB2ferG+2Dy9+RTIroz/dnjX6munnVyYwNV7zjqfzqpNffvB14z3rOkglKNm8xJ2+QVN4VwtxN/aVtHu/5Z0A4Fnyb+ePz4LfzEPStPw21uIHjuLb9+FyBIn36syaqIxmIfJ2rMuLpra48+V/kjT5PpQZM2hNb2/wAkaxoP9gVheI9SjtCt6d3np+88tOskdVdQlu76Q+XcGMv79aqag+maTaM9xL5k47uaTGnc6dr2K+tFvFfny/M/4BVCW8JXzBHkn+EnrXK+B9eOowXFvJkbJDJHk/8ALOrt3dmGTg7GoDQq63ex6Rn7LBGbeSTnP8En9a5TU7+a5ieSc739a6q5ube5tzbsf9Z+NcpqcKWTpH03GiwXNbQ7f7NZRRxl0kfHU1OWSC96YUVXs5sx+YJP3jdOK8x+MfjU6Lp8mnWzj7Xdn93j+BKumTVtyniHis23/CS6mbH/AI9TdyeV/ub6z1600nNPTrXSjyiZBxUgX2pkdTjpTQEVNfpUjdqZWnQoiGd1Pl/1fFLgUlQB7/4d1j7X+yXfafJJg6dq0cf/AGzk+f8A9qSVV+G8mfDEfH/LRq4fwJqqx/DPxfofmk+f9ku4wf8ApnJs/wDaldh8Ns/8IwnH/LV/51y1KR30avunj9y+LXpn95X1D+zrL9s+CUaCWSSS11O4jG+TP8EclfKoBIzX0x+zVDPD8JNUnk+0eXJq37sZ+T7lViPgZnhn756Ah3wxW3/PSqUN89zNJp6SRGWH/V+ZJsxHV62Gy0nupOsfyRmvHfiZqkul6tY3CR+bn76f3q4aeh6Ezs/Eltr+o3nya3b2luBjl97itbwHo15qYu7PRbn7RcWojkuJ7qTr5nfNeX3F0iASfaNQBkGUKfPmvUPglc/8UP8AEC6DyfudPx8/P8FxWkKfPMuU7QNXxBo2v+HNHn1fUZLM28fl/wCrk5qPwxo/izxNpdvrGjyWgty/7vz5thNc+l6x/ZMecykk3YyP+29aPg3QtQ8Z/svf2Pps9tb3VxeP5b3T7I/3c9dCic7xHuGn4yj1zwzdwx61BseYyPbuJN6Oa7K0+H/iu6t4xePYOmd/E54rzj4761caF4R8IeEL5bme+tLOM3F8EkMEkiR7Pkk/5ac16n8XfCHiPxfLoV5oVzZRJaQSCTz22f6wJ/8AWquU5nUbPM/EWt6jp+q3mjfu45rWQwSBPuUnhnwZr/i/TLu/0yS0n2uYZPOf+PvXmmv388F9PbsIgY32Yz0r1L4YTAfs0+OJY2Bk82T/ANFx1NiufQzNW8D+LPBZn8QarJpwsU8uGQpcc/vJPL/55102h+GPEnivRU1Owks7O0cfup7qT79cuvmj9ju4lGA32/fnP/T3V34yXTxfs3+AtjGPzvs8hyP+neSrUUJzZieN7bV/Bmp/Ytaj8t3j3pJG4EbpWvYeB/GHiHQrTU7X7AYLqPz0Mlz8/l1W/apuHbwD8O7x5C8k1pJ5rE/9M7eqPxuml0/4JfDSMvs86OCTP/bv/wDbKfsyfaNGB8Tn1v4fTWthqkkcl3dx+Zbray794PyVlXf7M/xY8QJJreo3GiwX06b/ALDNeP5/+59zy/8Ax+u6/aTg/wCMovhjFJgq9xan/wAm6T4k3V2P27fDO6aT5I4I48tn928cn/16ahY5qlXnPmrQPAfirWPHZ8EWelSjXfOkhe1f93t8v7+/2r0rxv8Asy/Ebwl4budemm0XUbeyjMl1BY3EjyRJ7CSOvbvAixxft3+Mn2A40NHxn/pnaV4f4W+Lt98OfHnxBUab/a665dXEEnnT+Xj95J+8z/wOtLGRyGh/DPxFq3wv1P4iWkll/ZGm3H2eZHfM3mfu/wCDp/y0p2sfDLxHpHwz0/x9qr2Npp2ovss4HnzPMO/ydO1fRX7LGhW3i39mnWPDF/K8dnfa2/n7RyETyHf/ANAryD9rPxbf638UJtDns3sdN8O5sLC0z8mz/np/wPP/AHxsoQHJeP8A4ceJPBWheG9Y1c2ckPiK3+0WJtpN7mPy0f8Aef8AfxKk+LHwr8UfDWy0a48SLZxnVY5JLeOCTe6bPLMm/wD7+CvpbxTpFv4kf4ISXZxpujaJJqWoSOf3aRwW9p/7U8uuG/bT1r+3/Dfw71by/L+22k8/l/3fMjt3/wAirRR805oqMdakXipAv6BdtDLPHnBnt3R/wr1f4bR/8Uwn/XZ/5147G22dTjOK9q8B4h8MWvzffG/86zkjei/dPGIxtQZ619Tfs8rt+C27Od+rz8enyJXy3syeuK+xvgjpHkfBHw7buP8Aj6uZJ5OP+mlZ4j4GXhvjLviQfZ9Hg0/q7fvD/wAD6/59q8L+Kj/aNaiTd/y0xmvZfG93Fd60BF/qw/SvD/FCS6h4rtbZP9ZI+c1xwVjvm7k18/8Aocexvux5Ne8fDz4feILb4J6zb2VxZvqviK33x75MRxwSR/8Axt3rgZ/gv47eM7YrDj/p6q38UvBvxQ1nwhpcWr2WhwWPhmzfZ9mnfzJI444/9Z/37ralWgupnOE2dfq3wx8Raf8As03fg2ebTzqcLyXnmRvJ5flxyeZx8n9ysbwB4P1Txp+yanh/SZrf7XNdySIJ5Nifu595rxvwD4+1nwTa6zb6Za2lymsWvkXAukk/d/f+5/38rc0/4E+P9Q0u0vIE00wTok0f+l9UkFbyqwirnIoVJbHZ/tEyW3hf4P8Ag3wPd6pDd67ptxG88cMm/Ykccif+z16Z8ZvAOv8AjNdCn0WS0iitYJEk86Ty/wDWeXivAm/Z6+IZwCulcf8AT3XF+D7XVNXvo9I06Ge6vpJPLjjQ1k8RBotUp9To/FtrNpOuXmmXvlyXNq/kS+Wfk8yvW/hQD/wzT475X79x/wCi465JPgb4/ltj5kGnpJ/ckvOtYPjL4f8AiTwelsdcS2xdeYIhDLv+5/k1m8TBGyoSPRo1Lfsa3HzD/j8/9u63LnQbn4o/s++E9O8MXFm91pQjjmhkl2bPLj2f5+teDWtmWh8oD7/b1r0dvhF440bT7q73W6LDHI7+Rc/vNlT9bL+rPqdB+0RpY8Saj4C+GmjXVpPrFrbyQvJJJ8iP5cf+sx/1zfiuX/a61GwtbjwR4DsLtJ30O38u7C/wP+7SP/0D/wAfrzUQSTy5jGZTJ1rttQ/Z08e+Vc3ciaf5SxO2fP8An6fSqWLRnUwtrHVftgahDoX7Q/w71e7x9ksPIup+f+Wcd35ldp4o+GOseIP2kPD/AMU9NvdNn8MwQxyyTmf/AJ5pJ/nNfKWkfD/xJ4m186Roenvc3SZ35/1aR/7b131z+zT8UItJeODU9FkhceZJapfSf/G/LrZYumc8sJNHaeAvHPh25/bZ8Q6pHfwGy1C2GnWt0G/du6Jb8+Z/2xf9K0dI+D2meBbr4heLviZaaLeaXJ5kmmGc73+/JJ0/56f6v8q+TdX8P6zoviR9A1S0ktNQifyZIZ+lesXf7O/xWnhSKaXT3ijGED6h9z61vOtCJzwozmdz8Hbq+0v9irxfq+m3b2l3a6o8kcy/fT/j0rM/aN0e18f/AAw8N/GfQ7eMO8KWmtKh/wBW/wBzn/gYCf8AA46818YfBjxv4R8N3WvawtgbGzMYcxz+Z9+TyxVvQfgX4/1rQ7TWLEWDWt5bJNGHu8fu39qj28Fq5WNlQrfByHvPxy12Dw1+y94ct4T5eo6xpFpYQEn94bfyI5Lj/wBF+X/wOvPv2q4vs/ws+EL8fPpD9B/072lcNrnwL8d6RpF5ql3/AGf9msrZ55dt2M+Wneuf8BfDrxP43aSTRrci0gPlyXUsmyOP/PNDrU+Tm5yVhq3Pycpx4NSR854r1HXPgD4502za8i/s/UQn/LO0mkL/AIb0FeVLA6kxuHjkTirhXhU+AKmGqUf4g6c9K988B2M914R02bys7oR3rnPCun6e/wAIZ7i506ze7+fy5ngTzMeZXdeG7y1h8M6VH5Ma7bRBj86bKguVHg9navc3cdrCm+R5PLjXpX3VZWUXhzwJY6Y2wyabp8cf/bTZ/wDt18c/Cm903TviFod7qp/0WC8R39cV9TeJNbefQjNIvlG6k8zZ/wBM65cQaUOhwWv3u6e4kz9yPp6153pb/afH9lz/AMvFun/kTrXWapM32Wd16PJxXL+AIzdfEnSSPvvqcP8A6MSs2rQOu+p9F/tF+Ldc8I+E7C78P3f2O6nv9kr+XG/yeXJ2kqePU7vWv2fLvWdTm+0Xd1oE7yyeXs/5ZvXGftiXRTwxocA/jvJH/KP/AO2V0Xh+Qj9mfr/zLtx/6Lkrz5L3Im/WR8gu/tX2V8SNc1Xwn8Bzq2jXH2W+tbS0jjk8sOfvxx/x18YV9f8A7TUht/gPc2wOPntE+n7xOa6cV8UDmoq8Jmx+zr4j1nxZ8OotZ1+7+13X2qSPd5aJ8mR/zzNebfsW6XBPrPizVHjHn24ggQH+FH8zf/6BHXa/sgMD8H4/a/uBXjP7NXxAsvBHi/UbLVxImman5cbyIm8RyRv+7/8ARlYqnfmKf2T0e9+JHiyX9oaPwzFfC30dNTjtTCsSYeM/9NK1v2tYpPsnhzY3/LWfPH/XOumuPhRpNx8Srfx1banc2tx9ojupbUR/u5H9TWX+05+9t9BXp88//tOueUoHRT+JHg2mW0j3FuvT94K+3JYleIo3Rq+VfD+kefKjJH0fmvqfVhLHc6S4HytdbGH/AGzeopz5zbHv2fLY+VvCPhIR/Fi00Foll+z6lskx3jjk/wDsK+n/ABNd/ZPC+r3EbfPDZzOPwjrkLHw6lv8AGfUNXKfILQOh/wCmj/J/7TemHVjq3w08SagzZ3/2kI/+ucbyRof/ABymZVH7RpnLfspIk/gvU9XKAXN1qTxu/qkaR/8AxcleUfDr4w+ONX+O0Gn3uqeZpN7qEkH2IpH5aR/vPL2V6d+yLKx+FD5Gf+JpP3/6Zx180fCST/jIDSPl/wCYu/f3krpw6+MzrKfOer/tm6XAvjDwNrKRhbmeWS3lf+8iSR+X/wCjHr0X9prxTrng34eRat4cvVtLr+0I4NxjR/3eyT+/XBftntnWPh/x/wAvdz3/ANu3r1b4tW3g3U/CaweObiOPSlnjkO64eH952/1dHMuSDkUqdpy5T448S/F/4geJdEuND1zW1u7G42eZGLOBOj+Z/Ama+nNHvrvSf2abPV9MmEN1aeGo7iCQJ9yTyK8J+O2k/CPT9FsZfh7eWc9891snCXjzjy/L6/P717ZM4P7KeP8AqVv/AG3rpxShOEFy2IwinGU3zHznqXxm+Iep6fd2N7r3m2l0kkFxGbSD94j/APAOK+hvDUx8I/s5QalpaLHPBo32uNv+m8kfmZ/8fr43Wvr7Wf8Ak1k/9i9B/wCi0qcbThHkh0Ky+pOaqSOW/Zr8c+JvE+tarY69qMl7HHbidHkX7h315Z+0TY22m/FjWI7dDEkwSfZ23yR/P/Wup/Y//wCRt1j/AK8P/Z6wf2mv+Sv6h/1wh/8ARdFBqOMcI9gxMlUwMZyMy38aW8Phb+wDYf8ALPZ5u/8AWtLTfiNp1hp8FjLZXAeBAhGfT8K4B47ww9JDH2zVELqJH3ZK9Rnkm7aRS3F0kEfzvI4jj96+p/FiDTtJtdJSXzDY2ccG/wD29leD/ATTDrPxQ0lH5jtJPtbcf3P3le0+L5d9xJJt+/J1zXNXNqHc5DW326cnGcnfV79nvwhql/41s9fuLR4dJtZJLjznj/dySR/u/wB3n/bqt4rXba7M5/d9a9X+Bl89n8D7S9RBmBLu45/66SVy4mbjT0OyhBTnqcz+1HpXiLxHrmk2ej+HtRv7WygkkklhgkkjMj9f/QK6/SrK/tvgF/Y0trcxX40We3MOz955nlyfu682uf2hdd8s/wDEg07of45K6z4S/ErUvHOq31jfafaWv2SASRiHzOtcFaNaENDvo+xnLVnhPhTwHrur+J00waddnybiNNQ3r/x7pJ/f/SvbP2t9Whj+HljpW7D3eoI59444+f8A2SuQ8Q/ETUvAnxT8X/YbGC6+3NBje/3DHHn/ANnrzLxx4m1/x14hjudRPnzs3kW9rAnyRn/nmlddOnOtKMpHHUnTpRnGJ9KfsnXAT4WxW8fzFtQnrE+GPwi0Hwv4oS48Q6wdT8TWA+1HSrLLpb7ziMyP/f4q/BrI+AXwp0nR5Y11PxjrBEgtOnkFz/8AW/77zXJab4zuvhP4fYarHHqPjvWbw3VxE8nmPYxyf895P+en/TOulUOTmOf28Z8p2vj/AMSLf/HPw5oEVwDDpd2jvn/n4krd/aDltZItD+0S+WN82Dn2Svnfwjqmsah8TLXWLS3N9q93f+ekJ/5aSb67X4l+MNf1XWItE8Q6PBpt3pckiSRpJvGZK8rEYaZ6OHnT57nonw8h0gzx/wCkPX0JqiW32JHlXlH8xP8Aer478N6uLWRJM4Kdea9ZvviPda5YQ2sdmPMd8bIPnkqKE/Y+4PHUJ15Qmem+MLq307RtS1aIhZFtjIW/658p+ua8r8ITW6/Aq5iRv3Rs778f9ZWJ4+8W+IDoP/CKS6HcRzzxIkf7h97xpjPyV5lH8VtQ0fwjceGLfS7KVGjnt98m8viT1/P9KmbnOdkLD04Qpu56V+yzeQj4c3dvA+6SDVJPMH/AI68b+G/grX7L462Zm0m7jjs9Qkmkme3+QIN/8dcz4A8b694O15ZdAQzfawUks/L3+dXtXjb4ofEHwtoVvrOufC+XSEu/kS4nusp5n+3Hs8yOuuOHrw+HqDrUF8RkftdXsMviHwTbb8zRzzuy46Jvgx/6LNdZ+1Hpuoa98NY9P0ixur64N/BJthTe+zy37CvlPxV4v1fxJ4s/4STV5ftF2kkYXnCJHH/yz/lXt9t8afiXe6DJrlp8OXudKj+/dx287wf991q8LXjycphSxVCbmpHheq+CfF+l2b3+peGtUtbRDiSa4tHRI/xr6oD/APGLHT/mWT/6Irxz4h/GLxJ4l8HS6TqPh22s7LU490FyN+H2OPufilZv/C6dYHw6/wCEL/seyFv/AGf9i8/c5cJ5fl7/AErprU61WMHLoY0J4ajOfLI8vBzX1/ZwS6/+zfb2enDzprjQY4ET++6R/wCr/wDIZr4/Ar0X4Y/FjXPBFsbBbeLUNOD7/Jmk2bP9x60xlGdWKcOhjl2KhRnPn+0egfsq6Bq2na9q99qNhdWkJt0hzMhTe+/3rgf2j7qOf4uasI23+XHBGfb93HXX63+0Xq1zZPFo2gwWMzdJnuPO2f8Ajic14Xe3Nzf3kl7eTvcTTPvkd/4396ww1Cft3Wmb4zE0HQjRpHqV5pqR+D0PTNpH2qno9nF/ZsPyJ930q3eXm/wrHFgD9xHzVLTtjWcZ3449K9Bs47I7D9lDT3jtfEfiOdeUjjsbc56eZ+8f/wBp/nXZ66TLdqgGCak+FeljQfg9pUHl+XcX/mX8nv5n+r/8h7KIv3uqIG6p0rnqazNKC/dmH4zHLVx+jSagukxxwXk8dvs+5G/yV2/ij5lauS0of8Sy3/65igfQy7qy2ydM1CqT2h32lzLB6iOTZW5Km5yc4qCeLGDu/SnYg52eGR2d7l5ZHfHzPXt/7JngOO+1a58d6jEZLPSj5dojD/WT/wB8/wDXP/2pXkF1b7pAkY+Z6+k/irZaV4C+D2heF9QupLexSPzLuC1fy59Rn5/cf7Ee+TzHk/6Z1pAyqHlfxD8eWeleLNS1+zubXxB4zu3I/tFBvs9Gj/5Zx2n/AD0k5/1n0rxTz5r7VDcXM8tzNM++WSSXzHeSvpb4f6dN4r+EXi3WNa0/QNF0NrP7JokH2ZLe3t5P+fjzPv8A3/L/AHn/AF0rgPhxp/h9vHGl+HPB0C+Itcu7jL6ze2/+iWkf/LSSCCT/AFnX/WSf9+6vcyR6n+y74FuNGsb/AMf69YpB5cDDTBc/J+7P+snx/wAs+P8A2esjw7r58QfFBdL8J20F3c6jfb7/AFi7t/Mknj/j8uOT/UR+XXd/tA6hPe2sHhNNQuLDRbfy01C5X9/c30/VLSBM/vH/AI5P+2dYcd3oPwb8KPPbaNHaeLNSjzZwT3Hn3SR/35/+WYPI+RKmcLnRTmzK+IHhHVL/AOIupR+G9EaKz86O3jd/3MG/y/3mwv8A9NK63Ub7T/hJ4ah0q1VL/wAV3sfzzEb/ACSetee/AfXI9S+LNnqPi3WHnmSJxBPeXHS4+r961vFGsWWjeJrrVbi/tNS8ZajPi32Sedb6TH0j/wCuj7P5VyeyhfnsdXtZNcjeh6JaX1/4F+Hl7408ZzTX+ogebaQzvua3d8fu/wDY/wBv8a+MvEmuXWt6reahdnfeXc8k77V/5aP3r6I/at1G9u9b0bwTpaTTrZWvmGFD5jzzyfc/z/t15emn2/wuhS41KODUfH04zYaWp81NKJBPmT/89J/+ecfatY0rnPz2Oy+FPhq90zXLXwd4QhMfjGezjn17Xp7f/kCQSJv+zwJ/f/8ArVg/tVfEDR59PtPhj4VkkudM0ifzb2+aQSSXl10P7zPznO/fJj79df8AFPXW+CHwji8I6ZeJL4z8Sxi51fUBL+9j38SP5n4GNP8AgcleKaF4S0zwtolv4w+IkMiieLfpGgGTy7jUf+mkn9yDr2/edvfpirHNUnc7b9nP4XaReafefE/4iQrB4S0mPzESfhLt05z/ALcfT/ffiu18A+I/iB8cfiZb3mi3V34Z8CaHPHIIbXCb40P3P9t3/wC+I/r/AKzU+K2ueHvHPwg8Gi68XaRo3hSO1ju9aS1ZPOknSNAlpBCDwRl/9z932qn8NPiEth8AvHnjfQrBNItNJB0nQLGPk2ifu9kj/wB+SSS43yP/ANMzWqMjzf8Aa58d2Os+JLXwR4ctYINC8M4gTyVyHn/j8v8A6Zpjy/zrxqz0TUrjRLzW4rfdp9o6QST5+TfJyiV1XgL4fXviKyn8U+Jbs6H4VtW/0rVJzjzj/wA84e0kn+NU/iL4tj8QG10rR7MaT4c0sFNNsh/CT9+d/wDnpI/rSMzksUtITUZoGK9M9qGpqnJpMaPS71oxo3GP9WKradMn2ROe1VL26zalNoH0qpDIRGOKzaOiLsfU3iPyrJLfS7c4gsbeO3j9tn/665fTjuvT/wBc60/FFzvu7uTdjnpWTpD58/j/AJZ1zS+M7o/AUPEjZjc+9cfojf8AEuQe1dX4iP7t/rXGaDP/AKJs2f8ALV061oiDVXlcmoLgHFWFGBUMzAds1diWM8PXVvp/inSdQvT/AKLBdwPcf7kcle5+NdO8KeKfHF14z8f+K9MTwvZRxppVlDexu93H6/J+8/1n/A6+frxMkc4zWDe/K+etCMZq53Xxz+Jf/CZz2uh6JaNpvhbT/wDj0tUj8vzP9uQV6D+ynpNp4R8AeI/ixrMa7Y43tLD0dP4/++5PLj/7Z1833AwRX0j+0bdp4T8A+C/hXZyiIW8Md1f4P3/L/wDjkm96og4yz+KnjW1+0SW93afapJJ5I7t7RJJ4PM+/skk+5XGT3l5qepzahqF3cXl1PJ+9nnk3vJSxcKfrTLb/AFooZrBF3ZjvmqqOEuOe9Xs8Vnv/AMfA+tZchq2d9dfFnxn/AGUY01G3iuUg8j+0fsifa/L/AOefmV4hFql5ZeIINaZvNu7eeO78yT5/MfzPMrvQnmR4zjNef61BsunOMVrTRz1Ges+NfjN4X1LxHN4zs/BMlx4smiSOOfVLoT2tiY0/5Ywcb/8Agf8AjXi/iPWtT8Q61Pq+u6hPf390+955pPv1BJziq8w6VZzMbius8A/EXxL4JgvbPSpLOaw1Hyxd2V9ZxzwT7OmUkrk6RjiqJOl8b+OvFHje5S68Sao1xHbjy4IETy4IE/6Zxp8iVztRoacKAHZ96Q9KaelJH3oAVu9FuhMmKD1qa0/160AjoZ5laLgVUEz4p8kn7vpUXHpRY1uf/9k=</binary></FictionBook>
