<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Роковой пациент</book-title><author><first-name>Дана</first-name><last-name>Вишневская</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/dana-vishnevskaya</home-page></author><annotation><p>Вы когда-нибудь любили того, от кого следовало бежать? Это не история о спасении. Это история о падении — о том, что начинается там, где заканчивается страх. Где каждое слово — как удар под дых, каждое прикосновение — как ожог, а молчание говорит больше, чем крик. Она, врач с холодной головой и горячими руками, привыкшая держать жизни на весах, внезапно теряет равновесие — из-за него, из-за его прошлого, из-за той тени, что лежит между ними. Он, человек, который не должен был выжить, смотрит на неё так, будто видит не спасительницу, а единственного свидетеля своей гибели. Они сходятся, как огонь и лёд — обжигающе, неизбежно, с единственным возможным исходом. Но что, если этот исход не конец, а начало чего-то нового? Что, если боль — не приговор, а единственный способ почувствовать себя живым? Вы готовы узнать, что стоит за словами "зря спасли"? Она всю жизнь лечила чужие раны, но никогда не училась лечить свои. Он всю жизнь нёс в себе тьму, которая не давала дышать. Но что, если настоящая жизнь начинается там, где всё рушится? Если любовь — это не свет, а нож, который режет до кости, чтобы, наконец, дать шанс зажить? Их история — не романтика, а операция без наркоза, где каждый день — борьба не за счастье, а за право просто быть. Вы готовы увидеть, что останется, когда все защитные маски упадут, все шрамы откроются, и единственное, что останется — это выбор: отпустить или удержать? Даже если удержать — значит сгореть дотла. Любите истории, где ненависть плавится в одержимость? Добро пожаловать в мой новый мега-цикл криминальных триллеров „В клетке у Альфы“! Первая книга уже на сайте!</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>trillery</genre><genre>proza</genre><genre>sovremennye</genre><genre>detektivy</genre><date value="2026-11-20">20.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-20 01:13:14">20.11.2026 01:13:14</date><id>rokovoi-pacient</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Роковой пациент</p></title><section><title><p>Глава 1: Ночь, которая всё изменила</p></title><p>Двадцать два часа дежурства. Тело ломит так, будто меня прокатили на барабане стиральной машины вместе с бельём. Глаза слипаются, веки тяжёлые, как чугунные сковородки. В голове только одна мысль — домой. Ванна. Кровать. Забыться.</p><p>Ординаторская пахнет хлоркой и застоявшимся кофе. Стягиваю с себя белый халат, вешаю на крючок. Халат уставший, помятый — как и я. Переодеваюсь в джинсы и свитер, ноги гудят. Чёрт, эти дежурства когда-нибудь меня убьют раньше, чем любой пациент.</p><p>Достаю телефон из шкафчика. Три пропущенных от матери. Даже читать не буду. Знаю, о чём — опять про «нормальную жизнь», про Антона, про то, что я себя убиваю на этой работе. Ну, спасибо, мам, очень помогло. Закидываю телефон в сумку.</p><p>И тут дверь распахивается так резко, что я вздрагиваю.</p><p>Вера Лаврентьева стоит на пороге. Лицо — как будто она увидела самого дьявола собственной персоной. А ведь Вера почти ничего не боится. За тридцать два года работы в реанимации она повидала столько, что обычный человек сбежал бы, куда подальше уже на второй день.</p><p>— Алиса, — голос у неё жёсткий, командный. — Скорая везёт тяжёлого. Множественные ножевые. Без сознания.</p><p>Сердце проваливается куда-то в живот. Нет. Только не сейчас. Только не после двадцати двух часов на ногах, когда я еле соображаю, где право, где лево.</p><p>— Вера Николаевна, я только заканчиваю…</p><p>— Алиса, — она смотрит на меня так, что слова застревают в горле. — Нужны твои руки. Сейчас.</p><p>Господи. Ну почему именно сейчас? Почему не через час, когда придёт смена? Почему не завтра, когда я хоть немного высплюсь?</p><p>Потому что так не бывает. Эта костлявая бестия в чёрном балахоне и с косой под названием смерть не ждёт удобного момента. Она приходит, когда ей вздумается.</p><p>Натягиваю халат обратно. Руки дрожат от усталости, пальцы непослушные. Застёгиваю пуговицы — получается через раз. Да чёрт с ними, с пуговицами.</p><p>Бегу за Верой по коридору. Ноги как чужие, голова гудит. Неоновые лампы на потолке режут глаза, коридор плывёт перед глазами. Господи, дай мне сил. Хотя бы на ещё один час. Хотя бы на эту смену.</p><p>Реанимационная встречает нас холодным светом и запахом дезинфекции. Игорь Светлов уже там, склонился над каталкой. Санитары откатывают её от входа.</p><p>На каталке — мужчина. Залитый кровью. Буквально залитый. Бледный, как мел, губы синие. Молодой, лет тридцать пять, может, чуть больше. Лицо строгое, угловатое, высокие скулы. Даже так, в крови и грязи, видно — красивый. Чёртов красавец, если честно.</p><p>— Что у нас? — бросаю я на ходу, подхожу к каталке.</p><p>Игорь поднимает глаза. Усталые, но цепкие. Он работает дольше меня сегодня, но держится бодрее. Всегда так — Игорь как батарейка из рекламы, работает и работает.</p><p>— Множественные ножевые ранения, — говорит он. — Грудная клетка, живот. Перфорация лёгкого, повреждение печени, массивная кровопотеря. Везли двадцать минут, в пути дважды реанимировали.</p><p>Смотрю на монитор. Давление почти нулевое. Пульс нитевидный, едва уловимый. Сатурация кислорода — в подвале.</p><p>Чёрт. Он умирает. Прямо сейчас, на моих глазах.</p><p>— Документы? — спрашиваю, натягивая перчатки.</p><p>— Ничего, — Игорь качает головой. — Без документов, без телефона. Нашли в промзоне у старого склада. Прохожий вызвал скорую.</p><p>Смотрю на лицо незнакомца. Бледное, восковое. Шрам над бровью — старый, выцветший. Щетина тёмная, с проседью. Глаза закрыты. Интересно, какие они, когда открыты?</p><p>Стоп. Алиса, ты о чём? Сосредоточься, корова драная.</p><p>— Начинаем, — командую я. — Адреналин, массаж сердца, интубация. Игорь, давай быстрее.</p><p>Игорь смотрит на меня странно. Секунду молчит, потом говорит:</p><p>— Алиса, он не выкарабкается. Слишком много потерял.</p><p>Что?</p><p>— Игорь, — голос у меня тихий, но жёсткий. — Начинаем. Сейчас.</p><p>— Алиса, послушай…</p><p>— Я сказала, начинаем!</p><p>Он вздыхает, но кивает. Знает, что я не отступлюсь. Я никогда не отступаюсь.</p><p>Подключаю мониторы. ЭКГ рисует жалкую кривую — сердце ещё бьётся, но еле-еле. Как будто оно уже решило, что пора сдаться. Ну, нет, дружок. Не сегодня. Сегодня ты будешь бороться.</p><p>— Адреналин, один миллилитр, внутривенно, — бросаю я медсестре.</p><p>Укол. Массаж сердца. Руки на грудь, ритмично, сильно. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. Вера подключает аппарат ИВЛ, следит за дыханием.</p><p>ЭКГ молчит. Прямая линия.</p><p>Чёрт.</p><p>— Дефибриллятор, — говорю я. — Двести джоулей.</p><p>Игорь подносит электроды. Ставлю их на грудь. Смотрю на незнакомца. Лицо спокойное, почти безмятежное. Как будто он уже на том свете и ему там хорошо.</p><p>— Отошли!</p><p>Разряд. Тело дёргается, выгибается дугой. ЭКГ — прямая.</p><p>Ничего.</p><p>— Ещё раз. Триста джоулей.</p><p>Снова. Разряд. Тело вздрагивает.</p><p>Прямая.</p><p>Господи. Ну же. Ну же, давай!</p><p>Начинаю считать секунды. Это старая привычка — считаю всегда, когда реанимирую. Раз, два, три, четыре… Десять, двадцать, тридцать…</p><p>Массаж сердца. Руки болят, устали давно, но останавливаться нельзя. Нельзя.</p><p>Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.</p><p>Игорь смотрит на меня. В глазах написано: «Хватит. Он мёртв».</p><p>Но я не могу. Не могу остановиться. Потому что если остановлюсь, значит, сдамся. А я не умею сдаваться.</p><p>Восемьдесят. Девяносто. Сто.</p><p>— Алиса, — Вера кладёт руку на плечо. — Достаточно.</p><p>— Нет.</p><p>Сто десять. Сто двадцать.</p><p>Руки трясутся. Голова кружится от усталости. Мозг будто перегоревший трансформатор. В голове всё дымится, как будто мысли сгорают от отчаяния.</p><p>Сто двадцать семь.</p><p>И вдруг — слабый удар на ЭКГ. Один. Потом ещё. Потом ещё.</p><p>Сердце запускается.</p><p>Смотрю на монитор, не веря глазам. Пульс появляется, нитевидный, но живой. Давление медленно ползёт вверх. Сатурация растёт.</p><p>Он живой.</p><p>Игорь застыл с открытым ртом.</p><p>— Ты серьёзно? Он же труп был!</p><p>Я не отвечаю. Смотрю на незнакомца. Грудь поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ. Лицо всё такое же бледное, но теперь — живое.</p></section><section><title><p>Глава 2. Призрак без имени</p></title><p>Прошёл ещё один день. Один чёртов длинный день, где я металась между палатами, подписывала бумаги, делала вид, что всё под контролем. А в голове — только он. Пациент без имени из пятнадцатой палаты. Снова мои сутки, снова моя ответственность.</p><p>Мне бы сейчас валяться в постели, смотреть какую-нибудь дурацкую комедию и жрать мороженое прямо из ведёрка. Вместо этого я тащусь по коридору к пятнадцатой палате, и сердце колотится так, будто я бегу марафон. Что за бред? Он же просто пациент. Один из сотен.</p><p>Но нет. Не просто.</p><p>Толкаю дверь палаты. Тихо заглядываю внутрь, словно боюсь разбудить.</p><p>Мужчина лежит неподвижно. Подключён к аппаратам, которые тихо попискивают, отсчитывая время. Мониторы показывают ритм сердца — ровный, стабильный. Дыхание поддерживается ИВЛ. Лицо спокойное, почти безмятежное. Если бы не трубки, не провода, можно было бы подумать, что он просто спит.</p><p>Но я знаю — это обманчивое спокойствие.</p><p>Подхожу ближе, проверяю показатели. Сатурация в норме, давление стабильно. Тело реагирует на лечение. Но сознание... где-то там, в темноте. Может, оно блуждает в каких-то своих лабиринтах. Или уже решило не возвращаться.</p><p>Я смотрю на его лицо. Резкие черты, волевой подбородок, слегка сжатые губы. Даже в бессознательном состоянии он выглядит как человек, который привык контролировать ситуацию. А сейчас контроль у меня.</p><p>Господи, какая же я идиотка. Мысли путаются в голове, как будто мозг перегрелся и сейчас засвистит как чайник. Я ведь врач, профессионал. Не должна так реагировать на незнакомца.</p><p>Снимаю одеяло, чтобы осмотреть раны. И тут меня опять накрывает волной недоумения, от которой мозг как будто замирает.</p><p>Раны... они ведь точно не хаотичные. Не такие, какие бывают в драках или случайных нападениях. Они профессиональные. Точные. Кто-то знал, что делает. Кто-то хотел причинить боль, но не убить сразу.</p><p>Его пытали.</p><p>Холодок пробегает по спине. Я провожу пальцами вдоль шва на боку — аккуратный, но глубокий порез. Ещё один на плече. На груди. Кто-то методично наносил удары, выбирая места, где можно причинить максимум боли, но не задеть жизненно важные органы.</p><p>Кто-то хотел информацию.</p><p>А на теле — множество старых шрамов. Я насчитываю как минимум пять от ножевых ранений разной давности. Два — явно огнестрельные. Один на левом бедре, другой — на правом плече. Зажившие, но ещё видные.</p><p>Этот человек жил опасно. Очень опасно.</p><p>И вот она — татуировка на предплечье. Я замираю, разглядывая её.</p><p>Лабиринт.</p><p>Чёрно-белая, минималистичная, но завораживающая. Круглая форма, множество запутанных ходов, которые переплетаются, образуя сложный узор. А в самом центре — выход в виде небольшого ключа. Линии тонкие, почти изящные, но рисунок выглядит мрачно. Как символ чего-то неразрешимого.</p><p>Символизм очевиден — жизнь как головоломка. Выход есть, но найти его непросто. Может, даже невозможно.</p><p>Я провожу пальцами по коже, ощущая лёгкий рельеф чернил. Интересно, что это значит для него? Напоминание? Предупреждение? Или просто красивая картинка?</p><p>— Доктор Вересова, вы здесь?</p><p>Я вздрагиваю, отдёргивая руку, как будто меня застукали за чем-то запретным. Оборачиваюсь.</p><p>Медсестра Ксения Рыкова стоит в дверях с капельницей в руках. Светлые волосы собраны в хвост, на лице — профессиональная маска безразличия. Но глаза внимательные, изучающие. Она из тех, кто всё замечает и никогда не забывает.</p><p>— Да, проверяю больного, — буркаю я, стараясь звучать как можно более буднично.</p><p>Ксения входит, бросает взгляд на пациента, морщится слегка. Подходит к стойке, начинает менять раствор.</p><p>— Таких не спасают, доктор Вересова, — говорит она тихо, но я слышу каждое слово.</p><p>— Ты опять? Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я холодно, пытаясь подавить раздражение.</p><p>Ксения пожимает плечами, не отрывая взгляда от капельницы:</p><p>— Ну, посмотрите на него. Шрамы, татуировка, без документов. Явно криминал. Зачем тратить ресурсы?</p><p>Я сжимаю кулаки, чувствую, как напрягаются челюсти. Щёки горят ожогами от сдерживаемого гнева. Мой мозг кипит, и голова затянута дымом недопонимания. Хочется рявкнуть что-то грубое, послать её куда подальше. Но вместо этого я цежу сквозь зубы:</p><p>— Ксения, мы врачи. Спасаем всех. Без исключений.</p><p>Ксения поднимает взгляд, смотрит на меня с лёгкой усмешкой:</p><p>— Конечно, доктор. Клятва Гиппократа и всё такое.</p><p>Она заканчивает с капельницей, записывает что-то в планшет и уходит. Дверь тихо закрывается за ней.</p><p>Но слова остаются. Висят в воздухе, как ядовитый дым.</p><p>«Таких не спасают».</p><p>Я снова смотрю на этого чёртова пациента. На его лицо, на эти шрамы, как на карту боевых действий, на татуировку, которая выглядит так, будто её накололи в аду. И чувствую это притяжение — липкое, навязчивое, как запах хлорки в морге. Необъяснимое. Абсурдное. Будто я уже знаю его. Будто он — главная глава той книги, которую я давно пытаюсь сжечь, но она упрямо не горит.</p><p>Что за хрень, Алиса?!</p><p>Я что, теперь верю в судьбу? В роковые встречи? В то, что какой-то окровавленный незнакомец спущен мне с небес, чтобы разнообразить мою серую, измученную жизнь? Да я же не героиня дешёвого романчика, которая влюбляется в первого попавшегося бандита с трагическим прошлым! Я — циничный врач-реаниматолог, который видел столько трупов, крови и отчаяния, что давно перестал верить не то что в сказки, а даже в элементарную человеческую порядочность.</p><p>Но с ним... С ним что-то не так. Или это со мной что-то не так. Может, это просто усталость? Галлюцинации от недосыпа? Или мозг, наконец, решил со мной поиграть в самую жестокую игру: "А давай, Алиса, влюбись в человека, который, скорее всего, или преступник, или псих, или и то, и другое?"</p><p>Чёрт его знает.</p><p>Но я не могу оторвать взгляд. И это бесит. Бесит! Потому что я знаю, как это заканчивается. Я знаю, что такие истории не имеют счастливого финала. Они заканчиваются слезами, разочарованием и очередным стаканом вина в три ночи.</p></section><section><title><p>Глава 3. Телефонный звонок</p></title><p>Кабинет главврача — это отдельный мир. Другая планета, куда нормальные люди попадают либо за повышением, либо за выволочкой. Я никогда не знаю заранее, что именно меня ждёт, когда секретарша Тамара Ивановна — женщина с лицом человека, который видел всё и разочаровался во всём — говорит мне своим гробовым голосом: «Олег Данилович просит зайти».</p><p>Просит. Ага. Как будто у меня блин есть выбор.</p><p>Я стою перед дверью кабинета и секунду собираюсь. Прямая спина, нейтральное выражение лица, руки не в карманах — это не нервозность, это профессиональная привычка. Сегодня утром я провела три часа у койки пятнадцатой палаты, меняла капельницу, проверяла показатели, смотрела на него — на это спокойное, закрытое лицо с тёмной щетиной и шрамом над бровью. Он всё ещё без сознания. Показатели улучшаются, медленно, как будто нехотя, как будто он сам решает — возвращаться ему или нет. Мозг говорит: стабилизация. Что-то другое — то, чему я не знаю названия — говорит: он борется.</p><p>Стучу. Вхожу.</p><p>Крутов сидит за своим столом — массивным, тёмного дерева, явно купленным не на бюджет главврача государственной больницы. На запястье — золотые часы, которые я каждый раз замечаю против воли. Не потому что завидую. Просто такие часы носят люди, которым есть что скрывать. На столе — пара толстых папок, стакан с остывшим кофе, телефон экраном вниз. Именно — экраном вниз.</p><p>— Алиса Вересова, садитесь.</p><p>Не «здравствуйте». Не «как дела». Сразу по делу. Уважаю, хотя он об этом никогда не узнает.</p><p>Сажусь на стул напротив. Стул жёсткий, неудобный — видимо, специально, чтобы посетители не задерживались. Или чтобы нервничали. Я смотрю на Крутова спокойно. Олег Данилович, шестьдесят два года, полный живот под дорогим костюмом, седые волосы зачёсаны назад, карие глаза — хитрые, когда он думает, что его никто не разглядывает.</p><p>Крутов листает какие-то бумаги. Листает долго, демонстративно, как будто я пришла напомнить ему о существовании документооборота, а не по его же вызову. Лицо напряжённое. Нижняя губа чуть поджата. Он нервничает — это я вижу сразу, потому что восемь лет в реанимации учат читать людей раньше, чем они успевают открыть рот. Пальцы листают папку, но глаза не читают. Просто движение ради движения.</p><p>— Пациент из пятнадцатой палаты, — говорит он, наконец, не поднимая глаз. — Как его состояние?</p><p>Я смотрю на него. Пауза в три секунды — ровно столько, чтобы он почувствовал её, но не настолько долгая, чтобы это стало демонстрацией.</p><p>— Стабильно. В коме, но показатели улучшаются. Гемодинамика нормализуется, давление держится. Если динамика сохранится — через несколько дней можно будет говорить о более определённых прогнозах.</p><p>Крутов кивает. Медленно, задумчиво. Взгляд у него — бегающий, чуть влево, чуть вправо, и обратно к бумагам. На меня не смотрит. Люди не смотрят в глаза, когда врут или когда боятся. Иногда — когда и то, и другое одновременно.</p><p>— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо. Немедленно сообщайте мне о любых изменениях в его состоянии. Любых, понятно?</p><p>— Понятно. — Я выдерживаю паузу. — Но есть вопрос.</p><p>— Слушаю.</p><p>— Пациент поступил без документов. Личность не установлена. Полиция сняла показания с персонала в первый день и больше не появлялась. Это немного... нестандартно, вы не находите? — Говорю я ровно, без вызова, тон сугубо профессиональный. — Обычно при таких случаях — наоборот, давление, запросы, следак трётся в коридоре. А тут тишина.</p><p>Крутов откладывает бумаги.</p><p>— Вы хотите что-то сказать, доктор Вересова?</p><p>— Нет, — говорю я. — Просто спрашиваю. Почему такой интерес именно от вас лично? Вы лично не интересовались пациентами уже... сколько? Года полтора?</p><p>Крутов резко поднимает глаза. И вот оно — то самое выражение. То, которое заставляет мои внутренности сжаться в комок, а спину почувствовать ледяной холод интуиции. Взгляд, который в реанимации мы называем "что-то пошло не так, и теперь мы все умрём".</p><p>Не гнев. Не раздражение. Хуже. Это тревога, замаскированная под ледяное спокойствие. Как будто я нечаянно заглянула в чужой дневник, где написано что-то такое, чего лучше бы никогда не знать. Или он коснулся раскалённого утюга, а делает вид, что ничего не произошло, но его пальцы уже обгорели до кости.</p><p>Чёрт. Я знаю этот взгляд. Я видела его у наркоманов, когда они врут, что "всё под контролем". У мужчин, которые только что ударили жену, но улыбаются и говорят: "Она сама упала". У врачей, которые понимают, что пациент обречён, но продолжают врать родственникам.</p><p>Крутов что-то знает. И это "что-то" пахнет гнилью, кровью и больничным формалином. А я, как последняя идиотка, только что сунула нос туда, куда не следовало.</p><p>Прекрасно. Теперь мне остаётся только ждать, когда он решит, что делать с моим трупом.</p><p>— Просто делайте своё дело, доктор Вересова.</p><p>— Именно это я и делаю, Олег Данилович. Лечу пациента. — Пауза. — Делаю всё возможное.</p><p>— Вот и продолжайте.</p><p>Точка. Конец разговора.</p><p>Я встаю. Спокойно, без спешки. Одёргиваю халат.</p><p>— Разумеется, Олег Данилович.</p><p>— И ещё, — говорит он, когда я уже делаю шаг к двери. Голос — тихий, почти вкрадчивый. — Лишних разговоров о пациенте из пятнадцатой не нужно. Ни с коллегами, ни с кем-то ещё. Медицинская этика и всё такое.</p><p>Медицинская этика. Красиво сказано.</p><p>— Разумеется, — говорю я снова. — Хотя, если вы не возражаете, именно медицинская этика требует от меня делать всё, что нужно для пациента. Вне зависимости от... сопутствующих обстоятельств.</p><p>Крутов смотрит на меня. Долго.</p><p>— Идите работать, доктор.</p><p>— Иду, — говорю я. И ухожу.</p><p>Спиной чувствую его взгляд — тяжёлый, цепкий, как будто он хочет убедиться, что я просто ухожу, а не запоминаю что-то лишнее.</p><p>А я ухожу. И запоминаю всё.</p><p>В коридоре пахнет больничной едой и хлоркой — запах, который я давно перестала замечать, но сегодня он почему-то лезет в нос с удвоенной силой. Иду к лифту, прокручиваю разговор. Крутов никогда — слышите, никогда — не интересуется рядовыми пациентами. Он вообще редко спускается на этажи. Его территория — кабинет, совещания, телефонные переговоры с людьми, о которых лучше не знать.</p></section><section><title><p>Глава 4. Пробуждение</p></title><p>Понедельник, скоро середина ноября. Я торчу в пятнадцатой палате уже двадцать минут. Делаю вид, что проверяю показатели мониторов, — хотя всё, что мне нужно, я увидела ещё у порога. Пульс стабильный. Давление нормальное. Температура почти пришла в норму. Ничего — абсолютно ни одной медицинской причины — не требует моего присутствия здесь.</p><p>Но я стою.</p><p>Стою, опершись плечом о дверной косяк, и смотрю на него — на этого незнакомца без имени и без прошлого, которого я три дня назад вытащила буквально с того света. Сто двадцать семь секунд. Столько его не было с нами. Столько его сердце молчало — мёртво, плоско, как экран обесточенного монитора. А потом запустилось. И теперь вот он лежит. Дышит. Живёт.</p><p>Господи, зачем я здесь стою, как дура?</p><p>Нет, правда. Это не риторический вопрос. Это конкретный, насущный, требующий честного ответа вопрос, который я задаю себе уже третий день подряд — и каждый раз нахожу себя у двери этой палаты вместо того, чтобы наконец идти домой спать. Мозг у меня сейчас работает как Wi-Fi в подвале — сигнал есть, но соединение то и дело обрывается, а страницы грузятся вечность. В голове туман такой густой, что мысли в нём тонут, не успев оформиться.</p><p>Кусаю нижнюю губу — плохая привычка, я знаю. Вера Николаевна сто раз говорила: «Алиса, когда ты нервничаешь, ты себе всю губу изгрызёшь — дойдёт до крови, и что тогда?» Я тогда отвечала — не дойдёт. Дошло. Уже второй день хожу с красной полоской, которая то заживает, то нет, потому что я снова её трогаю. Порочный круг, достойный психоаналитика.</p><p>Монитор попискивает. Ровно. Спокойно. Ритмично — почти убаюкивающе, что в моём случае опасно, потому что я вполне способна уснуть стоя. Восемь лет реанимации вырабатывают в тебе способность спать где угодно и когда угодно, но прямо сейчас это не тот навык, который уместен.</p><p>Я делаю пометку в карте — просто чтобы выглядеть занятой. Пишу что-то про динамику показателей, хотя думаю совсем о другом.</p><p>О том, что у него на запястье.</p><p>Татуировка — лабиринт. Я заметила её ещё в первую ночь, когда мы его откачивали, когда руки были в перчатках и времени не было ни на что, кроме «давление», «ритм», «дыши». Но в памяти отложилось. Круглая, минималистичная, чёрная. Запутанные ходы, которые петляют и возвращаются, и снова петляют — и в самом центре, там, куда все дороги в итоге ведут, — ключ. Маленький. Чёткий. Намеренный.</p><p>Странная вещь для человека без документов. Слишком продуманная. Слишком дорогая — такую не набивают за триста рублей в подворотне. Слишком символичная для кого-то, кто хочет быть незаметным.</p><p>Нет, стоп. Мне не надо думать про его татуировку. Это не моё дело — что у него на предплечье. Мне надо думать про то, что сегодня после дежурства я должна, наконец, поспать, потому что я уже третьи сутки держусь на кофе и каком-то патологическом упрямстве, которое моя мама называет «упрямством Вересовых» и считает наследственным дефектом.</p><p>Делаю последнюю пометку. Закрываю карту.</p><p>Поворачиваюсь к двери.</p><p>И вот тогда — стон.</p><p>Тихий. Хриплый. Не жалобный — скорее удивлённый, как будто кто-то только что обнаружил, что всё ещё существует, и это его не порадовало. Я оборачиваюсь мгновенно — рефлекс, восемь лет работы в реанимации выжгли этот рефлекс намертво, вплавили в позвоночник, — и карта падает у меня из рук на пол с сухим шлепком.</p><p>Плевать на карту.</p><p>Он открывает глаза.</p><p>Серые. Холодные. Проницательные — пугающе, неправдоподобно проницательные для человека, который только что вышел из комы и у которого в руке капельница, а на рёбрах — восемь слоёв бинтов. Смотрит в потолок секунду. Две. Три — я считаю, потому что мне нечем больше заняться. Потом медленно, очень медленно, с какой-то нечеловеческой контролируемостью переводит взгляд на меня.</p><p>Я замираю.</p><p>И это — это вот ощущение, что меня прибили к полу, — меня злит. Я видела, как люди приходят в себя после реанимации — сотни раз, буквально сотни, это моя работа. Всегда одно и то же: дезориентация, страх, слёзы, иногда агрессия, один раз мужик укусил меня за руку, потому что подумал, что попал в плен. Люди после комы — испуганные, растерянные, потерявшие нить. Они не смотрят вот так.</p><p>Этот смотрит на меня так, будто не он был без сознания несколько суток. Будто это я только что очнулась от чего-то страшного и он пришёл проверить, в порядке ли я.</p><p>Изучает. Методично, без спешки. Мой халат — с пятном от кофе на правом кармане, стыд и позор. Моё лицо — интересно, что он там видит, наверное, мешки под глазами и выражение человека, которому давно пора домой. Мои руки без карты — карта, кстати, всё ещё валяется на полу, я так и не подняла её. И при этом — периферийным зрением, не отрываясь от меня ни на секунду, — он успевает зафиксировать камеру в углу под потолком, окно с решёткой, дверь за моей спиной.</p><p>У меня по спине ползёт что-то холодное. Медленно. Целенаправленно. Как будто кто-то провёл кубиком льда от шеи до поясницы.</p><p>— Где я? — голос низкий, сорванный, как будто горло три дня не работало — оно и не работало, — но ровный. Устойчивый. В нём нет испуга. Нет растерянности. Нет той дрожи, которая бывает у людей, когда они не понимают, что происходит. Только твёрдость — холодная и сосредоточенная, — которая совершенно не вяжется ни с капельницей в руке, ни с бинтами на рёбрах, ни с тем фактом, что ещё недавно его сердце не билось.</p><p>Я делаю шаг вперёд. Профессионально. Спокойно. Голос — ровный, я слежу за голосом.</p><p>— В больнице. Городская больница скорой помощи номер семь. Вас привезли шесть дней назад с множественными ножевыми ранениями. Вы были в критическом состоянии.</p><p>Пауза. Он медленно кивает. Ни облегчения, ни паники. Взгляд не теплеет, не холодеет — только фиксирует информацию, раскладывает по каким-то внутренним полочкам, которые у нормальных людей не существуют в таком количестве. Я вижу, как работает его мозг — методично, точно, без лишних движений. Это пугает меня гораздо сильнее, чем если бы он закричал.</p></section><section><title><p>Глава 5. Рефлексы</p></title><p>Прошли сутки с того момента, как он открыл глаза. Двадцать четыре часа — и я уже знаю, что у него рефлекс на опасность острее, чем у дикого зверя. И ещё я знаю, что совершенно точно схожу с ума, потому что вместо того, чтобы думать о трёх пациентах в реанимации, о горе бумаг на столе и о том, что мама звонила в половину седьмого утра и снова говорила про бывшего мужа — я думаю о нём. О человеке без имени в пятнадцатой палате. Поздравляю, Алиса. Блестящая карьера.</p><p>Я меняю капельницу. Обычная рутина, которую я делаю на автопилоте уже много лет: снять старый пакет, проверить катетер — не перегнулся ли, не воспалилось ли место прокола, — повесить новый с физраствором и антибиотиком. Руки работают сами. Голова занята совсем другим — позавчерашним разговором с главврачом Крутовым, который смотрел на меня так, как смотрят на пятно на ковре: с раздражением и желанием, чтобы оно само куда-нибудь исчезло. Списком назначений. Звонком мамы. Счётом за квартиру, который я забыла оплатить.</p><p>— Цефтриаксон, — говорит он тихо, не глядя на меня.</p><p>Я замираю. Прямо с пакетом в руках.</p><p>— Что?</p><p>— В пакете. — Голос хриплый, со свистом — рёбра всё ещё давят на лёгкие, — но абсолютно спокойный. — Цефтриаксон с физраствором. Грамм, наверное. Судя по цвету и консистенции.</p><p>Я смотрю на него. Он смотрит в потолок. Ни торжества, ни самодовольства — просто констатация факта. Как будто назвал погоду за окном. Как будто это совершенно нормально — лежать с ножевыми ранами и между делом идентифицировать антибиотик по цвету упаковки.</p><p>Вот одна я — та, что в панике: это что вообще было? Откуда он это знает? Вот вторая я — разумная, которая берёт себя в руки и начинает выстраивать версии: ладно, значит, знает препараты. Может, медик. Может, много читал. Может, хроник — диабет, аутоиммунное, что угодно — и капельницы для него привычное дело. Люди с тяжёлыми заболеваниями порой знают о лекарствах больше, чем некоторые ординаторы.</p><p>Может, много чего.</p><p>Вот только смотрит он при этом в потолок с таким видом, как будто сделал мне одолжение. Сообщил. Снизошёл. И ждёт, что я буду делать дальше.</p><p>— Угадали, — говорю я ровно. — Вы разбираетесь в фармакологии?</p><p>— Немного.</p><p>— «Немного» — это курс в институте или что-то другое? — Я вешаю пакет, проверяю скорость подачи. Руки не дрожат. Отлично.</p><p>Он переводит взгляд на меня. Долгая пауза — такая, что я уже думаю, он решил не отвечать. Потом:</p><p>— Что-то другое.</p><p>И всё. Занавес. Конец разговора. Стена из двух слов, и за ней — ничего, абсолютно ничего, как будто он просто выключил звук. Я записываю в карту время смены капельницы — восемь сорок две, пятнадцатая палата, — хотя рука всё-таки немного дрожит. Совсем чуть-чуть. Я списываю это на недосып. Мне так удобнее.</p><p>День идёт своим чередом. Я захожу в пятнадцатую ещё трижды — проверить давление, сменить повязку на левом боку, принести таблетки. Три визита. Три раза я говорю себе: профессиональный осмотр, ничего лишнего, держи дистанцию. И три раза замечаю что-то новое. Что-то, что не даёт мне покоя.</p><p>Он знает, где камеры.</p><p>Это я понимаю к обеду. Наша больница — не штаб-квартира ФСБ, конечно, но камеры есть: три в нашем крыле плюс одна прямо над дверью пятнадцатой палаты, под потолком, в углу. Маленькая, почти незаметная. Я сама про неё вспоминаю, только когда охрана просит записи после очередного скандала с посетителями.</p><p>Артемий — я уже окончательно смирилась с тем, что называю его так про себя, потому что имя красивое, немного торжественное и при этом с иронией, как и сам этот человек, — всегда лежит так, чтобы лицо оставалось в тени. Чуть повёрнут к стене. Руки под одеялом. Ни разу — ни разу! — он не оказывается в прямом луче обзора камеры. Случайность? Я бы охотно в это поверила. Если бы это случилось один раз.</p><p>Но это происходит каждый раз. При каждом моём визите. При каждой смене освещения. Он просто... всегда в слепой зоне. Как будто заранее знает углы обзора. Как будто посчитал их ещё в первые минуты после того, как пришёл в сознание.</p><p>Я стою у окна, делаю вид, что смотрю в телефон — листаю какие-то анализы, которые уже видела не раз, — и наблюдаю за ним боковым зрением. Профессиональный навык: смотреть, не глядя. Видеть, не показывая, что видишь. Он лежит совершенно неподвижно. Расслаблен. Глаза прикрыты. Со стороны —человек спит, ничего особенного.</p><p>Но я вижу, как чуть напрягается плечо каждый раз, когда в коридоре звучат шаги. Как пальцы под простынёй делают едва заметное движение — не судорога, не рефлекс боли — что-то другое, просчитывающее. Как он контролирует пространство вокруг себя, не открывая глаз. Не спит. Ждёт. И я не могу сказать, чего именно.</p><p>Некоторые раны не зашить — их только переживают. Я думаю об этом невольно, глядя на его плечо. На шрамы — старые, белёсые, давно зарубцевавшиеся, поверх которых теперь лежат свежие швы. Сколько раз это с ним было? Сколько раз он вот так лежал — с контролем вместо страха, с расчётом вместо растерянности, притворяясь беспомощнее, чем есть? И кто, интересно, его этому научил?</p><p>А потом приходит санитар Дима.</p><p>Дима — парень громкий, искренний, как лабрадор, и совершенно неспособный войти в палату тихо. Физически неспособный. Я это знаю. Весь персонал это знает. Дима входит в палаты так, как будто он всегда слегка опаздывает и немного удивлён этим фактом: быстро, с грохотом, с ходу. Дверь пятнадцатой распахивается и бьётся о стопор — металлический звук, резкий.</p><p>Не звук — движение. Я стою у тумбочки, спиной к кровати, и оборачиваюсь на этот звук — или на инстинкт, не знаю.</p><p>Артемий уже сидит на кровати. Вертикально. Ноги уже опущены на пол. Руки — не буду описывать, в каком положении, потому что я не эксперт, но тело его — это не «человек, которого разбудили». Это что-то другое. Резкое. Сосредоточенное. Глаза — открытые, холодные, мгновенно сканирующие: дверь, Дима, я, окно, снова дверь. Полсекунды на весь периметр. Меньше.</p></section><section><title><p>Глава 6. Бред во время лихорадки</p></title><p>Час ночи. Я стою у окна ординаторской и смотрю на пустую парковку внизу. Там одинокий фонарь мигает — раз, два, снова — как будто ему тоже не спится и он пытается морзянкой передать что-то важное. Что именно? Наверное, "иди домой, дура". В руках у меня стакан с остывшим чаем, который я уже третий раз подношу к губам и третий раз забываю выпить. За спиной — больница, которая никогда не спит по-настоящему: где-то монотонно капает капельница, где-то надрывно кашляет ночной больной, где-то шаркают тапочки санитарки Клавдии Петровны, которая ходит по коридору так, будто мстит линолеуму за что-то личное.</p><p>Моё дежурство закончилось два часа назад.</p><p>Я должна идти домой.</p><p>Вместо этого я иду в пятнадцатую палату.</p><p>Ну скажите мне, наконец, что со мной не так. Хотя нет, не надо — я вам сама скажу. Со мной не так то, что я дипломированный врач с двенадцатью годами стажа, которая не может уйти домой, потому что в пятнадцатой палате лежит пациент без имени, с татуировкой-лабиринтом на предплечье, со шрамами, которых слишком много для случайного человека, и с глазами, которые смотрят на меня так, будто уже знают финал этой истории. Причём знают, что финал — дерьмо. И смотрят без всякого сочувствия к нам обоим.</p><p>Логика? Где-то потерялась. Самосохранение? Не отвечает на звонки, предположительно уехало в отпуск. Профессиональная этика — о, эта пока держится, но как-то подозрительно тихо.</p><p>Я иду по коридору. Мои шаги звучат слишком громко в ночной тишине. Я толкаю дверь пятнадцатой тихо, почти беззвучно — отработанным движением, которым открываешь двери в палаты в три ночи, чтобы не разбудить пациентов. Внутри темно, только монитор рисует зелёные синусоиды на экране. Артемий — я продолжаю называть его так про себя, хотя он до сих пор не сказал мне, как его зовут на самом деле, и, судя по всему, не собирается, — лежит неподвижно. В темноте его лицо кажется восковым. Слишком бледным. Слишком неживым.</p><p>Пульс — семьдесят два. Ровный.</p><p>Я выдыхаю. Стою секунду. Разворачиваюсь, чтобы уйти.</p><p>И вот тут он начинает метаться.</p><p>Резко — не постепенно, не нарастающе, а сразу, как будто кто-то внутри него нажал какую-то кнопку. Только что лежал — и уже дёргается, хватается руками за простыню, что-то выдыхает сквозь зубы. Я бросаюсь к нему через всю палату, хватаю за плечо:</p><p>— Эй. Эй, всё нормально, вы в больнице...</p><p>Горячий. Слишком горячий — рука, которой я его касаюсь, чувствует, что он пылает, как раскалённый металл в кузнице, и мои пальцы дёргаются от неожиданности. Я хватаю термометр с тумбочки. Прикладываю. Жду.</p><p>Тридцать девять и семь.</p><p>Мать твою.</p><p>— Терех... — выдыхает он, и это слово вылетает из него как-то по-особенному — не как случайный бред, а с болью, с усилием, как будто даже в беспамятстве это имя что-то весит. — Сделка... сорвалась...</p><p>Я замираю с термометром в руке.</p><p>Не дышу.</p><p>— Документы... они найдут всех...</p><p>Голос у него хриплый, надломленный — совсем не тот холодный и отточенный, каким он говорит наяву, когда каждое слово взвешено и выверено, как хирургический инструмент. Сейчас это голос живого человека, которому больно и страшно — по-настоящему страшно, не то привычное отстранённое спокойствие, которое он надевает как броню поверх всего остального.</p><p>Броня слетела. И то, что под ней, — мне почему-то кажется ещё страшнее.</p><p>Я выхожу в коридор, нахожу дежурную медсестру Оксану — сонную, с помятым чепчиком набекрень, — объясняю ситуацию, получаю антибиотики, возвращаюсь. Всё это — быстро, автоматически, руки делают своё, пока голова продолжает крутить одно слово: Терех. Терех. Кто такой Терех? Имя? Фамилия? Кличка? Что за сделка сорвалась? Какие документы? Кто — они, которые найдут всех?</p><p>Что-то подобное он уже бормотал в начале.</p><p>Я меняю капельницу. Проверяю давление — сто десять на семьдесят, терпимо. Делаю всё, что положено делать врачу с пациентом в лихорадке, и всё это время он бредит — обрывками, кусками, не давая мне сложить картинку целиком, как будто даже без сознания оберегает информацию.</p><p>— Не выйдет... — бормочет он, и на его лбу проступает испарина. — Они не дадут...</p><p>— Кто? — я спрашиваю шёпотом, хотя прекрасно понимаю, что он меня не слышит. Просто не могу не спросить. Это, наверное, уже диагноз.</p><p>— Уходи... — выдыхает он. — Опасно...</p><p>Меня это бьёт под дых. Физически — как будто кто-то ударил кулаком в солнечное сплетение, и я секунду просто стою и не могу вдохнуть. Даже в бреду. Даже когда сознание отключилось и остался только голый инстинкт, только то, что вшито в подкорку без возможности стереть — он пытается меня предупредить. Это не галлюцинация, не случайный бред умирающего мозга. Это что-то настолько глубокое, что выходит наружу даже тогда, когда контроль полностью отпущен.</p><p>Значит, опасность — реальная. Не паранойя. Не игра в таинственность ради произведения впечатления. Реальная, конкретная, с именами и документами.</p><p>Вот тут мне, честно говоря, мне надо было бы встать, поправить халат и уйти из этой палаты с видом разумного человека, который понимает, когда история начинает пахнуть серьёзными неприятностями. Надо было бы передать смену Оксане, написать в карте "температура, антибиотик назначен" и поехать домой спать.</p><p>Но я подтягиваю стул и сажусь рядом с кроватью.</p><p>Беру его руку — просто чтобы проверить пульс, говорю я себе. Чисто профессиональный рефлекс, ничего лишнего. Пульс учащённый, но ритмичный — сто два удара, приемлемо при такой температуре. Рука горячая, тяжёлая, и на тыльной стороне ладони — старый шрам, узкий, аккуратный, явно не от стекла или случайной ссадины.</p><p>Я не отпускаю.</p><p>В три ночи он снова начинает метаться, и я говорю с ним — тихо, монотонно, с той интонацией, которой успокаивают детей после кошмаров, когда слова не важны, важен только звук. Не знаю, слышит ли. Не знаю, зачем это делаю — с медицинской точки зрения это абсолютно бессмысленно, словесная терапия при инфекционном делирии, просто замечательно, доктор Вересова, вы в своём репертуаре.</p></section><section><title><p>Глава 7. Странный посетитель</p></title><p>Четверг начинается с того, что опять кончается кофе.</p><p>Это мелочь, конечно. Ничтожная мелочь на фоне всего, что происходит в моей жизни последние несколько дней. Но именно такие мелочи и добивают. Когда ты стоишь в ординаторской в шесть утра, держишь пустую жестяную банку над кружкой и молча смотришь на дно, которое тебя не слушается и не выдаёт ни единой кофейной крупицы — это почти смешно. Почти. Если бы не хотелось выть.</p><p>Я ставлю банку на стол так, что она дребезжит о столешницу, и просто сажусь. Смотрю в окно. Город уже поднялся и куда-то несётся в своём привычном ноябрьском промозглом утре — серое небо, серые крыши, серые люди в серых пальто под серым фонарным светом. Красота.</p><p>Ночь была паршивой. Я снова почти не спала.</p><p>Не потому что много работы — хотя работы хватает. Нет. Я не спала, потому что он снова что-то бормотал во сне. Я слышала через стену, через коридор, через закрытую дверь пятнадцатой палаты — слышала, как он ворочается и произносит что-то тихое, обрывистое. Слова без смысла. Или со смыслом, который мне лучше не знать.</p><p>Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает.</p><p>Эта мысль вползает в мою голову, как крыса в подвал — тихо, противно, с таким упорством, что её не выгнать, сколько не пинай. Она уже была у меня. Не раз. И каждый раз я убеждала себя, что это не то. Что это просто профессиональная привязанность — ну, знаете, как к сложному случаю, который интересно разгадывать, как кроссворд с кровью и антибиотиками. Или любопытство — чисто медицинское, академическое, как у студента на вскрытии. Или обычная реакция психики на экстремальный опыт — он умирал у меня на руках, чёрт возьми! Сто двадцать семь секунд его сердце молчало, как выключенный монитор, а я его вернула. Перезапустила. Это не любовь, это химия. Адреналин. Кортизол. Дофамин. Научный факт.</p><p>Химия. Да, Алиса. Химия. Продолжай себя убеждать, лохушка. Продолжай врать самой себе, пока не станет так очевидно, что даже труп в морге поймёт — ты влипла. Влипла по уши, по глаза, по врачебную клятву, которую давно уже нарушила, даже не заметив, как это произошло.</p><p>Потому что химия не держит за руку четыре часа подряд, пока пациент бредит. Химия не запоминает каждый шрам на его теле, как карту. Химия не просыпается посреди ночи от того, что он сказал "уходи" — и не уходит.</p><p>Химия — это когда сердце бьётся быстрее от физической нагрузки. А это? Это когда сердце останавливается от одного взгляда. Когда дыхание сбивается, потому что он смотрит на тебя так, будто видит все трещины, которые ты двенадцать лет скрывала под белым халатом.</p><p>Так что заткнись, Алиса. Перестань врать. Это не химия. Это диагноз. Терминальная стадия. И лекарства от неё нет.</p><p>Я тру лицо ладонями и встаю.</p><p>— Вересова! — В дверь заглядывает Ксения Рыкова, вся с иголочки даже в это дикое время, с хвостом набекрень и глазами, уже полными ежеутренних сплетен. — Там внизу какой-то мужчина. Спрашивает пациента из пятнадцатой. Говорит, родственник.</p><p>Я смотрю на неё секунду.</p><p>— Что значит — родственник? Мы не знаем его имени. Как он мог найти именно нашего пациента?</p><p>Ксения пожимает плечами с таким видом, словно мироздание само должно решать эти вопросы, а не она.</p><p>— Ну вот. Он говорит — родственник. Подошёл к стойке, спросил «Иванова из пятнадцатой». Я ему сказала, что у нас в пятнадцатой пациент без документов, имя неизвестно. Он говорит, что да, мол, он мог документы потерять, такое бывает, он беспокоится. Очень вежливый, кстати.</p><p>Что-то холодное скользит по моей спине. Слишком быстро. Слишком точно.</p><p>— Иду, — говорю я.</p><p>Мужчину я вижу ещё с лестницы.</p><p>Он стоит у стойки регистратуры — боком ко мне, руки в карманах дорогого серого пальто — и что-то тихо говорит молодой медсестре Тане. Та кивает, листает журнал. Мужчина высокий, лет сорока пяти, широкие плечи, тёмные волосы с сединой. Лицо с первого взгляда — обаятельное. Правильные черты, лёгкая улыбка. Такими лицами снимают рекламу дорогих часов — красивую, холодную рекламу, в которой никто никогда не смеётся по-настоящему.</p><p>Но с третьего шага я вижу глаза.</p><p>Холодные. Совершенно холодные — как декабрьское стекло, как лёд под тонким слоем воды. Улыбка существует сама по себе, глаза — сами по себе, и они не встречаются нигде. Два разных человека в одном теле. Это умеют только очень немногие, и это умение никогда не бывает случайным.</p><p>Я спускаюсь, подхожу к стойке.</p><p>— Доброе утро. — Голос у меня ровный, спокойный. Профессиональный. — Я лечащий врач пациента из пятнадцатой палаты. Вы родственник?</p><p>Мужчина поворачивается ко мне. Улыбка становится чуть шире, чуть теплее — будто запущен специальный режим «разговор с молодой женщиной». Он протягивает руку.</p><p>— Дмитрий Петрович. — Крохотная пауза, во время которой он, видимо, подбирает фамилию. — Орлов. Мы дальние родственники с Иваном, двоюродные, через отца. Я узнал про несчастный случай — страшно переживаю, вся семья на нервах. Как он?</p><p>Иван. Значит, Иван.</p><p>Я пожимаю ему руку — крепкая, сухая, уверенная — и отвечаю с самым участливым лицом, которое у меня есть в запасе:</p><p>— Состояние стабилизировалось, но пациент ещё очень слаб. — Пауза. — Скажите, вы можете описать вашего родственника? Для идентификации личности нам важна любая информация, поскольку документов при нём не было.</p><p>Это ловушка. Примитивная, очевидная — но иногда срабатывает.</p><p>Не срабатывает.</p><p>— Ну, — он слегка хмурится, делает вид, что вспоминает, хотя глаза остаются совершенно спокойными. — Высокий. Тёмноволосый. Лет тридцати пяти. У него есть шрам вот здесь. — Он указывает на левую бровь.</p><p>Шрам есть. Это правда. Тонкий, почти незаметный, старый.</p><p>Но это не та деталь, которую называет человек, не видевший родственника несколько лет. Это деталь человека, который хорошо знает тело с другой — совсем другой — точки зрения.</p><p>— Понятно. — Я киваю. — К сожалению, состояние пациента пока не позволяет посещений. Слишком велик риск инфекции, иммунитет подавлен после операции. Вы можете оставить контактный номер — я позвоню, когда ситуация улучшится.</p></section><section><title><p>Глава 8. Предупреждение Веры</p></title><p>Вера смотрит на меня так, как смотрят на человека, которого уже не спасти. Я знаю этот взгляд — сама так смотрю на пациентов, которых привозят в реанимацию слишком поздно. Жалость, профессиональная собранность и почти невидимое, но физически ощутимое отстранение. Мол, сделаю всё возможное — но сама понимаю, что шансов немного. Диагноз поставлен. Прогноз неблагоприятный. Осталось оформить документы.</p><p>Мы сидим в её кабинете уже минут двадцать. Чай давно остыл — две кружки на краю стола, нетронутые, как улики. За окном унылый больничный двор: санитар в грязноватом халате прислонился к стене и курит, глядя в серое небо с видом человека, который давно со всем смирился и даже нашёл в этом какой-то покой. И я его понимаю. Ему хорошо. Он не знает про Терентьева.</p><p>— Значит, он сам тебе это сказал, — произносит Вера, и это не вопрос. Это констатация. Протокол. Диагноз вслух. — Шантажист. Сбежавший от Терентьева.</p><p>— Да.</p><p>Одно короткое слово. Две буквы, которые стоят мне, кажется, нескольких лет жизни.</p><p>— И ты сидишь здесь и рассказываешь мне это голосом человека, который не понимает, в какую яму угодил.</p><p>Я молчу. Потому что понимаю. Прекрасно понимаю — именно поэтому и сижу здесь, напротив неё, в этом кабинете с запахом казённого кофе и старых медицинских справочников. Потому что понимаю, и мне от этого понимания так жутко внутри, что нужно, чтобы кто-то ещё произнёс это вслух. Подтвердил. Назвал своими именами. Чтобы это перестало быть только у меня в голове и стало — реальным. Официальным. Неоспоримым.</p><p>— Алиса. — Вера откидывается на спинку кресла и смотрит на меня поверх очков — тех самых, которые она давно бы уже сняла, если бы разговор шёл о чём-нибудь менее серьёзном. При обычных разговорах она их теребит, крутит дужки, снимает и снова надевает. Сейчас — неподвижна. Это плохой знак. — Ты влипла. По самые уши влипла. Этот человек — криминал. Самый настоящий, без кавычек, без смягчающих обстоятельств. И если люди Терентьева его ищут — а они ищут, можешь не сомневаться — то теперь и ты у них в поле зрения. Понимаешь, что я говорю?</p><p>— Но я просто врач, — говорю я, и сама слышу, насколько жалко это звучит. Тонко. По-детски. — Я спасла жизнь. Это моя работа. Я не имею к нему никакого отношения, я его даже не знаю, я не знаю его имени, я…</p><p>— Алиса. — Она останавливает меня одним словом. — Перестань.</p><p>Я замолкаю.</p><p>— Для них это не имеет никакого значения. — Голос Веры становится тише, но твёрже — как скальпель, который кажется холодным, пока не касается живого. — Ты практически стала ненужным свидетелем. Или, что ещё хуже — соучастницей. Думаешь, они будут разбираться в нюансах? Слушать твои объяснения про врачебный долг и клятву Гиппократа? — Короткая пауза. — Не будут.</p><p>Я сжимаю кружку с остывшим кофе обеими руками. Фарфор тёплый — единственное тепло в этом разговоре. Держусь за него, как за спасательный круг, хотя прекрасно понимаю — смешно держаться за кружку, когда тонешь.</p><p>— Господи, — вырывается у меня почти шёпотом. Не специально — само. — Господи, что мне делать?</p><p>Вера смотрит на меня секунду. Две. Потом берёт свою кружку, делает маленький глоток и ставит обратно. Это жест человека, который собирается сказать что-то важное и даёт себе секунду перед этим.</p><p>— Дистанцироваться. — Произносит она коротко и чётко, как диагноз, как назначение, как инструкцию. — Переведи его к другому врачу. Немедленно. Сегодня же. Напиши Крутову рапорт — мол, конфликт интересов, личные обстоятельства, эмоциональное выгорание, что угодно придумай, у тебя фантазия есть. Главное — юридически и профессионально выйди из этой ситуации, пока она тебя не затянула окончательно.</p><p>— И всё?</p><p>— И не привязывайся. — Вера смотрит на меня пристально. Долго. Так, что мне становится неуютно. — Ты уже привязалась, я вижу. Вот это и есть самое опасное. Не Терентьев, не криминал, не угроза. Ты сама и есть угроза. Для себя.</p><p>Вот тут мне реально хочется возразить. Очень хочется. Хочется сказать — нет, Вера Николаевна, вы ошибаетесь, это всего лишь профессиональный интерес, я врач и просто выполняю свой долг, этот человек — пациент, не более того, и я абсолютно, стопроцентно, железобетонно контролирую ситуацию.</p><p>Но слова застревают где-то на уровне горла и дальше не идут. Потому что мы обе сидим в этой комнате, и мы обе — взрослые женщины, и мы обе понимаем, что всё вышесказанное будет ложью. Грандиозной, бесстыдной, очевидной ложью, которую невозможно произнести с прямой спиной и ясным взглядом.</p><p>Я киваю.</p><p>Вера слегка расслабляется — на миллиметр, не больше. Берёт кружку.</p><p>— Хорошо. Значит, договорились.</p><p>Мы обе молчим. В коридоре за стеной кто-то громко смеётся — молодые ординаторы, судя по голосам, — и этот смех звучит как из другого измерения. Из мира, где нет Терентьевых и шантажистов, где нет пациентов без имён с татуировками-лабиринтами, где жизнь устроена понятно, предсказуемо и в полном соответствии с должностными инструкциями.</p><p>И я в этом мире уже не живу.</p><p>Сама не заметила, как вышла из него. Или просто выпала.</p><p>Вечером Вера заходит ко мне сама.</p><p>Я как раз заканчиваю историю болезни — рука движется по бумаге почти автоматически, буквы выходят ровные и аккуратные, а мысли давно где-то совсем в другом месте. На пятом этаже. В пятнадцатой палате. У кровати с металлическим изголовьем, где лежит человек, который сказал мне «зря спасли» и, судя по всему, имел в виду ровно то, что сказал.</p><p>— Алиса, — говорит Вера с порога. — Есть пять минут?</p><p>Я поднимаю голову. Смотрю на неё. По лицу — ничего не прочитать, она умеет так. За двадцать лет в медицине научишься.</p><p>— Конечно.</p><p>Мы идём в её кабинет. На этот раз она сама заваривает чай — медленно, тщательно, с какой-то почти церемониальной сосредоточенностью. Ставит передо мной кружку. Садится напротив. Складывает руки на столе.</p><p>И я вдруг понимаю, что этот разговор будет совсем другим. Не утренний — профессиональный, жёсткий, про криминал и последствия. Этот — другой. Я чувствую это кожей, как чувствуешь смену атмосферного давления.</p></section><section><title><p>Глава 9. Первый настоящий разговор</p></title><p>Ночь в больнице — это отдельный вид тишины. Не уютной, не умиротворяющей, а такой, которая висит в воздухе плотным маревом, как ожидание чего-то плохого. Как будто сам воздух знает, что здесь люди балансируют на краю, и затаил дыхание вместе с ними. Где-то в конце коридора монотонно пищит монитор — равномерно, бесстрастно, безо всякого сочувствия к тому, чья жизнь измеряется этим пиканьем. Кто-то из пациентов бормочет во сне что-то неразборчивое, свет в сестринской горит тусклее, чем нужно — лампочку третий месяц некому заменить, — и я хожу по отделению с историями болезней под мышкой, хожу и проверяю, дышат ли, живут ли, не отчалили ли тихо куда-то, пока никто не смотрел.</p><p>Это называется ночной обход. Звучит буднично. На деле — ты идёшь по коридору и каждый раз чуть задерживаешь дыхание перед дверью, потому что не знаешь, что увидишь. Восемь лет, и я до сих пор задерживаю.</p><p>Палата за палатой. Двадцать третья — старик с инфарктом, спит, дышит ровно, слава богу. Двадцатая — женщина после операции, капельница в порядке, болевой порог нормальный. Восемнадцатая — молодой парень, мотоциклист, вчера был на грани, сегодня стабилен, и я позволяю себе выдохнуть на одну секунду.</p><p>Пятнадцатая.</p><p>Я останавливаюсь у двери и одну секунду стою просто так, не входя. Рука на ручке, история болезни под мышкой, флуоресцентный свет коридора гудит над головой. Сама себя спрашиваю — и это уже традиция дурацкая, между прочим: зачем останавливаешься? Проверяешь пациента. Это твоя работа. Ничего особенного. Входи, осмотри рану, смотри показатели, уходи. Всё. Следующая палата. Ты профессионал с восьмилетним стажем, а не восторженная студентка на практике.</p><p>Господи, да что ж за дурацкая привычка — уговаривать себя войти в обычную палату.</p><p>Что за дурацкая привычка — уговаривать себя и каждый раз самой себе проигрывать.</p><p>Толкаю дверь.</p><p>Он не спит.</p><p>Это первое, что я вижу — и сердце делает одно лишнее «тук», которого я ему не заказывала. Сидит на кровати — не лежит, именно сидит, ровно, почти по-военному, спина прямая несмотря на рану, несмотря на то, что любое движение должно тянуть швы. И смотрит в окно. Луна сегодня большая, холодная, ноябрьская, и свет от неё падает прямо на его лицо — строгое, задумчивое, с этой его непрошибаемой привычкой держать скулы сжатыми даже тогда, когда ничего не происходит. Как будто расслабиться — это роскошь, которую он давно себе не позволяет.</p><p>Профиль чёткий, как гравюра. Тёмные волосы, седина у висков — откуда она у тридцати пяти летнего мужика, понятно без лишних вопросов. Шрамы, которые я знаю наизусть, потому что сама зашивала.</p><p>Я бы сказала красивый, если бы это не было совершенно неуместной мыслью в три часа ночи во время обхода, при живом враче, при истории болезни под мышкой, при всех восьми годах профессионального стажа, которые явно идут коту под хвост.</p><p>— Не спите? — тихо говорю я.</p><p>Блестящее начало разговора, Вересова. Просто блестящее. Человек сидит в темноте и смотрит в окно — очевидно же, что спит. Интуиция врача на высоте.</p><p>Он не вздрагивает. Даже не поворачивает голову сразу. Просто знал, что я приду, и просто ждал, когда я это, наконец, скажу.</p><p>— Не могу, — отвечает он. — Слишком много мыслей.</p><p>Голос низкий, ровный. Без интонации сожаления, без попытки вызвать сочувствие. Просто констатация факта. Этот человек вообще не умеет — или не хочет — говорить с жалобными интонациями. Даже когда рассказывает о чём-то, что у нормального человека вызвало бы хоть тень эмоции.</p><p>Я вхожу, закрываю за собой дверь — тихо, чтобы не будить соседей по коридору, — беру историю болезни с привычным профессиональным жестом, который на самом деле нужен мне как щит, это я понимаю давно, просто обычно не признаюсь, — и подхожу ближе. Проверяю повязку. Осторожно, пальцами — кожа вокруг раны тёплая, но не горячая, воспаления нет. Рана заживает хорошо. Намного лучше, чем должна была бы у человека, который провёл сто двадцать семь секунд клинически мёртвым на операционном столе и потерял столько крови, что пол в реанимационной потом отмывали отдельно. Организм у него явно с характером — упрямый, живучий, как и сам хозяин. Такие не умирают. Или умирают, но потом возвращаются и делают вид, что ничего не случилось.</p><p>Я делаю всё правильно. Смотрю на рану. Смотрю на показатели — пульс шестьдесят два, давление нормальное, сатурация в норме. Делаю пометку в истории болезни. На него не смотрю.</p><p>Смотрю на рану. Смотрю на показатели. И не смотрю на него.</p><p>Смотрю на рану.</p><p>А потом всё-таки смотрю.</p><p>И наши глаза встречаются. Серые, холодные, оценивающие — как в первый раз, когда он очнулся, как всегда. Только сейчас в них что-то ещё. Что-то, что не вписывается в привычную холодную сканирующую технику. Усталость, может быть. Или что-то похожее на вопрос.</p><p>Вот одна я — разумная, профессиональная, которая сейчас должна кивнуть, сказать «всё в порядке, поспите» и уйти в следующую палату. Вот вторая я — та, которая уже не первую ночь думает об этом человеке в три часа ночи вместо того, чтобы нормально дежурить, и которая почему-то стоит у его кровати на полметра ближе, чем требует медицинская необходимость.</p><p>Вторая я, судя по всему, полная дура. Клинический случай. Сама бы себя лечила, если бы знала, каким препаратом лечат идиотизм, граничащий с профессиональным суицидом.</p><p>— Почему вы спасли меня? — спрашивает он.</p><p>Прямо. Без предисловий. Без «добрый вечер» или «как дела» или хотя бы паузы, чтобы врач успела отойти от двери. Как всегда — прямо в лоб, потому что этот человек не тратит слова на упаковку. Он их взвешивает, эти слова, каждое, и отправляет без лишней почтовой бумаги.</p><p>— Потому что я врач, — отвечаю я. — Спасаю всех.</p><p>— Даже тех, кто не хочет быть спасённым?</p><p>Вот тут я чуть помедлила. Одну секунду. Смотрю на него — он смотрит на меня, и вопрос не риторический, я это чувствую. Он действительно спрашивает. Ждёт.</p><p>Взяла стул от стены — металлический, больничный, холодный, та ещё мебель, — и поставила рядом с кроватью. Села.</p></section><section><title><p>Глава 10. Осколки памяти</p></title><p>Он молчит уже семь минут. Я считаю. Не потому что мне больше нечем заняться, — у меня там, в кабинете на столе три карты, которые ждут подписи, и Ксения уже дважды просунула голову в дверь в палату с видом человека, которому очень нужно что-то сказать, но он боится открыть рот. Я считаю, потому что его молчание давит, как каменная плита на груди, — сначала тяжело, потом невозможно дышать, потом начинаешь задаваться вопросом: а может, это ты сама тонешь, а не он?</p><p>Артемий лежит, уставившись в потолок. Руки поверх одеяла — неподвижные, крепко сжатые. На правом запястье — след от капельницы. На левом предплечье — лабиринт. Шрамы сегодня кажутся особенно чёткими: свет из окна падает под углом и превращает татуировку в карту чужого мира, в который мне нет входа. Я смотрю на эту карту уже две недели и всё равно не могу прочитать.</p><p>Семь минут. Восемь.</p><p>— Вы опять не спали ночью, — говорю я. Не спрашиваю — констатирую. Потому что вижу: глаза красные с прожилками, под ними синева, которая не исчезает третьи сутки подряд, и что-то ещё — напряжение, которое он носит в себе, как заряженное оружие, готовое сорваться в любую секунду.</p><p>— Нет.</p><p>Одно слово. Сухое, как прошлогодний лист.</p><p>— Что-то вспомнили?</p><p>Молчание. Долгое, тягучее. Я уже думаю встать и уйти — в конце концов, у меня три карты и Ксения с её тревожным лицом и явно горящей новостью, которую она не решается выложить, — но тут он поворачивает голову и смотрит на меня. Серые глаза. Холодные, как всегда. Но в них что-то новое — осколки. Будто зеркало разбилось внутри, и он теперь видит мир через острые края, которые режут с обеих сторон.</p><p>— Начало возвращаться, — говорит он. — Кусками.</p><p>Я не двигаюсь. Даже дышать стараюсь тихо — вдруг спугну. Он говорит так редко, так скупо, что каждое слово ощущается как монета, которую он решился потратить. Против воли. Пересиливая что-то внутри себя — что-то большое и тяжёлое.</p><p>— Расскажите, — прошу я. — Если можете.</p><p>Пауза. Короткая, но я успеваю за эти секунды прожить целый маленький страх: а вдруг не расскажет? Вдруг снова закроется, повернётся к стене и замолчит на следующие двое суток, как уже делал?</p><p>— Ночь, — начинает он. Голос ровный, почти безжизненный. Как у человека, который читает чужой протокол. Как у человека, которому очень важно не чувствовать то, о чём он говорит. — Офис. Я знаю этот офис. Бывал там сотни раз. Восьмой этаж, угловой кабинет. Из окон — вид на реку. Зимой там красиво. Лёд.</p><p>Он замолкает. Я жду. Не тороплю — нельзя.</p><p>— Флешка. Маленькая, чёрная, ничем не примечательная. Я вставил её в ноутбук и начал копировать файлы. Документы. Записи разговоров. Цифры. Много цифр — больше, чем я ожидал. Это занимало время, и я смотрел на полосу загрузки, а сам слушал коридор. Каждый звук. Лифт. Шаги охранника на этаже ниже. Вентиляция.</p><p>— Что было на флешке? — не удерживаюсь я.</p><p>Он не отвечает сразу. Смотрит снова в потолок, и в его взгляде — что-то, что я пока не умею читать.</p><p>— Потом, — говорит. — Дайте досказать.</p><p>Я закрываю рот. Хорошо. Досказывайте. Я умею ждать — восемь лет в реанимации учат терпению лучше любой медитации.</p><p>— Услышал шаги. — Его пальцы сжимаются на одеяле — чуть заметно, почти незаметно, но я вижу. Я вижу всё, что он пытается не показывать. Это, наверное, и есть моя проблема. — Не охранник. Другой ритм. Быстрее. Несколько человек. Я вытащил флешку. Спрятал. Обернулся.</p><p>Пауза. Тяжёлая, как перед ударом грома, когда молния уже сверкнула и ты только ждёшь, считаешь секунды.</p><p>— Их было трое. В масках. Профессиональные — не карнавальные, не дешёвые балаклавы. Такие, чтобы не оставлять следов на камерах. Хорошая экипировка. Хорошая координация. — Он делает маленькую паузу. — Я успел подумать: значит, знали, что я там буду. Значит, кто-то сдал. Кто-то, кому я доверял.</p><p>— Вас предали? — я говорю это тихо, почти шёпотом. Потому что внутри у меня что-то сжимается от этого слова — «предали». Такое маленькое. Такое огромное. Я знаю, как это — когда предают. Не так, конечно. Не в тёмном офисе с людьми в масках. Но всё равно знаю.</p><p>— Ударили сразу. — Он произносит это без интонации, как факт из учебника по анатомии. — Умело. Профессионально. Я упал. Боль — везде. Они требовали флешку. Я молчал. Они снова. Я снова молчал.</p><p>Он замолкает. Долго.</p><p>Я смотрю на его лицо и пытаюсь представить эту ночь — тёмный офис, три силуэта в масках, и этот человек на полу. Шрамы, которые я зашивала. Рёбра, которые считала. Кровь, которую останавливала, реанимировала сто двадцать семь секунд подряд — а потом ещё, и ещё, пока сердце, наконец, не решило, что жить всё-таки интереснее, чем нет.</p><p>Не получается представить абстрактно. Получается слишком конкретно — и от этой конкретности мне становится физически плохо, как будто меня саму ударили под рёбра.</p><p>— Вы не отдали, — говорю я.</p><p>Это не вопрос.</p><p>— Нет. — Он слабо качает головой. — Знал: если отдам — убьют. Сразу, на месте, или чуть позже, чтобы не осталось свидетеля. Флешка была единственным, что меня держало живым. Пока у меня есть то, что им нужно, — я нужен. Ценность. Пусть и связанная, пусть и в луже крови, но ценность.</p><p>Вот оно как. Страховка. Он держался не из гордости, не из принципа, не из упрямства — хотя это тоже наверняка было, — а из холодного расчёта выживания. Только один он мог в состоянии почти потери сознания просчитывать такие вещи. Соображать такими категориями. С такой болью.</p><p>Меня накрывает странное чувство — смесь восхищения и ужаса. Так не бывает с людьми. Так не должно быть.</p><p>— Дальше — темнота? — спрашиваю я.</p><p>— Почти. Помню переулок. Асфальт под щекой. Холодный, влажный, с привкусом масла и мусора. Помню, что пытался встать — раза три, наверное. Не смог. Помню, что было очень тихо. И помню мысль — нелепую, абсолютно идиотскую в той ситуации: жаль, что не увижу, как рухнет его империя.</p><p>— Чья?</p><p>Он смотрит на меня. Долго. С каким-то новым выражением — как будто взвешивает: можно ли? Стоит ли? Не навредит ли?</p></section><section><title><p>Глава 11. Семя страха</p></title><p>Ксения появляется в палате в самый неподходящий момент.</p><p>Хотя нет. Любой момент был бы неподходящим. Просто этот — особенно.</p><p>Мы с Артемием сидим рядом на краю кровати. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы наши плечи почти касались. Расстояние в ладонь — ровно то, которое я не имею права сокращать и которое сокращаю каждый раз, когда вхожу сюда после обхода. Он что-то тихо говорит про тот вечер — про офис, про лица в масках, про то, как падал — и я держу его руку обеими ладонями. Просто держу. Не как врач держит пациента. Иначе. Я это понимаю и держу всё равно, потому что вот такая я, оказывается, идиотка.</p><p>Дверь открывается без стука.</p><p>Ксения застывает на пороге с лотком для анализов в руках. Её взгляд скользит — профессионально, быстро — по нашим рукам. Потом по моему лицу. Потом снова по рукам. Секунда. Другая. Она не говорит ничего, и это молчание громче любого крика.</p><p>Я отдёргиваю ладони так резко, будто обожглась. Встаю. Делаю шаг назад, к монитору, к капельнице, к какому угодно медицинскому предмету, который вернёт мне статус врача, а не... кого-то другого.</p><p>Артемий не двигается. Вообще. Даже не перекладывает руку. Просто смотрит на Ксению — спокойно, изучающе, чуть прищурившись. Так смотрят на человека, которого уже успели разобрать по косточкам, пронумеровать детали и сложить обратно. Нашли, очевидно, ничего интересного. Это его обычный взгляд. Я уже знаю этот взгляд. Ненавижу его и одновременно завидую — потому что я так не умею.</p><p>— Извините, доктор Вересова. — Голос Ксении мягкий, почти нежный. Такой голос бывает у людей, которые умеют улыбаться, когда хотят сказать что-то неприятное. — Не знала, что вы заняты.</p><p>— Я проверяла состояние пациента. — Мой голос звучит ровно. Почти ровно. Только горло почему-то перехватывает на последнем слоге. — Вечерний обход.</p><p>— Конечно. — Ксения улыбается. Широко. Слишком широко. — Очень тщательная проверка.</p><p>Она ставит лоток на тумбочку. Медленно. Записывает что-то в журнал — не торопясь, аккуратными буковками. Потом уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком. Таким вежливым, таким культурным щелчком. Прямо образцово-показательный уход.</p><p>Тишина.</p><p>Я стою у монитора и смотрю на показатели, которые не вижу.</p><p>— Проблема? — говорит Артемий.</p><p>— Нет. — Пауза. — Да. — Я смотрю на закрытую дверь, за которой только что исчезла Ксения Рыкова вместе с моей профессиональной репутацией. — Возможно.</p><p>— Она болтливая?</p><p>— Она... — Я ищу слово. Нахожу поприличнее, потому что слово, которое крутится в голове, не для рабочего места. — Любопытная. Ксения Рыкова. Пять лет в отделении. Замужем за каким-то бизнесменом, который, судя по всему, балует её недостаточно, чтобы она чувствовала себя нужной. Любит знать всё раньше всех. Любит, когда эти знания имеют вес. Любит, когда её замечают.</p><p>Артемий молчит секунду. Другую. У него привычка — обдумывать, прежде чем говорить. Меня это сначала бесило. Теперь я понимаю, что это просто другая порода людей. Не такие, как я, — у меня слова обгоняют мысли на три корпуса.</p><p>— Это называется не «любопытная», Алиса. — Голос ровный. — Это называется «жадная».</p><p>Я ничего не отвечаю, потому что он прав. Потому что я сама это поняла ровно в тот момент, когда Ксения улыбнулась своей профессиональной улыбкой с ядом на донышке — той специальной улыбкой, которая означает: «я вас вижу, и мы обе понимаем, что это значит». Потому что мне теперь не по себе так, будто кто-то тихо и методично вворачивает мне под кожу занозу в виде шурупа.</p><p>— Иди, — говорит он. Не грубо. Просто. — Не надо нам с тобой сейчас маячить вместе.</p><p>Умеет формулировать. Коротко и по делу. «Нам с тобой». Даже сейчас, даже в этой ситуации, я замечаю это «нам» и думаю: вот дура.</p><p>Я ухожу.</p><p>Коридор освещён мертвенным люминесцентным светом — таким казённым, таким ни на что не надеющимся. В ординаторской холодно и пахнет кофе трёхчасовой давности и чьими-то казёнными духами. Я сажусь на стул, кладу руки на стол и смотрю на них. На те самые руки, которые только что держали его руку. Тонкие пальцы хирурга, восемь лет реанимации, сотни людей вытащено с того берега. Дрожат. Совсем немного, но дрожат. Хорошенький профессионал.</p><p>Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает.</p><p>Мысль привычная, как старая царапина. Я сначала думала её про него — про его раны, про девяносто семь процентов смертности при таком количестве ножевых, про то, как его сердце стояло сто двадцать семь секунд. А сейчас думаю уже про себя. Про то, что умираю я. Медленно, методично, с полным пониманием происходящего — и остановиться почему-то не могу.</p><p>На следующий день Ксения ждёт меня в ординаторской.</p><p>Это я замечаю сразу — по тому, как она сидит. Не листает ленту, не пьёт кофе, не делает вид, что случайно оказалась здесь и просто греется. Просто сидит на стуле напротив моего и ждёт. Прямая спина. Руки на коленях. Дверь закрыта. Картина маслом: «Женщина, у которой есть разговор».</p><p>Мой желудок делает что-то неприятное.</p><p>— Ксения. — Я вхожу, кладу папку на стол, делаю вид, что всё нормально. Я профессионал. У меня всё нормально. — Тебе что-то нужно?</p><p>— Алиса Сергеевна, нам нужно поговорить.</p><p>Вот тут меня накрывает по-настоящему. Не «доктор Вересова». «Алиса Сергеевна». Этот переход — он маленький, разница небольшая, но он означает ровно одно: мы сейчас не коллеги. Мы два человека, один из которых держит что-то в руке и предлагает поговорить по-хорошему.</p><p>Я сажусь. Смотрю на неё. Стараюсь, чтобы в глазах было ровно столько, сколько нужно: внимание, профессиональный интерес, ни грамма страха. Получается так себе.</p><p>— О чём?</p><p>— О вашем пациенте. — Ксения наклоняется чуть вперёд. Голос тихий, почти заботливый. Заботливый — это она умеет. — Из пятнадцатой палаты.</p><p>— У пациента из пятнадцатой палаты есть лечащий врач, история болезни и лист назначений. — Я говорю это чётко, как читаю по инструкции. — Если у тебя есть вопросы по уходу, я слушаю. Если нет — у нас обеих есть работа.</p></section><section><title><p>Глава 12. Возвращение Антона</p></title><p>Выхожу из больницы в начале одиннадцатого — и это ещё хорошо, потому что планировала в девять. Ноги гудят, как натянутые провода перед грозой, в голове серый туман такой плотности, что мысли в нём тонут раньше, чем успевают оформиться. Глаза слипаются. Спина ноет. Левое плечо — то, которое я потянула ещё в начале ноября и так и не удосужилась толком полечить, — напоминает о себе тупой, методичной болью.</p><p>Четырнадцать часов на ногах. Два экстренных, одна смерть. Восьмидесятилетний мужчина — Пётр Семёнович, я успела прочитать имя в карте, — которого привезли с инфарктом слишком поздно. Его дочь сидела в коридоре и теребила пуговицу на пальто. Я видела это через стекло. Я сделала всё возможное. Я всегда так говорю. И всегда не верю себе — потому что «всё возможное» звучит как оправдание, а не как факт.</p><p>Тяжёлая дверь хлопает за спиной. Воздух второй половины ноября бьёт в лицо, как пощёчина — резкий, ледяной, с запахом снега и выхлопов. На секунду даже хорошо: мозг просыпается от шока.</p><p>Фонари отбрасывают жёлтые пятна на грязный снег. Красиво, если бы не было так тошно. Моя Шкода стоит в дальнем углу парковки — я специально паркуюсь подальше, чтобы хотя бы эти пятьдесят метров пройти пешком и попытаться стать человеком, а не ходячим автоматом с фонендоскопом.</p><p>Я делаю несколько шагов — и замираю.</p><p>Рядом с моей машиной стоит человек. Высокий, в дорогом сером пальто, руки в карманах. Стоит спокойно, вальяжно, с тем особенным видом человека, который привык, что мир крутится вокруг него, — как будто это его парковка, его город, его право ждать здесь сколько угодно, хоть всю ночь.</p><p>Антон.</p><p>Моё сердце сначала дёргается — рефлекс узнавания, три года совместной жизни так просто не вытравить, — а потом падает куда-то вниз с глухим, неприятным стуком.</p><p>Господи. Только не это. Только не сегодня.</p><p>— Привет, Алиса, — говорит он, и в его голосе — та самая бархатная теплота, которую я когда-то полюбила. Которую я когда-то принимала за искренность. Сейчас она скользит по мне, как вода по промасленному стеклу, — ни за что не цепляется, ничего не оставляет.</p><p>— Антон. — Я останавливаюсь в метре от него — ровно настолько, чтобы не выглядеть испуганной, но не подходить ближе. — Что ты здесь делаешь?</p><p>— Случайно проезжал мимо. — Он улыбается — та самая улыбка, обезоруживающая, немного виноватая, всегда правильно откалиброванная. — Решил проводить.</p><p>Случайно проезжал. Ну-ну.</p><p>Антон Белов живёт на проспекте Строителей, в своей дорогой трёхкомнатной квартире с панорамными окнами, подземным паркингом и кофемашиной, которая стоит дороже моей месячной зарплаты. До городской больницы скорой помощи номер семь ему ехать двадцать минут в объезд — и это если без пробок, а в центре нашего города пробки даже в одиннадцать вечера. Никакого «случайно» здесь нет и в помине. Он стоит здесь и ждёт. Может, час. Может, больше.</p><p>Вопрос только один: зачем.</p><p>— Не надо, — говорю я. Голос у меня ровный — устало-ровный, без эмоций, как у человека, которому уже не хватает сил даже на раздражение. — Я сама доберусь.</p><p>— Алиса.</p><p>— Антон, я работала четырнадцать часов. Я хочу домой, хочу душ и хочу лечь спать. Я не хочу разговаривать. Совсем. Ни с кем. Тем более с тобой.</p><p>— Пять минут, — говорит он. Спокойно, без обиды — он не обижается на такие вещи, это ему несвойственно. Антон Белов — человек с феноменальным самообладанием и железными нервами. Это я когда-то считала достоинством. — Дай мне пять минут, Алис.</p><p>Пять минут с Антоном Беловым — это как пять минут в зубоврачебном кресле, когда анестезия не до конца подействовала. Теоретически немного. Практически — вечность, наполненная тихой, методичной болью.</p><p>Он подходит ближе, и я чувствую его дорогой парфюм — что-то тяжёлое, древесное, с нотками пачули и амбры. Я помню этот запах. Помню, как когда-то, в самом начале, он казался мне красивым — обволакивающим, мужским, надёжным. Сейчас он просто раздражает. Мозг упрямо помнит слишком много лишнего.</p><p>— Замёрзнешь тут, — говорит он. — Садись в машину.</p><p>— Меня не волнует, замёрзну ли я.</p><p>— Алиса, не будь упрямой.</p><p>И вот это — вот это — задевает. Живое место. Четыре слова, которые за три года совместной жизни я слышала примерно семьсот раз. Каждый раз, когда у меня было своё мнение. Каждый раз, когда я отказывалась соглашаться. Каждый раз, когда я хотела чего-то своего, а не того, что казалось правильным ему.</p><p>Не будь упрямой, Алиса. Не спорь, Алиса. Просто согласись, Алиса. Разве это так сложно?</p><p>Я делаю медленный выдох. Морозный воздух клубится паром.</p><p>— Ладно, — говорю я. Не потому что хочу. Потому что устала стоять на холоде и потому что чем быстрее я выслушаю его — тем быстрее он уберётся.</p><p>Сажусь в машину. Антон садится на пассажирское сиденье без приглашения — разумеется, без приглашения, он никогда не ждёт приглашений, — закрывает дверь. Замкнутое пространство сразу становится теснее. Его запах заполняет салон. Я сжимаю руль и смотрю прямо перед собой на тёмный капот.</p><p>Молчим. Двигатель я не завожу.</p><p>За лобовым стеклом медленно падает снег — редкий, ленивый, февральский. Фонарь слева мигает с равномерными интервалами. Где-то в глубине двора лает собака.</p><p>— Говори, — наконец бросаю я.</p><p>— Я слышал, у тебя проблемы на работе, — произносит он. Аккуратно, осторожно — как будто ступает по льду и проверяет, выдержит ли он.</p><p>Я резко оборачиваюсь.</p><p>В груди что-то сжимается — резко, болезненно. Не страх. Скорее острое раздражение пополам с тревогой и ещё чем-то, чему я пока не могу подобрать слово.</p><p>— Откуда ты знаешь?</p><p>— Слухи. — Он пожимает плечами — небрежно, как человек, которому нечего скрывать. Именно так и пожимают плечами люди, которым как раз и есть что скрывать. — Город маленький.</p><p>Наш промышленный город на полмиллиона человек. Не Москва, конечно, но и не деревня Кукуево, где тётя Маша через забор рассказывает всем, что у Нинки из третьего дома опять неприятности. Слухи сами по себе не перелетают из больничного коридора четвёртого этажа прямо в ухо Антону Белову, который уже два года живёт своей отдельной жизнью и, насколько я знаю, не имеет никакого отношения к медицине.</p></section><section><title><p>Глава 13. Диагноз Лидии</p></title><p>Кафе «Берёзка» — наш с Лидией старый ритуал: третий столик от окна, капучино для неё, американо для меня, и три часа разговоров обо всём на свете. Обычно я жду этих встреч. Записываю в ежедневник, отмечаю кружочком. Сегодня — стою у входа и тяну время уже минут пять, разглядываю собственное отражение в стеклянной двери. Лидия Морозова уже сидит за нашим столиком — в своём бежевом костюме, волосы убраны в аккуратный узел, листает что-то в телефоне с видом человека, которому ничего в жизни не угрожает. Лучшая подруга. Психолог. Человек, который умеет читать меня как открытую книгу — причём даже те страницы, которые я намертво заклеила скотчем, замуровала бетоном и поставила сверху табличку «Посторонним вход воспрещён».</p><p>Вот именно поэтому я и стою здесь, а не сижу там.</p><p>Я делаю вдох. Выдох. Толкаю дверь.</p><p>— О господи, — говорит она вместо приветствия, едва я снимаю куртку. Телефон летит на стол. Она смотрит на меня так, будто я пришла с поля боя. — Ты выглядишь ужасно.</p><p>— Спасибо, Лид. — Я вешаю куртку на крючок, не тороплюсь. — Всегда приятно тебя видеть. Ты тоже прекрасно выглядишь, кстати.</p><p>— Я серьёзно. — Она откладывает телефон, складывает руки на столе и смотрит на меня в упор. — Когда ты последний раз нормально спала? Не «три часа урывками», а нормально. Восемь часов. Подряд.</p><p>Я сажусь. Беру меню, хотя знаю его наизусть — капучино, американо, три вида салатов, которые я никогда не заказываю. Открываю. Прячу за ним лицо.</p><p>— Просто работа, — говорю я в ламинированный картон. — Дежурства. Сезон обострений, то да сё. Ноябрь, знаешь ли, не самый жизнерадостный месяц.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— Положи меню.</p><p>Я кладу.</p><p>Она смотрит на меня — с тем самым выражением, которое я ненавижу всей душой: спокойное, внимательное, без осуждения, но и без малейшей пощады. Профессиональный взгляд психолога, который видит тебя насквозь и при этом так мило улыбается. Она даже дома так смотрит — на мужа, на кошку, на засыхающий фикус на подоконнике. Всё анализирует. Всё раскладывает по полочкам. Всему ставит диагноз.</p><p>— Расскажи, — говорит она просто.</p><p>— Нечего рассказывать.</p><p>— Бессонница есть?</p><p>Пауза. Я смотрю в окно — там серая улица, прохожие в шарфах, мокрый снег на тротуаре.</p><p>— Бывает.</p><p>— Аппетит?</p><p>— Нормальный.</p><p>— Врёшь. — Она кивает на мои руки, которые лежат на столе. — У тебя ногти обломаны. Причём неровно — грызла, а не стригла. Ты их грызёшь только в состоянии сильного хронического стресса. Последний раз это было после развода с Антоном.</p><p>Я убираю руки под стол. Сцепляю пальцы на коленях.</p><p>— Лид, ты психолог или следователь? Ты вообще когда-нибудь просто отдыхаешь? Приходишь в кафе, пьёшь кофе, не ставишь диагнозов?</p><p>— В данный момент — подруга, — говорит она. — Которая видит, что с тобой что-то происходит. Причём что-то серьёзное. — Она наклоняется чуть вперёд. — Кто он?</p><p>Я открываю рот. Закрываю. В груди что-то сжимается — не больно, нет, скорее как будто кто-то взял и медленно, методично сдавил ладонями сердце — вот так, немного, чтобы ты чувствовала, но не задыхалась.</p><p>— С чего ты взяла, что это «он»?</p><p>— Алиса. — Она смотрит на меня. — Я тебя знаю двенадцать лет.</p><p>Официантка приносит кофе — вовремя, я хватаюсь за чашку, как утопающий за доску. Делаю большой глоток. Горячо, почти обжигает язык — хорошо, это хотя бы что-то реальное, конкретное, понятное. Боль от горячего кофе — это не «компульсивное желание спасать», не «нарушение профессиональных границ», это просто горячий кофе.</p><p>Смотрю в окно на серую улицу. Обычная жизнь. Простая. Без криминальных авторитетов, без флешек с компроматом, без шантажа, без пациентов с татуировкой-лабиринтом на предплечье, которые смотрят на тебя так, будто видят тебя первый раз — и последний, — и это почему-то важнее всего остального.</p><p>— Это пациент, — говорю я, наконец. Тихо. Почти в чашку.</p><p>Тишина.</p><p>— Пациент, — повторяет Лидия.</p><p>— Да.</p><p>Она молчит несколько секунд — что для неё нетипично: обычно Лидия реагирует мгновенно, у неё на каждое слово есть готовый ответ, выверенный и точный, как скальпель. Но сейчас — молчит. Медленно ставит чашку на блюдце. Складывает руки.</p><p>— Как давно?</p><p>— Несколько недель.</p><p>— И?</p><p>— И ничего. — Я усмехаюсь — криво, некрасиво. — Я врач, Лид. Взрослый, вменяемый врач с восьмилетним стажем. Я понимаю все границы, все правила, всю этику. Клятва Гиппократа не говорит прямым текстом, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь, — но смысл примерно ясен.</p><p>— Ты сказала «влюбляешься».</p><p>Я замираю. Чашка зависает на полпути к столу.</p><p>— Я этого не говорила.</p><p>— Ты именно это сказала. — Лидия берёт меня за руку — мягко, но уверенно, как будто хочет убедиться, что я не сбегу прямо сейчас, прямо через стол. — Алиса, посмотри на меня.</p><p>Я смотрю.</p><p>— Расскажи мне о нём.</p><p>И вот тут — вот тут что-то во мне ломается. Не громко, не со слезами и надрывом — а тихо, незаметно, как перегорает лампочка: секунда света, щелчок, и темнота. Я начинаю говорить — сначала медленно, выбирая каждое слово, как сапёр выбирает, какой провод перерезать. Потом — быстрее. Не всё. Не про Терентьева, не про флешку, не про Антона на парковке с его «я беспокоюсь о тебе», не про Ксению с её мерзким телефоном и мерзкой улыбкой. Только про него. Про то, как он лежал там, на каталке, с ножевыми ранами, и был мёртв — буквально мёртв, сто двадцать семь секунд, — и как что-то во мне щёлкнуло в ту ночь, что-то сдвинулось с места, куда было намертво прибито три года назад. Про его шрамы — старые, не от той ночи, много старше. Про серые глаза, которые смотрят на тебя с такой холодной, спокойной внимательностью, будто он уже просчитал всё, что ты скажешь, и ждёт только, когда ты это произнесёшь вслух. Про «зря спасли» — и про то, что я почему-то не испугалась, не отступила, а разозлилась. Почему-то именно разозлилась. Про то, что он опасен, и я это знаю, понимаю всеми своими медицинскими мозгами, — и всё равно иду к нему каждое дежурство, потому что...</p></section><section><title><p>Глава 14. Взлом системы</p></title><p>Ночное дежурство — это особый вид пытки. Не потому что тяжело физически, хотя и это тоже. А потому что думаешь. Слишком много, слишком глубоко, слишком честно — именно тогда, когда не хочется ни того, ни другого, ни третьего.</p><p>Три часа ночи. Больница засыпает не полностью — она никогда не спит полностью, — но притихает, как зверь, который прикрыл глаза. Мониторы пищат в темноте. Где-то шаркает медсестра. Люминесцентная лампа в конце коридора мигает — уже третью неделю, я уже трижды заявку писала, и ничего. Обычная ночь.</p><p>Я иду с обхода. Ноги будто набиты мокрым песком, в голове — туман, во рту — привкус пятого за смену стакана отвратительного кофе из автомата. Ещё шесть часов до конца дежурства. Я мечтаю только об одном: добраться до ординаторской, упасть лицом в подушку и провалиться.</p><p>Поворачиваю к медсестёрскому посту — и останавливаюсь.</p><p>Синеватый свет монитора. Силуэт за столом. Тёмные волосы. Знакомые плечи. И пальцы — пальцы, которые мелькают над клавиатурой слишком быстро, слишком профессионально для человека, который ещё три недели назад не мог поднять руку без того, чтобы не поморщиться.</p><p>У меня не сразу доходит, что я вижу.</p><p>Я стою и смотрю. Раз, два, три секунды — мозг старательно подбирает безопасные объяснения. Может, кто-то из ночных медсестёр остался работать. Может, новый сотрудник. Может, у меня уже галлюцинации от усталости и пятого стакана кофе.</p><p>Потом я вижу шрам на шее. Тот самый, от ножа, который я зашивала.</p><p>Потом доходит.</p><p>— Что вы делаете?! — шёпот вырывается сам — резкий, невольный, и от него в тихом коридоре будто что-то рвётся.</p><p>Артемий не поворачивается.</p><p>— То, что должен.</p><p>Три слова. Ровно. Спокойно. Как будто он сидит у себя дома с чашкой чая и листает что-то в интернете, а не взламывает больничную базу данных в три часа ночи в казённом халате с незажившей дырой в боку.</p><p>Я подхожу к нему в три шага и хватаю за плечо. Он наконец поворачивается — не испуганно, не виновато. Со своим обычным холодным спокойствием, которое у него означает ровно одно: «я всё просчитал, ты не изменишь ничего, но продолжай, если хочешь».</p><p>— Вы взламываете больничную базу?!</p><p>— Да.</p><p>Честно, надо отдать должное. Даже не пытается придумать легенду.</p><p>— Артемий! Здесь камеры, здесь журналы доступа, здесь логи — если это обнаружат, меня уволят, а вас…</p><p>— Камеру на этом участке я отключил восемь минут назад. — Он поворачивается обратно к экрану. — Журнал доступа зачищу, когда закончу. — Небольшая пауза. — Не мешай.</p><p>Не мешай. Замечательно.</p><p>Мой пациент взламывает закрытые разделы системы, недоступные даже мне с моим бейджем, и говорит «не мешай». Логика на конечной станции «Пробитое дно».</p><p>Вот одна я — шокированная, стоит у поста с приоткрытым ртом и не знает, куда деть руки. Вот вторая я — разумная, которая лихорадочно подсчитывает последствия и приходит к выводу, что они все плохие. Вот третья я — та, которая стоит здесь и не уходит, хотя давно должна была нажать кнопку вызова охраны.</p><p>Третья побеждает. Она всегда побеждает, когда речь заходит о нём. Чёрт его дери.</p><p>Я прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки. Наблюдаю. Пытаюсь рационализировать. «Он в своём уме? Безусловно. Он понимает, что делает? Явно да. Может ли он нанести себе вред этим действием? Теоретически нет. Может ли он нанести вред мне?» Вот тут рационализация спотыкается и падает.</p><p>— Мне нужно знать, что здесь происходило, прежде чем они вернутся, — говорит он, не отрываясь от экрана. — Мне нужна информация. Кто приходил. Кто спрашивал. Кто передавал запросы в административную часть.</p><p>— Они? — повторяю я. — Кто именно — они?</p><p>— Те, кто хочет вернуть то, что я украл.</p><p>Голова у меня начинает дымиться — мысли путаются в густом тумане, мозг перегревается и, кажется, вот-вот задымится совсем. За три месяца я слышала многое: шантаж, компромат, криминальный авторитет, флешка, Терентьев. Но каждый раз это было где-то в отдалении — в пространстве между ним и мной, за невидимой чертой, которую он старательно держал.</p><p>Сейчас черта исчезла.</p><p>— Если вас поймают, — говорю я тихо, — меня уволят.</p><p>Из всего, что можно было сказать в эту минуту, я снова умудрилась выбрать именно это. Блестяще, Алиса. Просто блестяще.</p><p>— Меня не поймают, — отвечает он.</p><p>— Откуда такая самонадеянность?</p><p>— Потому что я делал это раньше. — Пальцы продолжают двигаться. — Для систем намного серьёзнее этой.</p><p>Я смотрю на экран. Мелькают файлы — медицинские карты, журналы посещений, административные разделы с паролями, которые мне и не снились. Он входит в закрытые разделы с такой же лёгкостью, с которой я открываю карту пациента. Методично, быстро, без единого лишнего движения.</p><p>«Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает».</p><p>Я думала об этом в первые дни. А сейчас думаю: что делать, когда пациент не умирает, а взламывает твою больницу в три ночи?</p><p>— Что именно вы ищете? — спрашиваю я, потому что молчать уже невозможно.</p><p>— Кто приходил ко мне. Кто спрашивал о моём состоянии. Какие запросы на меня поступали.</p><p>— Зачем?</p><p>Он делает паузу. Самую небольшую.</p><p>— Потому что мне нужно понять, сколько у меня времени.</p><p>Сердце у меня проваливается куда-то вниз.</p><p>Несколько минут тишина. Он работает. Я стою за его спиной и смотрю на экран — ничего не понимаю в том, что он делает, но понимаю главное: он знает, что ищет, и он это найдёт. Всё равно найдёт, с моей помощью или без.</p><p>Потом он закрывает все окна. Быстро, аккуратно — несколько нажатий, и экран возвращается к стандартному виду поста. Никаких следов. Как будто ничего не было.</p><p>Артемий встаёт. Разворачивается ко мне.</p><p>Смотрит.</p><p>— Что вы нашли? — мой голос тихий и напряжённый.</p><p>Он молчит несколько секунд. Взвешивает.</p><p>— Главврач передаёт информацию. Каждый день звонит, как только приходит в кабинет. — Пауза. — Он на зарплате у Терентьева.</p></section><section><title><p>Глава 15. Опер Воронцов</p></title><p>Я стою у окна ординаторской и смотрю в серое ноябрьское небо, когда в коридоре появляется незнакомец.</p><p>Высокий. Плечистый. Строгий костюм, тёмные волосы, короткая стрижка. Идёт так, будто знает каждый сантиметр этого коридора, хотя я его здесь никогда не видела. Взгляд цепкий, сканирующий — обводит стены, двери, лица. Профессиональная привычка. Такой взгляд не бывает у людей, которые никогда не охотились за другими людьми.</p><p>Моё сердце на секунду замирает. Почему — не знаю. Инстинкт. Или паранойя. После всего, что случилось за последние две недели, граница между ними у меня совсем стёрлась.</p><p>Незнакомец направляется к стойке медсестёр, достаёт удостоверение. Я не слышу слов, но вижу, как Ксения вытягивается и кивает на кабинет Крутова. Незнакомец благодарит коротким кивком — ни улыбки, ни лишних жестов — и идёт туда.</p><p>Я выдыхаю. Может, ничего. Может, по другому делу. Может, вообще не сюда.</p><p>Но моё нутро — этот противный внутренний голос, который в последнее время кричит не переставая — говорит: это сюда. Это к нам.</p><p>Прикладываю ладонь к горлу, словно могу нащупать пульс снаружи. Сто двадцать, не меньше. Мозг кипит, и в голове уже стоит тот едкий дым, который появляется каждый раз, когда я понимаю: ситуация вышла из-под контроля ещё вчера, а я всё делала вид, что управляю ею.</p><p>Выхожу в коридор. Случайно. Просто хожу по своим делам. Просто врач, которой надо проверить состояние пациентов. Врач, которая совершенно не идёт специально мимо кабинета главврача, чтобы поймать хоть слово из разговора. Никакой паранойи. Просто обход.</p><p>— Вересова, — окликает меня Ксения вполголоса.</p><p>Я оборачиваюсь. Она стоит у стойки, перебирает какие-то бумаги, но взгляд у неё встревоженный.</p><p>— Это из полиции, — шепчет она. — Спрашивал про нашего... про пациента из пятнадцатой.</p><p>Что-то в моём лице, видимо, меняется, потому что Ксения торопливо добавляет:</p><p>— Я ничего не сказала. Прямо. Просто показала к Крутову.</p><p>— Хорошо.</p><p>— Алиса Сергеевна... — она мнётся, опускает глаза. — Я знаю, что наворотила дел. Но я теперь... я на вашей стороне. Честно.</p><p>Я смотрю на неё секунду. Ксения умеет быть и сплетницей, и шантажисткой — это я выяснила совсем недавно, когда она нашла способ использовать то, что увидела в пятнадцатой палате. Потом, правда, что-то изменилось — резко и окончательно. Я так и не узнала, что именно, но с тех пор Ксения смотрит на меня другими глазами.</p><p>— Спасибо, — говорю я коротко.</p><p>Иду дальше.</p><p>Мимо поста. Мимо каталки с чьим-то пациентом в коридоре. Мимо Игоря Светлова, который стоит у окна и смотрит на меня с выражением человека, которому очень многое хочется сказать, но который всё-таки сдерживается. Пока сдерживается.</p><p>Мы с Игорем последнюю неделю разговариваем исключительно по делу. «Пациент из третьей, консультация», «кардиограмма», «давление упало». Всё. Он сделал официальную жалобу — я знаю, Вера мне сказала, — и теперь мы с ним движемся по параллельным рельсам. Встречаемся только на стрелках.</p><p>Он смотрит на меня. Я смотрю на него.</p><p>— Доктор Вересова, — говорит он официально. — Из управления пришли. Вас вызывают.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Это из полиции.</p><p>— Я знаю, Игорь Андреевич.</p><p>Пауза.</p><p>— Алиса, — голос другой. Тихий. Почти человеческий. — Ты понимаешь, во что влезла?</p><p>— У меня обход через полчаса, — говорю я. — Если хочешь поговорить по-человечески — это вечером. Не сейчас.</p><p>Он смотрит мне вслед. Я это чувствую спиной, но не оборачиваюсь.</p><p>Некоторые раны не зашить — их можно только пережить. Эту мысль я думаю каждый раз, когда прохожу мимо кого-то, кого когда-то подвела. Вот только с Игорем сложнее: не знаю, подвела ли его я — или он сам себя подвёл, выбрав ревность вместо нормального разговора.</p><p>Наверное, мы оба.</p><p>Дверь кабинета Крутова приоткрыта — не настежь, но щель есть. Голоса слышны смутно. Разбираю отдельные фразы:</p><p>— ...без документов... множественные ножевые ранения... около тридцати пяти лет...</p><p>Всё.</p><p>Внутри меня что-то падает вниз — медленно, как тяжёлый камень в тёмную воду. Без всплеска. Просто тонет.</p><p>Это про него.</p><p>Я прохожу мимо. Не останавливаюсь. Иду к посту медсестёр, беру первую попавшуюся карту, делаю вид, что читаю. Слова не складываются в смысл. Буквы прыгают перед глазами.</p><p>— Доктор Вересова?</p><p>Ксения. Смотрит на меня с тем своим выражением — любопытным и чуть испуганным одновременно. Показывает глазами на кабинет главврача.</p><p>— Вас зовут.</p><p>Ноги несут меня туда сами. Голова при этом занята совершенно другим — например, тем, что вчера я солгала своей подруге о том, как у меня дела. Что позавчера не спала до трёх ночи, сидела в пустой ординаторской и слушала, как где-то в конце коридора скрипит половица под чьими-то осторожными шагами. Что сегодня утром поймала себя на том, что иду в пятнадцатую палату не как врач. Как кто? Как человек, которому там нужно быть. Вот одна я — шокированная, понимающая всю абсурдность этого. Вот вторая я — та, которой уже давно наплевать на абсурдность.</p><p>Господи. Ну и влипла же ты, Алиса Вересова. Клятва Гиппократа не говорит, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь. Совсем не говорит. Это, видимо, предполагалось само собой разумеющимся — что так не бывает, что профессионал держит дистанцию, что врач не смотрит на пациента и не думает о том, как у него серые глаза и усталая складка у правого виска, которая появляется, когда он о чём-то думает.</p><p>В кабинете Крутов сидит за столом с видом человека, которому очень неудобно. Незнакомец стоит у окна, повернувшись вполоборота. При моём появлении поворачивается полностью.</p><p>— Доктор Вересова? — голос ровный, без интонаций. — Максим Павлович Воронцов, оперуполномоченный уголовного розыска.</p><p>Удостоверение он уже убрал. Показывает фоторобот — лист А4, распечатанный с принтера. Чёрно-белый портрет. Мужчина, возраст тридцать — тридцать пять лет. Тёмные волосы, серые глаза. Шрам у правого виска.</p></section><section><title><p>Глава 16. Физическое напряжение</p></title><p>Я не захожу в пятнадцатую палату уже сутки.</p><p>Нет, не так. Я не захожу в пятнадцатую палату уже двадцать шесть часов и сорок минут. Да, ровно двадцать шесть часов и сорок проклятых минут я не захожу в пятнадцатую палату. Точно. Потому что я хирург, а хирурги — это педанты с зацикленностью на деталях, мы считаем всё: миллилитры крови, секунды остановки сердца, миллиметры разреза. Мы измеряем жизнь — чужую, свою, время между ударами пульса. Всё поддаётся цифрам. Всё — кроме этого дерьма, которое творится у меня внутри, когда я думаю о нём.</p><p>А думаю я о нём постоянно.</p><p>И это не просто факт — это диагноз. Терминальный. Хронический. Неизлечимый. И я признаю его только здесь, в четырёх стенах ординаторской, когда никто не видит, как у меня дрожат руки от одной мысли о том, что он там, в пятнадцатой палате, один, а я здесь, как трусливая сука, которая боится не того, что он сделает, а того, что я сама наворочу, если переступлю черту.</p><p>Черту? Да какую ещё на хрен черту?! Я её переступила ещё три недели назад, когда впервые села у его кровати не как врач, а как человек, которому важно, дышит ли он, спит ли, бредит ли во сне. Когда впервые услышала его "зря спасли" — и не отошла, хотя должна была. Когда впервые поняла, что сердце у меня бьётся не от адреналина, а от того, что он смотрит на меня так, будто видит не доктора Вересову, а меня — со всеми моими трещинами, которые я три года тщательно прятала под белым халатом и профессиональной улыбкой.</p><p>Три года. Три чёртовых года я жила по правилам: работа — дом — работа, ничего лишнего, ничего опасного, ничего, что могло бы выбить меня из равновесия. Я выстроила себе клетку — чистую, стерильную, предсказуемую — и сидела в ней, как пойманный зверь, который привык, что так безопаснее. А потом привезли его — с ножевыми, с клинической смертью, с этими его серыми глазами, которые смотрели на меня так, будто знали, что я лгу сама себе. И всё. Всё пошло прахом.</p><p>Потому что он — это не пациент. Это омут. Это чёрная дыра, которая засасывает всё, что попадает в её поле притяжения. И я попалась. Влипла по уши, по глаза, по врачебную клятву, которую давно уже нарушила, даже не заметив, как это произошло.</p><p>И теперь я сижу в ординаторской, делаю вид, что читаю историю болезни Натальи Семёновой (ей семьдесят два, постинфарктный кардиосклероз, давление скачет — какая, к чёрту, разница), а на самом деле вижу его глаза. Тёмные. Внимательные. С этим странным выражением, которое он прячет за холодностью, как за бронёй, а я уже научилась его читать — и ненавижу себя за это, потому что знать его слишком хорошо — это как держать в руках гранату с выдернутой чекой. Рано или поздно она рванёт. Вопрос только — кого зацепит на выходе.</p><p>А зацепит, сука, меня.</p><p>Потому что я — это та дура, которая знает все правила, все протоколы, все границы — и переступает их каждый раз, когда открывает дверь в пятнадцатую палату. Которая должна была давно уже передать его другому врачу, написать рапорт, уйти — и не уходит. Которая должна была уже давно испугаться — и не испугалась. Которая должна была послушать Веру, Лидию, собственный разум — и не послушала.</p><p>Потому что он — это первый человек за три года, кто смотрит на меня и видит не врача, не спасительницу, не функцию — а меня. Со всеми моими шрамами. Со всеми моими ошибками. Со всем тем дерьмом, которое я три года прятала под маской профессионализма.</p><p>И это — страшнее всего.</p><p>Страшнее Терентьева. Страшнее угроз. Страшнее потери лицензии.</p><p>Потому что это означает, что я больше не могу притворяться. Что эта клетка, которую я так аккуратно для себя построила, разрушена. Что я — это не та Алиса Вересова, которая спокойно спит по ночам, не та, которая не дрожит, когда думает о ком-то. Не та, которая не боится заглянуть в глаза и увидеть там что-то, от чего нельзя отвернуться.</p><p>Я — это та, которая стоит у окна ординаторской, смотрит на серый ноябрьский двор и знает, что всё уже случилось. Что назад дороги нет. Что выбора у меня уже не было с того момента, как я впервые коснулась его руки — не как врач, а как человек, которому важно, дышит ли он.</p><p>И это — не профессиональная деформация.</p><p>Это — диагноз.</p><p>Терминальная стадия.</p><p>Без права на ремиссию.</p><p>— Алиса, ты ела сегодня? — Вера Лаврентьева заглядывает в дверь, смотрит на меня поверх очков с выражением человека, у которого есть все ответы, но он ждёт, пока ты сама дойдёшь до вопроса. Эта манера меня всегда немного бесила — такая мягкая, такая терпеливая, такая всезнающая. Как будто она видит меня насквозь и ей немного жаль меня, дуру. — Ты третий час сидишь над одной и той же историей болезни.</p><p>— Ем, — говорю я, не поднимая глаз.</p><p>— Угу. Значит, не ела.</p><p>Вера входит, ставит передо мной стакан чая. От него пахнет чабрецом, и этот запах почему-то сжимает горло. Чай с чабрецом мне всегда заваривала бабушка — когда я болела, когда расстраивалась, когда мир казался слишком большим и слишком враждебным. Сейчас мир именно такой. Большой. Враждебный. Полный ловушек, в одну из которых я уже угодила по собственной дурости, причём угодила осознанно, глядя прямо на неё и думая: какая интересная ловушка, дай-ка я загляну поближе.</p><p>— Ты избегаешь его, — говорит Вера. Не спрашивает — констатирует. Как будто я открытый учебник по патологической анатомии, и диагноз очевиден без вскрытия.</p><p>— Никого я не избегаю, — отвечаю я. — У меня загруженный день.</p><p>— Алиса.</p><p>— Вера Михайловна.</p><p>Она садится напротив, складывает руки на столе. Молчит. Это её любимый приём — молчать до тех пор, пока собеседник сам не начнёт говорить. Я знаю этот приём. Я им пользовалась с пациентами. Но одно дело — знать, как работает капкан, и совсем другое — не попасть в него, когда он перед тобой раскрыт и ещё улыбается тебе.</p><p>— Я боюсь, — говорю я, наконец. — Вот тебе честный ответ. Боюсь. Довольна?</p><p>— Смотря чего боишься.</p><p>— Себя. — Слово выходит тихо, почти без звука. — Того, что я могу сделать, если не удержу дистанцию. Понимаешь? Не его боюсь. Себя. И это куда хуже.</p></section><section><title><p>Глава 17. Записка на стекле</p></title><p>Парковка встречает меня мёртвой тишиной и мерцанием фонарей, которые никак не могут решить — светить им или нет. Полночь. После долгого дежурства ноги несут меня к машине почти автоматически: голова пустая, как аквариум без воды, и каждый шаг отдаётся тупой болью в пояснице. Я думаю только об одном — добраться до постели и упасть лицом в подушку. Желательно не вставая до утра.</p><p>Но прежде чем я успеваю вставить ключ в замок, взгляд цепляется за белый листок под дворником.</p><p>Стою и смотрю на него секунды три. Или пять. Время странно растягивается.</p><p>Листок обычный. Белый. Сложен вдвое. Под дворником. На моей машине.</p><p>Мало ли — рекламный флаер? Записка от соседа по парковке, которому я перекрыла выезд? Я протягиваю руку и разворачиваю бумагу. Читаю.</p><p>«Держись подальше от пациента из 15-й палаты, если хочешь жить спокойно».</p><p>Печатные буквы. Никаких подписей. Никаких объяснений.</p><p>Я стою и перечитываю это дважды, будто надеюсь, что при втором прочтении слова сложатся в нечто менее пугающее. Может, это просто шутка? Может, кто-то из коллег, кто в курсе моей... привязанности... решил так пошутить? Чёрный юмор медиков, и всё такое.</p><p>Но юмором тут и не пахнет. Буквы ровные, аккуратные. Кто-то напечатал это специально. Кто-то пришёл на эту парковку, нашёл именно мою машину и оставил это именно мне.</p><p>Я оглядываюсь.</p><p>Парковка пустая. Ни души. Только фонарь мигает в дальнем углу — раз, два, раз — будто дразнит, намекает на что-то, чего я предпочла бы не знать. Тени между машинами густые, тёмные. Каждая из них теперь кажется мне живой. Вот там, за синей «Ладой» — там кто-то есть? А вон та тень у забора — это просто куст?</p><p>Страх ползёт по спине медленно, основательно, как ледяная вода за шиворот. Сначала шея, потом лопатки, потом весь позвоночник.</p><p>Кто-то следит. Кто-то знает.</p><p>Я сажусь в машину, захлопываю дверь и сразу жму кнопку блокировки — резко, почти панически. Руки дрожат. Замечаю это и злюсь на себя: ну и что? Записка. Просто бумага. Испугалась бумажки?</p><p>Да. Испугалась. Потому что эта бумажка означает, что кто-то знает о моей связи с Артемием. Кто-то наблюдает. И этот кто-то достаточно уверен в себе, чтобы прийти ночью на парковку больницы и оставить угрозу прямо под дворником.</p><p>Завожу мотор. Выезжаю.</p><p>Всю дорогу домой я смотрю в зеркало заднего вида. Раз за разом, почти рефлекторно. Серебристый хэтчбек позади? Нет, свернул. Фары сзади? Нет, это просто попутный поток. Я делаю крюк через соседний квартал — просто так, без причины, хотя прекрасно понимаю, что это выглядит нелепо. Если за мной следят профессионалы, такими манёврами их не собьёшь. Но делать что-то лучше, чем не делать ничего.</p><p>Дома я первым делом задёргиваю все шторы. Потом зажигаю свет на кухне, в коридоре, в комнате — везде. Тьма сейчас мне как-то особенно не нравится. Ставлю чайник. Кладу записку на стол и смотрю на неё, пока вода закипает.</p><p>«Держись подальше... если хочешь жить спокойно».</p><p>Живи спокойно. Господи, я уже не помню, что это такое — жить спокойно. До Артемия у меня была спокойная жизнь. Бессмысленная, пустая, как стакан после дождя, но спокойная. Дежурства, ужины в одиночестве, звонки мамы с неизменным «может, помиришься с Антоном», сериалы перед сном. Никаких угроз. Никаких записок.</p><p>Зато и никакого ощущения, что живёшь.</p><p>Я сижу у окна с кружкой чая, который так и не пью, и смотрю на улицу. Ночь за стеклом тихая, обычная. Прохожих нет. Фонарь горит ровно, без мигания. Всё нормально. Всё как всегда.</p><p>Только мне не нормально и не как всегда.</p><p>Записка лежит на столе. Смотрю на неё снова и снова. Думаю о Терентьеве. Думаю о том, что рассказывал Артемий — как этот человек работает. Сначала предупреждение. Потом давление. Потом насилие. Значит, я только на первом этапе. Значит, у меня ещё есть время.</p><p>Время сделать что?</p><p>Уйти? Отступить? Сделать вид, что никакого Артемия нет, что пятнадцатая палата — просто палата, а мне до её обитателя нет никакого дела?</p><p>Я пробую примерить на себя этот вариант. Мысленно. Вот я завтра прихожу на работу, не захожу к нему, веду себя, как ни в чём не бывало. Вот послезавтра. И через неделю. Он выписывается — или его забирают раньше, — и всё. Финита. Алиса Вересова живёт дальше своей спокойной жизнью.</p><p>Не могу. Даже представить не могу.</p><p>Это не подвиг и не глупость — это просто факт. Я уже не могу сделать вид, что его нет. Что между нами ничего не было. Что он не смотрел на меня так, будто я единственный человек в этом здании, который видит в нём не угрозу, не преступника, не загадку — а просто человека.</p><p>Чай остывает. А я так и не ложусь спать.</p><p>Утром я прихожу в больницу с кругами под глазами и запиской в кармане халата. Дежурство сдала Нина Петровна, мельком взглянула на меня и спросила: «Не спала?» Я сказала: «Болела голова». Она не поверила, но расспрашивать не стала — слава богу.</p><p>В пятнадцатую палату захожу ровно в восемь. Артемий не спит — он вообще, кажется, почти никогда не спит, словно сон для него непозволительная роскошь. Сидит, облокотившись на подушку, смотрит в окно. При моём появлении поворачивает голову.</p><p>— Выглядишь паршиво, — говорит он вместо приветствия.</p><p>— Доброе утро и тебе тоже, — отвечаю я и закрываю за собой дверь. — Как самочувствие?</p><p>— Стабильно. — Он изучает меня взглядом — спокойно, внимательно, как сканер. — Что случилось?</p><p>Я достаю записку и кладу ему на тумбочку.</p><p>— Это было на моей машине. Вчера ночью. На парковке.</p><p>Он берёт бумагу. Читает. Лицо не меняется — только скулы чуть напрягаются, это я уже научилась замечать. Маленький признак того, что внутри что-то происходит.</p><p>— Это стиль Терентьева, — говорит он, наконец. — Сначала предупреждение. Потом давление. Потом насилие.</p><p>— Я знаю. Ты сам мне это рассказывал.</p><p>— Тогда ты понимаешь, что это значит.</p><p>— Понимаю.</p><p>Он кладёт записку обратно на тумбочку. Смотрит на меня — долго, серьёзно, с каким-то выражением, которое я не умею читать до конца.</p></section><section><title><p>Глава 18. Терех</p></title><p>Есть момент, когда понимаешь, что граница пройдена. Не тогда, когда решаешь её нарушить, а позже — когда оглядываешься и видишь, что уже давно стоишь по другую сторону. Вот этот момент у меня наступил примерно в пять минут первого ночи, когда я стояла у своей машины на больничной парковке, смотрела на листок под дворником и понимала: всё. Обратного пути нет. Точка невозврата пройдена где-то между первым разговором и сегодняшним вечером, и точное место уже не важно.</p><p>Важно другое: я не собираюсь делать вид, что этой записки нет.</p><p>Я прихожу в палату в восемь вечера — тогда, когда коридор уже опустел и только дальний пост медсестёр мерцает казённым светом. Сменщица Олечка поглощена телефоном и не замечает, как я прохожу мимо. Или замечает, но делает вид. Всё равно. Мне уже давно плевать на конспирацию, которую я так старательно соблюдала последние недели.</p><p>Записка жжёт мне карман. Буквально. Листок, который я позавчера нашла под дворником своей машины — «Держись подальше от пациента из 15-й палаты, если хочешь жить спокойно». Печатными буквами. Аккуратно. Без единой помарки. Профессионально, чёрт возьми. Как и всё, что касается этого человека в серых глазах и с татуировкой-лабиринтом на предплечье.</p><p>Вот одна я — та, что умная и осторожная — шепчет: разворачивайся, Алиса, это не твоя война. Ты врач. Твоя война — это реанимационный стол и дефибриллятор. Иди домой, выпей чаю, засни. Позвони завтра в полицию, скажи, что нашла записку. Вот и всё. Чисто и правильно.</p><p>Вот вторая я — та, что совсем без мозгов, судя по всему, — тихо смеётся над первой.</p><p>Потому что я уже скоро целый месяц не делаю ничего чистого и правильного. Потому что я провожу ночные дежурства у постели человека, которого должна была сдать полиции ещё три недели назад. Потому что я держу в голове информацию о криминальном авторитете, о флешке с компроматом, о том, что главврач, судя по всему, работает на тех, от кого бежит мой пациент. И молчу. Потому что я — идиотка в медицинском халате с нарушенным инстинктом самосохранения.</p><p>«Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает», — думаю я. Эта мысль преследует меня с самого начала. Но сейчас она звучит иначе. Не как приговор. Как констатация.</p><p>Вот вторая я — та, что совсем без мозгов, судя по всему, — толкает дверь палаты.</p><p>Он сидит на кровати. Спиной к двери, лицом к окну, за которым темнеет ноябрьский город. Плечи прямые — не напряжённые, а просто прямые, как у человека, который привык держать осанку даже когда ему плохо. Даже когда у него только в боку три заживающих ножевых ранения. Даже когда он в чужой больнице под чужим именем, и где-то снаружи его ищет человек, от которого не уходят.</p><p>— Ты вернулась, — говорит он, не оборачиваясь.</p><p>— У тебя глаза на затылке?</p><p>— У меня хорошие рефлексы. Твои шаги — три с половиной метра до двери, потом пауза, потом ещё шесть. Всегда.</p><p>Я останавливаюсь посреди палаты. Обалдеть. Он считал мои шаги.</p><p>— Это жутковато, — сообщаю я.</p><p>— Это профессиональный навык, — говорит он, и я слышу в голосе что-то похожее на усталость. Не физическую. Другую. Ту, что бывает, когда человек долго жил определённым образом и уже не помнит, как иначе.</p><p>— Как у дрессированной собаки, — говорю я. — Просто с другими задачами.</p><p>Он поворачивается. Смотрит на меня так, как будто я сказала что-то неожиданное. Потом — совсем чуть-чуть — в уголке рта появляется то, что при большом желании можно назвать иронией.</p><p>— Точное сравнение, — говорит он. — Никогда так не формулировал, но точное.</p><p>Я подхожу ближе. Кладу записку на тумбочку перед ним — туда, где лежит его нетронутый ужин и стакан воды. Он смотрит на листок. Долго. Потом берёт двумя пальцами, как берут что-то заражённое.</p><p>Его лицо — это отдельная история. Я за три недели научилась читать его, как кардиограмму. Вот спокойствие — линия ровная. Вот раздражение — лёгкая рябь. А сейчас — каменеет. Буквально превращается в гранит прямо на моих глазах. Скулы становятся резче, взгляд — тяжелее, и даже воздух вокруг него как будто густеет.</p><p>— Ты всё-таки узнаёшь стиль? — спрашиваю я прямо.</p><p>— Да.</p><p>Одно слово. Он умеет вот так — сжимать целые монологи в одно слово. Я раньше думала, что это просто характер. Теперь понимаю: это выживание. Когда живёшь в том мире, где живёт он, лишнее слово может стоить жизни.</p><p>— Расскажи мне о нём, — говорю я, и сама удивляюсь твёрдости своего голоса. — О Терентьеве.</p><p>Артемий поднимает на меня взгляд.</p><p>— Зачем?</p><p>— Потому что я нашла эту записку на своей машине! — голос срывается, и я даже не пытаюсь его сдержать, потому что что за хреновый профессионализм, когда у тебя трясутся руки от одной мысли, что кто-то стоял у твоей машины, кто-то знал, где ты паркуешься, кто-то оставил это дерьмо прямо под дворником, как предостережение — или приговор. Потому что моя машина стоит на стоянке городской больницы — не на каком-нибудь тёмном перекрёстке, не в подворотне, а на освещённой парковке, где охрана должна ходить, где камеры должны работать, где чужие люди не ходят просто так, не спрашивая, не прячась, не оставляя угроз на белых листочках, как послание из преисподней! Потому что это значит, что меня уже знают — не как врача, не как случайного свидетеля, а как цель. Как рычаг. Как слабое место в чужой игре, которое надо убрать, надо нейтрализовать, надо заставить замолчать. Уже видели — моё лицо, мою машину, мой маршрут. Уже отметили — как мишень на стенде. И теперь я не просто врач, которая лечит пациента — я участник в чужой войне, где правила пишутся кровью, а выход только один: или ты, или тебя.</p><p>Я складываю руки на груди — не от холода, а чтобы не дрожать, чтобы не схватить его за ворот этого проклятого халата и не закричать: "Что ты наделал?! Что ты со мной наделал?!" — потому что я знаю ответ. Я сама это сделала. Сама влезла. Сама не отошла. Сама решила, что спасение одного человека стоит моей карьеры, моего покоя, моей чёртовой жизни!</p></section><section><title><p>Глава 19. Мы связаны</p></title><p>Утро.</p><p>Оно врывается в палату, как нож в спину — неожиданно, больно, с холодным блеском через щель в шторах, которые никто не потрудился задёрнуть как следует. Узкая, противная полоска света, резкая, как диагноз, от которого не спрячешься. Я стою у двери и смотрю на него — на Артемия, который не спит. Конечно, не спит. Он лежит на спине, уставившись в потолок, как будто ищет там ответы на вопросы, которые никто не задавал вслух. И я чувствую, как от него исходит что-то — не тревога, не боль, а что-то более холодное, более тяжёлое, более окончательное. Решимость. Или приговор. Или то чувство, когда человек уже принял решение и ждёт только момента, чтобы выстрелить.</p><p>Третьи судки с той ночи.</p><p>Той самой проклятой ночи, когда я рассказала ему про угрозу на машине, про Воронцова с его фотороботом, про то, как я солгала следователю в глаза — не моргнув, не дрогнув, не показав, что внутри у меня всё сжимается от одной мысли, что я переступила черту, за которой нет возврата. Та ночь, когда он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что подписала себе смертный приговор — и улыбаюсь при этом, как идиотка, которая не понимает, что играет с огнём. Та ночь, когда между нами что-то сломалось — или, наоборот, встало на место, как кость после перелома, криво, больно, но уже не отломишь.</p><p>Я захожу в палату. Закрываю дверь. Щелчок замка — тихий, но оба мы его слышим. Он не поворачивается. Не смотрит. Просто лежит и дышит — ровно, глубоко, как человек, который уже принял решение и просто ждёт, когда мир догонит его мысли.</p><p>— Ты опять не спала, — говорит он, не оборачиваясь.</p><p>— Откуда знаешь?</p><p>— Тени под глазами. — Артемий, наконец, смотрит на меня. — У тебя такие тени только тогда, когда ты не спала совсем. Не три часа, а вообще.</p><p>Вот одна я — та, которой хочется сказать «всё нормально» и сделать вид, что я железная. Вот вторая я — та, которая устала притворяться. Вторая сегодня сильнее.</p><p>— Не спала, — признаю я. — Думала.</p><p>— О чём?</p><p>— О том, что мне с тобой делать.</p><p>Он молчит. Смотрит. И в этом молчании — столько всего, что мне хочется развернуться и уйти. Но я не ухожу.</p><p>— Алиса. — Его голос — тихий, ровный, как перед грозой. — Мне нужно тебе кое-что сказать.</p><p>— Вот как. — Я скрещиваю руки на груди. — Это прелюдия к чему-то хорошему или к очередному «уходи, я опасен»?</p><p>— Ты должна дистанцироваться. — Он произносит это чётко, как диагноз. — От меня. От этой истории. От всего, что связано с Терентьевым. И чем быстрее, тем лучше.</p><p>Я смотрю на него. Долго. Считаю до десяти про себя — старая привычка из реанимации, когда нужно взять себя в руки прямо посреди хаоса.</p><p>— Значит, мы возвращаемся к этому разговору, — говорю я, наконец. — Хорошо. Давай поговорим. Только на этот раз честно.</p><p>— Я всегда говорю честно.</p><p>— Ты говоришь удобно. Это не одно и то же.</p><p>Артемий садится на кровати. Медленно — рана ещё не позволяет резких движений, и я вижу, как он чуть морщится, хотя и старается не показывать. Мой внутренний врач автоматически фиксирует: температура с утра была тридцать семь и два, повязка сменена, края раны без признаков нагноения. Пока. Слово «пока» живёт в моей голове как маленькая бомба с часовым механизмом.</p><p>— Если ты продолжишь со мной — тебя разрушат, — говорит он. — Понимаешь? Не напугают. Не предупредят. Разрушат. Терентьев не оставляет свидетелей. Он не оставляет людей, которые ему мешают.</p><p>— А ты оставляешь? — говорю я тихо.</p><p>Он смотрит на меня.</p><p>— Что?</p><p>— Ты пятнадцать лет работал на него. Разрушал людей по его приказу. — Я не говорю это со злостью. Просто констатирую факт. — И теперь пришёл в мою больницу с ножевыми ранениями, побывал клинически мёртвым и учишь меня, кто опасен, а кто нет?</p><p>Долгая пауза.</p><p>— Я не говорю, что я лучше, — произносит он, наконец.</p><p>— Нет. Ты говоришь, что я должна уйти. А это разные вещи.</p><p>— Алиса...</p><p>— Если я откажусь лечить тебя, — перебиваю я, — меня уволят. Крутов не простит. Он и так смотрит на меня так, будто уже подписал приказ об увольнении, просто ещё не нашёл повод поставить дату.</p><p>Артемий молчит секунду. Две.</p><p>— Лучше увольнение, чем смерть.</p><p>Вот и приехали. Я делаю шаг вперёд.</p><p>— А если ты уйдёшь отсюда раньше времени — умрёшь от инфекции за три дня. — Я говорю это ровно, без эмоций, голосом реаниматолога, который объясняет диагноз родственнику пациента. — Рана ещё не зажила. Там три сантиметра от края до нижней полой вены. Три сантиметра, Артемий. И ты ещё не закончил курс антибиотиков. Стрептококк — он такой, любит недолеченных пациентов.</p><p>Он смотрит на меня долго. Что-то меняется в его лице — не сразу, постепенно, как рассвет.</p><p>— Значит, мы связаны, — говорит он, наконец.</p><p>Я выдыхаю.</p><p>— Да. Мы связаны.</p><p>Слова висят в воздухе. Палата — маленькая, казённая, с запахом хлорки и казённого постельного белья — вдруг становится тесной. Или это воздух между нами сгущается. Я не знаю. Знаю только, что ни он, ни я не пытаемся уйти от этих слов.</p><p>Оба понимаем — выхода нет. Мы в одной лодке. И если она пойдёт ко дну — утонем оба.</p><p>Молчание тянется и тянется. Артемий смотрит в окно. За стеклом — серое небо, голые ветки больничного тополя, кусок парковки. Обычный пейзаж. Ничего особенного. А у меня в груди — как будто кто-то сжал кулак и не отпускает.</p><p>— Худший вариант связи, — произносит он, наконец, и в его голосе — что-то похожее на горькую усмешку.</p><p>Я подхожу к стулу у кровати. Сажусь.</p><p>— Может быть, — отвечаю я. — Но это то, что есть.</p><p>Он поворачивает голову и смотрит на меня. По-настоящему смотрит — не оценивает, не просчитывает, не ищет угрозу. Просто смотрит. Я не помню, когда в последний раз на меня так смотрели. Антон — тот смотрел сквозь, как через стекло. Коллеги — те смотрят на Вересову-доктора, на функцию, на роль. А этот человек — опасный, поломанный, с душой, у которой столько шрамов, сколько у тела — смотрит на меня.</p></section><section><title><p>Глава 20. Давление Игоря</p></title><p>Прошло три дня.</p><p>Три проклятых, выматывающих, выворачивающих наизнанку дня с того момента, как Артемий взял меня за руку — эту самую руку, которая должна была спасать, а не цепляться за пациента, как утопающий за соломинку — и сказал, что боится за меня. Три дня. Семьдесят два часа чистого, неразбавленного адреналина, когда я хожу по больничным коридорам с таким лицом, будто всё нормально, будто я не чувствую, как пульсирует в висках при каждом шорохе, как сводит желудок при виде незнакомых лиц в холле, как каждый звук — скрип двери, шаги за спиной, неожиданный смех — вгоняет меня в холодный пот, потому что я знаю: они смотрят. Они знают. Они ждут.</p><p>Три дня.</p><p>И мир вокруг меня не трещит — он разваливается, крошится, сыплется как карточный домик под тяжёлым сапогом. Тихо? Да, тихо. Почти беззвучно. Но я слышу этот треск — каждый раз, когда открываю глаза утром и понимаю, что всё ещё живу в этой истории, всё ещё не ушла, всё ещё выбираю это — это безумие, эту ловушку, этот обрыв, с которого уже не свернуть, не остановиться, не сделать вид, что ничего не было. Всё ещё стою на краю, все ещё смотрю в бездну и думаю: "Ну и что дальше, Алиса? Ну и что ты будешь делать, когда всё рухнет?"</p><p>А рухнет. Обязательно рухнет. Потому что такие истории не заканчиваются хорошо. Они заканчиваются или кровью, или слезами, или тем, что ты остаёшься одна с кучей обломков и понимаешь: всё это было зря. Всё — зря.</p><p>Но я всё ещё здесь. Всё ещё иду по коридору с таким видом, будто я не знаю, что каждая секунда может быть последней. Всё ещё делаю вид, что я контролирую ситуацию, хотя давно уже потеряла всю власть над собственной жизнью. Всё ещё выбираю это — его, эту опасность, этот риск, эту чёртову игру, в которой я не знаю правил, но уже слишком далеко зашла, чтобы остановиться.</p><p>Три дня.</p><p>И мир трещит. А я — всё ещё стою на обломках и думаю: "Чёрт побери, Алиса, ну когда же ты, наконец, поймёшь, что пора уходить?"…</p><p>Я заканчиваю ночное дежурство. Семь утра. Коридор реанимации пахнет хлоркой и усталостью, лампы дневного света гудят своё вечное бесконечное «жжжжж», и я иду к выходу, перекинув куртку через руку, мечтая только об одном: добраться до дома и лечь лицом в подушку. Желательно навсегда.</p><p>Меня останавливает голос.</p><p>— Алиса.</p><p>Я оборачиваюсь. Игорь Светлов стоит у окна в конце коридора. Руки в карманах, плечи квадратные, взгляд — как у человека, который долго что-то обдумывал и наконец, решился. Это меня не радует совершенно.</p><p>— Игорь, — говорю я осторожно. — Я только что с дежурства.</p><p>— Знаю. Именно поэтому и жду.</p><p>Он ждал. Ждал меня в семь утра у выхода из реанимации. Прекрасно. Просто замечательно.</p><p>— У меня нет сил ни на что, — честно говорю я. — Были три остановки сердца, два экстренных поступления и один особо ретивый родственник пациента, который орал на меня полчаса подряд. Я мертва. Морально и почти физически.</p><p>— Пойдём выпьем кофе, — говорит он. Не предлагает. Констатирует.</p><p>— Игорь...</p><p>— Алиса. — Он смотрит на меня так, что я понимаю: отказ не принимается. — Это важно. Десять минут.</p><p>Вот одна я — умная — говорит: откажись, иди домой, тебе это не нужно. Вот вторая я — та, которая иногда делает всё наперекор здравому смыслу, — думает: он выглядит так, будто готов простоять здесь до вечера. Легче поговорить и покончить с этим.</p><p>Вторая я, как обычно, побеждает.</p><p>— Десять минут, — говорю я.</p><p>Мы идём в кафе напротив больницы — не в нашу облезлую столовку, а в то самое заведение с белыми скатертями и ценами, от которых у среднестатистического врача начинается лёгкий сердечный приступ. Игорь явно готовился. Это не спонтанный разговор. Это спланированная операция.</p><p>Мы садимся у окна. Официантка приносит меню, Игорь заказывает кофе — себе американо, мне капучино, не спросив, — и это маленькое движение, этот крошечный жест власти над чужим выбором, почему-то раздражает меня до скрипа зубов. Я смотрю на официантку и понимаю, что она приняла нас за пару. Приятная утренняя пара в кафе. Боже. Если бы она только знала.</p><p>За соседним столиком — мужчина средних лет, читает новости. У входа — молодая женщина с коляской. Всё такое нормальное, такое обычное, что у меня кружится голова от контраста с тем, что происходит в моей собственной жизни.</p><p>— Ты помнишь, — начинает он, крутя в руках бокал с водой, — сколько лет мы знакомы?</p><p>— Десять, — говорю я. — Ты начинаешь со статистики. Плохой знак.</p><p>— Алиса...</p><p>— Нет, правда. Когда человек начинает разговор с «мы знакомы столько-то лет» — это всегда означает либо объяснение в любви, либо предъявление претензий. И я уже понимаю, что это первое. — Я обхватываю ладонями тёплую чашку. — Игорь, я очень устала. Не начинай.</p><p>Он смотрит на меня, не улыбается.</p><p>— Я всегда тобой восхищался, Алиса. Ты блестящий врач. Умная. Честная. Красивая.</p><p>Господи. Господи, только не это.</p><p>Внутри у меня всё сжимается. Я уже знаю, куда он клонит, и мне хочется встать и уйти, не слушая продолжения. Но я сижу. Сижу и смотрю на него с тем выражением лица, которое обычно называют «вежливое ожидание», а на самом деле оно означает «пожалуйста, пусть я ошибаюсь».</p><p>— Игорь, — говорю я тихо. — Не надо.</p><p>— Нет. — Он смотрит на меня твёрдо. — Выслушай. Я должен это сказать, я слишком долго молчал. — Пауза. Он набирает воздух. — Я влюблён в тебя. Давно. Хочу быть с тобой.</p><p>Тишина.</p><p>В ресторане играет что-то тихое, джазовое. Официантка ставит на стол наш кофе. Я смотрю на чашку, на пену капучино, на маленькое сердечко, которое она нарисовала молоком. Ирония. Куда же без неё.</p><p>— Игорь, — говорю я, наконец, — я тебя ценю. По-настоящему. Как коллегу, как человека. Но я тебя не люблю. И это не изменится от того, что ты скажешь дальше.</p><p>Он молчит. Смотрит на меня — и что-то в его взгляде дрожит. Не злость. Ещё не злость. Что-то похожее на растерянность. Как у человека, который выучил сцену, а партнёр вышел с другим текстом.</p></section><section><title><p>Глава 21. Паническая атака</p></title><p>Три часа ночи.</p><p>Самое мерзкое, самое подлое, самое гнусное время в больнице. Не потому, что тихо — нет, тишина здесь не просто тишина, это такая зловещая, такая насыщенная ожиданием катастрофы, что хочется зажать уши и закрыть глаза, только нельзя, потому что ты врач, а врачи не имеют права прятаться от реальности, даже если эта реальность — ад в белых халатах и запахе антисептика.</p><p>Именно в эту тишину всё самое страшное и вылезает — методично, неотвратимо, каждую ночь без исключений, как по расписанию. Пациенты начинают кричать в бреду — не просто кричать, а выть, как раненые звери, и ты знаешь, что никто их не спасёт, кроме тебя, а ты уже двадцать часов на ногах и не уверена, что сможешь ещё держаться на плаву. Аппараты не пищат — они воют с нарастающей истерией, как сирены в аду, и каждый сигнал бьёт по нервам, как молоток по наковальне. Санитарки не шаркают — они ползут по линолеуму, как привидения в резиновых тапках, и их тени вытягиваются вдоль стен, как что-то живое, что ждёт, когда ты ослабнешь достаточно, чтобы схватить тебя за ногу и утащить в эту тьму, из которой уже не выберешься.</p><p>А ты — ты идёшь по этому коридору с кружкой остывшего кофе, который давно уже превратился в горькую, неприятную жижу, но ты держишь её двумя руками, как что-то живое и тёплое, как последнюю ниточку, которая ещё связывает тебя с нормальным миром, где люди спят по ночам, а не бродят по больничным лабиринтам, считая часы до конца смены. И единственная мысль, которая крутится в твоей перегретой, измождённой голове — не сойти с ума до конца дежурства. Терпи, Вересова. Терпи, сука, потому что если сломаешься сейчас, никто не поднимет тебя с пола. Четыре часа осталось. Всего четыре чёртовых часа, и ты сможешь упасть лицом в подушку и забыться в безумном, безысходном сне, где нет этих криков, нет этих аппаратов, нет этого удушающего чувства, что ты — единственное, что стоит между этими людьми и смертью.</p><p>Двенадцать часов позади. Двенадцать адских, выматывающих, высасывающих из тебя все силы часов, когда ты уже давно перестала чувствовать свои ноги, а голова гудит, как перегруженный трансформатор. Четыре впереди. Четыре проклятых, невыносимых, тянущихся, как резиновая нить, часа, которые разрывают тебя на части, но ты всё равно считаешь — это мой личный способ выживать в самые длинные ночи. Двенадцать прошло — значит, большая часть этого чёртового моста уже за спиной. Четыре осталось — берег виден, свет в конце тоннеля мерцает, как обманчивый маяк, и ты знаешь, что это может быть просто мираж, но цепляешься за него, как утопающий за соломинку, потому что другого выбора у тебя уже нет.</p><p>Терпи, Алиса. Терпи блин, потому что если ты сейчас падёшь, никто не подхватит. Никто не скажет тебе "спасибо". Никто не заметит, что ты здесь ещё стоишь. Ты — просто ещё одна тень в белом халате, которая продержится до утра или сломается по дороге. И если сломаешься — никто не узнает. Никто не помнит тех, кто пал в этих бесконечных ночных битвах.</p><p>Всего четыре часа. Всего четыре унылых, мучительных, тянущихся, как капля дёгтя, часа. Просто четыре чёртовых часа. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Ты выживешь. Потому что выбора у тебя нет. Потому что если ты остановишься — всё рухнет. И ты это знаешь. Знаешь и идёшь дальше, потому что ты — врач. А врачи не имеют права падать. Они имеют право только на одно — стоять. Стоять и держаться. Держаться за этот остывший кофе, за эту последнюю ниточку разума, за это хрупкое, обманчивое "всё будет хорошо", которое ты шепчешь себе каждую ночь, хотя давно уже не веришь ни одному слову.</p><p>Вот одна я — усталая, с гудящими ногами, с болью в пояснице, которая в очередной раз намекает, что, может, зря не пошла в педиатрию. Там хотя бы сидишь. С третьей за смену кружкой кофе, которая уже остыла, потому что в нашей больнице горячий кофе — это из категории городских легенд. С мыслью о том, что дома ждёт почти пустой холодильник, почти удобный диван, и что надо будет позвонить маме и объяснить, почему снова не приеду в воскресенье.</p><p>Вот вторая я — та, которая, несмотря на всё это, замедляет шаг у пятнадцатой палаты.</p><p>Какая же вторая я противная дура.</p><p>Два часа назад Вера поймала меня в коридоре. Я шла за кофе — третьим за смену, что само по себе диагноз, — а она стояла у ординаторской и смотрела так, как умеет смотреть только она. Этот взгляд я знаю лет восемь. С тех пор, как пришла сюда зелёным интерном, и она, старший врач смены, первый раз поставила меня в угол одним только взглядом — без единого слова, просто посмотрела.</p><p>— Алиса. Зайди.</p><p>Я зашла. Куда деваться.</p><p>— Ты сегодня трижды прошла мимо пятнадцатой палаты, — сказала Вера, не поднимая глаз от карт. — Я считала.</p><p>— Я просто слежу за состоянием пациента...</p><p>— Алиса. — Она подняла взгляд. — Я не твоя мама и не твой психолог. Но я старший врач этой смены, и я вижу то, что вижу. Ты влипла в историю, из которой выход будет очень болезненным. В лучшем случае.</p><p>— Я не влипла. Я слежу за состоянием пациента.</p><p>— В час ночи. В одиночестве. Держа его за руку.</p><p>Молчание. Я смотрела куда-то в сторону, потому что смотреть на Веру в этот момент было физически невозможно.</p><p>— Ксения уже всё сфотографировала, — добавила Вера тихо. — Об этом ты знаешь. Воронцов приходил с фотороботом — об этом тоже знаешь. Ты лжёшь следователю, Алиса. Это не называется «слежу за состоянием».</p><p>— Вера...</p><p>— Я не требую объяснений. — Она закрыла карту. — Я прошу тебя помнить одну вещь: ты можешь вытащить человека с того света. Но ты не можешь вытащить его из его жизни. Это его работа. Не твоя. Ты понимаешь, о чём я?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Хорошо. Иди.</p><p>Я ушла, не ответив ничего больше. Потому что нечего было отвечать — Вера права, и мы обе это знаем. Вопрос только в том, что делать с этой правотой, когда она совершенно ничего не меняет в том, что я чувствую. Правота и чувства — это, к сожалению, разные вещи. Между ними пропасть, через которую я не нашла ни одного нормального моста.</p></section><section><title><p>Глава 22. Первая улыбка</p></title><p>Тяжёлый, потёртый томик Достоевского — «Преступление и наказание» — лежит у меня под мышкой, как нелепая, обречённая попытка оправдать то, что я делаю. Нашла её в ординаторской, между пыльными журналами и брошюрками по фармакологии — кто-то когда-то бросил, забыл, выкинул из головы, как ненужное. Чья-то студенческая жизнь, законсервированная в потёртой обложке. А сейчас — я несу её Артемию, как последнюю соломинку, за которую цепляюсь, хотя знаю: это не спасательный круг, а просто ещё один шаг в бездну.</p><p>Господи, зачем я это делаю.</p><p>Вот одна я — та, которая ещё сохранила остатки разума, диплом врача и хотя бы иллюзию контроля над собственной жизнью. Она кричит: «Алиса, ты несёшь книгу пациенту, который пятнадцать лет разрушал чужие жизни, за которым охотится криминальный авторитет, и который сам тебя предупреждал: я разрушаю всех, кто ко мне привязывается. Разворачивайся, иди пить чай, пока сука не поздно».</p><p>Вот вторая я — та, которая уже давно перестала слушать первую. Та, которая сейчас ускоряет шаг, как будто тянется к единственному источнику света в этой темноте. Она шепчет: «Он вчера смеялся во сне. Тихо, почти неслышно. Как ребёнок, который забыл, что такое страх. И ты хочешь лишить его книги? Лишить того, что может хоть на минуту отвлечь его от того ада, который он носит в себе каждый день? Ты же видела его лицо, когда он просыпался от кошмаров. Ты же знаешь, что он не спит ночами, потому что прошлое не отпускает. А ты стоишь здесь и думаешь о том, правильно ли ты поступаешь, вместо того, чтобы просто дать ему эту чёртову книгу».</p><p>Вторая я — полная идиотка. Но именно она сейчас принимает решения. Именно она толкает меня вперёд, хотя разум кричит, что надо бежать прочь, пока не поздно.</p><p>Я останавливаюсь у пятнадцатой палаты. Прислушиваюсь. Тишина — такая густая, такая насыщенная, что хочется закричать, чтобы разорвать это молчание. Толкаю дверь.</p><p>Пять раз я передумала по дороге. На первом повороте решила, что несу книгу как «жест доброй воли» — чисто профессиональный, ничего личного. На втором призналась себе, что никакой профессиональной воли здесь нет ни грамма — просто хочется увидеть, как он улыбнётся, когда увидит обложку. На третьем придумала оправдание: «это просто человеческое участие» — ведь ему скучно лежать в палате без ничего, кроме четырёх стен и собственных мыслей. На четвёртом попыталась вспомнить, когда в последний раз несла книгу пациенту. Не вспомнила. Потому что никогда. Ни разу. Ни одному человеку. На пятом повороте сдалась и просто пошла дальше, потому что знала: борьба уже проиграна. Давно проиграна. Просто я не хотела признавать это сама себе.</p><p>Есть вещи, с которыми ты борешься до последнего — до тех пор, пока не понимаешь, что уже давно проиграла. Просто не хотела видеть правду. Просто притворялась, что ещё можешь остановиться. Но не можешь. И никогда не сможешь.</p><p>Потому что ты уже в этом аду. И ты уже знаешь — обратного пути нет.</p><p>Артемий не спит. Лежит, смотрит в потолок, и в бледном больничном свете его лицо такое спокойное, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Когда он не щетинится, не сканирует пространство взглядом, не выстраивает защитные стены — он просто красивый. Неожиданно, почти несправедливо красивый.</p><p>Я ненавижу себя за то, что это замечаю.</p><p>— Не сплю, — говорит он, не поворачивая головы. — И не умер. Можешь войти.</p><p>— Откуда ты знаешь, что это я?</p><p>— У тебя особенная походка. — Он, наконец, смотрит на меня. — Торопливая и виноватая одновременно. Как будто ты всё время куда-то опаздываешь и заранее за это извиняешься.</p><p>Ничего себе диагноз. Метко, сволочь.</p><p>— Я принесла тебе кое-что, — говорю я и кладу книгу на тумбочку. — Думала, тебе понравится.</p><p>Он поворачивает голову. Смотрит на обложку. Молчит секунду. Потом берёт книгу — медленно, как берут что-то хрупкое — и читает название вслух:</p><p>— «Преступление и наказание».</p><p>Пауза.</p><p>— Серьёзно?</p><p>В его голосе что-то такое — не насмешка, не сарказм, а что-то живее. Что-то тёплое, почти удивлённое. Уголок рта ползёт вверх. И вот тут — вот прямо сейчас — я вижу её. Настоящую улыбку. Не ту кривую гримасу, которой он отделывается от вопросов. Не ту холодную усмешку, которой прикрывает боль. Настоящую. С ямочкой. Почти мальчишескую.</p><p>Моё сердце делает что-то неприличное. Что-то совершенно недопустимое с медицинской точки зрения.</p><p>— Думала, оценишь иронию, — говорю я и сама начинаю улыбаться. Не могу не начать. Это заразно.</p><p>Он смеётся. Тихо, сдержанно — но по-настоящему. Звук такой, что у меня внутри что-то сжимается и тут же разжимается, как пружина, которую слишком долго держали сжатой.</p><p>— Оценил, — говорит он, наконец. — Тонко.</p><p>Садится на кровати — осторожно, рёбра ещё дают о себе знать — и открывает книгу. Первая страница. Читает. Я стою у двери и понимаю, что уходить совершенно не собираюсь, хотя именно это было бы правильно.</p><p>— Садись, — говорит он, не отрываясь от текста. — Ты мозолишь мне глаза.</p><p>— Я стою у тебя за спиной.</p><p>— Ты мозолишь мне глаза своим стоянием у двери. У тебя очень громкое присутствие, Алиса.</p><p>Это что — комплимент? Оскорбление? С ним никогда не знаешь.</p><p>Я беру стул и сажусь рядом с тумбочкой. Не слишком близко. На правильном расстоянии. На таком, которое можно ещё назвать профессиональным, если очень постараться.</p><p>Он читает. Я молчу. За окном серый день — не дождь, не солнце, просто серость, которая в больницах нашего города кажется родной стихией.</p><p>— Знаешь, — говорит Артемий вдруг, не отрываясь от страницы. — Раскольников думал, что он особенный. Что правила для него не действуют.</p><p>— Я помню это произведение, — отвечаю я. — Школьная программа.</p><p>— Я не тебя проверяю. — Он закрывает книгу на первой странице — видимо, читать дальше пока не планирует, просто держит её в руках, как держат что-то важное. — Я думаю вслух.</p><p>— И что? — говорю я. — Что было с Раскольниковым?</p></section><section><title><p>Глава 23. Шантаж Ксении</p></title><p>Утром Ксения поджидает меня у ординаторской, как хищник у норы.</p><p>Я только что закончила обход. Ноги гудят, голова тяжёлая после бессонной ночи — лежала и смотрела в потолок, пока мысли вертелись по кругу. Артемий. Флешка. Воронцов с его фотороботом. Потом снова Артемий. Я думала, что хуже уже не будет. Что уже достигла какого-то дна, ниже которого просто некуда. Я ошибалась.</p><p>— Алиса, — Ксения произносит моё имя так, будто смакует его на языке. Мягко. По-дружески. Почти тепло.</p><p>Она стоит у двери ординаторской, скрестив руки и улыбаясь той самой улыбкой — липкой, как дешёвый сироп. Что-то в её позе немедленно сжимает мой желудок. Интуиция, которую я раньше не слушала — считала это женскими глупостями, избыточной мнительностью. Теперь слушаю всегда. Теперь знаю: когда что-то сжимается в районе солнечного сплетения — надо обращать внимание.</p><p>— Заходи, — говорю я нейтрально. Беру себя в руки, расправляю плечи.</p><p>В ординаторской никого. Дневная смена ещё не собралась, ночная разбежалась по домам спать. Мы одни — я и Ксения с её сладкой улыбкой и холодными, внимательными глазами. Я опускаюсь на стул, она садится напротив, не спеша, с видом человека, которому торопиться совершенно некуда. Это меня и пугает больше всего. Люди торопятся, когда нервничают. Люди торопятся, когда не уверены в себе. Ксения не торопится. Ксения уверена.</p><p>— Так о чём? — спрашиваю я, хотя уже чувствую — сейчас что-то произойдёт. Что-то, от чего потом не отмоешься.</p><p>Она лезет в карман белого халата и достаёт телефон. Неспешно, театрально — будто достаёт козырного туза в карточной игре и наслаждается этим моментом. Разблокирует экран. Поворачивает ко мне.</p><p>Я смотрю.</p><p>И всё внутри превращается в лёд.</p><p>На фото — я и Артемий. Пятнадцатая палата, его кровать, свет из окна. Мы сидим рядом, почти вплотную. Его рука касается моей. Он читает мне вслух — я помню это, помню, как он взял книгу и начал читать первым, помню его голос, тихий и ровный. Но на фото этого не видно. На фото мы просто смотрим друг на друга — так, как смотрят люди, которым не нужны слова. Со стороны это выглядит... Господи. Со стороны это выглядит именно так, как оно есть на самом деле.</p><p>— Ты нас фотографировала? — мой голос выходит тихим. Слишком тихим. Я слышу его, и сама не узнаю себя в этом голосе — он звучит как голос человека, у которого внезапно кончился воздух.</p><p>— Просто документировала нарушение врачебной этики, — Ксения произносит это без тени смущения, как что-то само собой разумеющееся. — Ты же понимаешь, что это моя обязанность как коллеги. Беспокоиться о репутации отделения.</p><p>Ну да. Конечно. Заботливая коллега Ксения. Та самая, которая при каждом удобном случае ввёртывала что-нибудь ядовитое. Которая смотрела на меня с этой тягучей снисходительностью с первого дня, как я пришла в отделение — молодая, с горящими глазами и наивным желанием лечить людей, а не просто закрывать листки нетрудоспособности. Добрая душа.</p><p>— Мы просто разговаривали, — говорю я. Нет, не говорю — выдавливаю. Как зубную пасту из почти пустого тюбика.</p><p>— На фото выглядит иначе.</p><p>— Ксения...</p><p>— Комиссия по этике, — она произносит эти слова отчётливо, по слогам, как педагог непонятливому ребёнку. — Знаешь, что они делают с врачами, которые нарушают профессиональные границы с пациентами? Тебя уволят. Лишат лицензии. Ты больше никогда не будешь работать врачом. Нигде. Ни в государственной клинике, ни в частной, ни санитаркой в богадельне на краю света.</p><p>Вот оно. Вот почему мой желудок сжался ещё в коридоре. Тело знало раньше головы.</p><p>Я смотрю на неё. Она улыбается — всё так же, мягко и холодно, как сироп из холодильника. Я чувствую, как у меня немеют кончики пальцев. Это бывает от стресса — сужаются сосуды, кровь отливает от конечностей, организм готовится к угрозе. Я знаю это физиологически. Знание не помогает. Пальцы всё равно немеют.</p><p>— Что ты хочешь? — спрашиваю я.</p><p>— Двести тысяч, — говорит она. — Наличными.</p><p>Тишина.</p><p>Двести тысяч.</p><p>За окном ординаторской едет машина. Хлопает дверь где-то в коридоре. Чья-то медсестра громко смеётся — звонко, беспечно, как смеются люди, у которых нет проблем. Мир продолжается, как ни в чём не бывало. А у меня внутри — абсолютная, звенящая пустота, в которой это число крутится, как камень в пустом барабане. Двести тысяч. Двести тысяч. Двести тысяч.</p><p>— У меня нет таких денег, — произношу я механически.</p><p>— Найди. — Ксения пожимает плечами, словно я сообщила ей какую-то незначительную мелочь. Будто сказала, что у меня кончился кофе, а не что у меня нет двести тысяч рублей. — Неделя. Если через неделю я не получу деньги, фото уходят главврачу и в комиссию.</p><p>Я молчу. В голове — пустота и звон. Крутов. Комиссия. Лицензия. Слова, каждое из которых отдельно ничего особенного, а вместе — приговор.</p><p>— Подожди, — говорю я. Голос не мой — слишком хриплый. — Ты понимаешь, что это уголовное дело? Шантаж — статья сто шестьдесят три УК.</p><p>Ксения смотрит на меня с выражением лёгкого умиления. Как смотрят на наивного ребёнка, который думает, что знает правила взрослой игры.</p><p>— Алиса, — говорит она мягко. — Для того чтобы возбудить уголовное дело, нужно заявление в полицию. Ты пойдёшь в полицию? Расскажешь, что тебя шантажируют? Тогда полиция спросит: а почему? А что за фото? А кто этот мужчина в пятнадцатой палате? А почему у него нет документов? А почему вы так близко? — Она улыбается шире. — Ты хочешь этого разговора с полицией?</p><p>Всё. Мат в три хода. Я уставилась на неё и понимаю — она готовилась. Она не просто щёлкнула фотографию в коридоре и решила попытать удачу. Она думала. Просчитывала. Выбирала момент.</p><p>— Ты давно это планировала? — спрашиваю я.</p><p>— С тех пор как увидела, как ты смотришь на него, — отвечает Ксения без паузы. — Алиса, ты хороший врач. Я не спорю. Но ты никогда не умела прятать лицо. Ты влюблена в своего пациента, и это написано у тебя на лбу крупными буквами.</p></section><section><title><p>Глава 24. Холодная решимость</p></title><p>Три часа ночи.</p><p>Я лежу на кровати, смотрю в потолок — этот проклятый, серый, потолок, который видела тысячу раз, но сейчас он кажется мне чуждым, как будто я провалилась в чужую жизнь и не могу выбраться. Не сплю. Давно уже не сплю. Не потому, что не могу — а потому, что если закрою глаза, то увижу его лицо. Увижу те фотографии. Увижу ту улыбку Ксении, когда она говорила «неделя» — и я понимала, что это не угроза, а приговор.</p><p>За окном — тишина. Ни звука. Только дождь — этот противный, назойливый, методичный дождь, который стучит по подоконнику, как чужие пальцы. Будто кто-то там, снаружи, стоит и стучит мне в стекло — не чтобы разбудить, а чтобы напомнить: «Эй, ты не спишь — и мы не спим. Вот и компания тебе на эту ночь». Или просто чтобы сказать: «Мы здесь. Мы смотрим. Мы ждём».</p><p>Вот одна я — та, которая должна спать, потому что завтра в семь подъём и смена, и пациенты, и обходы, и всё то, что должно быть важно. Она говорит: «Закрой глаза, Алиса. Завтра тебе нужно быть собранной. Ты врач, а не подросток с первой влюблённостью».</p><p>Вот вторая я — та, которая не может выключить голову, потому что там, внутри, крутится одна и та же мысль: «Что я делаю? Во что я влипла? Как я допустила, что всё зашло так далеко?» Она знает ответ — но не хочет его признавать, потому что признать означает согласиться с тем, что я уже давно не контролирую ситуацию. Что я влюбилась в человека, который должен быть мне чужд, но вместо этого стал тем, без кого я не могу представить себя больше.</p><p>Вот третья я — та, которая лежит в три часа ночи и думает: «А может, и пусть? Может, некоторые вещи стоят того, чтобы плохо кончиться? Может, иногда стоит рискнуть всем ради того, чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя по-настоящему живой?» Третья я — определённо самая безответственная из всех трёх. Самая опасная. Самая честная. Та, которая не боится признать, что иногда даже падение может быть лучше, чем вечная безопасность в серой, пустой жизни.</p><p>И все три я лежат здесь, в этой кровати, в этой квартире, в этой ночи, и ни одна из них не знает, что делать. Потому что одна хочет спать. Вторая хочет решить проблему любой ценой. А третья просто хочет остаться рядом с ним — хоть на один день, хоть на один час, хоть на ту секунду, когда он смотрит на меня так, будто видит меня насквозь и всё равно не отворачивается.</p><p>Слова Артемия крутятся в моей голове, как заезженная пластинка: «Я могу решить проблему за пять минут. Дай мне номер телефона — и всё». Просто. Быстро. Эффективно. Годы работы, которые я могла бы потерять за один миг страха. Он предлагает мне спасение — и я чувствую, как внутри всё сжимается от этого предложения.</p><p>Потому что знаю, чего оно будет стоить.</p><p>Он снова станет тем, кем был. Человеком, который живёт ложью и страхом, который ломает людей ради цели. Пятнадцать лет он так жил. Пятнадцать лет — и ни разу не останавливался, потому что не было причины останавливаться. А теперь есть. Я? Или я просто льщу себе?</p><p>Господи, я лежу в три часа ночи и думаю о том, станет ли мужчина, который является моим пациентом, снова шантажистом. Нормальная жизнь у нормальной женщины-врача. Всё как у людей.</p><p>Я переворачиваюсь на другой бок. В темноте немедленно встаёт его лицо — эта холодная сосредоточенность, которую он носит как маску, и редкие моменты, когда маска сползает. Когда он читал вслух — голос низкий, ровный. Когда держал меня за руку ночью в кошмаре — его пальцы сжимались, как будто именно я была якорем, удерживавшим его от чего-то страшного. Когда сказал: «Я разрушаю всех, кто ко мне привязывается» — и в глазах была не угроза, а что-то похожее на боль.</p><p>Нет. Не сплю.</p><p>Он не должен этого делать. Я найду деньги. Каким-то образом — найду. Кредит. Или у мамы попрошу. Нет, у мамы нельзя — она начнёт задавать вопросы, а у меня нет сил объяснять ей, почему мне нужны двести тысяч рублей и почему я не могу просто позвонить Антону. Или Вере. Или ещё кому-нибудь вменяемому. Потому что все вменяемые люди в моей жизни уже сказали мне всё, что думают об Артемии. И я не хочу слышать это ещё раз.</p><p>Ладно. Кредит. Завтра — в банк, и пусть попробуют мне отказать.</p><p>Я закрываю глаза и на этот раз заставляю себя не думать. Считаю до десяти. До двадцати. До ста.</p><p>Засыпаю где-то на семидесяти двух — и снится мне Артемий в больничном коридоре, который идёт ко мне, а я иду к нему, и расстояние между нами почему-то не уменьшается. Сон как сон.</p><p>Утром я нахожу его раньше завтрака. Он уже не спит — сидит на кровати, смотрит в окно. За стеклом серое небо, мелкий противный дождь, и вся больничная парковка в мокрых лужах. Красота. Ноябрь в душе, декабрь в календаре — разницы никакой.</p><p>Он поворачивается, когда я вхожу. Смотрит — молча, внимательно. Видит что-то по моему лицу, потому что его взгляд сразу становится сосредоточенным. Этот его взгляд — как рентген. Просвечивает насквозь, и от этого хочется одновременно и уйти, и остаться.</p><p>— Ты не спала, — говорит он. Не вопрос.</p><p>— Я врач. Я привыкла не спать.</p><p>— Алиса.</p><p>Ненавижу, как он произносит моё имя. Ненавижу — потому что в его исполнении это звучит как «я вижу тебя насквозь, и ты это знаешь».</p><p>— Я найду деньги сама, — говорю я. Сразу. Потому что если начну тянуть — сломаюсь.</p><p>Он молчит секунду. Потом:</p><p>— Как?</p><p>— Возьму кредит.</p><p>— Ты серьёзно.</p><p>— Абсолютно.</p><p>Он смотрит на меня так, как смотрят на человека, который утверждает, что Земля плоская и готов это доказать. Долго. С каким-то неприятным спокойствием.</p><p>— Ты понимаешь, что двести тысяч по кредиту — это примерно два года выплат? По нынешним ставкам?</p><p>— Я умею считать. Спасибо за ликбез.</p><p>— Алиса, — он произносит это мягче, и это почему-то злит меня сильнее, чем, если бы он кричал, — ты собираешься два года платить кредит из-за фотографий, которые не должны были существовать.</p><p>— Или, — говорю я, — я попрошу у кого-нибудь в долг.</p><p>— У кого?</p></section><section><title><p>Глава 25. Анонимное сообщение</p></title><p>Ксения появляется в ординаторской в половине шестого вечера.</p><p>Я замечаю её ещё с порога — и первое, что бросается в глаза, это не белый халат, не ухоженные волосы, не дежурная улыбка, которую она обычно приклеивает к лицу, как стикер на лоб. Первое, что я замечаю, — это её руки. Они слегка дрожат. Она сжимает и разжимает пальцы, будто пытается выдавить из ладоней что-то невидимое. Или наоборот — удержать.</p><p>Я сижу за столом с историей болезни, которую уже полчаса не могу дочитать. Буквы плывут перед глазами, мысли упорно уходят в другое место — в пятнадцатую палату. К тому, кто там сидит с закрытой книгой и слишком спокойным взглядом. И тут она. Ксения Марченко. Собственной персоной.</p><p>Моё тело немедленно напрягается, как перед ударом.</p><p>Вот одна я — та, которая умная и осторожная. Она говорит: «Алиса, встань, выйди из комнаты, скажи, что занята, уйди, только не разговаривай с ней».</p><p>Вот вторая я — та, которая устала убегать. Она говорит: «Сиди. Смотри, что будет».</p><p>Я остаюсь сидеть.</p><p>— Алиса, — говорит Ксения.</p><p>Голос странный. Не тот обычный — острый, с подтекстом, с ядом на кончике языка, который она умеет дозировать так, чтобы жалило, но не оставляло следов. Какой-то другой. Тихий. Почти... виноватый?</p><p>Я откладываю ручку.</p><p>— Ксения. Ты зачем-то пришла?</p><p>Она входит в комнату и закрывает дверь за собой. Это плохой знак — закрытая дверь означает разговор, который не должны слышать другие. Я успеваю быстро оглядеть ординаторскую: мы одни. Хорошо. Или плохо. Зависит от того, что она скажет.</p><p>— Я хочу поговорить.</p><p>— Вижу.</p><p>Она стоит посреди комнаты, и вид у неё такой, словно ей только что сообщили что-то неприятное. Очень неприятное. Бледная — не косметически-фарфоровая, как обычно, а по-настоящему бледная, с синеватыми тенями под глазами. Она явно не спала этой ночью. Возможно, и позапрошлой тоже.</p><p>Хорошо.</p><p>Нет, стоп. Плохо. Я не должна радоваться чужим неприятностям. Я врач. У меня профессиональная этика и всё такое.</p><p>Хотя эта конкретная «чужая» шантажировала меня несколько недель назад, требовала двести тысяч рублей и угрожала концом карьеры.</p><p>Пусть бледнеет.</p><p>— Алиса, я... — Ксения делает паузу. Облизывает губы. Смотрит куда-то мимо меня — в угол, где стоит шкаф с медицинскими справочниками, которые никто уже лет пять не открывал. — Я была дурой.</p><p>Я молчу.</p><p>— Я хочу помочь. — Она, наконец, смотрит на меня. В глазах что-то такое... испуганное. Настоящее, не наигранное. — Я понимаю, что натворила. Шантаж — это было неправильно. Это было мерзко. Я хочу загладить вину, если это возможно.</p><p>Я смотрю на неё долгую секунду.</p><p>Потом ещё одну.</p><p>Моя голова работает очень быстро — прокручивает варианты, взвешивает, анализирует. Ксения Марченко не приходит просить прощения без причины. У неё нет такой опции в меню. Она не тот человек, который вдруг на ровном месте осознаёт свои грехи и бежит их искупать. За этим что-то стоит. За этим обязательно что-то стоит.</p><p>— Почему такая перемена? — спрашиваю я тихо.</p><p>— Я просто... подумала.</p><p>— Ксения. — Я складываю руки на столе. — Я врач. Я умею определять, когда пациент говорит правду, а когда врёт. Ты врёшь. Не полностью — но и не полностью говоришь правду. Что произошло?</p><p>Её щёки на секунду покрываются красными пятнами. Неровными, некрасивыми. Она снова смотрит в угол.</p><p>— Ничего особенного не произошло. Я просто... передумала. Решила, что это зашло слишком далеко.</p><p>— Ага. Передумала, — говорю я. — Что ж. Спасибо.</p><p>— Ты мне не веришь, — констатирует она.</p><p>— Нет.</p><p>Долгая пауза. Ксения стоит, держа в руках полу своего халата — теребит её пальцами, явно не замечая этого жеста. Нервный жест. Бессознательный.</p><p>— Это всё? — спрашивает она осторожно.</p><p>— Это всё.</p><p>Ксения кивает. Поворачивается к двери. Берётся за ручку. И уже почти открывает, когда я говорю — ровно, без интонации:</p><p>— Ксения. Кто бы тебя ни напугал — передай ему спасибо. От меня.</p><p>Она замирает. Плечи чуть поднимаются — реакция на удар, которого не ожидала. Потом она выходит, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком.</p><p>Я сижу неподвижно ещё минуту. Смотрю на дверь. Думаю.</p><p>Значит, всё-таки он. Значит, пока я переваривала угрозу и строила планы насчёт однокурсника из Следственного комитета, пока звонила Лидии и выслушивала её диагнозы насчёт моего «компульсивного желания спасать», — он тихо, аккуратно и совершенно незаметно решил проблему сам. Без шума. Без меня.</p><p>Вот одна я — та, которую это должно возмущать. Ты же врач, Алиса. Ты же человек с принципами. Тебя только что спасли преступными методами, и ты должна об этом помнить.</p><p>Вот вторая я — та, которую это греет. Тихо, неловко, почти стыдно. Потому что никто — никогда — вот так. Просто взял и убрал угрозу. Не потому что должен. Не потому что выгодно. А потому что она — я — была в опасности.</p><p>Господи, что со мной происходит.</p><p>Я встаю, вешаю халат на спинку стула, поправляю волосы — и иду в пятнадцатую палату.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Артемий сидит на кровати.</p><p>Не лежит — сидит, прямо, почти официально, как будто ждал. Книга лежит рядом закрытая — та самая, которую я ему принесла три дня назад. Закладка торчит примерно на середине. Читает, значит. По-настоящему читает, не делает вид.</p><p>Он поднимает на меня глаза, когда я вхожу, и в этих серых глазах мелькает что-то — не то удовольствие, не то предвкушение неизбежного разговора. Он знал, что я приду. Конечно, знал — он всегда просчитывает на несколько ходов вперёд.</p><p>Я закрываю дверь. Скрещиваю руки на груди.</p><p>— Ксения была у меня, — говорю я. — Хотела помочь. Загладить вину. Очень трогательно. — Пауза. — Что ты ей отправил?</p><p>Артемий чуть наклоняет голову. Этот его жест — спокойный, почти ленивый — всегда означает, что он не собирается ни оправдываться, ни притворяться.</p><p>— Правду, — говорит он.</p><p>— Какую именно правду?</p></section><section><title><p>Глава 26. Почему ты здесь?</p></title><p>Прошёл ещё один день.</p><p>Я стою у двери палаты и смотрю на ручку. Просто стою. Уже, наверное, полминуты. В коридоре никого нет — обед, все разбрелись кто куда. Идеальный момент, чтобы развернуться и уйти. Сказать себе: нет, не сегодня. Ты врач. Ты здесь работаешь. Иди работать.</p><p>Вместо этого я нажимаю на ручку и захожу.</p><p>Артемий не спит. Он лежит, смотрит в потолок, и когда слышит, как я вхожу, поворачивает голову. Медленно. Его лицо ничего не выражает — он умеет так делать, когда хочет. Эта маска, которую я давно научилась читать насквозь. Нейтральное выражение. «Я в порядке». «Меня ничего не касается». Классика.</p><p>Я не произношу ни слова. Молча беру стул, придвигаю к его кровати и сажусь.</p><p>Не проверяю рану. Не смотрю на капельницу. Не беру его карту. Просто сижу рядом, кладу руки на колени и смотрю в окно. Где-то в глубине профессиональной Алисы слышится тихий скандальный голос: «Что ты делаешь? Ты врач. У тебя есть пациенты. У тебя есть обязанности. У тебя через сорок минут обход». Я мысленно выкручиваю этому голосу руки и запираю его в дальнем углу головы.</p><p>Молчание.</p><p>— Ты не работаешь? — наконец говорит он. Голос немного хриплый — утром ему меняли повязку, и я знаю, что это больно, хотя он никогда не показывает. Никогда. Даже когда ему выдирали дренаж под местной анестезией, и он стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном, — ни звука. Артемий не умеет жаловаться. Наверное, разучился давным-давно.</p><p>— Перерыв.</p><p>— Перерыв. — Он произносит это слово, как будто пробует его на вкус и находит непривычным. — И ты выбрала провести его здесь?</p><p>Я киваю. Смотрю в окно. За стеклом серое небо — зимнее, тяжёлое, как намокший картон. Голые ветки дерева скребут стекло при каждом порыве ветра. Кусок соседнего корпуса с вечно горящим окном на третьем этаже. Интересно, кто там — такой же ночной человек? Такой же, как я, как он, из тех, кто не умеет просто уйти домой и выключиться?</p><p>Молчание тянется. Странно — оно не тяготит. Не неловкое, не то, которое нужно срочно заполнить словами, чтобы не было так пронзительно. Другое. Странно комфортное. Как будто мы оба, наконец, выдыхаем — впервые за несколько дней, когда вокруг только угрозы, и Воронцов с фотороботом, и Крутов со своими странными взглядами, и Ксения, которую напугал Артемий, и Антон, который появился на парковке как призрак из прошлой жизни. Сейчас всего этого нет. Есть только маленькая палата, гудение отопления, капельница, которая отмеряет время, и нас двое.</p><p>Артемий медленно протягивает руку. Осторожно — так, как прикасаются к чему-то хрупкому — касается моих пальцев.</p><p>Я не отдёргиваю.</p><p>Смотрю на наши руки рядом на краю казённого больничного одеяла. Его — большие, с мозолями, со шрамами, которые я теперь могу пересчитать наизусть: один старый на запястье, белый, давно затянувшийся; другой поновее — на ладони, розовый, ещё не привыкший к коже. Руки человека, который прожил жизнь не в тепле и уюте. Мои — тонкие, почти прозрачные на свет, руки хирурга, привыкшие к холоду перчаток и точности скальпеля. Такие разные.</p><p>Вот интересно: клятва Гиппократа не говорит, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь. Специально проверяла. Умолчание на самом важном месте.</p><p>— Я не хороший человек, — тихо говорит он. Без предисловий. Без интонации. Просто кладёт это между нами, как медицинский факт. Вот температура, вот давление, вот: я не хороший человек.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Я разрушил жизни невинных людей.</p><p>— Я знаю.</p><p>Пауза. Он чуть сжимает мои пальцы — не сильно, осторожно, как будто проверяет: я ещё здесь?</p><p>— Почему ты здесь, Алиса?</p><p>Я поднимаю глаза. Смотрю на него честно — прямо в эти серые глаза, которые умеют быть холодными как металл и тёплыми, как ничьи другие. Сейчас они тёплые. Почти растерянные. Артемий растерян — это само по себе событие мирового масштаба, чтобы занести его в летопись.</p><p>— Потому что с тобой я чувствую себя настоящей. — Слова выходят спокойно, без дрожи, и я понимаю, что именно так и должно быть — без театра, без надрыва, без долгих предисловий и объяснений. Просто, правда. — Без масок, без игр. Я не пытаюсь казаться лучше или умнее, чем есть. Не слежу за каждым словом. Не боюсь ляпнуть что-нибудь не то. С тобой я — просто я. Впервые за три года.</p><p>Он смотрит на меня, и что-то проходит по его лицу — быстро, почти неуловимо. Боль? Облегчение? Что-то среднее, для чего я пока не придумала названия.</p><p>— Я разрушу тебя, — говорит он.</p><p>— Возможно.</p><p>— Ты заслуживаешь лучшего.</p><p>— Возможно. — Я не отвожу взгляд. — Но я выбираю тебя.</p><p>Тишина после этих слов оглушительная. Я слышу, как гудит где-то в коридоре лифт, как далеко кто-то смеётся — весело, беззаботно, совершенно не в тему. Как капает капельница — кап, кап, кап — методично, равнодушно. Жизнь продолжается вокруг, а мы застыли в этом пузыре из трёх слов.</p><p>Артемий закрывает глаза. Медленно. Как будто «я выбираю тебя» — это одновременно и больно слышать, и невыносимо хорошо, и он просто не знает, что делать с таким количеством всего.</p><p>— Ты безумная, — говорит он, наконец.</p><p>— Знаю.</p><p>Он открывает глаза. Смотрит на меня — с той сосредоточенностью, которая раньше меня пугала, а теперь просто заставляет сердце биться чуть быстрее. Медленно тянет меня за руку — ближе. Я наклоняюсь вперёд. Он тянется ко мне, несмотря на боль в боку, несмотря на капельницу и все эти трубки и провода, которые его оплетают. Наши лица почти касаются. Я чувствую его дыхание — тёплое, чуть неровное.</p><p>Сейчас. Вот сейчас.</p><p>Я жду. И хочу. И точно не остановлю.</p><p>Но он останавливается сам.</p><p>Отстраняется — совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров, которые сейчас кажутся километром. Смотрит на меня. И я вижу — не отчуждение, не холод. Вижу что-то другое, что хуже и лучше одновременно: он думает обо мне. Не о себе. Обо мне.</p><p>— Не сейчас, — говорит он тихо. — Не так.</p><p>— Артемий...</p></section><section><title><p>Глава 27. Адвокат Мирский</p></title><p>Меня вызывают к Крутову прямо с обхода.</p><p>Ксения машет рукой в коридоре — мол, главврач требует немедленно. Я снимаю перчатки, бросаю их в утилизатор и иду. По дороге успеваю подумать, что ничего хорошего от этого вызова ждать не приходится. Никогда. Крутов вызывает с обхода только тогда, когда что-то пошло не так. Или кто-то решил, что пора наехать.</p><p>По лестнице я иду медленнее, чем обычно. Не потому что устала — хотя устала, конечно, восемь часов на ногах, и ещё четыре впереди. Просто что-то в воздухе сегодня не так. Декабрьское утро залило коридоры серым светом. Кто-то из пациентов в третьей палате кашляет — гулко, тяжело. Запах больницы, который я давно перестала замечать, сегодня почему-то особенно ощутим — антисептик, старый линолеум, что-то кисловатое и безнадёжное.</p><p>Предчувствие. Вот как это называется. Я врач, я не верю в предчувствия — только в симптомы и анамнез. Но тело умеет знать то, чего ещё не знает голова.</p><p>Дверь кабинета главврача — тяжёлая, дубовая, с золотистой табличкой — встречает меня, как всегда, с молчаливым высокомерием. Я вхожу и сразу вижу его.</p><p>Незнакомец.</p><p>Лет сорок, не больше. Дорогой костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску, такой не покупают в торговом центре. Часы на запястье поблёскивают тем особым матовым блеском, который бывает только у настоящей роскоши. Лицо умное, острое, с тем выражением спокойной циничности, которое вырабатывается годами работы с людьми, которым нечего терять. Он сидит, нога на ногу, папка на колене, и смотрит на меня так, будто я — деталь интерьера, которую он уже успел оценить и признать несущественной.</p><p>Крутов стоит рядом с незнакомцем, и выглядит при этом так, будто ему только что сообщили о налоговой проверке. Нервозный, потный, улыбающийся — именно так выглядит человек, который боится, но очень старается это не показать. Если бы я ставила диагнозы не пациентам, а начальству, то написала бы: острая тревожность на фоне конфликта интересов, прогноз сомнительный.</p><p>— Алиса Андреевна, — произносит Крутов с той сладостью в голосе, которая у меня всегда вызывает зубную боль. — Позвольте вас познакомить. Это Глеб Владиславович Мирский. Адвокат. Представляет заинтересованные стороны.</p><p>Я смотрю на незнакомца. Незнакомец смотрит на меня. Пауза длиной в пару секунд — достаточно, чтобы мы оба успели составить первое мнение друг о друге.</p><p>— Какие именно стороны?</p><p>Мирский улыбается. Холодно. Профессионально. Так улыбаются люди, которые делают это по работе — без единой лишней эмоции, без грамма тепла. Это не улыбка человека. Это инструмент переговоров.</p><p>— Родственники пациента из пятнадцатой палаты, — говорит он. — Мы хотим забрать его на домашнее лечение. Под наше полное обеспечение, разумеется.</p><p>Я чувствую, как внутри меня что-то сжимается. Не страх. Пока ещё не страх. Что-то вроде того, как сжимается пружина перед тем, как выстрелить.</p><p>— Состояние пациента нестабильно, — говорю я ровно. — Домашнее лечение на данном этапе невозможно. Медицински невозможно.</p><p>— Доктор Вересова, — Мирский наклоняется чуть вперёд. Совсем немного. Но этого достаточно, чтобы я почувствовала давление — тихое, вкрадчивое, как запах чужих духов в закрытом помещении. — Мы готовы взять на себя все риски. Подпишем отказ от претензий в любой форме, какую вы предпочтёте. Организуем полноценный медицинский уход на дому. Наши ресурсы позволяют.</p><p>— Нет.</p><p>Слово выходит короткое и твёрдое. Крутов дёргается.</p><p>— Я не могу отпустить пациента в таком состоянии. — Я продолжаю, не давая Мирскому вставить слово. — Это не вопрос бумаг и подписей. Это вопрос жизни и смерти. Буквально. У пациента незакрытые риски по внутренним органам, ослабленный иммунитет, незавершённый курс лечения. Его выписка — это убийство. Просто растянутое во времени.</p><p>— Все риски мы берём на себя, — повторяет Мирский. Спокойно. Как будто я только что сообщила ему прогноз погоды, а не объяснила, что человека вывезут умирать.</p><p>— А какова ваша медицинская квалификация для оценки этих рисков?</p><p>Он смотрит на меня. В его взгляде мелькает что-то — не злость, нет. Что-то похожее на любопытство человека, который неожиданно столкнулся с сопротивлением там, где привык видеть покорность.</p><p>Крутов вмешивается. Конечно же, вмешивается.</p><p>— Алиса, не нужно быть такой категоричной. — Голос у него мягкий, увещевательный, как у человека, который пытается успокоить взбешённую кошку. — Родственники имеют право...</p><p>— У него нет документов. — Я перебиваю его, и плевать на субординацию. — У пациента до сих пор не установлена личность. Как вы собираетесь доказать родство? С кем? С человеком, которого мы официально даже не можем назвать по имени?</p><p>Мирский не моргает.</p><p>— Мы докажем. У нас есть ДНК-тесты.</p><p>Ложь. Я это чувствую так же отчётливо, как чувствую запах антисептика в коридоре. Что-то в интонации — слишком ровной, слишком подготовленной. Так говорят люди, которые заранее знают, что им не поверят, но всё равно произносят это с видом, который должен убедить. Логика как пазл, но все детали из разных коробок — мелькает у меня в голове.</p><p>— ДНК-тест требует времени. — Я смотрю прямо в его умные карие глаза. — Пока результаты не подтверждены официально, никаких выписок не будет. Я напишу соответствующее медицинское заключение сегодня же.</p><p>— Алиса Андреевна. — Крутов произносит это с таким нажимом на отчество, что у меня возникает ощущение, будто он пытается придавить меня этим словом, как бетонной плитой. — Ты усложняешь ситуацию, которая могла бы решиться мирно.</p><p>— Мирно — это когда не пытаются забрать тяжёлого пациента по бумагам, которых не существует, к родственникам, которых тоже не существует.</p><p>Крутов открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Выглядит он при этом примерно как рыба, которую вытащили из аквариума и поставили перед сложным выбором.</p><p>Мирский встаёт. Он не торопится. Поправляет манжет рубашки — маленький, почти незаметный жест. Этот человек привык к тому, что мир прогибается под его требования. Привык и устал удивляться людям, которые не понимают очевидного.</p></section><section><title><p>Глава 28. Компромат как страховка</p></title><p>Я стою у окна его палаты и смотрю на него так, словно вижу первый раз.</p><p>Нет. Не первый. Просто сейчас я смотрю иначе — без привычной защитной иронии, без белого халата как брони, без роли врача, которая удобно прячет человека внутри меня. Просто Алиса смотрит на Артемия. И то, что она видит, не даёт ей покоя уже вторые сутки подряд.</p><p>Он лежит, опираясь спиной на подушку, и смотрит в потолок. Молчит. После визита Мирского прошли почти сутки, но мне кажется — прошла целая жизнь. Я не спала ночь. Не потому что дежурство. Потому что мозг отказывался выключаться, гонял по кругу одно и то же: адвокат Терентьева, «родственники» в дорогих пальто, угрозы, произнесённые вполголоса, флешка, компромат. И Артемий — живой, реальный, лежащий в пяти метрах от меня Артемий, которого хотят забрать и убить.</p><p>Я смотрю на его профиль. На прямой нос. На скулы с той резкостью, которая бывает у людей, много переживших — не просто прожитых лет, а именно переживших, прошедших сквозь что-то такое, что оставляет следы в чертах лица. На руки, спокойно лежащие поверх одеяла. На татуировку-лабиринт — она видна из-под рукава больничной рубашки. Лабиринт без выхода. Или с выходом — просто надо знать, где искать.</p><p>Господи, как я вообще дошла до такой жизни. Алиса Вересова, тридцать два года, участковый терапевт, одна в однокомнатной квартире с котом и сломанным краном. Стоит у окна больничной палаты и думает о татуировке пациента, которого разыскивает криминальный авторитет. Это называется «профессиональный рост», очевидно.</p><p>Хотя нет. Это называется «я влипла» — тихо, по собственной воле, шаг за шагом. Никто меня не тянул. Никто не заставлял сидеть у его постели ночами. Никто не приказывал лгать Воронцову, выгонять Мирского, игнорировать предупреждения Веры. Это всё была я. Сама. Добровольно.</p><p>Ну и прекрасно. Я уже здесь — обратной дороги, кажется, нет.</p><p>— Ты всё ещё злишься, — говорит он, не глядя на меня.</p><p>— Нет.</p><p>— Врёшь.</p><p>Я разворачиваюсь от окна. Он смотрит теперь на меня — пристально, как будто просчитывает что-то в голове. Это его фирменное выражение: чуть прищуренные глаза, почти неуловимое напряжение в скулах, едва заметная складка между бровями. Как у человека, который привык читать людей быстрее, чем те успевают открыть рот.</p><p>— Хорошо. Злюсь, — говорю я. Голос ровный — я контролирую его специально, потому что если отпущу контроль хоть на секунду, начну говорить всё то, что хотела сказать со вчерашнего утра, и это будет не самый красивый монолог в моей жизни. — Мне вчера заявили прямо в лицо, что мой пациент — опасный преступник, которого нужно немедленно выдать. Адвокат криминального авторитета стоял в кабинете главврача и смотрел на меня так, словно я обязана молча кивнуть и передать тебя из рук в руки. А ты лежишь здесь и молчишь, как рыба об лёд. Это нормально, по-твоему?</p><p>— Нормально — понятие относительное.</p><p>— Артемий.</p><p>— Да.</p><p>Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В палате тихо — только монитор попискивает себе в углу, методично и спокойно, как будто ничего особенного не происходит. Как будто не было Мирского. Как будто не было Воронцова с фотороботом. Как будто я не стояла вчера вечером в ординаторской и не пила холодный чай, уставившись в стену и пытаясь придумать, что делать дальше.</p><p>Внутри меня одна Алиса — разумная, которая всегда права и которую я бесконечно ненавижу — говорит: уйди. Просто уйди. Скажи главврачу, скажи Воронцову, умой руки. Ты врач, а не агент по защите свидетелей. Ты должна лечить, а не прятать опасных людей от криминальных авторитетов.</p><p>Другая Алиса молчит. Но никуда не уходит.</p><p>— Я солгала оперуполномоченному. Я выставила за дверь адвоката криминального авторитета. Я нарушила, наверное, штук десять должностных инструкций за последний месяц. — Я делаю паузу. — Мне кажется, я заслуживаю хотя бы объяснений. Полных. Не той версии, которую ты решаешь мне дать, а настоящей.</p><p>Долгая пауза. Он смотрит на меня, и в этом взгляде что-то такое — тяжёлое, как камень на дне реки, — что у меня перехватывает дыхание. Не от страха. От чего-то другого, что я пока не готова называть своими именами. Потому что если начну называть — придётся признать кое-что о себе, а я к этому ещё не готова.</p><p>— Мирский работает на Терентьева пятнадцать лет, — говорит он, наконец.</p><p>Я молча сажусь на стул рядом с кроватью. Жду.</p><p>— Защищает его в суде. Договаривается с полицией. Запугивает свидетелей. Фабрикует дела против тех, кто мешает, — произносит Артемий ровно, без интонаций, как зачитывает список. Именно эта ровность и пугает. Не злость, не страх, не отчаяние — а спокойное перечисление фактов, как будто он просто даёт сводку погоды. — Если они заберут меня отсюда, Алиса, я не выживу. Это не метафора. Это факт.</p><p>Я чувствую, как что-то сжимается в груди — холодное, острое. Как льдинка за рёбрами.</p><p>— Что ты украл у Терентьева в действительности? — спрашиваю я тихо. — Почему это так важно? Почему он идёт на такой сумасшедший риск — адвокат, давление на больницу, слежка? Из-за чего?</p><p>Артемий молчит секунду. Две. Потом смотрит на меня — и в его взгляде что-то меняется. Не открывается — нет, он не из тех людей, которые просто открываются. Но чуть-чуть сдвигается. Как тяжёлая дверь, которую долго не смазывали, и она поддаётся с трудом, но всё-таки поддаётся.</p><p>— Я тебе уже говорил. Компромат.</p><p>— Что конкретно?</p><p>— Компромат на двадцать влиятельных людей. — Он произносит это тихо, и именно тихость делает это страшным. — Политики, судьи, бизнесмены, начальники полицейских управлений. Доказательства преступлений. Коррупционные схемы. Финансовые операции, которые официально никогда не существовали. Фотографии. Записи переговоров. — Пауза. — Если эти данные станут публичными — рухнут карьеры. Рухнут империи. Рухнут семьи. Несколько человек сядут в тюрьму на реальные сроки, если доживут. Несколько окажутся под международными ордерами.</p><p>Я сижу и пытаюсь впихнуть это в свою аккуратную врачебную головёнку. Не впихивается. Даже не потому, что масштаб слишком большой для человека, привыкшего к графикам дежурств и карточкам пациентов. Просто двадцать влиятельных трупов — это как-то слишком даже для моего профессионального цинизма. Политики, судьи, прокуроры… Мой мозг, как добропорядочный бюрократ, упрямо ищет кнопку "отмена", но её, увы, нет в природе.</p></section><section><title><p>Глава 29. Шок и предательство</p></title><p>Три часа ночи, а я всё ещё бодрствую — как будто Вселенная решила наградить меня бессонницей за все мои грехи, настоящие и будущие. Лежу, как покойница на столе патологоанатома, и смотрю в потолок. А потолок, этот бесчувственный урод, смотрит на меня в ответ — с таким видом, будто говорит: «Ну что, докторша, понравилось спасать тех, кого нельзя спасти? Вот и лежи теперь, грызи себя изнутри».</p><p>У меня в голове одна и та же мысль крутится, как заевшая пластинка в адском проигрывателе: шантажист. Шантажист. Шантажист. Слово отдаётся эхом, как крик в пустой палате — громко, больно, и ни черта не меняется. Вот первая я — та наивная дура, которая всего три часа назад держала его за руку и думала, что понимает хоть что-то про жизнь, про любовь, про это всё дерьмо, которое мы называем «судьбой». Как же я была мила и наивна в своём невежестве. А вот вторая я — та, что с дипломом врача, остатками гордости и полным отсутствием иллюзий — сидит в углу моего черепа и методично бьётся головой о стену, как заключённый в камере. И стена, кстати, не подаёт виду, что ей больно. Как и всему остальному в этом мире.</p><p>Артемий. Пятнадцать лет. Разрушенные жизни.</p><p>Я знала. Я всё знала — он сам сказал мне. Вчера ночью, позавчера, неделю назад. Две. Говорил слова, которые я слышала, но не слышала по-настоящему. Как будто они проходили сквозь меня и растворялись где-то в воздухе, не оставляя следа. Потому что рядом были его глаза, его голос, его руки — и мозг предательски решал: «Ну и что, зато он живой, зато он настоящий».</p><p>Идиотка. Господи, какая же я блин идиотка.</p><p>Я сажусь на кровати. Четыре часа утра. За окном темень, только где-то далеко мигает красный огонёк на крыше соседнего дома — мерно, тупо, как пульс у человека, которому уже всё равно. В квартире тихо так, что слышно, как в трубах ворочается вода. Кто-то из соседей встал — наверное, тоже не спится. Или просто пошёл на кухню пить воду, не обременяя себя экзистенциальными кризисами в четыре утра.</p><p>Везёт же людям.</p><p>Он шантажировал людей. Брал их самые уязвимые места — страхи, тайны, ошибки — и превращал в оружие. Пятнадцать лет. Это не случайность и не слабость минуты. Это профессия. Это выбор, который делался снова и снова, каждое утро, каждый день. Вставать, идти на работу, смотреть в лица людей, которые тебе доверяют, и думать — чем бы это доверие монетизировать.</p><p>А я? Я — врач. Я клялась не навредить. И что я сделала? Защищала его от полиции. Лгала следователю Воронцову прямо в лицо, глядя ему в глаза и не моргнув. Рисковала лицензией. Рисковала собой. Чуть не втянула в это своего одногруппника из Следственного комитета. У которого тоже могут быть проблемы. Из-за Артемия. Из-за этой дурацкой флешки с компроматом, которая сейчас лежит где-то у него, зашифрованная паролем, который хранится в лабиринтах его головы.</p><p>Ради него.</p><p>Меня начинает мутить — не от страха, а от чего-то более противного. От собственной слепоты. От того, как легко я всё это проглотила, убедила себя в том, что вижу в нём что-то настоящее. Что между нами — что-то особенное. Что я умная, опытный врач, умею читать людей.</p><p>Умею читать людей. Да, конечно. Вот прямо сейчас — картина маслом блин.</p><p>Я встаю — ну да, с достоинством трупа после третьей ночи без сна — и бреду на кухню, как зомби из дешёвого ужаса. Вода из-под крана льётся мне в горло ледяной струёй, обжигая хуже правды — а я глотаю её, как приговорённый к смерти пьёт последний глоток перед казнью, в отчаянной надежде, что хоть что-то смоет эту мерзость, что прилипла к рёбрам и скребёт изнутри, как ржавый нож. Каждый глоток — будто ледяные пальцы сжимают горло, но я не останавливаюсь. Пью, пока не начинает болеть голова, пока не перехватывает дыхание, пока не понимаю, что даже ледяная вода не отмоет то, что уже въелось в кожу. Вода не спасает. Она просто замораживает. А мне нужно не спасение. Мне нужно забыть. Но это не забывается. Это впитывается. Это становится частью тебя. И теперь я пью не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы хоть на секунду почувствовать что-то, кроме этой всепоглощающей пустоты.</p><p>Стою над раковиной, смотрю в тёмное окно — а там, как в кривом зеркале на ярмарке уродов, отражается моё личико: волосы растрёпаны так, будто их взрывали гранатой, круги под глазами — не просто тёмные, а такого оттенка «хроническая бессонница плюс моральное разложение», а взгляд... ах, взгляд! Пустой, как глазница у черепа на уроке анатомии. Врач Вересова Алиса Сергеевна. Тридцать два года. Разведена. Профессионально спасает чужие жизни, а свою — лично топит в дерьме по уши.</p><p>И вот оно, достижение прошедшего месяца: только что осознала, что я влюбилась в человека, который пятнадцать лет зарабатывал на жизнь, превращая чужие трагедии в личную выгоду. Поздравляю, Алиса! Ты не просто влюбилась — ты подписалась на ежемесячный абонемент моральных терзаний с бесплатной доставкой прямо тебе в душу. Ты блин всё-таки прибыла на станцию «Пробитое дно» — двери открываются, просим пассажиров не забывать свои вещи: остатки самоуважения, иллюзии про чёртов «хэппи-энд» и ту дурацкую надежду, что когда-нибудь ты научишься не лезть в дерьмо по собственному желанию. Следующая остановка — «Полный крах», пересадка на экспресс «Саморазрушение». Билеты не нужны — ты уже оплатила их своей кармой.</p><p>Я ставлю стакан в раковину. Смотрю на свои руки. Обычные руки хирурга — без украшений, с коротко остриженными ногтями, с едва заметным шрамом на указательном пальце правой руки, который остался ещё с ординатуры. Эти руки умеют держать скальпель так, чтобы не дрогнула ни одна мышца. Умеют зашивать раны. Умеют останавливать кровь.</p><p>Умеют ли они отпускать?</p><p>Но самое страшное — не это. Самое страшное то, что я всё равно иду в больницу утром. Потому что не могу не пойти. Потому что что-то внутри меня, какой-то тупой, упрямый, безмозглый кусок меня — хочет смотреть ему в глаза и требовать объяснений. Которым я, скорее всего, не поверю. Но всё равно хочу слышать. Хочу видеть его лицо, когда он будет говорить. Хочу ловить — солжёт или нет. Хочу понять, где в нём настоящее, а где профессиональная маска шантажиста.</p></section><section><title><p>Глава 30. Первый поцелуй</p></title><p>Дома не спится. Да как же, блин, оригинально.</p><p>Я лежу на спине, как труп на вскрытии, и уставилась в потолок, который в темноте расползается в какую-то чёрную бездну — точно моя жизнь после того, как он чуть оттуда не исчез. Часы нагло тикают — два ночи. Браво, Вселенная, ты опять подгадала идеальный момент для моральных терзаний. За окном какой-то идиот на машине ревёт мотором, собака воет, как будто её режут, и всё это звучит как саундтрек к моему личному апокалипсису. А я лежу как бревно — не живая, не мёртвая, а в каком-то подвешенном состоянии между «хватит уже» и «но я всё равно не отпущу».</p><p>Без него. Два слова, которые бьют по рёбрам, как кулаком. Я переворачиваюсь на бок с такой силой, что, кажется, сейчас проткну матрас. Натягиваю одеяло до подбородка — будто оно сможет защитить меня от собственных мыслей. Закрываю глаза. Считаю. До десяти. До двадцати. До ста. Ни хрена не работает — мозг крутит одну и ту же картинку, как проклятый ролик на повторе: его лицо у окна, эти чёртовы руки на одеяле, эти глаза, которые смотрят на меня так, будто я — последний человек на Земле, который ему нужен. А теперь его нет. И я лежу здесь, как последняя дура, и не могу даже нормально заснуть.</p><p>Ч-чёрт. Я рывком сажусь, как будто кто-то дёрнул за нитки моего безвольного тела. Провожу ладонями по лицу — кожа липкая, волосы встают дыбом, майка скомкана так, будто я в ней боролась с медведем. Выгляжу, наверное, как жертва стихийного бедствия — пережёванная, выплюнутая и забытая на обочине жизни. Но кому, какое дело? В два часа ночи я могу выглядеть как угодно — хоть как зомби из низкосортных фильмов категории «Трэшак», хоть как герой трагедии, который потерял всё, кроме права ныть. Главное, что дома никого нет, чтобы увидеть это безобразие. А если и есть — пусть смотрят. Пусть учатся на моих ошибках. Хотя какие там ошибки — я же знала, на что шла. Просто думала, что смогу уйти, когда захочу.</p><p>А теперь не могу. Потому что моя фляга свистит так, как будто издевается: "Ну что, докторша, опять без сна? А я-то думала, ты профессионал — спать в любых условиях умеешь, даже когда пациенты дохнут прямо на твоих глазах. Или это только к ним относится, а сама ты — исключение? Да ладно, не отвечай. Я и так знаю — ты сейчас начнёшь думать о нём. Опять".</p><p>Да, фляга, ты права. Спасибо, что ещё хоть крышу не сорвало.</p><p>Я встаю. Иду на кухню. Беру чашку дрожащими руками — не потому что холодно, а потому что мои руки теперь постоянно дрожат, когда я вспоминаю, как он касался меня этими своими чёртовыми пальцами — набираю воду и делаю глоток. Вода обжигает горло, как ледяной нож, но я пью дальше, потому что, что ещё остаётся делать в два часа ночи, когда твоя жизнь превратилась в дешёвый мелодраматический сериал, а ты — в главную дуру, которая упорно не хочет выключать этот сериал, хотя все уже давно поняли, что он — полное дерьмо?</p><p>Фляга, кстати, тоже это понимает. Она свистит ещё громче, как будто говорит: "Давай, давай, пей. Может, хоть вода вымоет из тебя эту дурацкую надежду, что всё вернётся. Или хотя бы эту гадость, которая скребёт тебя изнутри каждый раз, когда ты вспоминаешь его голос. Ну же, док, выпей ещё. Может, тогда, наконец, уснёшь. Или хотя бы перестанешь себя жалеть".</p><p>Я выпиваю ещё глоток. И ещё. Вода льётся по подбородку, но мне плевать. Пусть течёт. Пусть всё течёт к чёрту. Я уже давно не пытаюсь быть аккуратной. Аккуратные люди не влюбляются в тех, кто их разрушает. Они не лежат без сна в два часа ночи, слушая, как фляга свистит им в лицо. Они не пьют ледяную воду, как будто это последнее лекарство от душевной боли.</p><p>Но я — не аккуратный человек. Я — тот самый идиот, который знала все правила, но всё равно блин нарушила их все. И теперь сижу здесь, в темноте, с флягой, которая свистит мне прямо в душу, и думаю о нём.</p><p>Потому что я уже знаю, что сделаю. Я знала это ещё час назад, когда легла. Знала, когда выключила свет. Знала, когда притворялась, что сплю. Знала, честно говоря, ещё когда уходила из больницы — просто не хотела себе в этом признаваться.</p><p>Ложь себе самой — это особый вид спорта, которым я занималась все последние годы. Ложь, что брак можно было спасти. Ложь, что одиночество — это просто независимость. Ложь, что мне не нужен никто, кроме работы, ранних смен и медицинских карт. Три года я жила в этой лжи и чувствовала себя нормально. Устойчиво. Мертво.</p><p>Артемий разнёс всё это в пух и прах. Просто лежал в пятнадцатой палате, смотрел на меня своими слишком умными глазами — и разнёс…</p><p>Я иду собираться в больницу.</p><p>Мне надо быть там. Надо видеть его. Надо убедиться, что он дышит, что он в порядке, что всё то, что происходит в этой сумасшедшей истории, — реально. Что я не выдумала его. Что он не исчезнет к утру, как сон.</p><p>Это, конечно, идиотизм. Полный, клинически выраженный идиотизм. Я это понимаю. Я даже могу поставить себе диагноз, если очень захочу: обсессивная привязанность, нарушение профессиональных границ, потенциально — симптомы того самого паттерна, о котором говорила Лидия. Спасительница, мать её. Женщина, которой нужен тот, кого можно вытащить.</p><p>Только вот беда: Артемий не хочет, чтобы его спасали. Он несколько раз это сказал. Прямым текстом, без утайки, честно — «уходи, я опасен, ты потеряешь всё». И при этом смотрит на меня так, что у меня подгибаются колени.</p><p>Так что Лидия со своим диагнозом может идти куда подальше.</p><p>Одеваюсь быстро — джинсы, свитер, куртка. Волосы в хвост. Ключи. Телефон. На улице холодно, асфальт влажный после дождя, фонари отражаются в замёрзших лужах жёлтыми пятнами. Я иду быстро, руки в карманах, и думаю только об одном: он там. Он не спит. Он сидит у чёртова окна и смотрит на ночной город, потому что тоже не может спать.</p><p>Потому что он думает обо мне.</p><p>В этом я почти уверена. Почти — потому что Артемий из тех людей, у которых на лице написано ровно столько, сколько они сами решили написать. Всё остальное — под замком, за семью печатями, в таком месте внутри него, куда он сам, кажется, давно перестал заглядывать. Но я научилась читать его по-другому. По тому, как он замолкает. По тому, как смотрит. По тому, как его пальцы на одеяле сжимаются, когда я собираюсь уходить.</p></section><section><title><p>Глава 31. Утро раскаяния</p></title><p>Просыпаюсь резко, как от удара.</p><p>Потолок. Белый. Трещина в углу — та самая, которую я собираюсь заделать уже третий год. Окно. Серое декабрьское утро давит на стекло снаружи, как будто хочет напомнить: всё, что было вчера ночью — было. Батарея гудит. Где-то за стеной сосед шаркает тапочками в сторону туалета. Всё привычное, всё моё.</p><p>Только я — не я.</p><p>Потому что помню.</p><p>Его руки. Его губы. То, как я сжимала пальцы в его волосах и не думала ни о чём — ни о Гиппократе, ни о лицензии, ни о Вере Николаевне, которая доверяла мне десять лет и которая убьёт меня голыми руками, если узнает. Ни о том, кто он и кто я, и почему между нами не должно быть ничего, кроме капельницы, истории болезни и стерильной дистанции в полтора метра.</p><p>Я касаюсь губ.</p><p>Они припухшие.</p><p>Господи.</p><p>Лежу, уставившись в потолок, и пытаюсь дышать. Просто дышать. Вдох — выдох — вдох. Это называется контролируемое дыхание, и мы обучаем этому пациентов с паническими атаками. Сапожник без сапог, как говорится. Сейчас я сама — та самая пациентка, которой нужна контролируемая вентиляция лёгких и, возможно, лёгкая седация.</p><p>Что я наделала?</p><p>Серьёзно — что? Нет, я понимаю физически, что именно. Спасибо, медицинское образование, с анатомией у меня всё в порядке. Но как? Как Алиса Вересова, тридцать лет, врач-реаниматолог, восемь лет без единого нарушения этики, человек, который однажды три часа стоял над умирающим ребёнком и не пустил ни единой слезы, пока не вышел в коридор — как эта Алиса Вересова поцеловала своего пациента в ночной палате?</p><p>Вот одна я — та, что целовала его вчера ночью, та, что не остановилась, та, что знала, куда это ведёт, и всё равно шагнула вперёд, как в пропасть, без страховки, без парашюта, с блаженной улыбкой на лице. А вот вторая я — разумная, правильная, та, что восемь лет держала дистанцию и не давала себе ни одной слабости, та, что жила по расписанию и по протоколу и гордилась этим.</p><p>Вторая я сейчас смотрит на первую как на клинический случай. С диагнозом «острая потеря разума, прогноз неблагоприятный».</p><p>Я встаю. Нахожу зеркало в ванной.</p><p>Смотрю.</p><p>Тёмно-русые волосы в беспорядке — те самые, которые обычно собраны в хвост, потому что хвост это функционально, хвост не мешает работать. Сейчас они рассыпаны по плечам и выглядят так, будто я всю ночь провела... ну, совсем не за изучением медицинских протоколов. Тени под глазами — знакомые, почти родные, их я ношу уже три года. Губы — да, точно припухшие. И взгляд — незнакомый. Как у человека, который только что прыгнул с обрыва и ещё не понял, есть ли под ним вода или камни.</p><p>Поздравляю, Вересова. Ты прибыла на конечную станцию «Пробитое дно».</p><p>— Алиса Вересова, — говорю я своему отражению. Вслух. Потому что иногда надо говорить вслух, чтобы слова обрели вес. — Ты влюбилась в пациента. В бывшего шантажиста. В человека, которого разыскивает полиция. В человека, за которым охотится криминальный авторитет. Ты нарушила врачебную этику, предала профессию и умудрилась сделать всё это в одну ночь, в больничной палате, где пахнет хлоркой и тревогой. Молодец. Просто выдающийся результат. Аплодисменты стоя.</p><p>Отражение смотрит молча. Ему нечего возразить.</p><p>Оно даже немного похоже на меня — только с теми самыми глазами, в которых что-то живёт. Что-то, чего раньше не было. Что-то, что я не могу назвать правильным словом, и что пугает меня сильнее, чем все угрозы Терентьева вместе взятые.</p><p>Я включаю холодную воду. Держу руки под струёй долго — пока пальцы не начинают неметь, пока кожа не становится белой, пока голова не начинает думать чуть яснее. Это помогает думать. Всегда помогало. Холод — он обнуляет. Возвращает к фактам.</p><p>Итак. Факты.</p><p>Факт первый: я поцеловала своего пациента. Это называется нарушение профессиональной этики, и за это лишают лицензии. Не временно. Навсегда. Восемь лет работы, специализация, репутация, всё, что я строила по кирпичику, пока Антон изменял мне и говорил, что я слишком холодная, — всё это летит в мусорную корзину из-за одной ночи и одного человека с серыми глазами.</p><p>Факт второй: он — бывший участник ОПГ, шантажист, человек, который пятнадцать лет профессионально разрушал чужие жизни. Об этом он сам говорил. Без прикрас, без оправданий. Просто — факт его биографии.</p><p>Факт третий: Воронцов уже приходил с фотороботом. Если узнает о вчерашнем — я не просто лишусь работы, я стану соучастницей. Юридически. Красивое слово. Соучастница. Алиса Вересова, врач-реаниматолог и соучастница. Мама будет в восторге.</p><p>Факт четвёртый: мне не всё равно. И это хуже всего остального. Это хуже угрозы карьере, хуже Воронцова, хуже Терентьева. Потому что с внешними угрозами можно бороться. А с тем, что живёт внутри и не слушается ни одного рационального аргумента — нет.</p><p>Я выключаю воду. Смотрю на белые пальцы. Шевелю ими — медленно возвращается чувствительность.</p><p>Начинаю одеваться — привычно, механически: джинсы, свитер, кроссовки. Руки двигаются сами, голова пытается выстроить план. Дистанция. Холодная, профессиональная, абсолютная дистанция. Передать пациента Игорю — нет, только не Игорь. Игорь воспользуется ситуацией, устроит разнос на весь этаж, скажет что-нибудь вроде «я предупреждал» и потом будет смотреть на меня с видом человека, который выиграл в лотерею, хотя сам не покупал билет. Попросить Веру Николаевну перевести его к другому врачу. Придумать что-нибудь. Загруженность. Конфликт интересов. Личные обстоятельства. Что угодно.</p><p>Всё. Решено. Чай. Пальто. Выйти.</p><p>Я выхожу из квартиры с твёрдым намерением сделать всё правильно.</p><p>И, разумеется, ноги сами несут меня в пятнадцатую палату.</p><p>Потому что я идиотка. Клинический случай. Без ремиссии, без надежды на выздоровление, без единого шанса на нормальную жизнь. Вот так работает голова, когда сердце перехватывает управление и отказывается возвращать. Голова говорит: разворачивайся. Ноги идут прямо. Логика говорит: ты разрушаешь себя. Что-то внутри отвечает: и ладно. Отлично. Пусть.</p></section><section><title><p>Глава 32. Следователь Савина</p></title><p>Понедельник, как всегда, начинается с подлости. И нет, это не будильник, который не сработал, не пробка на дороге и не внезапное осознание, что жизнь — полное дерьмо. Это кончился чай. Да-да, именно чай. Та самая мелочь, на которую в нормальной жизни я бы даже не обратила внимания. Но сегодня, в шесть утра, когда я стою на кухне как зомби после апокалипсиса, смотрю на пустую жестяную банку и понимаю, что это не просто кончился чай — это кончилась последняя ниточка, за которую я ещё цеплялась, — это кажется знаком.</p><p>Ну конечно. Сначала чай. Потому что Вселенная решила начать с малого, чтобы я привыкала к мысли, что скоро кончится всё остальное. Спокойная жизнь? По правде, давно уже. Карьера? Скоро. Свобода? Ах, это самая смешная шутка. Свобода у меня кончилась в тот момент, когда я решила, что смогу контролировать то, что давно уже вышло из-под контроля.</p><p>Прекрасное начало недели. Просто великолепно. Понедельник, шесть утра, пустая банка из-под чая и осознание, что моя жизнь теперь похожа на этот мусорный пакет — пустая, смятая и готовая к тому, чтобы её выбросили. Но нет, я ещё стою. Я ещё смотрю на эту банку. Я ещё думаю: «Ну ладно, чай кончился. Что дальше?»</p><p>А дальше, сука, всё.</p><p>До работы иду пешком — больница в пятнадцати минутах, и сегодня мне нужен воздух. Декабрьский город холодный и серый, асфальт блестит от ночного дождя со снегом, редкие прохожие ныряют в воротники курток. Я тоже кутаюсь в пальто и думаю о том, что вчера Артемий впервые поцеловал меня не как прощание, а как обещание. И это меняет всё.</p><p>Нет. Это ничего не меняет. Это делает происходящее ещё более невыносимым, потому что теперь я точно не могу просто уйти и сделать вид, что ничего не было.</p><p>Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает. Я думала об этом в первые дни. Но он не умирал. Он возрождался. И я вместе с ним теряла разум.</p><p>Клятва Гиппократа не говорит, что делать, когда влюбляешься в того, кого спасаешь.</p><p>В больнице всё как обычно: суета, запах хлорки, кто-то торопится с каталкой по коридору, Ксения за стойкой делает вид, что заполняет журнал, а сама, судя по выражению лица, читает что-то захватывающее в телефоне. Я прохожу мимо, кидаю сумку в раздевалке, переодеваюсь в халат и иду проверять своих.</p><p>Артемий в палате. Сидит у окна, смотрит вниз на больничный двор. Слышит шаги — поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и я чувствую, как что-то сжимается под рёбрами. Это уже не первый раз. Это вообще-то происходит каждый раз, когда я его вижу, и я подозреваю, что привыкнуть к этому невозможно.</p><p>— Доброе утро, — говорю я нейтральным врачебным тоном.</p><p>— Доброе, — отвечает он. Смотрит. Молчит секунду. — Ты не выспалась.</p><p>— Спасибо, очень приятно. Температура нормальная?</p><p>— Тридцать шесть и шесть. Не отвлекайся на чужие наблюдения, когда пытаешься быть профессиональной.</p><p>Я смотрю на него поверх истории болезни.</p><p>— Артемий.</p><p>— Алиса.</p><p>— Нам надо поговорить. Вечером. После обхода.</p><p>Что-то в его лице меняется — едва заметно, но я уже научилась читать эти микродвижения. Он напрягается.</p><p>— Что случилось?</p><p>— Ничего. Пока ничего. — Я делаю пометку в карте. — Ешь нормально сегодня. Игорь жаловался, что ты опять не доел ужин.</p><p>— Игорь жалуется на всё, что связано со мной. Это уже диагноз.</p><p>— Это его профессиональная позиция, — говорю я, разворачиваюсь и выхожу из палаты раньше, чем успеваю сказать что-то лишнее.</p><p>Обход. Два часа чистого, неразбавленного профессионализма — единственное время, когда я хоть немного похожа на того человека, которым себя воображаю. Хожу по палатам, слушаю лёгкие, смотрю анализы, назначаю лечение — и всё это работает. Здесь есть правила. Здесь есть протоколы. Здесь, если у человека подскакивает давление или падает сатурация, я знаю, что делать. Здесь я богиня в белом халате — спокойная, уверенная, компетентная.</p><p>А потом я выхожу за дверь больницы — и всё. В жизни нет протоколов. Нет алгоритмов. Нет понятных причинно-следственных связей. Здесь если человеку плохо, это ещё не значит, что я знаю, как ему помочь. Здесь если кто-то умирает, это не всегда физическая смерть — иногда это просто душа сгорает на медленном огне, а ты стоишь рядом и не можешь даже назвать диагноз. Здесь нет чётких инструкций — только одни больные вопросы, на которые нет ответов.</p><p>И это, блин, так раздражает. Потому что я привыкла, что от меня что-то зависит. А здесь я бессильна. Как врач, который знает все симптомы, но не может поставить диагноз. Как человек, который видит пропасть, но не может остановиться. Как идиотка, которая продолжает верить в счастливый конец, хотя все знаки говорят: «Дура, беги, пока не поздно».</p><p>Но поздно уже давно. И обход закончился. И придётся возвращаться в ту жизнь, где я не знаю правил.</p><p>Около одиннадцати меня вызывают к Вере Николаевне.</p><p>Я иду по коридору и думаю: очередная административная бумага. Или что-то с расписанием. Или опять Игорь написал жалобу — у него это уже вошло в привычку. Захожу в кабинет и понимаю, что ошиблась во всех предположениях.</p><p>Вера стоит за столом. Лицо у неё каменное — так бывает, когда она держит себя в руках изо всех сил. Рядом с окном — незнакомая женщина. Лет тридцати пяти, короткая стрижка, деловой костюм серого цвета, блокнот в руке. Взгляд — холодный, изучающий, профессиональный. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли, что все вокруг что-то скрывают.</p><p>Что-то внутри меня сжимается и падает в живот.</p><p>— Алиса Сергеевна, — говорит Вера ровно. — Это следователь Савина. Елена Викторовна. Она хотела бы с тобой поговорить.</p><p>— Доктор Вересова. — Женщина делает шаг ко мне, протягивает руку. Рукопожатие сухое, короткое, деловое. — Следственный комитет. Я веду дело о нападении на неизвестного мужчину, поступившего в вашу больницу седьмого ноября. Надеюсь, вы уделите мне несколько минут.</p><p>Я уделю. Куда я денусь.</p><p>— Конечно, — говорю я. Голос, слава богу, не дрожит.</p></section><section><title><p>Глава 33. Предупреждение Семёна Градова</p></title><p>Я иду по коридору третьего терапевтического и думаю только об одном: как бы не встретить Савину.</p><p>После вчерашнего допроса я чувствую себя так, словно меня пропустили через мясорубку — медленно, вдумчиво, с удовольствием. Следователь работала профессионально. Без крика, без угроз — просто мягко, улыбчиво, методично загоняла меня в угол. Каждый вопрос — маленький гвоздь. К концу разговора я была похожа на доску с гвоздями, которую пытаются поднять: тяжело, больно и никуда не денешься.</p><p>Артемий сказал сегодня утром только одно, когда я пришла на обход.</p><p>— Ты в норме?</p><p>— В норме.</p><p>Он кивнул. Отвернулся к окну. Молчание между нами было такое густое, что можно было резать скальпелем. Я стояла у его кровати и смотрела на его спину — на то, как лопатки чуть напряглись под тонкой больничной рубашкой. Он не обернулся. Я не попросила его обернуться. Мы оба умеем молчать так, чтобы в молчании было больше, чем в словах.</p><p>Я ушла, не сказав больше ничего. Что тут скажешь? Что я защищаю его ценой собственной карьеры? Что я соврала следователю, и теперь это называется «препятствование следствию», статья, между прочим, с очень неприятными последствиями? Что я, видимо, окончательно потеряла голову и стою перед выбором: либо он, либо всё остальное?</p><p>Он это знает. Я это знаю. Мы оба делаем вид, что это нормально.</p><p>Хотя, что тут нормального — я вам честно скажу: ничего.</p><p>В триста восьмой палате меня ждёт Семён Иванович Градов.</p><p>Ему шестьдесят семь. Поступил три дня назад с острым инфарктом миокарда — выжил, стабилизировался, теперь лежит в терапии и изводит медсестёр вопросами. Вчера попросил принести ему юридический справочник. Медсестра Катя пожаловалась мне с видом человека, которого уже три дня воспитывает строгий дедушка:</p><p>— Алиса Андреевна, он спрашивает, есть ли у нас доступ к базе ГИБДД.</p><p>Я сказала, что нет. Катя сказала, что он не поверил. Я не удивилась.</p><p>Есть такой тип пациентов — умные, наблюдательные, привыкшие к тому, что их работа заключается в выяснении истины. Такие не лежат тихо. Такие смотрят. Замечают. Делают выводы.</p><p>Семён Иванович — бывший следователь. Тридцать лет плюс ещё десять начальником отдела. Когда Катя вчера сказала мне об этом, я подумала: ну, хоть кто-то в этой больнице знает, как работает система, в которую я ввалилась с разбегу и без защитного снаряжения.</p><p>Я захожу в палату.</p><p>Семён Иванович лежит на кровати в позе человека, который сознательно занял наиболее выгодную для наблюдения позицию: голова приподнята на двух подушках, взгляд направлен к двери. Он смотрит на меня так, словно я уже опоздала на встречу, которую он назначил. В руке — маленький блокнот. Карандаш лежит на тумбочке.</p><p>— Садитесь, — говорит он.</p><p>Не «здравствуйте». Не «добрый день». Просто — «садитесь». Как будто мы уже давно знакомы и он просто продолжает разговор, который начал без меня.</p><p>Я сажусь на стул рядом с кроватью и открываю карту.</p><p>— Как самочувствие, Семён Иванович?</p><p>— Давление сто тридцать на восемьдесят. Пульс шестьдесят два. ЭКГ вы вчера видели сами. — Он смотрит на меня без улыбки. — Но вы пришли не за этим.</p><p>Я поднимаю взгляд от карты.</p><p>— Я пришла на плановый обход.</p><p>— Девочка, — говорит он мягко, и это слово в его устах звучит не снисходительно, а как-то... по-отечески. Как будто он говорит «дочка», но ещё не решил, что мы настолько близки. — Я тридцать лет проработал следователем. Потом ещё десять — начальником следственного отдела. Я умею отличить плановый обход от того, когда человек заходит в палату потому, что больше некуда идти.</p><p>Я закрываю карту.</p><p>Потому что он прав. Некуда. Вернее — можно пойти в ординаторскую и смотреть в стену. Можно выйти на улицу и дышать холодным воздухом, пока мысли немного не рассортируются. Можно позвонить Лидии и услышать, что моя привязанность к Артемию — это паттерн, а не чувство. А можно сюда. В триста восьмую. К человеку, который смотрит на тебя и видит то, что ты и сама видишь, но боишься произнести вслух.</p><p>— Вы в беде, — говорит Семён Иванович.</p><p>Не спрашивает. Констатирует. Как диагноз. Профессиональное, чёткое, без лишних слов.</p><p>Что-то сжимается у меня в груди — резко, болезненно, как будто кто-то взял моё сердце и слегка стиснул его в кулаке. Не сильно. Просто — чтобы напомнить, что оно есть и что оно болит.</p><p>— Откуда вы знаете? — спрашиваю я, и голос у меня, к моему раздражению, чуть подрагивает.</p><p>— За вами следят.</p><p>Вот это я не ожидала.</p><p>— Что? — Я смотрю на него, пытаясь понять: он серьёзно или начались постинфарктные галлюцинации? Иногда после инфаркта бывает. — Семён Иванович, вы уверены, что...</p><p>— Вчера, — перебивает он спокойно, — в половине восьмого утра, когда вы шли с парковки к главному входу, серая «Хонда» припарковалась у соседнего здания. Водитель не вышел. Машина простояла до половины девятого — ровно столько, сколько вы были на территории. Потом уехала.</p><p>Я гляжу на него молча.</p><p>— Сегодня в обед, — продолжает он так же ровно, без всякой театральности, как человек, который просто излагает факты, — тот же человек сидел в кафе напротив больницы. Окно, угловой столик. Смотрел на главный вход. У него был журнальчик, но он не переворачивал страницы сорок минут.</p><p>— Вы... — я делаю паузу. — Вы наблюдали за ним из окна?</p><p>— У меня была возможность. — Он коротко кивает на окно палаты, выходящее на улицу. — Хорошее расположение. Не специально, просто — смотрел. Я привык смотреть. Профессиональная деформация — называйте как хотите, но иногда она полезна. — Небольшая пауза. — Слежка профессиональная. Человек знает, что делает. Держит дистанцию, не маячит, меняет позиции. Но я всё равно заметил.</p><p>Кровь медленно уходит у меня с лица.</p><p>Это не паранойя. Это не постинфарктный бред. Это бывший следователь с тридцатилетним стажем, который видел сотни подобных вещей, — и он рассказывает мне то, что видел собственными глазами.</p></section><section><title><p>Глава 34. Изоляция</p></title><p>Утро, как всегда, начинается с подлости. Нет, не с будильника, не с крика соседей, не с осознания, что сегодня понедельник. Оно начинается с плохих новостей. И не просто новостей — а тех, что подкрадываются, как ворюга, тихо, исподтишка, пока ты ещё не успела сделать глоток кофе, не успела убедить себя, что сегодняшний день будет хоть немного менее дерьмовым, чем вчерашний. Пока ты ещё не собрала лицо в подобие человеческого выражения — а что собирать, если внутри всё уже развалилось? Такие новости приходят тихо. Незаметно. Как рак на ранней стадии — его ещё не видно, но он уже есть, и он уже всё портит.</p><p>И вот ты стоишь — с полуоткрытым ртом, с не выпитым кофе, с мыслью: «Ну конечно. Конечно сегодня. Конечно сейчас. Конечно мне». Потому что Вселенная просто обожает подложить свинью именно тогда, когда ты меньше всего к этому готова. А когда ты готова? Да блин никогда. Так что пей свой кофе, доктор. Он сегодня будет горьким. Но не таким горьким, как реальность.</p><p>Я уже переоделась, уже надела халат, уже была готова к обычному, бесконечному, изматывающему дежурству — когда телефон завибрировал на столике в раздевалке. Сообщение от Веры: «Зайди ко мне перед обходом. Срочно».</p><p>Вера занимает маленький кабинет в конце второго этажа. Когда я прихожу, она уже стоит у окна — спиной ко мне, смотрит на парковку. Кофейная кружка в руках. Это плохой знак: Вера никогда не берёт кофе с собой из ординаторской, если утро нормальное.</p><p>— Закрой дверь, — говорит она, не оборачиваясь.</p><p>Я закрываю.</p><p>— Вчера вечером Крутов звонил Щербакову, — произносит Вера ровно. — Щербаков — юрист больницы. Я случайно слышала часть разговора. Они обсуждали документы на выписку. Твоего пациента из пятнадцатой.</p><p>Ну вот. Началось.</p><p>— Когда?</p><p>— Судя по тому, что я услышала — завтра с утра. Может, раньше. — Вера, наконец, оборачивается. Смотрит на меня. — Алиса, послушай меня внимательно. Я тебя не первый год знаю. Я вижу, что происходит между тобой и этим человеком. Я не буду читать лекции — это бессмысленно. Но я скажу одно: будь осторожна. Очень.</p><p>— Я стараюсь.</p><p>— Нет, — говорит она жёстко. — Ты не стараешься. Ты бежишь вперёд с закрытыми глазами и называешь это храбростью. Это не храбрость, Алиса. Это безрассудство.</p><p>— Возможно. — Я не спорю, потому что она права, и мы обе это знаем. — Но он умрёт, если его передадут этим мафиози. Это не метафора.</p><p>Вера смотрит на меня долго. Потом отворачивается к окну.</p><p>— Иди, — говорит она тихо. — Обход не ждёт.</p><p>Я ухожу. Но у двери — оборачиваюсь:</p><p>— Вера. Спасибо, что сказала.</p><p>Она не отвечает. Только чуть заметно кивает.</p><p>Медсестра Катя перехватывает меня у лестницы — не в коридоре, не у ординаторской, а именно у лестницы, как будто специально ждала здесь, выбрала самое неудобное место, где нельзя опереться о стену и сделать вид, что тебе всё равно.</p><p>— Алиса Сергеевна, пятнадцатую палату освобождают, — говорит она. — Ремонт. Вашего пациента переводят в дальнее крыло.</p><p>Я смотрю на неё секунду. Две. Три.</p><p>— Какой ремонт?</p><p>— Ну, — она мнётся, отводит взгляд. — Крутов распорядился. Трубы там, кажется...</p><p>Трубы. Конечно. В больнице, где половина оборудования — музейный экспонат, вдруг срочно понадобилось чинить трубы именно в пятнадцатой палате. Именно сегодня. Именно там, где лежит Артемий.</p><p>Господи, как же я устала от этих людей, которые думают, что я полная дура.</p><p>— Спасибо, Катя, — говорю я голосом человека, у которого внутри сейчас всё горит. — Я слышала.</p><p>Дальнее крыло. Это значит — в конец коридора, за поворот, туда, где раньше держали буйных. Это значит — подальше от всех. От меня.</p><p>Я разворачиваюсь и иду к пятнадцатой палате быстрым шагом, почти бегом — с той скоростью, когда уже не идёшь, а летишь, и плевать, что коллеги оборачиваются. Дверь открыта. Санитары как раз заканчивают перестилать кровать — пустую. Артемия здесь уже нет.</p><p>Пустая кровать. Смятая простыня. Запах его одеколона — лёгкий, почти неуловимый, но я его узнаю из тысячи. И всё.</p><p>Вот тебе и ремонт трубы.</p><p>Дальнее крыло встречает меня серым светом — здесь нет окон в коридоре, только голые стены и флуоресцентные лампы, которые гудят с частотой, способной свести с ума. Палата в самом конце. Я вижу её ещё издалека — и охранника у двери. Не санитара. Охранника в чёрной куртке, с лицом в вде кирпича.</p><p>Я притормаживаю. Глубоко дышу. Подхожу.</p><p>— Добрый день. Я лечащий врач пациента из этой палаты.</p><p>Охранник смотрит на меня так, словно я — муха, которая имела наглость сесть на его стекло.</p><p>— Вход только по разрешению главврача.</p><p>— Простите?</p><p>— Приказ главврача, — повторяет он с интонацией человека, который за сегодня произнёс эту фразу уже раз двадцать и намерен продолжать. — Без разрешения не пропускаю.</p><p>Я делаю паузу. Медленно, очень медленно перевожу взгляд с его непроницаемого лица на закрытую дверь и обратно.</p><p>— Я лечащий врач. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что я несу медицинскую ответственность за этого пациента. Это значит, что если с ним что-то случится, пока вы здесь стоите и не пускаете меня...</p><p>— Приказ главврача, — третий раз, как заклинание.</p><p>Мой гнев — холодный, чёткий, как скальпель — начинает подниматься откуда-то из живота. Я очень хочу сказать ему что-нибудь конкретное. Очень. Но вместо этого разворачиваюсь и иду к Крутову. Потому что с этим боровом разговаривать бессмысленно, а время — оно идёт, идёт, идёт, и я это чувствую каждой клеточкой своего тела.</p><p>Кабинет главврача — большой, тёмный, с дубовыми панелями и запахом застоявшегося воздуха. Крутов сидит за столом с видом человека, которого только что оторвали от важного дела. Хотя на столе у него — пустая чашка кофе и какая-то газета.</p><p>Я не стучу. Я просто захожу.</p><p>— Почему я не могу видеть своего пациента?!</p><p>Крутов поднимает на меня взгляд — медленно, с той ленивой снисходительностью, которая хуже любого крика.</p></section><section><title><p>Глава 35. Зависимость</p></title><p>Охранник отлучился в туалет восемь минут назад. Ксения, умница моя новоиспечённая союзница, отвлекла второго у поста — якобы что-то прогнулось в расписании дежурств, начала расспрашивать про какие-то несуществующие журналы учёта. Я слышала их голоса в конце коридора, когда проскальзывала в палату Артемия.</p><p>Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.</p><p>Он не спит. Конечно, не спит. Сидит на кровати, упёршись спиной в стену, вытянув длинные ноги, и смотрит на меня так, словно ждал — не как сегодня вечером, а давно. Как будто я опаздывала не на двадцать минут, а на всю жизнь.</p><p>— Снова ты, — говорит он.</p><p>— Снова я, — подтверждаю я и закрываю дверь на хлипкую задвижку.</p><p>Палата без окон. Крутов постарался: четыре стены, флуоресцентный свет, который я не включаю. В слабом свете из коридора, пробивающемся под дверью, я вижу только силуэт — широкие плечи, тёмные волосы, серые глаза, которые умеют смотреть так, что хочется либо убежать, либо никогда больше не уходить.</p><p>Я выбираю второе. Уже несколько дней подряд выбираю второе.</p><p>— Сколько у нас времени? — спрашивает он.</p><p>— Пятнадцать минут. Может, двадцать.</p><p>Артемий медленно кивает. Отодвигается, освобождая место рядом. Я подхожу и сажусь — так близко, что чувствую тепло его плеча через тонкую больничную ткань. Снаружи что-то говорит Ксения, голос охранника — монотонный, скучающий. Обычная больничная ночь. Только не для нас.</p><p>— Как ты? — спрашиваю я.</p><p>— Как заключённый, которого перевели в одиночку под предлогом ремонта.</p><p>— Крутов.</p><p>— Терентьев через Крутова, — поправляет он мягко. — Это одно и то же, Алиса. Давно одно и то же.</p><p>Я молчу. В груди — то знакомое сжатие, которое теперь не проходит: ни дома, ни на дежурстве, ни здесь. Особенно здесь. Особенно рядом с ним.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— Ты восемнадцать минут добиралась до этой палаты. Прошла мимо камеры в третьем коридоре — она снимает каждые тридцать секунд, у тебя было девять секунд, ты прошла ровно в паузе. Ты считала шаги.</p><p>Я смотрю на него.</p><p>— Я не считала шаги.</p><p>— Считала. — Одно слово. Без насмешки. Просто констатация факта — спокойная, точная, такая, от которой мне почему-то хочется смеяться и плакать одновременно.</p><p>— Хорошо, — сдаюсь я. — Считала. Что с того?</p><p>— То, — говорит он, — что ты уже не просто врач, которая навещает сложного пациента. Ты человек, который планирует маршруты вокруг камер, чтобы прийти ко мне ночью.</p><p>Я не отвечаю. Потому что он прав, и мы оба это знаем.</p><p>Тишина между нами — не неловкая, не давящая. Живая. Мы научились молчать вместе эти несколько недель: сидеть рядом, дышать одним воздухом, ни к чему не торопиться. Это, наверное, и было самым странным открытием — что рядом с ним можно просто быть. Без слов, без роли, без маски врача-реаниматолога, которая за восемь лет прикипела к лицу намертво.</p><p>Господи. Я сижу в больничной палате строгого режима, нарушая как минимум шесть пунктов врачебной этики, и думаю о том, что мне хорошо. В тридцать лет оказаться вот так. Лидия бы покрутила пальцем у виска и сказала, что это классический компульсивный паттерн. Мама бы заплакала и позвала Антона. А я сижу и думаю: ну и пусть.</p><p>— Это зависимость, — говорит он вдруг.</p><p>Я поднимаю голову.</p><p>— Что?</p><p>Артемий смотрит прямо перед собой — туда, где в темноте угадывается белёная стена.</p><p>— То, что между нами. — Пауза. — Не здоровая любовь. Зависимость.</p><p>Я молчу. Слышу, как снаружи смолкает голос Ксении, потом снова начинается. Ещё есть время.</p><p>— Возможно, — говорю я, наконец. — Но я не хочу избавляться.</p><p>Он поворачивается ко мне. Медленно. Так он всегда делает — будто каждое движение взвешено, просчитано, и только глаза выдают то, что думает голова. А сейчас в этих серых, всегда холодных глазах — что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.</p><p>— Я тоже, — говорит он.</p><p>И целует меня.</p><p>Не так, как в прошлый раз — когда мы оба ещё делали вид, что можно остановиться, что это случайность, что это больше не повторится. Сейчас в этом поцелуе нет ничего случайного. Только отчаяние, голод, злость на всё то, что разделяет нас — стены, камеры, охранники, Крутов, Терентьев, собственный страх. Мои руки сами находят его плечи, его ладони — моё лицо, и я думаю: вот оно. Вот это и есть — то, от чего не уходят.</p><p>Потому что уйти невозможно. Я пробовала.</p><p>Он останавливается. Резко. Отстраняется на несколько сантиметров — только на несколько, лоб к моему лбу, дыхание сбивчивое, тяжёлое.</p><p>— Алиса.</p><p>— Не надо.</p><p>— Надо. — Его голос — низкий, хрипловатый, с той самой закалённой сталью внутри, которую я слышу, когда он говорит серьёзно. — Если мы не остановимся, я не смогу отпустить тебя.</p><p>Я смотрю на него в темноте. Изучаю лицо — шрамы на скуле, едва заметные в этом свете, тёмные волосы, седину у висков. Этому лицу тридцать пять лет. Этому лицу досталось столько, что мне, наверное, и не снилось. И сейчас оно — растерянное. Только в этом не признается никому, кроме меня.</p><p>— Тогда не отпускай, — говорю я.</p><p>— Даже если это тебя разрушит?</p><p>Я думаю секунду. Только секунду — потому что на самом деле я думала об этом все предыдущие ночи, и утро, и дни между нашими встречами, и знаю ответ.</p><p>— Даже если.</p><p>Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Я вижу, как что-то происходит у него внутри — тот самый внутренний расчёт, который никогда не выключается, который просчитывал ходы в шантаже и теперь пытается просчитать нас. Только нас просчитать нельзя. Я это тоже знаю.</p><p>— Ты самая опасная ошибка, которую я не хочу исправлять, — говорю я тихо.</p><p>Его дыхание сбивается. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но я — врач, я слышу дыхание.</p><p>— Это не ошибка, — говорит он. — Ошибки не чувствуются вот так.</p><p>— А как они чувствуются?</p><p>— Холодно, — отвечает он. — Потом пусто. Потом ничего.</p><p>Я понимаю. Я жила так после развода с Антоном — холодно, потом пусто, потом ничего. Режим эмоциональной анестезии, как внутри меня это называлось. Не больно, не радостно. Просто никак. Просто работа, маршруты до больницы и обратно, чай без сахара у окна, и ощущение, что жизнь — это что-то, что происходит где-то за стеклом, а ты только наблюдаешь.</p></section><section><title><p>Глава 36. Фотографии</p></title><p>Конверт лежит на столе ординаторской как что-то совершенно обыденное. Белый. Без подписи. Аккуратно запечатанный. Прямо на моей кружке с кофе, которую я поставила здесь вчера вечером и забыла забрать.</p><p>Я смотрю на него секунду, потом ещё секунду, и почему-то медлю. Вот одна я — та, которая тянется за конвертом спокойно. Вот вторая я — та, которая уже чует неладное и хочет развернуться и уйти. Господи, откуда этот животный страх? Это просто бумага. Это просто белый конверт на столе.</p><p>Я беру его. Надрываю край.</p><p>Руки работают автоматически. Мозг уже чуть отстаёт — он всё ещё думает о кофе, о пациенте из третьей палаты, которому сегодня меняют капельницу, о том, что нужно передать смену и наконец, поспать хоть пару часов. Мозг живёт своей мирной жизнью. А руки уже держат первый снимок.</p><p>Первая фотография выскальзывает на ладонь, и земля уходит из-под ног так стремительно, что мне приходится опереться о столешницу, чтобы не упасть.</p><p>Это мы.</p><p>Я и Артемий. В его палате. Ночью.</p><p>Чёрно-белый снимок, зернистый, будто с камеры видеонаблюдения — или с чего-то похожего, установленного под углом, скрытно, умело. Мы стоим у окна, и я — мать твою — я обнимаю его. Моя голова на его плече. Его рука у меня на спине. Мы оба смотрим куда-то в темноту за стеклом, и в этом снимке столько интимности, столько нежности, что у меня перехватывает горло.</p><p>Я достаю вторую фотографию.</p><p>Мы целуемся.</p><p>Руки. Его пальцы в моих волосах. Моя ладонь на его груди. Это могло быть красиво — если бы не было так страшно.</p><p>Третья. Четвёртая. Пятая.</p><p>Каждый снимок — как удар под дых. Каждый — документ. Доказательство. Приговор.</p><p>И в самом конце конверта — записка. Напечатанная, чистенькая, аккуратная, как у педанта-бухгалтера:</p><p>«Ты мне нужна послушной. Приведи его на встречу, или эти фото уничтожат карьеру».</p><p>Я стою над этим листком минуту. Потом ещё. Жду, когда голова начнёт соображать нормально, но голова занята другим — она методично и деловито разбирает по полочкам, что именно я сейчас потеряю. Карьеру — раз. Восемь лет работы — два. Лицензию — три. Уважение коллег — четыре. Собственное достоинство — пять.</p><p>Вот и поздравляю, Алиса Вересова. Ты прибыла на конечную станцию «Пробитое дно».</p><p>Я сижу. Просто сижу на краю стула и смотрю в стену, и мозг мой кипит, и я думаю: вот оно. Вот то, о чём предупреждал Градов. Следят — говорил он. За тобой следят, чтобы через тебя добраться до Артемия. Я кивала тогда умно и слушала внимательно, а потом шла в ту палату снова — потому что не могла не идти.</p><p>Потому что я идиотка.</p><p>Потому что влюблённая идиотка, у которой мозги совсем в овсянку превратились. Переваренную.</p><p>Я убираю фотографии обратно в конверт. Медленно, одну за другой. Моими пальцами — теми самыми тонкими пальцами, которыми я восемь лет возвращала людей с того света — трясёт мелкой, постыдной дрожью.</p><p>Восемь лет. Восемь лет я жила по правилам. Устав больницы, клятва Гиппократа, профессиональная этика, личные принципы — всё в одной большой стопке, которую я заботливо хранила и никогда не разрушала. Не потому что боялась. А потому что верила: правила — это то, на что можно опереться, когда всё остальное рассыпается.</p><p>А потом пришёл он. Артемий. Израненный, с закрытыми глазами и пульсом, который едва прощупывался. И я — умная, педантичная, правильная Алиса Вересова — начала нарушать правило за правилом, как будто они никогда ничего не значили.</p><p>Клятва Гиппократа не говорит, что делать, когда ты влюбляешься в того, кого спасаешь. Это я точно знаю.</p><p>Я встаю. Беру конверт. Иду.</p><p>Коридор третьего этажа в семь утра — почти безлюдный. Ранняя смена ещё не разошлась по палатам, поздняя — досыпает по ординаторским. Мои шаги звучат слишком громко. Слишком чётко. Как будто кто-то специально выкрутил звук на максимум, чтобы я слышала каждый удар подошвы о линолеум.</p><p>Дверь изолированной палаты. Пост охраны — совсем небольшой, один человек, и сейчас он смотрит в телефон. Я прохожу мимо него с таким видом, будто мне так и надо, будто я здесь хозяйка, будто вообще ничего не происходит. Профессиональная привычка — шагать в любую палату с уверенностью, которой внутри нет ни грамма.</p><p>Артемий не спит.</p><p>Он сидит на стуле у окна и читает что-то в телефоне. При моём появлении поднимает взгляд. И сразу — сразу, без слов — что-то меняется на его лице. Что-то темнеет и закрывается.</p><p>— Что случилось? — голос тихий, почти без интонации. Вот это меня всегда и пугает — когда он говорит без интонации.</p><p>Я бросаю конверт на кровать между нами.</p><p>— Читай.</p><p>Он смотрит на конверт секунду. Потом берёт. Вынимает фотографии — так же методично, как я их убирала, — и просматривает каждую. Лицо его каменеет. Не дрожит ни один мускул, только скулы чуть напрягаются — едва заметно, но я уже научилась читать его лицо, как кардиограмму.</p><p>Записку он читает дольше всего.</p><p>Молчит.</p><p>— Артемий.</p><p>— Он объявил охоту, — говорит он, наконец. Ровно. Холодно. Как диагноз.</p><p>— Что это значит? — я слышу свой голос — тоненький, не свой, как у напуганного ребёнка, и ненавижу себя за это. — Что именно это значит для меня?</p><p>Он откладывает фотографии. Смотрит на меня — долго, внимательно, так, будто считает мой пульс взглядом.</p><p>— Сначала запугивает. Потом попытается использовать тебя, чтобы заставить меня сдаться. Если не сработает — уничтожит твою карьеру как предупреждение другим.</p><p>Каждое слово — как удар. Чёткий, выверенный. Без лишнего.</p><p>— Уничтожит, — повторяю я тупо. — Просто так. Возьмёт и уничтожит.</p><p>— У него достаточно связей. Эти фотографии — плюс нужные звонки нужным людям. Комиссия по врачебной этике, главный врач, и дальше по списку. Сексуальные отношения с пациентом — это конец лицензии, Алиса. Ты это знаешь не хуже меня.</p><p>Я знаю. Господи, я это знаю. Я знала это с той первой ночи, когда осталась в его палате дольше положенного. Я знала это каждый раз, когда приходила обратно. Но одно дело — знать в голове, и совсем другое — держать в руках фотографии и записку с угрозой.</p></section><section><title><p>Глава 37. Объявлена охота</p></title><p>Фотографии разложены на тумбочке, как карты в пасьянсе. Только это не безобидная игра на копейки. Это пасьянс с Чумным Доктором, где ставка — моя жизнь и его. И, судя по всему, колода уже сдана, а шансы на выигрыш стремятся к нулю.</p><p>Я смотрю на снимки второй раз. Третий. Считаю детали, которые пропустила с первого взгляда. Вот я выхожу из больницы — ночная смена, полтретьего, под глазами мешки, походка человека, которого жизнь уже немного подточила. Вот иду к машине. Вот стою у кофейного автомата в холле — спиной к камере, но лицо в отражении стеклянной двери поймано чётко. Профессионально. Без единого смазанного кадра.</p><p>Я смотрю на снимок с парковкой. Долго смотрю. Там, в правом углу кадра — размытая тень. Чья-то фигура у забора. Они снимали меня, но попали в кадр сами. Случайно? Или нарочно — дать мне понять, что не прячутся? Что могут стоять рядом, и я не замечу?</p><p>Мне становится холодно, хотя в палате тепло. Я поднимаю взгляд на Артемия.</p><p>— Смотри. — Я кладу снимок перед ним. — Угол съёмки. Это не телефон.</p><p>Он берёт фото двумя пальцами — осторожно, будто оно может укусить — и подносит ближе к свету.</p><p>— Оптика от трёхсот миллиметров, — говорит он тихо, почти себе. — Ночное видение. Дистанция метров сорок, не меньше.</p><p>— Это профессионал?</p><p>— Это не студент-фотограф, снимающий природу, — отвечает он с сарказмом, который не скрывает ничего хорошего.</p><p>Я беру следующий снимок. Я у лифта. Потом — у входа в отделение. Потом — каким-то образом сквозь окно ординаторской, где я сижу за столом с историями болезней. И последний — самый жуткий: я разговариваю по телефону во дворе, запрокинув голову к небу. Это было три дня назад. Я помню этот звонок — мама, обычный разговор ни о чём, про её давление и соседей.</p><p>Господи. Три дня. Три дня они за мной ходят, а я даже не чувствовала.</p><p>— Сколько их здесь? — спрашиваю я, не узнавая собственный голос.</p><p>— Двенадцать снимков за четыре дня, — говорит Артемий. — Но снимали дольше. Это подборка. Они выбрали лучшее.</p><p>Я медленно выдыхаю.</p><p>— Зачем мне это присылать? Если они хотели меня запугать — зачем не анонимно? Почему через курьера, с именем?</p><p>— Потому что цель не напугать. — Артемий откладывает снимки и смотрит на меня. — Цель — показать тебе, что они уже здесь. Что они знают о тебе всё. Что деваться некуда.</p><p>— Это Терентьев, — говорю я. Не вопросительно. Констатирую факт. Пробую это слово на вес — и оно давит на плечи, как бетонная плита.</p><p>— Терентьев объявил охоту, — тихо говорит он. — Это его тактика. Сначала собирает информацию. Потом запугивает. Потом использует.</p><p>Я встаю с кровати. Не потому что куда-то собираюсь — просто не могу сидеть. Начинаю ходить по палате: от окна к двери, от двери к окну. Два метра туда, два обратно.</p><p>— Не снаружи. Внутри. Всё это время — Крутов, которому я каждое утро говорила «доброе утро», который два раза вызывал меня на беседу «об осторожности» — он не пытался меня защитить. Он собирал на меня досье. Наблюдал. Докладывал.</p><p>— Как он узнал? — спрашиваю я. — О нас. О том, что я с тобой связана.</p><p>— Это наверняка Крутов, — говорит Артемий без колебаний, — установил камеры или подкупил кого-то из персонала, чтобы сливать всё Тереху.</p><p>Я резко разворачиваюсь:</p><p>— Крутов? Наш главврач и камеры?</p><p>— Алиса. Он с самого начала пытался тебя от меня убрать. Это не забота о твоей карьере — это контроль. Он докладывает Терентьеву, и ты это знаешь.</p><p>Это как удар под дых — резкий, неожиданный, такой, от которого перехватывает горло и темнеет в глазах. Я знала, что Крутов мне не нравится. Знала, что его интерес к пятнадцатой палате был слишком навязчивым, слишком целенаправленным, слишком... грязным. Слышала, как он кому-то звонил — тихо, осторожно, как будто боялся, что его услышат. Но даже после того, как Артемий ночью покопался в компьютере, даже после всех этих файлов, сообщений и доказательств, я всё равно пыталась себя убедить: „Может, он просто параноик? Может, он просто перестраховывается? Может, он сложный человек, у которого свои причины?“</p><p>Нет.</p><p>Всё проще. И страшнее.</p><p>Нет никаких „может“. Нет никаких оправданий. Есть только голые факты — как нож в спину. И я, как последняя дура, всё ещё пыталась верить, что он не такой.</p><p>— Сволочь, — говорю я вполголоса. Тихо. Спокойно. Но в этом слове — вся моя злость, всё моё разочарование, вся та боль, которая сейчас бьёт меня изнутри, как кувалда. Потому что предать может любой. Но обмануть моё доверие — это уже искусство. И он, сука, в нём мастер.</p><p>— Это ещё мягко, — соглашается Артемий.</p><p>— Он знает, что я к тебе прихожу. Все ночные смены. Все разговоры. Он мог слушать.</p><p>— Мог. Поэтому я никогда не говорил тебе, где флешка.</p><p>— А где она?</p><p>Он смотрит на меня. Долго. Молчит.</p><p>— Артемий.</p><p>— Если я скажу тебе — ты станешь опасной. Терентьеву не нужна будет наша встреча. Ему нужна будешь только ты.</p><p>Я останавливаюсь посреди палаты. Понимаю — и ненавижу это понимание — что он прав. Его молчание защищало меня, пока я злилась на него за это молчание. Какая же я была самоуверенная дура, когда думала, что контролирую ситуацию.</p><p>— Хорошо. Не говори. Я не хочу знать. Правда.</p><p>Он кивает. Один раз. Коротко.</p><p>Я возвращаюсь к кровати и сажусь — как пациент перед приговором. Смотрю на его руки — большие, сильные, лежащие на одеяле с этим жутким, самоуверенным спокойствием, как будто они не ломали жизни, не давили горло судьбам, не держали в своих ладонях столько грязи, что хватило бы на три криминальных сериала. Руки человека, который привык держать себя в руках. О, да. Буквально — потому что, наверное, если бы он не контролировал каждое движение, то давно уже разорвал бы этот мир на куски. И фигурально — потому что он всегда знал, когда остановиться, когда нажать, когда отпустить… Всё, кроме меня.</p><p>И сейчас эти руки лежат здесь — спокойные, уверенные, как будто он не разрушал, а просто ремонтировал судьбы. Как будто он не лгал, не манипулировал, не играл со мной, как с последней дурой. Как будто он не знал, что я смотрю на них и думаю: „Боже, как же я ненавижу эти руки… и как же я хочу, чтобы они снова коснулись меня“.</p></section><section><title><p>Глава 38. Исповедь Лидии</p></title><p>Я звоню ей в половину девятого утра, когда ещё толком не соображаю, что делаю. Просто набираю номер — на автопилоте, как набирают скорую, когда уже не думают, а только чувствуют: плохо, очень плохо, нужна помощь.</p><p>Лидия берёт трубку после второго гудка.</p><p>— Алис? — голос у неё сонный, но сразу тревожный. Двадцать два года дружбы — и она уже по тому, как я дышу в трубку, понимает: что-то не так. — Что случилось?</p><p>— Ничего, — говорю я, и голос предательски ломается прямо на первом же слове. Господи, я даже «ничего» нормально сказать не могу. — Просто... можно я приеду?</p><p>Пауза. Секунды три. Может, четыре. Я считаю их, держась за подоконник в своей кухне — за ночь я так и не легла, сидела здесь, смотрела в окно, наблюдала, как темнота медленно превращается в серый рассвет.</p><p>— Я варю кофе, — говорит Лидия. — Жду.</p><p>Всё. Никаких лишних вопросов, никакого «что случилось, объясни по телефону». Просто: варю кофе, жду. Вот за что я её люблю — за это умение принять человека прежде, чем задать ему вопросы.</p><p>Я стою посреди квартиры секунду, потом ещё секунду. Смотрю на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора — расплывчатое, нечёткое. Мне тридцать один год. У меня есть работа, которую я люблю. Есть подруга, которая варит кофе по первому звонку. Есть мама, которая звонит по воскресеньям и каждый раз спрашивает, не собираюсь ли я помириться с бывшим. Есть нормальная жизнь, нормальные планы, нормальное будущее.</p><p>И вот теперь всё это стоит на краю — из-за одного человека. Из-за одного решения, которое я приняла три недели назад в реанимации. Или, может, не приняла — оно само произошло, а я просто не остановила.</p><p>Иногда я думаю: а что, если бы в ту ночь дежурил кто-то другой? Не я, а Воронцов, или Светлов, или кто угодно ещё? Артемий бы выжил — наверное. Хорошие врачи в больнице есть. Но это был бы не мой пациент. Не моя ответственность. Не моя боль.</p><p>Не моя любовь.</p><p>Но в ту ночь дежурила именно я. И теперь я живу с этим.</p><p>Я одеваюсь механически. Джинсы, свитер — первый, который попался под руку. Потом замечаю, что свитер вывернут наизнанку, перекручиваю, надеваю снова. Смотрю на себя в зеркало в прихожей и честно думаю: мать твою, это что за привидение?</p><p>Синяки под глазами такие глубокие, такие лиловые, что хоть стейки прикладывай. Кожа цвета больничной стены — а я знаю, какой это цвет, я провела в больнице достаточно времени, чтобы выучить этот оттенок серо-белого наизусть. Волосы стянуты в кое-как замотанный хвост. Я провожу ладонью по лицу, будто можно вот так — провести ладонью и смыть усталость, вернуть себе нормальный вид.</p><p>Нельзя.</p><p>Три ночи почти без сна. Три ночи, когда я лежала в темноте и смотрела в потолок, и в голове шёл бесконечный, изматывающий, тупой круговорот одного и того же. Голос Артемия. Его слова про флешку. Лицо незнакомца — то самое, которое я видела один раз, когда он приходил в больницу под видом дальнего родственника, — обаятельное и холодное одновременно, как красиво упакованная ловушка. И где-то поверх всего этого — просто Артемий. Не преступник, не пациент, не источник угрозы. Просто он — который смотрит определённым образом и от этого взгляда у меня перехватывает дыхание.</p><p>Я схожу с ума.</p><p>Нормальные люди так не живут. Нормальные люди, когда оказываются в подобной ситуации, звонят в полицию, берут отпуск и уезжают к маме. Они не сидят ночами у окна и не прокручивают в голове разговоры с человеком, который сам себя назвал разрушением для всех, кто к нему привязывается.</p><p>Вот одна я — та, что не спала три ночи и дозвонилась до подруги в половину девятого. Вот вторая я — которая прекрасно знает, что делает что-то очень, очень неправильное, и всё равно продолжает.</p><p>Какая же вторая я бестолковая.</p><p>До Лидии — двадцать минут на автобусе. Я стою в салоне, держась за поручень, и смотрю в окно, где отражается моё собственное лицо — чужое, незнакомое. Рядом едет женщина с большими сумками и озабоченным видом, напротив дремлет мужчина лет пятидесяти в мятом деловом костюме, кто-то листает телефон, кто-то жуёт бутерброд. Обычное утро. Обычные люди. Живут себе обычными жизнями — без шантажистов, без криминальных авторитетов, без фотографий, которые в любой момент могут превратиться в приговор.</p><p>Я завидую им с такой силой, что аж скулы сводит. Завидую вот этому мужчине с мятым костюмом, который, судя по виду, едет на какое-то скучное совещание, откуда вернётся домой к обычному ужину, обычному вечеру, обычной своей жизни. Без адреналина, без ужаса, без чувства, что земля уходит у него из-под ног.</p><p>Раньше я думала, что обычная жизнь — это скучно. Что мне нужно что-то настоящее, острое, живое. Что я задыхаюсь от предсказуемости.</p><p>Ну вот, получила.</p><p>Я трясусь в вагоне и думаю о том, что всего полтора месяца назад моя жизнь была совершенно другой. Понятной. Предсказуемой. Работа — дом — работа. Иногда встречи с Лидией. Иногда звонки маме, которая всё ещё надеется, что я помирюсь с бывшим мужем. Скучно? Да. Но хотя бы безопасно.</p><p>А потом — ночное дежурство, скорая у входа, и носилки с человеком, у которого не было пульса сто двадцать семь секунд. Я вытащила его. Я делала своё дело. Никто не просил меня влюбляться. Никто не давал мне разрешения разрушать собственную жизнь ради человека, который сам признаётся, что несёт с собой разрушение.</p><p>А я взяла и разрушила.</p><p>Или ещё только начинаю.</p><p>Что, собственно, хуже.</p><p>Лидия живёт в старом доме — с высокими потолками, скрипучим паркетом и запахом кофе, который, кажется, намертво впитался в стены за все годы. Я знаю этот запах уже давно. Знаю, как скрипит третья ступень на лестнице. Знаю, что лифт здесь работает через раз. Знаю, что у Лидии всегда холодно в прихожей и тепло на кухне — она любит готовить с открытой форточкой, потому что «в духоте мозги не варят».</p><p>Дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать звонок. Лидия стоит в синем махровом халате, с кружкой в руке, и смотрит на меня. Просто смотрит — молча, внимательно, сверху вниз. Та же Лидия, которую я знаю двадцать два года: высокая, светловолосая, с прямым взглядом серых глаз, который я называю «рентгеновским» — потому что она умеет смотреть на тебя так, будто просвечивает насквозь.</p></section><section><title><p>Глава 39. Воспоминания Артемия</p></title><p>Середина декабря. Темнота за окном — не просто ночь, а какая-то чёрная дыра, которая медленно, но верно засасывает последний свет из этого года. Я сижу на работе. И не могу уйти.</p><p>Я понимаю, что должна. Понимаю, что моя смена закончилась ещё два часа назад — как и моё терпение, как и моя способность притворяться, что всё нормально. Понимаю, что Вера Николаевна уже дважды бросала на меня взгляды, от которых у нормального человека сворачивалась бы кровь, замерзала душа и возникало бы непреодолимое желание спрятаться под столом. Но я сижу. И не ухожу.</p><p>Потому что если я встану и выйду за эту дверь, то придётся признаться самой себе, что я не знаю, куда идти. Что дома меня ждёт пустота, которая кричит громче, чем любой пациент в реанимации. Что все эти бумаги, эти графики, эти бесконечные списки дел — они хотя бы дают иллюзию, что я ещё кому-то нужна. Что я ещё что-то значу.</p><p>А там, за дверью — ничего. Только декабрьская темнота, холод и этот проклятый вопрос, который грызёт меня изнутри: „Что, чёрт возьми, я здесь делаю?“</p><p>Так что я сижу. И делаю вид, что работаю. Потому что *иногда притворство — это всё, что остаётся.</p><p>Сегодня утром Артемий был сам не свой. Лежал молча, уставившись в потолок. Я заходила — под предлогом проверки показателей, хотя, положа руку на сердце, мне было совершенно не нужно проверять показатели. Все показатели у него стабильные. Динамика хорошая. Рана затягивается. Он поправляется.</p><p>Вот только глаза у него были такие, что хотелось схватить его за руки и не отпускать.</p><p>Пустые. Как зеркала без отражения.</p><p>— Алиса Сергеевна, — голос Ксении из-за угла заставляет меня вздрогнуть. Медсестра подходит, прижимая к груди планшет с историями болезни, и смотрит на меня с тем выражением, которое у неё означает «я ничего не скажу, но всё понимаю». — Вам позвонила Лидия Сергеевна. Три раза. Говорит, вы не берёте трубку.</p><p>— Я знаю, — отвечаю я.</p><p>— И ещё Вера Николаевна спрашивала, не забыли ли вы, где находится выход из больницы.</p><p>Я молча смотрю на дверь.</p><p>— Ясно, — говорит Ксения. Пауза. Такая короткая, но наполненная всем тем, что не нужно говорить вслух. — Он не спит. Я видела — заносила ему таблетки. Лежит. Смотрит в потолок. Уже часа три. Охранник ушёл в туалет.</p><p>Это решает всё.</p><p>Не нужно больше слов. Не нужно объяснений. Не нужно сомнений.</p><p>Я встаю. Одёргиваю халат — резко, как будто это броня, а не ткань. Иду. Толкаю дверь.</p><p>В палате темно. Только ночник у кровати — тусклый, жёлтый, как свет в конце тупика, который ведёт в никуда. И полоска света из-под двери — тонкая, ненадёжная, как надежда на то, что всё ещё можно исправить. Артемий лежит на спине. Руки вытянуты вдоль тела — как у солдата в гробу. Взгляд прикован к потолку — как будто там, в трещинах штукатурки, спрятаны все ответы.</p><p>Когда я вхожу, он не поворачивает голову. Не шевелится. Просто говорит —тихо, почти без интонации, как будто слова тяжелы, как камни, и он едва ли может их выдавить:</p><p>— Ты опоздала. Или пришла как раз вовремя. Я ещё не решил.</p><p>— Ты опять нарушаешь режим.</p><p>— Я врач. У меня особые привилегии.</p><p>— У тебя закончилась смена в семь вечера.</p><p>— Ты смотрел на часы?</p><p>— Я всегда всё замечаю.</p><p>Я придвигаю стул к кровати. Сажусь. Между нами — расстояние вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы разглядеть каждую тень на его лице, каждый след усталости, каждую трещинку в этой маске спокойствия, которую он так мастерски носит. Достаточно далеко, чтобы сохранять видимость профессиональной дистанции — эту хрупкую, смешную иллюзию, что я здесь как врач, а не как человек, который уже давно перестал понимать, где заканчиваются правила и начинается он.</p><p>Молчим. Мне не привыкать молчать рядом с ним. Мы умеем это делать —молчать так, что тишина не давит, не режет, не требует быть заполненной. Она просто существует между нами, как нечто живое — как третье присутствие, которое знает о нас больше, чем мы сами.</p><p>Но сегодня тишина другая. Тяжёлая. Плотная. Как воздух перед грозой, когда всё замирает, когда каждая секунда тянется, как вечность, когда ты знаешь — что-то случится. И это „что-то“ разорвёт тишину, как молния — резко, неожиданно, необратимо.</p><p>И мы оба это чувствуем. Но не произносим. Потому что иногда молчание — это не отсутствие слов. Это ожидание. Это страх. Это понимание, что следующее слово изменит всё.</p><p>— Что происходит? — спрашиваю я, наконец.</p><p>Долгая пауза.</p><p>— Помню, — говорит он.</p><p>— Что помнишь?</p><p>Он закрывает глаза. Открывает. Смотрит в потолок — туда, где, видимо, разворачивается что-то, недоступное мне.</p><p>— Всё. Сегодня — всё.</p><p>Я не перебиваю его.</p><p>Я умею слушать —это одно из немногих умений, которое у меня точно есть, которое не отняли, не сломали, не выжгли кислотой последних месяцев. Реаниматолог должен слушать — тело пациента, которое кричит без звука, приборы, которые пищат, как напуганные птицы, интуицию, которая иногда шепчет то, чего не видят глаза. Иногда слушать — это единственное, что можно сделать. Когда слова бессильны. Когда действия опасны. Когда всё, что остаётся —это просто быть здесь, быть тишиной, в которую другой человек может бросить свои слова, как камни в колодец, зная, что их услышат.</p><p>Артемий говорит медленно. Отрывисто. Как человек, который вытаскивает занозу из глубокой раны — осторожно, мучительно, зная, что каждое движение отдаётся болью, но понимая, что иначе нельзя. Что если не сделать это сейчас, рана загноится. Что если не сказать это сейчас, правда останется внутри и съест его изнутри.</p><p>И я просто сижу. Слушаю. Потому что иногда молчание — это не пустота. Это признание, что не все раны можно вылечить скальпелем. Не всю боль можно утолить таблетками. Не всю правду можно сказать без крови.</p></section><section><title><p>Глава 40. Жалоба Игоря</p></title><p>Утро начинается с того, что у меня дёргается левый глаз.</p><p>Не метафорически, не образно — буквально. Веко живёт собственной жизнью, подёргивается каждые несколько секунд, и я стою перед зеркалом в ординаторской и смотрю на это безобразие с отстранённостью человека, которому уже в общем-то всё равно. Три ночи почти без сна. Постоянное ощущение, что за спиной стоит кто-то нехороший и дышит в затылок. Конверт с фотографиями, который я сожгла в раковине, но который почему-то никуда не делся — он всё ещё существует у меня в голове, чёткий и беспощадный.</p><p>Нормально. Всё нормально.</p><p>Я наливаю себе третью кружку кофе за утро, хотя желудок уже протестует, и злобно думаю, что нервный тик — это ещё цветочки по сравнению с тем, что происходит с остальными частями моей жизни.</p><p>На столе в ординаторской лежат три непрочитанных карточки пациентов. Я смотрю на них и не берусь. Просто смотрю. Потом беру первую, открываю, начинаю читать — и понимаю, что прочитала первый абзац дважды, ничего не запомнив. Закрываю. Берусь за кофе.</p><p>Медсестра Оля заходит за чем-то, смотрит на меня, потом смотрит на кофе, потом снова на меня.</p><p>— Алиса Сергеевна, вы третью кружку пьёте? — говорит она. Осторожно. Как будто я взрывоопасная.</p><p>— А я считала? — отвечаю я.</p><p>Оля берёт то, за чем пришла, и быстро уходит. Умная женщина. Знает, когда лучше не лезть.</p><p>Рабочий день идёт своим чередом — обходы, процедуры, бумаги. Я нахожу в этом странное спасение: пока ты занят, пока твои руки что-то делают, пока кто-то тебя спрашивает про дозировку и анализы, можно не думать. Можно существовать в режиме автопилота и притворяться, что это и есть жизнь.</p><p>Игорь не встречается мне до обеда.</p><p>Это само по себе говорит о многом. Обычно мы сталкиваемся по несколько раз — больница небольшая, отделение одно. Но сегодня он как будто нарочно выстраивает маршруты так, чтобы мы не пересекались. Это значит, что ему неловко. Или что он всё просчитал и ждёт правильного момента. С Игорем Светловым никогда не знаешь, что, что из этого.</p><p>В одиннадцать ко мне подходит Маша из регистратуры — маленькая, тихая, с вечно испуганными глазами — и говорит вполголоса: «Алиса Сергеевна, Игорь Дмитриевич утром куда-то ходил. Я видела, как он заходил к Вере Николаевне».</p><p>Я смотрю на Машу.</p><p>— И давно вы за Игорем Дмитриевичем следите? — спрашиваю я.</p><p>Маша краснеет. Убегает. Бедная Маша — она просто хотела помочь. Знает, что что-то происходит, слышала разговоры. В больнице всё слышно. В больнице вообще ничего нельзя скрыть — это я теперь знаю очень хорошо.</p><p>Игорь всё же пересекается со мной — в узком коридоре между ординаторской и сестринским постом, буквально на минуту, и этой минуты мне хватает с лихвой. Он смотрит на меня — спокойно, почти дружелюбно, как будто ничего не происходит. Как будто мы коллеги, которые встретились по пути на обед.</p><p>— Алиса, — говорит он. Кивает. И идёт дальше.</p><p>Вот и всё. Никакого объяснения. Никакого «нам нужно поговорить». Никаких признаков того, что внутри у него хоть что-то происходит.</p><p>Я стою в коридоре и смотрю ему в спину.</p><p>Вот одна я думает: подойди, спроси, что за игры. Вот вторая я думает: не прикасайся к этому — сейчас взорвёшься, скажешь что-нибудь, и это используют против тебя. Вот третья я думает примерно следующее: Игорь Светлов, ты трус. Напакостить — и улыбаться. Ты именно то, о чём я думала: красивая обёртка и гнильё внутри.</p><p>Он исчезает за поворотом. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону.</p><p>Около полудня меня находит медсестра Надя и говорит: «Вас вызывает Вера Николаевна».</p><p>Я не сразу понимаю, что это значит.</p><p>Потом понимаю. И хорошо, что рядом стена — я на неё опираюсь, пока до меня доходит смысл этих пяти слов.</p><p>Вера Николаевна вызывает по пустякам только студентов и интернов. Меня она вызывает в двух случаях: когда хочет похвалить — это бывает раз в полгода — и когда происходит что-то серьёзное.</p><p>По лицу Нади я вижу, что сегодня уж точно не первый случай.</p><p>Кабинет Веры Николаевны пахнет кофе и какими-то цветами — у неё на подоконнике всегда стоят орхидеи, строгие и неприступные, совсем как хозяйка. Я захожу, закрываю за собой дверь и первые две секунды просто стою, пытаясь по её лицу понять, насколько всё плохо.</p><p>Очень плохо.</p><p>Вера Николаевна — женщина с железным хребтом, которую я уважаю больше, чем кого-либо в этой больнице. Двадцать лет в медицине, из них десять в должности заместителя главврача по лечебной части. Она не повышает голоса. Не суетится. Не говорит лишнего. И именно поэтому, когда я вижу, как она смотрит на меня сейчас — с такой усталой и почти виноватой серьёзностью, — у меня внутри что-то обрывается.</p><p>— Садись, Алиса, — говорит она.</p><p>Я сажусь. Краешком сознания отмечаю, что пальцы у меня похолодели.</p><p>— Алиса, на тебя подали жалобу.</p><p>Три секунды тишины. Три секунды, в течение которых я пытаюсь сообразить, что именно я только что услышала.</p><p>— Кто? — спрашиваю я. Голос ровный. Я сама удивляюсь.</p><p>— Игорь Светлов.</p><p>И вот тут меня накрывает — не паника, нет. Что-то горячее и тёмное. Ярость, наверное. Или то чувство, которое бывает, когда тебя предают настолько аккуратно, настолько методично, что сначала даже не больно — просто оторопь. Как будто тебя ударили, а боль ещё не дошла, и ты стоишь и думаешь: подождите, это же было сейчас?</p><p>— Обвиняет в нарушении этики, — продолжает Вера Николаевна. — Личные отношения с пациентом. Нарушение границ.</p><p>— Это ложь, — говорю я. Тихо, но очень чётко.</p><p>— Алиса...</p><p>— Это. Ложь. — Я смотрю ей в глаза и не отвожу взгляд. — Вы меня знаете десять лет. Вы знаете, как я работаю.</p><p>— Я знаю. — Вера Николаевна не смотрит в сторону — смотрит прямо на меня, и в этом взгляде столько всего, что мне становится ещё хуже. — И именно поэтому мне тяжело это говорить.</p><p>Пауза. Орхидеи на подоконнике стоят неподвижно. Кто-то кашляет в коридоре.</p></section><section><title><p>Глава 41. Артемий берёт вину на себя</p></title><p>Я узнаю об этом случайно.</p><p>Вера Николаевна ловит меня в коридоре у ординаторской — её лицо такое, будто она только что проглотила что-то горькое и теперь не знает, выплюнуть или дожевать. Глаза прячет. Папка в руках дрожит чуть сильнее обычного. Я ещё не понимаю, что произошло, но уже чувствую: сейчас меня накроет. Вот этим предчувствием, которое сидит где-то под рёбрами и ноет, как застарелая рана перед дождём.</p><p>— Алиса, — говорит она тихо. — Тебе нужно знать.</p><p>Я останавливаюсь. Смотрю на неё. Жду.</p><p>— Комиссия по этике сегодня заседала. Без тебя. По жалобе Светлова. Туда явился... — она делает паузу, как будто слова застряли у неё поперёк горла. — Ты знаешь кто.</p><p>Я не дышу. Просто стою. Смотрю на неё. И чувствую, как сердце — это предательское, тупое, бесполезное сердце — не падает вниз, как у нормальных людей, а проваливается куда-то вбок, в эту чёрную, зябкую пустоту, которой раньше не было, потому что раньше я не знала, что такое — стоять на краю и понимать, что тебя только что пнули.</p><p>Вот оно, это чувство, когда всё внутри обрывается — не резко, а медленно, как нитка, которую кто-то не спеша тянет, наслаждаясь тем, как ты ещё пытаешься держаться, хотя уже давно летишь в пропасть. И ты не можешь даже закричать, потому что лёгкие забыли, как работать, а горло сжалось так, будто кто-то вдалбливает в него кулак. И ты просто стоишь. И смотришь. И понимаешь — всё. Абсолютно всё. Кончено.</p><p>— Он дал показания, — продолжает Вера Николаевна. — Под протокол. Заявил, что манипулировал тобой. Что использовал твоё сострадание. Что ты — жертва его манипуляций, а не нарушитель этики.</p><p>Я всё ещё не дышу.</p><p>— Алиса. Они приостановили расследование в части административного преследования. Лицензия пока в безопасности. Но тебя временно отстраняют от дежурств в реанимации — на период проверки его показаний.</p><p>Вот тут я, наконец, делаю вдох. Длинный. Медленный. Такой, от которого у меня слегка плывёт в голове.</p><p>— Спасибо, — говорю я. Голос мой звучит странно. Как из другой комнаты.</p><p>Вера Николаевна смотрит на меня с тем выражением, которое я ненавижу больше всего. С жалостью. С пониманием. Хуже всего — с жалостью и пониманием одновременно.</p><p>— Он сказал, что ты невиновна. Что вся ответственность — на нём.</p><p>Я киваю. Разворачиваюсь. Ухожу.</p><p>И только в лифте, когда двери закрываются и я остаюсь одна в этой маленькой металлической коробке, меня накрывает по-настоящему.</p><p>Что он сделал.</p><p>Что он — сделал.</p><p>Лифт едет вверх. Я смотрю на своё отражение в полированной двери — бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятом халате. Господи, я выгляжу как собственный призрак. Та, которая стоит передо мной в этом тусклом отражении — она что, правда ничего не замечала? Правда не догадывалась, что он что-то задумал?</p><p>Нет. Не догадывалась. Потому что я — идиотка.</p><p>Лифт останавливается на его этаже.</p><p>Двери открываются.</p><p>Я выхожу.</p><p>Ноги несут меня по коридору сами. Мимо поста медсестёр, мимо процедурного кабинета, мимо окна, за которым уже темнеет. Я не думаю о том, что скажу. Я вообще ни о чём не думаю. Внутри — только это тупое, горячее, пульсирующее что-то. Злость? Боль? Обида?</p><p>Всё сразу.</p><p>Мне опять везёт. Охранник флиртует с медсёстрами. Я толкаю дверь его палаты без стука.</p><p>Он сидит на кровати. Спина прямая, руки лежат на коленях. Смотрит на меня — и я вижу, что он ждал. Знал, что я приду. Конечно, знал. Он всё просчитал заранее, как всегда. Этот человек живёт в мире, где каждый шаг — ход в шахматной партии, а я до сих пор путаю ферзя с пешкой.</p><p>— Что ты сделал? — Мой голос выходит тихим. Это плохой знак. Когда я говорю тихо — я в ярости. Когда кричу — просто расстроена. — Что ты, чёрт возьми, сделал?</p><p>Артемий смотрит на меня спокойно. Невыносимо спокойно.</p><p>— Спас тебя.</p><p>— Да? — Я шагаю в палату, закрываю за собой дверь. — Ты это называешь «спас»? Ты дал показания, что манипулировал мной. Под протокол. Комиссии по этике. Ты сказал им, что я — жертва.</p><p>— Ты и есть жертва в их понимании.</p><p>— Артемий!</p><p>— Алиса.</p><p>Он произносит моё имя так — тихо, ровно, без эмоций, — что у меня перехватывает горло. Я ненавижу, когда он так говорит. Это его манера — отрезать лишнее одним словом. Одной интонацией.</p><p>— Ты солгал, — говорю я. — Ты сказал им, что манипулировал мной. Это ложь.</p><p>— Это версия, которая тебя спасает.</p><p>— Мне не нужна версия, которая меня спасает! Мне нужна правда!</p><p>Он молчит секунду. Потом:</p><p>— Ты потеряла бы лицензию, Алиса.</p><p>— Может быть! — Голос мой срывается — и это уже не тихая ярость, это что-то другое, горячее и влажное. — Может быть, я потеряла бы лицензию! Это мой выбор! Мой риск! Мои последствия! Ты понимаешь, что значит — мой?!</p><p>Артемий встаёт с кровати. Медленно. Он всегда двигается медленно — как будто экономит энергию, как будто каждое движение взвешивает заранее. Я прослеживаю взглядом, как он встаёт, как распрямляется во весь рост — и злость во мне смешивается с чем-то совсем другим, с тем, чему я до сих пор не могу придумать нормальное название.</p><p>— Ты пришла сюда злиться? — спрашивает он.</p><p>— Я пришла сюда, чтобы понять, какого чёрта ты вообще думал! — Я бросаю руки в стороны. — Ты что, посоветовался со мной? Ты спросил, что я хочу? Нет! Ты просто взял — и решил! Как будто это твоё право — решать за меня!</p><p>— У меня не было времени советоваться.</p><p>— А может, у меня не было шанса сказать «нет»?!</p><p>Он смотрит на меня. Долго. В серых глазах — что-то такое, что у меня внутри всё сжимается.</p><p>— Светлов подал жалобу вчера, — говорит Артемий ровно. — Комиссия собралась сегодня утром. Я узнал об этом в восемь утра от медсестры, которая случайно обмолвилась. У меня было два часа.</p><p>— Два часа, чтобы принять решение за меня.</p><p>— Два часа, чтобы не дать им уничтожить тебя.</p><p>Молчание. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. За окном темнеет. В коридоре кто-то идёт — шаги удаляются, стихают.</p></section><section><title><p>Глава 42. Возвращение Антона</p></title><p>Звонок в дверь раздаётся в половине восьмого вечера.</p><p>Я стою на кухне с кружкой чая — остывшего, забытого, как и половина моих мыслей — и смотрю в окно на декабрьские крыши, мокрые, серые, как моё настроение. Мозг ушёл в режим „перезагрузки“. Это когда думаешь обо всём сразу — и ни о чём конкретном. Когда Артемий в больнице, комиссия по этике, жалоба Игоря, боль в шее, которую я игнорирую уже третьи сутки, и невролог, к которому „обязательно запишусь завтра“, — всё это смешивается в одну большую, бесформенную, тупую массу. Мозг говорит: „Стоп. Хватит. Мне нужен перерыв от этого цирка. Давай просто стоять и смотреть в окно, как будто там есть ответы“. Но ответов там нет. Есть только декабрь, мрак и осознание, что жизнь — это не та вещь, которую можно „отложить на потом“, пока ты разгребаешь дерьмо. Она просто идёт, и ты либо успеваешь за ней, либо тонешь.</p><p>Звонок повторяется.</p><p>Я не жду никого. Лидия предупреждает заранее — она верит в правила хорошего тона, как в Библию. Мама звонит по три раза — это такой семейный ритуал: „Алиса, ты дома?“, „Алиса, я могу заехать?“, „Алиса, я уже еду, не пугайся, это я“. Вера Николаевна вообще не знает моего адреса —когда-то я спросила, не странно ли это, а она ответила: „Алиса, у врачей реанимации вместо личной жизни — профессиональная паранойя. Это нормально.“ А коллеги из хирургического? Да они до моей квартиры не дойдут — слишком далеко, слишком мало причин, слишком много собственных проблем.</p><p>Так кто же это, чёрт возьми, звонит в мою дверь в половине восьмого вечера, когда я не жду никого, не хочу никого и не готова ни к каким „сюрпризам“?</p><p>И почему у меня вдруг такое чувство, что этот звонок — не просто звонок, а начало чего-то, что опять перевернёт всё с ног на голову?</p><p>Иду к двери. Смотрю в глазок.</p><p>И застываю.</p><p>Антон.</p><p>Антон Белов, мой бывший муж, стоит за дверью в дорогом сером пальто, с галстуком, немного ослабленным — именно так, как он всегда носил, когда приходил с переговоров. Волосы уложены. Руки в карманах. Выглядит хорошо. Уверенно. Как человек, который знает, что ему откроют.</p><p>Секунд пять я просто стою и смотрю на него через глазок. Думаю: вот оно. Декабрь, жалоба по этике, угрозы от людей Терентьева, Артемий в больнице, который взял вину на себя, и теперь вот — Антон. Прямо как в кино. Только кино было бы качественнее, там хотя бы саундтрек подходящий.</p><p>Выдыхаю.</p><p>Открываю.</p><p>— Антон? — Мой голос звучит ровно, хотя внутри что-то сжимается — не от нежности, нет. От удивления и от неприятного предчувствия. — Что ты здесь делаешь?</p><p>Он смотрит на меня несколько секунд. Изучает. Губы кривятся в той полуулыбке, которую я помню — она называлась «я пришёл с миром, не кусайся».</p><p>— Я слышал, у тебя проблемы.</p><p>Вот как.</p><p>Я не двигаюсь с порога.</p><p>— Откуда?</p><p>— Слухи. — Он пожимает плечами. — Город маленький.</p><p>— Наш город — пятьсот тысяч человек, Антон. Это не деревня.</p><p>— Но медицинское сообщество — деревня. — Голос спокойный, без лишних интонаций. — Ты впустишь меня?</p><p>Пауза.</p><p>Я должна сказать «нет». Или «не сейчас». Или что-то нейтральное и вежливое, после чего закрыть дверь и вернуться к своему остывающему чаю. Я умею говорить «нет». Я говорила «нет» Терентьеву, Мирскому, следователю Савиной. Сказать «нет» бывшему мужу — это вообще должно быть легко. Рефлекс, не требующий усилий.</p><p>Делаю шаг в сторону. Он входит.</p><p>Антон осматривает квартиру медленно — не как гость, а как человек, который когда-то знал это место и теперь проверяет, что изменилось. Белые стены. Книжная полка — Достоевский, Чехов, Булгаков, медицинские справочники в конце. Окно с видом на соседний дом. Чашка на подоконнике. Отсутствие лишних вещей — моя квартира всегда была похожа на рабочий кабинет хорошего специалиста: всё нужное есть, ничего лишнего нет.</p><p>— Всё такая же, — говорит он тихо.</p><p>— Квартира не менялась. — Я иду на кухню. — Проходи.</p><p>— Ты тоже не изменилась.</p><p>— Это комплимент?</p><p>— Констатация.</p><p>Он идёт следом и садится на стул — именно на тот, на котором всегда сидел, когда мы были женаты. Откидывается. Складывает руки на столе. Весь такой собранный, весь такой правильный. Антон умеет так выглядеть — как будто всё под контролем. Это его суперсила. Раньше меня это успокаивало.</p><p>Сейчас просто раздражает.</p><p>Ставлю чайник. Просто чтобы было чем заняться.</p><p>— Говори, зачем пришёл, — предлагаю я без предисловий. — Я устала. Мне завтра рано вставать.</p><p>— Как всегда.</p><p>— Как всегда, — соглашаюсь. — Я врач-реаниматолог. У меня всегда рано. Это не изменилось.</p><p>Антон смотрит на меня — и что-то мелькает в его глазах. Не жалость. Скорее узнавание. Как будто он смотрит на картину, которую помнит, но которая теперь висит в чужом доме.</p><p>— Алиса, — говорит он, — я хочу помочь.</p><p>— Не нужно.</p><p>— Выслушай.</p><p>— Антон.</p><p>— Пожалуйста.</p><p>Это «пожалуйста» — неожиданное. Антон Белов не говорил «пожалуйста», когда просил что-то важное. Он говорил это, когда просил передать соль за ужином. В серьёзных разговорах он не просил — он объяснял, почему его позиция правильная, и ждал, пока ты согласишься.</p><p>«Пожалуйста» — это что-то новое. Может, терапия. Может, три года без меня. Может, просто возраст.</p><p>— Говори, — разрешаю я.</p><p>— Я знаю, что на тебя подали жалобу. — Голос ровный. Информативный. — Знаю про комиссию по этике. Знаю про пациента из реанимации — не всё, но достаточно. Ты в серьёзной ситуации, Алиса. Тебе грозит увольнение. Возможно — лишение лицензии.</p><p>Чайник начинает гудеть.</p><p>Мои пальцы сжимаются. Я не оборачиваюсь.</p><p>— Интересная осведомлённость для человека, с которым я не разговаривала полтора года.</p><p>— У меня есть знакомые в медицинских кругах.</p><p>— Ааа. Знакомые.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— У меня есть адвокаты. Хорошие. Те, которые работают с врачебными делами. Я могу договориться. — Пауза. — Это дело закроют быстро и тихо, без огласки, без последствий для карьеры. Ты продолжишь работать. Всё будет, как раньше.</p></section><section><title><p>Глава 43. Нападение</p></title><p>Я добираюсь домой в половине первого ночи.</p><p>Ноги гудят так, что хочется просто лечь прямо на асфальт и закрыть глаза. Двенадцать часов дежурства — это не работа, это медленная пытка с периодическими взрывами паники и монотонным фоном усталости, который не уходит никуда, даже когда ты уже в машине и едешь домой. Тело всё равно помнит. Тело — предатель, оно хранит каждую тревогу, каждый прибежавший в реанимацию случай, каждый раз, когда ты удерживаешь чью-то жизнь в ладонях и понимаешь, что ладони у тебя слишком маленькие для этого и всегда были слишком маленькими.</p><p>Сегодня было трое тяжёлых. Один не выжил. Мужчина пятидесяти двух лет, инфаркт, поздно привезли. Я делала всё, что могла — и это было недостаточно, и это тоже теперь будет лежать где-то внутри, на той самой тёмной полке, куда складываются все случаи, которые я не смогла.</p><p>После всего, что случилось с комиссией, с Антоном, с Артемием — я еле волочу ноги к своему подъезду. Голова тупая, как будто кто-то набил её мокрой ватой и забыл вытащить. Думаю только об одном: горячий душ, чай и тишина. Такая же страшная, как в реанимации, тишина, которая говорит, что все живы, и можно, наконец, выдохнуть и позволить себе быть просто человеком, а не машиной по поддержанию чужой жизни.</p><p>Хотя бы на несколько часов.</p><p>Двор пустой. Фонарь мигает — который раз за неделю, и кто-то всё никак не вызовет электрика из управляющей компании, потому что управляющая компания живёт в своём параллельном мире, где перегоревшие лампочки — не срочно. Снег слежался на асфальте серой кашей — не красивой, не пушистой, а именно декабрьской городской кашей, в которую вмешаны песок и реагент и чьи-то следы. Декабрь в городе — это не снежная сказка, это грязь, слякоть и вечная темнота, начинающаяся в шесть вечера и не заканчивающаяся до девяти утра.</p><p>Я наступаю, подворачиваю ногу в ботинке, матерюсь сквозь зубы — тихо, потому что во дворе окна — и тащу сумку дальше. Пятнадцать метров до подъезда. Десять. Семь.</p><p>Из тени у кустов шагают двое.</p><p>Я не успеваю даже испугаться — просто останавливаюсь, как вкопанная, потому что мозг ещё не понял, а тело уже всё осознало и залило кровь адреналином с ног до макушки — резко, мгновенно, как если бы кто-то опрокинул внутрь ведро ледяной воды. Они оба в масках — таких, что закрывают лицо целиком. Тёмные куртки. Перчатки. Двигаются уверенно, без спешки, как люди, которые точно знают, что делают, и точно знают, что торопиться некуда.</p><p>— Ты Вересова?</p><p>Голос ровный. Будничный. Как если бы спрашивали, который час, или уточняли адрес доставки.</p><p>Мозг лихорадочно прокручивает варианты за долю секунды — закричать, побежать, схватить телефон, ударить сумкой — и не успевает выбрать ни один, потому что ноги уже сделали шаг назад сами по себе. Сумка соскальзывает с плеча, падает в снег с глухим звуком.</p><p>— Да... что вам нужно?</p><p>Голос мой. Чужой. Тихий.</p><p>— Терех передаёт привет.</p><p>Вот тут накрывает по-настоящему. Не страхом — страх придёт позже, — а каким-то ледяным, стеклянным осознанием: вот оно. Вот чего ждала. Вот чем это всё должно было закончиться, и ведь все предупреждали, а я блин дура не слушала, и вот.</p><p>Второй делает шаг вправо — не торопясь, профессионально, — отрезая путь назад. Я вижу, как первый тянет руку, и в следующую секунду его пальцы сжимают моё запястье с такой силой, что кости трещат или мне кажется что трещат, и боль приходит острая, мгновенная, обжигающая — от запястья до локтя.</p><p>Я дёргаюсь. Он не отпускает.</p><p>— Приведи своего дружка на встречу. — Голос ровный. Почти ласковый. Это хуже всего — вот эта будничная ласковость, как у человека, которому не нужно повышать голос, потому что он давно уже за пределом того места, где повышают голос. — Адрес получишь. У тебя неделя.</p><p>— Я не знаю, о ком…</p><p>Удар приходит раньше, чем я успеваю договорить.</p><p>Не сильный. Это важно — потом, через час, когда смогу думать, я пойму, что это было принципиально важно. Удар рассчитанный, холодный, профессиональный — именно такой, чтобы было больно и страшно, но не чтобы серьёзно повредить. Именно такой, чтобы я запомнила, чтобы прониклась, чтобы сделала правильные выводы. Щека горит от скулы до виска. Я теряю равновесие и падаю на одно колено, ладони — в слякоть, пальцы обжигает холодный мокрый асфальт.</p><p>Ах ты сволочь.</p><p>Второй бьёт по рёбрам. Один раз, потом ещё раз — чуть ниже первого, методично, как по работе. Я пытаюсь встать — меня снова роняют. Удар по спине такой, что перехватывает дыхание напрочь, и я несколько секунд просто лежу щекой на асфальте и не могу вдохнуть ни капли — только острая боль в груди, только звон в ушах, только мигающий свет фонаря где-то сверху.</p><p>— Неделя, — повторяет первый. Спокойно. Как напоминание о плановой встрече. — Не тупи.</p><p>Они уходят. Шаги удаляются — спокойно, не торопясь, как уходят люди, которые сделали что надо и идут дальше по своим делам.</p><p>Я лежу на земле.</p><p>Слушаю, как собственное дыхание возвращается с трудом — хрипло, со свистом, маленькими злыми порциями. Щека пульсирует. Рёбра горят. Ладони в мокрой каше, и холод асфальта уже добрался до колен сквозь джинсы, и где-то в стороне чужие шаги затихают совсем.</p><p>Я одна в мигающем свете фонаря.</p><p>Господи. Что это было.</p><p>Они знают, где я живу.</p><p>Они знают, как меня зовут.</p><p>Они ждали меня у подъезда. Следили. Знали, когда я заканчиваю дежурство.</p><p>Последнее соображение поднимает меня на ноги быстрее, чем что-либо другое. Лежать здесь — значит быть мишенью. Страх работает лучше любого адреналина, когда правильно его применить. Я встаю, держась за стену, — медленно, потому что рёбра при каждом движении напоминают о себе острой вспышкой боли, — и именно тогда наверху хлопает форточка.</p><p>Потом второй этаж — там живёт Петровна с её вечным шпицем — свет в окне, голос, кто-то кричит вниз что-то неразборчивое. Потом ещё голоса, торопливые шаги по ступенькам, хлопает дверь подъезда.</p></section><section><title><p>Глава 44. Ярость Артемия</p></title><p>Вот и доброе утро. Блин. Я, побитая, в той же больнице, где работаю, и где лежит он.</p><p>Вот такая ирония судьбы — роковая, злая, как удар под дых. Я лежу в палате с ноющими рёбрами, фонарём под глазом и ссадиной на скуле, медсестра прикладывает лёд, что-то говорит про обследование, и в голове у меня один-единственный вопрос: только бы он не сдурил. Только бы Артемий не наломал дров.</p><p>Господи, какая же я наивная дура.</p><p>Я разглядываю потолок палаты — белый, с трещиной в углу — и думаю о том, как это вышло. Хотела войти в подъезд. Ключи в кармане, телефон в сумке, думала про тёплую ванну. Двое в масках материализовались из темноты, как будто её там и не было никогда. Первый удар пришёлся в лицо, второй — под рёбра. Не сильный, как будто специально выбирали силу, чтобы не покалечить, только напугать. И слова — тихие, почти вежливые, что меня почему-то напугало больше, чем крик:</p><p>«Терех передаёт привет. Приведи дружка на встречу. Или в следующий раз будет хуже».</p><p>Потом — шаги, темнота, соседка, которая нашла меня у крыльца и подняла скандал на весь двор.</p><p>Хороший вечер. Просто замечательный вечер.</p><p>В голове всё ещё гудит. Не от удара — от той мысли, которая гоняется по кругу и не находит выхода: они знают, где я живу. Они знают мой маршрут. Они следили — долго, спокойно, не торопясь. И теперь показали, что могут добраться до меня легко и в любой момент.</p><p>— Алиса Сергеевна. — Молоденькая медсестра смотрит на меня с тем выражением, которое я сама, наверное, делаю, когда вижу пациентов с явными травмами от уличных разборок. Смесь сочувствия и профессионального любопытства. — Вас уже ждут.</p><p>Я думала — полиция. Оказалось — Вера Николаевна. Опять.</p><p>Она появляется раньше, чем я успеваю попросить её помолчать. Опять видит мою физиономию, видит разбитую губу, и лицо у неё становится такое — серое, как декабрьское небо. Она не кричит. Она вообще не повышает голос. Просто смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором всё написано без слов: ну вот и дождалась, Алиса Вересова.</p><p>— Теперь рассказывай. Нападение у подъезда? — спрашивает она тихо.</p><p>— Двое в масках. — Я сглатываю. — Предупреждение от бандитов.</p><p>Вера закрывает глаза на секунду. Потом открывает.</p><p>— Пока полежишь здесь. Без вариантов. Сотрясение нужно исключить.</p><p>— Вера Николаевна, я уже в порядке…</p><p>— Алиса. — Голос у неё такой, что я замолкаю сразу. — Ты в порядке будешь, когда я скажу. А пока — лежишь здесь, в палате, ровно. И не вздумай мне возражать.</p><p>Я не возражаю. У меня нет на это сил — ни физических, ни моральных.</p><p>Она уходит, а я думаю только об одном: как сделать так, чтобы Артемий не сглупил. Он лежит выше, в своей палате и уже всё знает. Наверное, строит какой-то свой план. А может, я зря себя накручиваю, и всё обойдётся. Может, я спокойно полежу, пройду нормальное обследование, выпишусь. Вернусь домой, позвоню Лидии, скажу, что всё нормально, и постараюсь не думать о том, что двое незнакомых людей в масках только что поставили мне синяк под глазом и отбили два ребра только за то, что я существую рядом с Артемием Громовым.</p><p>Наивность — это диагноз, от которого нет лекарства.</p><p>В голове продолжает крутиться одна мысль: а что было бы, если бы я вышла из больницы раньше? Или позже? Если бы взяла машину, а не пошла пешком? Эти вопросы бессмысленные — я это знаю. Но мозг всё равно гоняет их по кругу, потому что так легче, чем думать о том, что будет дальше.</p><p>Ксения влетает ко мне в палату через сорок минут после того, как ушла Вера Николаевна. Влетает, как маленький торнадо — вся бледная, с округлёнными глазами, и я уже понимаю по её лицу, что что-то пошло не так. Она стоит на пороге и переминается с ноги на ногу, как человек, которому нужно сказать что-то неприятное и который ещё не решил, с какого конца начать.</p><p>— Алиса Сергеевна, — говорит она и делает такую паузу, что у меня сразу холодеет в животе.</p><p>— Ксения. Он?</p><p>— Он... — Она кусает губу.</p><p>— Господи.</p><p>— Он, кажется, сошёл с ума. Он уже встал с кровати.</p><p>Я закрываю глаза.</p><p>Зачем я удивляюсь. Зачем вообще удивляюсь чему-либо, связанному с Артемием. Этот человек ухитрялся взламывать больничные базы данных с капельницей в руке. Он-то уж точно не станет тихо лежать и ждать.</p><p>— Когда? — спрашиваю я.</p><p>— Минут пять назад. Охранник пытается его удержать, но... — Ксения делает такое движение руками, которое красноречиво говорит: охранник в этой ситуации явно не справляется.</p><p>— Позови Веру Николаевну.</p><p>— Она уже идёт.</p><p>Я слышу его раньше, чем вижу. Слышу — потому что на этаже вдруг становится как-то особенно шумно. Чьи-то голоса, быстрые шаги, звук упавшего металлического лотка — кто-то не успел убрать с дороги — и потом его голос, низкий, срывающийся, совсем не такой, каким я привыкла его слышать:</p><p>— Пустите меня. Немедленно пустите.</p><p>— Пациент, вы не можете…</p><p>— Я сказал — пустите.</p><p>Потом — грохот. Что-то большое упало, и я уже сижу на кровати, хотя голова плывёт и Вера Николаевна только что строго-настрого запретила мне двигаться. Дверь палаты распахивается так, что ударяется о стену.</p><p>Он стоит на пороге.</p><p>Я смотрю на него и понимаю: я никогда раньше не видела по-настоящему испуганного Артемия Громова. Я видела его холодным. Видела расчётливым. Видела в боли, в горячке, в бреду. Видела в ярости, в нежности, в отчаянии. Но вот этого — этой конкретной смеси страха и ярости, которая сейчас написана у него на лице — я не видела никогда.</p><p>Он стоит в больничных штанах и майке, босиком, и в нём нет сейчас ничего от того человека, которого я видела несколько часов назад и который умеет заставить всех вокруг чувствовать себя маленькими одним только взглядом. Он смотрит на мой синяк, на разбитую губу, и что-то происходит у него в глазах — что-то темнеет, как будто кто-то задул свечу и оставил только уголь.</p><p>— Терех. — Один звук. Даже не вопрос.</p><p>— Артемий, — говорю я осторожно. — Я уже в порядке. Просто…</p></section><section><title><p>Глава 45. Допрос Воронцова</p></title><p>Он появляется без предупреждения.</p><p>Вот одна я — та, которая лежит в больничной палате с синяком под глазом, рёбрами, обёрнутыми в эластичный бинт, и головой, набитой ватой. Вот вторая я — та, которая уже в тот момент, когда дверь открывается и на пороге возникает знакомая фигура, понимает: это не доктор Сомова пришла проверить повязку. Это гораздо хуже. Это несравнимо хуже. Это именно то, чего я боялась с самого утра, когда проснулась от звуков в коридоре и пыталась убедить себя, что бояться нечего.</p><p>Воронцов входит так, как входят люди, привыкшие к тому, что им не отказывают. Без стука. Без извинений. Без даже формального «можно?», которое любой нормальный человек счёл бы обязательным при входе в больничную палату к лежачей пациентке. Просто открывает дверь и заходит, будто палата принадлежит ему, а я здесь — так, временно. Декорация. Источник информации. Потерпевшая номер такой-то по делу номер такому-то.</p><p>Серый пиджак, тёмные брюки со стрелочками — стрелочки, Алиса, у него стрелочки на брюках, как будто у него есть время их гладить, — взгляд цвета мокрого асфальта. Папка под мышкой. На лице — ничего особенного. Профессиональная пустота, за которой прячется всё что угодно. Я видела таких в своей практике: они умеют ждать. Умеют молчать. Умеют смотреть так, что у тебя сами собой начинают дрожать руки, и ты начинаешь заполнять тишину словами — лишними, ненужными, теми, которые потом используют против тебя.</p><p>У меня не дрожат. Или я просто говорю себе это достаточно убедительно. Второй вариант — честнее.</p><p>— Доктор Вересова, — произносит он, и это не вопрос. Это утверждение. Он знает, кто я. Он знал это ещё до того, как вошёл. Наверняка знает, в какое время я прихожу на работу, сколько у меня смен в неделю и, вероятно, что я ела на завтрак три дня назад.</p><p>— Да, — отвечаю я и не двигаюсь с места. Двигаться — значит выдать, что нервничаю. Я не двигаюсь. Я лежу как влитая и смотрю на него с таким выражением, которое, надеюсь, читается как спокойное профессиональное безразличие, а не как «я сейчас умру от страха, но вам этого не покажу».</p><p>Он позволяет себе секундную паузу — оценивает меня — и садится на стул у кровати. Не спрашивает разрешения. Папку кладёт на колени. Раскрывает её медленно, как будто у него впереди весь день и торопиться абсолютно некуда. Перелистывает страницы. Что-то там читает. Или делает вид, что читает — чтобы дать мне время поволноваться.</p><p>Работает, зараза. Я волнуюсь.</p><p>Господи. Это и есть допрос. Вот прямо сейчас, в этой палате, под этой дурацкой люминесцентной лампой, которая гудит с утра и никто не удосужился её поменять. А я в больничной рубашке, без нормальной причёски — три дня не мыла голову, три, — с рёбрами, которые ноют при каждом вдохе, и со сплошным синяком под левым глазом, который, судя по тому, как на меня смотрела медсестра Галочка, уже сменил три оттенка и явно намерен дойти до жёлтого.</p><p>Отлично. Просто великолепно. Лучшие условия для допроса. Я в полном порядке.</p><p>— Оперуполномоченный Воронцов, — говорит он, показывая удостоверение таким жестом, которым явно показывал его уже тысячу раз. Отработанным. Автоматическим. — Расследую нападение на территории Центрального района. Вы подали заявление?</p><p>— Нет.</p><p>— Именно поэтому я здесь.</p><p>Пауза. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. За окном что-то гремит — кажется, каталка в коридоре. Кто-то смеётся — далеко, в ординаторской или у поста. Обычная больничная жизнь, которая продолжается где-то там, снаружи, пока здесь, в этой маленькой палате на третьем этаже, разворачивается совершенно другой спектакль. И у меня, к сожалению, главная роль.</p><p>— Итак, — произносит Воронцов, и его голос становится чуть мягче. Профессиональная мягкость. Та, которую они изучают на каких-нибудь курсах повышения квалификации. Называется, наверное, «налаживание контакта с потерпевшим» или что-то в этом духе. Глава третья, параграф второй. — Расскажите, что произошло у вашего подъезда.</p><p>— Подошла к двери. На меня напали двое.</p><p>— Время?</p><p>— Около одиннадцати вечера.</p><p>— Описание нападавших?</p><p>— Маски. Рост — выше среднего. Телосложение плотное. Одеты в тёмное.</p><p>— Голоса?</p><p>— Один ничего не говорил. Второй сказал... — Я делаю паузу. Маленькую, но намеренную. — Что мне следует держаться подальше от определённых людей.</p><p>— От каких именно людей?</p><p>— Не уточнял.</p><p>Воронцов смотрит на меня. Долго. Изучающе. Потом что-то пишет в своей папке — медленно, неторопливо, и я слышу скрип ручки по бумаге, и этот звук почему-то раздражает меня несоразмерно ситуации.</p><p>Я лежу и стараюсь дышать ровно, потому что рёбра напоминают о себе при каждом чуть более глубоком вдохе — тупая, нудная боль, которая стала уже почти фоновой, как плохая музыка в лифте. Артемий хотел прийти утром. Дважды. Сомова не пустила его в палату — я узнала от Гали, которая со значением подняла брови и сказала: «Ваш пациент очень настойчивый». Правильно сделала, что не пустила. Не нужно ему здесь появляться — особенно сейчас, когда вот этот человек с папкой и стрелочками на брюках сидит в двух метрах от меня и записывает каждое моё слово.</p><p>— Доктор Вересова, — говорит Воронцов снова, и в его тоне появляется нечто новое. Не мягче, нет. Прямее. Как будто он решил, что хватит прелюдий. — Вы работаете с пациентом из пятнадцатой палаты.</p><p>Не вопрос. Снова утверждение. Он вообще умеет задавать вопросы или только утверждает?</p><p>— Я работаю со многими пациентами.</p><p>— С этим — особенно тесно. — Он достаёт из папки лист, кладёт передо мной. Не протягивает — именно кладёт, чуть придвигает по одеялу, как карту в покере. Фотография. Размытая, сделана, по всей видимости, с большого расстояния — телеобъектив или телефон с максимальным зумом: коридор больницы, Артемий идёт к выходу, я — рядом, и моя рука, кажется, касается его руки. — Нападение на вас произошло через двое суток после того, как его перевели из изолированной палаты.</p></section><section><title><p>Глава 46. Досье на Артемия</p></title><p>Савина приходит без предупреждения.</p><p>Просто появляется в дверях ординаторской — в строгом сером костюме, с кожаной папкой под мышкой и выражением лица человека, который уже всё решил, но из вежливости даёт мне последний шанс передумать самой. Я стою у кофемашины с пустой кружкой в руке — только что закончила ночное дежурство, и мои глаза, наверное, выглядят так, будто я провела ночь не в больнице, а в окопе. Форменная рубашка мятая. Волосы кое-как убраны. Под глазом… В общем вид усталого человека, которому уже не страшно, потому что страшно было раньше, а сейчас — просто бесконечно устала.</p><p>— Доктор Вересова. — Она входит, не ожидая приглашения, и закрывает дверь. — У вас есть несколько минут?</p><p>Вот одна я — усталая и злая — хочет сказать: нет, не имеется, приходите завтра, желательно никогда. Вот вторая я — трусливая и благоразумная — понимает, что несколько минут найдутся всегда, когда тебе это говорит следователь. Особенно та, которая уже однажды посмотрела на тебя вот так: спокойно, оценивающе, с профессиональной невозмутимостью человека, умеющего ждать.</p><p>— Присаживайтесь, — отвечаю я ровно и ставлю кружку на стол.</p><p>Савина садится. Кладёт папку перед собой, но не открывает. Смотрит на меня — долго, как будто проверяет что-то внутреннее, невидимое. У неё серые глаза и плотно сжатые губы. Она не злится, не торжествует, не давит. Просто смотрит.</p><p>От этого мне ещё неприятнее, чем, если бы она давила.</p><p>— Я понимаю, что предыдущие наши разговоры не были особенно продуктивными, — начинает она без предисловий. — Поэтому я решила попробовать другую тактику.</p><p>— Какую именно? — Я опускаюсь на стул напротив. Скрещиваю руки на груди, потому что руки хотят занервничать, а я не дам им этого удовольствия. Стараюсь выглядеть спокойно. Получается примерно так же хорошо, как у пациента перед сложным диагнозом.</p><p>— Информационную. — Она кладёт ладонь на папку. — Мне кажется, вы не вполне понимаете, кого защищаете.</p><p>— Я всё прекрасно понимаю.</p><p>— Нет, — говорит Савина просто и без злобы. — Не понимаете. Потому что если бы понимали — вы бы сейчас сидели на другом стуле. По другую сторону этого стола.</p><p>Она открывает папку.</p><p>Первое, что я вижу — фотография. Чёрно-белая, распечатанная на принтере. Мужчина лет пятидесяти. Обычное лицо, усталые глаза, чуть обвислые щёки. Ничего особенного. Я смотрю на неё и жду.</p><p>— Пётр Игнатьевич Горелов, — говорит Савина. — Пятьдесят два года. Предприниматель. Владелец небольшого производства в Подмосковье. Двое детей, жена, дача, кредиты, простая жизнь, понимаете меня? Обычный человек с обычной жизнью. — Пауза. — Три года назад Артемий Громов собрал на него материал. Деловые переговоры с сомнительными партнёрами, небольшие налоговые нарушения — ничего критичного само по себе, но достаточно, чтобы напугать человека, у которого дети учатся в школе, жена работает в государственном учреждении, а репутация — единственный реальный актив. — Она делает ещё одну паузу. — Пётр Горелов заплатил первый взнос. Потом второй. Потом третий. Суммы росли быстрее, чем его возможности платить. Он занял у друзей. Потом у банка. Продал машину. Потом ещё. — Савина смотрит мне в глаза. — Его нашли в гараже девятнадцать месяцев назад.</p><p>Тишина в ординаторской становится густой, как смола.</p><p>Я смотрю на фотографию. На этого обычного мужчину с усталыми глазами. Замечаю мелкую деталь — на снимке он чуть улыбается. Совсем немного. Так улыбаются люди, которые не привыкли фотографироваться и немного смущаются объектива.</p><p>Господи.</p><p>— Вот ещё. — Савина кладёт следующий лист.</p><p>Женщина. Тридцать семь лет. Марина Соловьёва, владелица небольшого рекламного агентства. На фотографии она улыбается — должно быть, снимок со страницы в соцсети, до того как всё случилось. Красивая. Живая. Уверенная в себе.</p><p>Савина говорит ровно, без интонаций — как читает протокол:</p><p>— Соловьёва попала под шантаж два с половиной года назад. Компромат касался её личной жизни — отношений с женатым партнёром по бизнесу. Не смертельно само по себе, но Артемий умел выбирать жертв с особой точностью. Он изучал их. Знал, кому важнее всего репутация, кто больше всего боится огласки, у кого нет ресурсов защититься. — Пауза. — Она отдала агентство. Потом квартиру. Муж ушёл, когда всё вскрылось. Дочь-подросток узнала подробности. — Савина делает короткую остановку. — Сейчас Соловьёва в психиатрической клинике. Уже восьмой месяц.</p><p>Я не двигаюсь.</p><p>Внутри что-то медленно сжимается — не от удивления, нет. Я не наивная. Я знала, что он шантажировал людей. Он сам мне рассказал. Несколько раз. Прямо, без прикрас, с тем особым выражением, которое бывает у человека, когда он говорит о чём-то, что уже нельзя изменить. Но одно дело — слышать слово «шантаж», абстрактное, почти книжное. И совсем другое — смотреть на фотографии живых людей. На их лица до и после. Чувствовать, как между двумя этими состояниями лежит чья-то разрушенная, сожжённая дотла жизнь.</p><p>— Следующий. — Савина не торопится, но и не останавливается. — Андрей Ковалёв, журналист. Тридцать один год. Специализировался на расследованиях в сфере городского строительства. Перспективный был, между прочим. Артемий получил доступ к его черновикам — материалам, которые Ковалёв неосторожно хранил в незащищённом облаке. Там были источники. Имена людей, доверившихся ему. — Голос Савиной остаётся ровным, и именно эта ровность бьёт сильнее всего. — Ковалёва обвинили в фабрикации. Редакция уволила. Источники отреклись от своих слов, потому что у них не было выбора. Партнёры дистанцировались. — Пауза. — Сейчас он в психиатрическом стационаре. Второй год.</p><p>Ещё один лист.</p><p>— Семья Нечаевых. Муж, жена, трое детей. Потеряли дом. — Савина кладёт на стол сразу несколько листков. — Предприниматель Федосов, пятьдесят восемь лет, инфаркт после того, как рухнул бизнес. Выжил, но инвалидность. Врач Семёнова — лишилась лицензии, уголовное дело, закрыто за недоказанностью, но карьера закончена. Депутат Муравьёв — теперь просто Муравьёв.</p></section><section><title><p>Глава 47. Записка от Артемия</p></title><p>Утро двадцать третьего декабря начинается с того, что я уже вторые сутки не сплю. Ну, почти. Было несколько часов провального, беспокойного сна — того, в котором не отдыхаешь, а он просто мучает тебя картинками из подсознания, как будто мозг решил устроить ночную смену по разбору твоих ошибок. Я бежала. По больничному коридору. Бежала, бежала, бежала — а он всё удлинялся, удлинялся, как проклятая дорога в кошмаре, и в конце — ничего. Просто стена. Без дверей, без окон, без выхода. Без надежды.</p><p>Психоанализ? Да на фиг. Даже ребёнок поймёт, что это значит. Я бегу от чего-то. И не знаю, куда.</p><p>Я стою у зеркала в туалете своей квартиры. Смотрю на себя. И вижу человека, которого едва узнаю.</p><p>Серо-зелёные глаза — с красными прожилками, как у кролика-альбиноса после экспериментов. Тени под ними — не просто мешки, а целые чемоданы, набитые усталостью, бессонницей и вопросом: „Алиса, что ты, чёрт возьми, наделала?“ Тёмно-русые волосы — которые я собрала в хвост машинально, на ощупь, без зеркала — теперь выглядят так, будто их укладывал ураган. Из хвоста торчат дикие пряди в трёх местах, как будто моя голова — это последняя остановка для электрического тока.</p><p>Я выгляжу точно так, как чувствую себя внутри: как человек, которого долго крутили в стиральной машине на режиме „интенсивная стирка“, а потом забыли вытащить. Выжатая. Помятая. С серым оттенком „на грани срыва“.</p><p>Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает.</p><p>Но знаете, что ещё хуже? Осознать, что ты не просто влюбилась. Ты отдала ему часть себя — ту, которую уже не вернёшь. Ту, без которой ты больше не целая. Ту, из-за которой теперь каждая клеточка твоего тела кричит: „Он стоит того. Он стоит этой боли. Он стоит этой пытки“.</p><p>И самое ужасное? Он знает об этом. Он видит это. И он всё равно уходит. Потому что он — пациент. А пациенты не всегда выживают. Даже если ты отдала им всё, что у тебя было.</p><p>Эта мысль преследует меня с той ночи, когда я первый раз по-настоящему поняла, что происходит. Только теперь я знаю — он не умирал. Он возрождался. А я стояла рядом и держала его за руку, и думала, что делаю это из профессионального долга.</p><p>Какая же я была сказочная дура.</p><p>Я пью чай без сахара — привычка, которая появилась в ординатуре, когда на нормальную еду не было ни времени, ни денег. Смотрю в окно на пустой двор. Декабрь. Город укутан серым — серые дома, серое небо, серый снег, который уже не снег, а грязная каша под ногами. Неделя до Нового года, а город уже пытается праздновать: на фонарях и деревьях висят гирлянды, в магазинах стоят пластиковые ёлки, из чьей-то машины на парковке доносится бодрая новогодняя песня. Жизнь продолжается. Всем плевать, что у меня внутри — горящий сарай.</p><p>На работу я еду на машине. Десять минут по улице Медицинской, мимо аптеки, мимо киоска, где уже продают еловые ветки и мандарины, мимо старушки с собакой — маленькой, кудрявой, которая смотрит на меня в машине умными тёмными глазами. Почти как он. Только добрее.</p><p>Стоп. Я сравниваю людей с собакой. Это уже диагноз.</p><p>Думаю о нём. Конечно, думаю — я думаю о нём постоянно, это уже почти фоновый шум, как гул холодильника, который замечаешь, только когда он замолкает. Думаю о том, как он сейчас лежит там — в изолированной палате без окон, с охранником за дверью. Вчера Ксения шепнула: не ест нормально, разговаривает только односложно, смотрит в потолок часами.</p><p>Это не Артемий Громов. Артемий Громов смотрит на людей — оценивающе, холодно, как будто просчитывает каждого. Говорит мало, но каждое слово точное, как скальпель. Человек, который сдался и смотрит в потолок, ожидая развязки — это не он. Или это он без меня. Эта мысль обжигает горло, как кипяток.</p><p>В больнице всё как обычно — белые стены, запах хлорки и казённой еды, звук каталки где-то на этаже выше. Ксения стоит на посту и делает вид, что смотрит в журнал, но я вижу: она ждёт меня. Поднимает глаза сразу, как только я прохожу мимо поста. Слишком быстро. Слишком внимательно.</p><p>Что-то произошло.</p><p>Ксения останавливает меня в коридоре. Хватает за рукав — быстро, почти незаметно, как будто боится, что кто-то увидит.</p><p>— Алиса Сергеевна, — шепчет она. — Подождите.</p><p>Я смотрю на неё. Что-то в её лице не так. Ни обычной острой любопытности, ни прищуренного прицела хитрой мысли. Она выглядит... виноватой. Ксения Рыкова с лицом виноватой собаки — это примерно как увидеть снег в июле. Нонсенс природы.</p><p>— Что случилось? — я понижаю голос.</p><p>— Он попросил передать. — Она сует мне в ладонь сложенный вчетверо листок. Маленький, от тетрадного листа, вырванный по краю небрежно. — Я не читала. Честно.</p><p>— Кто?</p><p>Но я уже знаю. Конечно, знаю. Руки начинают дрожать раньше, чем мозг успевает скомандовать им остановиться.</p><p>— Громов, — выдыхает Ксения. — После случая с вами у его палаты опять поставили охрану, и охранник на минуту отвлёкся, сосед из соседней палаты попросил воды... Он попросил найти меня, и я... — Она мнётся. — Не смогла отказать. Понимаю, что не имею права. После всего, что было между нами — что я устраивала. Но он смотрел так...</p><p>— Как он смотрел? — спрашиваю я, и мой голос выходит слишком тихим, слишком осторожным — как будто слова могут что-то разрушить.</p><p>Ксения молчит секунду. Опускает глаза. Потом говорит — медленно, подбирая слова:</p><p>— Как человек, которому больше нечего терять. — Пауза. — И который всё равно хочет защитить кого-то другого.</p><p>Горло сжимается. Больно — физически, как будто кто-то сдавил ладонью.</p><p>— Иди, — говорю я. — Спасибо.</p><p>Ксения исчезает по коридору, и я остаюсь одна с этим листком в руке.</p><p>Мне надо дойти до туалета. Закрыться. Прочитать там, где никто не увидит.</p><p>Мне надо не открывать это вообще. Сжечь. Выбросить. Отнести Воронцову и сказать: вот, получила — и положить конец всей этой истории прямо сейчас.</p><p>Мне надо много чего сделать. Но ноги несут меня к окну в конце коридора, туда, где между старым радиатором и облупившейся подоконной краской всегда стоит тишина. Руки разворачивают листок.</p></section><section><title><p>Глава 48. Предложение Мирского</p></title><p>Двадцать четвёртое декабря. Совсем скоро Новый год. Весь мир — это один большой, блестящий, перезаряженный аккумулятор радости. Улицы — в огнях, как небоскрёбы в Готэме перед Рождеством. Дома — пахнут ёлками, мандаринами, горячим шоколадом и этой дурацкой, наивной надеждой, что всеобщее веселье как-то волшебным образом заткнёт дыры в твоей жизни. Люди — улыбаются, обнимаются, желают друг другу счастья, как будто это не просто слова, а реальные контракты со вселенной.</p><p>Весь мир ждёт чуда. Весь мир верит, что в полночь что-то изменится. Что старое уйдёт, новое начнётся, и всё плохое — растворится в шампанском.</p><p>А я? Я сижу в кафе. Напротив адвоката уголовного авторитета. Человека, который знает о законах больше, чем я о медицине, но при этом умудряется выглядеть так, будто он продаёт не легальные лазейки, а подержанные машины. Я смотрю на его дорогой костюм, отутюженную улыбку и манеры человека, который давно перестал верить в Деда Мороза, но отлично умеет играть в его помощников.</p><p>И думаю: Чудес не существует. Если бы они существовали, я бы не сидела здесь. Если бы они существовали, Артемий был бы свободен. Если бы они существовали, я не чувствовала бы этот комок в горле каждый раз, когда вспоминаю, как он смотрел на меня в последний раз.</p><p>Но чудес нет. Есть только юристы, документы, ложные обещания и это глупое, навязчивое ощущение, что мир празднует, а ты — просто пытаешься выжить до следующего утра.</p><p>С наступающим Новым годом, Алиса. С наступающим новым дерьмом, которое тебя ждёт. С новым выбором между иллюзиями и правдой. С новым пониманием, что иногда единственное „чудо“ — это просто дожить до утра.</p><p>Записка пришла вчера вечером — маленькая, напечатанная на дорогой бумаге с тиснением. Коротко: «Доктор Вересова, предлагаю встретиться для разговора. Завтра в полдень. Кафе „Снежинка", улица Центральная. Г.В. Мирский». Никакого давления. Никаких угроз. Просто предложение. Вежливое, как приглашение на деловой обед.</p><p>Я стояла на кухне и держала эту бумажку в руках. Думала: вот так это и начинается. Не с крика, не с угрозы, не с человека в маске у подъезда. А с красивой записки на дорогой бумаге.</p><p>Лидия позвонила вечером — почувствовала что-то, она всегда чувствует.</p><p>— Алиса, что случилось?</p><p>— Ничего.</p><p>— Алиса.</p><p>— Всё нормально, Лид.</p><p>— Ты говоришь «всё нормально» тем голосом, которым обычно говоришь «катастрофа мирового масштаба». Не надо меня лечить. Я твоя подруга двенадцать лет. И вчера…</p><p>Я закрыла глаза.</p><p>— Мирский зовёт на встречу.</p><p>Долгая тишина. Такая тишина, когда человек очень сильно сдерживается, чтобы не сказать то, что думает. Лидия — психолог. Она умеет сдерживаться профессионально.</p><p>— Алиса, — произносит она, наконец. — Не ходи.</p><p>— Надо узнать, что им нужно.</p><p>— Мы знаем, что им нужно! Артемий! Они хотят использовать тебя, чтобы добраться до него! Господи, ты же умная женщина — почему ты так упрямо идёшь туда, откуда нормальные люди бегут?!</p><p>Потому что я не могу иначе. Потому что сидеть дома и ждать, пока что-то случится с Артемием — для меня невыносимее, чем любой разговор с любым Мирским. Потому что пока я знаю, что происходит, — я хоть как-то контролирую ситуацию.</p><p>— Я буду осторожна, — говорю я.</p><p>— О боже, — выдыхает Лидия. — Ты пропащая.</p><p>Может, и пропащая. Не спорю.</p><p>Я прихожу на двадцать минут раньше — рефлекс, выработанный за последние недели. Семён Иванович учил: если встреча потенциально опасная, приди первой. Выбери место лицом к двери. Просчитай выходы. Не поворачивайся спиной к залу. Он говорил это как о чём-то само собой разумеющемся, и я думала тогда: ну зачем мне это, я врач. Оказалось — пригодилось.</p><p>Кафе «Снежинка» небольшое. Предновогодние гирлянды по всем окнам, искусственный снег на витринах, запах корицы и кофе. В углу что-то мурлычет про тихую ночь и звёзды. Пара влюблённых за соседним столиком смотрит друг на друга и смеётся чему-то своему — им весело, у них праздник, у них всё хорошо. Мило. Уютно. Абсурдно до тошноты.</p><p>Я беру чай и смотрю на дверь.</p><p>Внутри — холодный, плотный ком. Не страх. Точнее — страх тоже есть, но под ним что-то ещё. Злость. Решимость. Усталость от всего этого — от угроз, от слежки, от конвертов с фотографиями, от того, что моя жизнь за последний месяц превратилась в криминальный детектив, который я не заказывала и не хотела.</p><p>Я сохраняю жизни. Ты разрушаешь их. Как мы вообще оказались здесь?</p><p>Вопрос, который я сама себе задавала много раз. Не вслух — про себя, ночами, когда лежала в пустой квартире и слушала тишину. Как оказались? Почему? И главное — почему я не ухожу, когда каждый человек вокруг, начиная с Лидии и заканчивая следователем Савиной, говорит мне одно и то же: уходи, Алиса, спасай себя.</p><p>Потому что некоторые раны не зашить — их можно только пережить. Лидия сказала мне это три года назад. И Артемий сказал мне это однажды, тихо, в ночной палате. И я тогда думала — он говорит о своих ранах, о шрамах, о прошлом. А потом поняла: он говорит о нас обоих.</p><p>Мирский входит ровно в полдень. Минута в минуту. Врачи считают время по-особому: опоздал — значит, не уважает. Пришёл точно — значит, хочет произвести впечатление.</p><p>Он не нервничает.</p><p>Аккуратный. Тёмно-серое пальто — хорошая шерсть. Кашемировый шарф. Дорогие часы тускло блестят под гирляндами. Среднего роста, правильные черты лица без запоминающихся деталей. Такой человек в толпе — невидимка. Зайдёт в лифт, и через пять минут не вспомнишь, был ли кто-то ещё.</p><p>Он улыбается, идя ко мне. Приветливо. Как старый знакомый.</p><p>В этой улыбке нет ни грамма тепла.</p><p>— Доктор Вересова, — говорит он, снимая пальто и вешая на спинку стула так аккуратно, будто сдаёт его в химчистку. — Рад, что пришли.</p><p>Я молчу.</p><p>— Кофе? — предлагает он.</p><p>— Нет. — Мой голос ровный. Это требует усилий — держать его ровным, когда внутри всё натянуто. — Говорите, зачем позвали.</p></section><section><title><p>Глава 49. Совет Семёна Градова</p></title><p>Я иду по коридору четвёртого этажа, и у меня такое ощущение, будто мои ноги решили устроить забастовку против остального тела. Не буквально, конечно — просто пол под ними кажется зыбким, ненадёжным, как болото под тонким, трескающимся льдом. Каждый шаг — как попытка удержаться на поверхности, когда знаешь, что в любой момент можешь провалиться. Каждый вдох — борьба, как будто лёгкие заполнены не воздухом, а жидким свинцом.</p><p>Вот первая я — та, которая только что провела смену, подписала назначения и сказала Вере Николаевна с такой уверенностью, будто сама верит в эти слова: „Всё в порядке.“ Профессиональная. Собранная. С ровным пульсом, холодными руками и лицом, которое не выдаёт ничего — ни усталости, ни страха, ни этого глухого, ноющего отчаяния внутри. Врач-реаниматолог Алиса Вересова, восемь лет стажа, умеет держать лицо. Умеет улыбаться, когда хочется кричать. Умеет делать вид, что контролирует ситуацию, даже когда всё давно уже вышло из-под контроля.</p><p>Вот вторая я — та, которая ночью не спала, а лежала в темноте, прокручивая в голове голос Мирского. „Миллион рублей.“ „Никто не пострадает физически.“ Обыкновенная. Испуганная. С дрожащими под одеялом руками. Женщина, которая влюбилась не туда — не в того, кого можно привести на семейный ужин, не в того, с кем можно мечтать о будущем, а в того, кто тянет тебя за собой в пропасть, и ты знаешь это, но не можешь остановиться. Женщина, которая расплачивается за это каждым днём, каждым вдохом, каждой бессонной ночью.</p><p>Интересно, какая из них настоящая? Или обе? Или ни одна?</p><p>Может, настоящая я — это та, которая стоит на грани, балансирует между „врач“ и „женщина“, между „должна“ и „хочу“, между „спасать“ и „тонуть“. Та, которая уже не знает, где заканчивается профессиональная маска и начинается её собственное, истерзанное, измученное „я“. Та, которая каждый день выбирает — спасать других или спасаться самой. И каждый день проигрывает.</p><p>Смена закончена. Назначения написаны. Вера Николаевна что-то говорила про отчёт, про комиссию, про какую-то бумагу, которую надо подписать до пятницы. Я кивала. Соглашалась. Изображала нормальность с той степенью убедительности, которой у меня сейчас хватает — а это, честно говоря, немного.</p><p>Ничего не в порядке.</p><p>После вчерашнего визита Мирского я не спала. Вообще. Лежала в темноте, уставившись в потолок своей квартиры, и перематывала в голове этот разговор снова, снова и снова — как заезженную пластинку, которую невозможно остановить. Миллион рублей. Свобода. Просто приведите. Никто не пострадает физически. Он произносил это таким тоном, каким объясняют несложную рабочую процедуру: спокойно, терпеливо, с лёгкой улыбкой человека, который уверен — в конце концов, все соглашаются. Рано или поздно страх делает своё дело.</p><p>Мирский, скользкая умная сволочь. Запах дорогого одеколона, который должен был успокаивать, а вместо этого вызывал тошноту с каждой секундой. Дорогие часы на запястье — не демонстративные, просто носит. Именно это почему-то было самым отвратительным — не сами угрозы и не деньги, а эта спокойная уверенность человека, который давно знает себе цену и давно знает цену всем вокруг.</p><p>Я не взяла деньги. Я ушла.</p><p>А теперь иду по коридору и думаю: было ли это правильно?</p><p>Я сворачиваю налево, к терапевтическому крылу. Здесь тише, чем в реанимации. Другой запах — не такой острый, не такой тревожный. В палатах работают телевизоры, кто-то смеётся по телефону, санитарка везёт тележку с обедом. В коридоре плывёт запах куриного бульона. Обычная больничная жизнь, которая продолжается вне зависимости от того, что происходит в чьей-то отдельной судьбе. Мне это почти невыносимо — потому что моя жизнь давно вышла за рамки «обычного».</p><p>Семён Иванович Градов в палате 412.</p><p>Постоянный пациент, если можно так говорить о человеке, который медленно угасает. Сердце. Лёгкие. Почти семьдесят три года, из которых сорок он провёл, ловя преступников, и копил болезни вместо наград. Теперь болезни берут реванш — методично, неторопливо, как хорошо подготовленный следователь.</p><p>Стучу в дверь.</p><p>— Войдите.</p><p>Голос хриплый, но твёрдый. Такой голос не бывает у слабых людей.</p><p>Семён Иванович полулежит на подушках. Худой, как птица перед зимой. Кожа почти прозрачная. Но глаза — голубые, острые, живые — смотрят на меня с тем самым выражением, которое я помню с нашей первой встречи три года назад. Выражение человека, который видит тебя насквозь. Не злобно — просто точно. Как скальпель.</p><p>— А, — говорит он. — Доктор Вересова. Что-то вы совсем плохо выглядите сегодня.</p><p>— Спасибо, — отвечаю я. — Вы тоже.</p><p>Он смеётся. Тихо, осторожно — лёгкие у него сейчас не в лучшей форме. Но смеётся по-настоящему.</p><p>— Садитесь, девочка. — Кивок на стул. — Вы зачем пришли? Не как врач, это я вижу сразу. Как человек, у которого кончились простые варианты.</p><p>— Почти, — говорю я. — Поэтому пришла к вам.</p><p>Стул жёсткий. Хорошо. Жёсткость сейчас мне нужна — иначе я расплывусь, как воск на огне, и не смогу думать.</p><p>— С начала, — говорит он. — Всегда начинайте с начала. Я никуда не тороплюсь. — Небольшая пауза. — Давно никуда не тороплюсь.</p><p>В этих словах нет жалости к себе. Просто факт.</p><p>И я рассказываю.</p><p>Всё. Без купюр, без попыток выглядеть умнее или достойнее, чем есть. Про нападение у подъезда — синяки уже сошли, но ощущение чужих рук на плечах до сих пор просыпается вместе с тёмными ночными мыслями. Про то, как меня били по рёбрам. Про слова: «Терех передаёт привет». Про Мирского, который пришёл вчера с предложением на миллион рублей и улыбкой человека, который торгует людьми и считает это нормальной профессией. Про Терентьева — элегантного, обаятельного, пугающего своим спокойствием. Про угрозы, про фотографии в конверте: меня и Артемия, везде и всегда, как будто за нами следили с самого начала — а, скорее всего, именно так и было. Про Воронцова с его предложением защиты в обмен на показания. Про Савину с досье на сорок три жертвы и взглядом следователя, который давно разучился видеть в людях людей. Про Артемия, который написал записку и называл себя монстром. Про то, что я не ушла.</p></section><section><title><p>Глава 50. Встреча с Терентьевым</p></title><p>Я стою перед входом в кафе — это заведение с претензией на уют, где пахнет кофе и свежей выпечкой, где люди сидят за столиками и смеются, как будто у них нет неоплаченных счетов, нерешённых проблем и этих чёртовых узлов в желудке, которые не развязать, не разрезать, а только терпеть.</p><p>Смотрю на своё отражение в стеклянной двери. Бледная. Тёмные круги под глазами — не просто усталость, а следы бессонных ночей, когда мозг отказывался выключаться, а тело — сдаваться. Волосы — собраны в хвост быстро, на ощупь, без зеркала, потому что руки дрожали ещё утром, когда я собиралась, как будто моё подсознание уже знало, что сегодня всё может пойти не так.</p><p>Выгляжу именно так, как чувствую себя внутри: как человек, которого ведут на допрос. Не физически. А морально. Тот, кто знает, что каждое слово может стать доказательством, каждый взгляд — признанием, каждая пауза — слабостью.</p><p>Вот первая я — та, что трусит. Та, что хочет развернуться, сесть в первую попавшуюся маршрутку и уехать куда подальше — хоть на край света, хоть просто в другой район, лишь бы не идти туда, где придётся смотреть ему в глаза и притворяться, что ты не знаешь, как глубоко он тебя загоняет в угол.</p><p>Вот вторая я — та, что знает: если не пойдёшь сейчас, он придёт сам. И тогда будет хуже. Потому что он не из тех, кто прощает слабость. Он не из тех, кто забывает. Он из тех, кто использует каждый шанс, чтобы надавить сильнее, глубже, больнее.</p><p>И вторая я — та, что открывает дверь. Потому что иногда единственный способ выжить — это встретить опасность лицом к лицу. Потому что иногда бегство — это не свобода, а просто отсрочка. Отсрочка того момента, когда придётся признать: ты уже в ловушке. И выхода нет.</p><p>Кафе обычное. Столики, кофейный запах, тихая музыка — что-то джазовое и совершенно неуместное. Люди пьют американо и обсуждают свои дела. Никто из них не знает, что вот эта женщина с хвостом и серо-зелёными глазами идёт на встречу с человеком, из-за которого едва не убили её саму и который держит жизнь Артемия в руках, как дешёвую зажигалку.</p><p>Я вижу его сразу.</p><p>Столик у окна. Мужчина. Сорок пять лет, может, чуть меньше — хорошо выглядит, ухоженно. Элегантный костюм тёмно-синего цвета, идеально подогнанный. Часы — не кричащие, но явно дорогие. Волосы с лёгкой сединой на висках. Широкие плечи. И улыбка — вот эта улыбка раздражает меня сразу, потому что она такая... приятная. Радушная. Как у менеджера по продажам, который рад вас видеть.</p><p>Владислав Олегович Терентьев. Криминальный авторитет. Человек, по чьему приказу меня избили у подъезда.</p><p>Он смотрит на меня и чуть приподнимается — светский жест, воспитанный человек, да? — и делает приглашающий жест рукой.</p><p>— Доктор Вересова. Присаживайтесь.</p><p>Я сажусь. Потому что ноги уже всё равно не держат.</p><p>Официантка подходит мгновенно — он, видимо, уже договорился заранее, потому что на столе появляется кофе. Мне — латте, без вопроса. Он заказывал без меня. Мелочь, но эта мелочь говорит всё: он привык решать за других.</p><p>— Благодарю за то, что нашли время, — говорит он. Голос тихий, спокойный. Никакого напряжения. — Понимаю, нелегко было решиться.</p><p>— Мирский сказал, что у меня нет выбора, — отвечаю я сухо.</p><p>Терентьев смотрит на меня с лёгким интересом. Чуть наклоняет голову — изучает. Я чувствую себя насекомым под лупой, но не отвожу взгляд. Не дождётся.</p><p>— Мирский иногда бывает... категоричен, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Я бы сформулировал иначе. У вас был выбор. Вы сделали правильный. Я это ценю.</p><p>— Что вы хотите?</p><p>Молчание на секунду. Он берёт свою чашку — эспрессо, маленькая, тёмная — делает глоток. Смотрит в окно. Потом обратно на меня.</p><p>— Прямолинейность. Ценю, — повторяет он. — Хорошо. Я хочу вернуть то, что принадлежит мне. Артемий в своё время взял информацию. Данные. Это не его собственность. Она принадлежит мне и моим... партнёрам.</p><p>— Компромат, — говорю я.</p><p>Терентьев не морщится. Даже не меняется в лице.</p><p>— Рабочая документация, — поправляет он мягко. — Называйте как угодно. Суть проста: он взял то, что брать не следовало. И я хочу это вернуть. Всего лишь.</p><p>— Всего лишь? — я смотрю на него и чувствую, как закипает что-то внутри. — Вы избили меня у подъезда. Ваши люди следили за больницей. Мирский приходил с угрозами. Это вы называете «всего лишь»?</p><p>— Алиса Михайловна, — он чуть понижает голос, — я понимаю ваше возмущение. Инцидент у вашего дома был... избыточным. Я не одобрял. Исполнители превысили полномочия.</p><p>Я молчу. Потому что если открою рот прямо сейчас — скажу что-нибудь очень нехорошее.</p><p>Господи, он говорит об этом как о сбое в программе. «Исполнители превысили полномочия». Как будто меня не швыряли на асфальт живые люди по его приказу.</p><p>— Почему я должна вам помогать? — спрашиваю я.</p><p>Терентьев ставит чашку. Смотрит мне в глаза — прямо, без уловок. Первый раз за этот разговор — без улыбки.</p><p>— Потому что если не поможете — пострадаете. Ваша карьера, репутация. — Пауза. — Возможно, жизнь.</p><p>— Вы угрожаете? — голос у меня ровный. Я горжусь этим. Внутри всё сжалось в кулак, но голос — ровный.</p><p>— Нет, — говорит он. — Я предупреждаю. Разница огромна.</p><p>— Для меня — не очень.</p><p>Он смотрит на меня ещё секунду. Потом — снова эта чёртова улыбка, лёгкая, почти добродушная.</p><p>— Вы умнее, чем я думал, — говорит он, и это звучит не как комплимент, а как оценка. Как будто он ставит галочку в каком-то своём внутреннем списке. — Хорошо. Давайте без дипломатии.</p><p>Он слегка наклоняется вперёд. Не агрессивно — просто ближе. И голос становится чуть тише.</p><p>— Доктор Вересова, вы влюбились в иллюзию. Я понимаю это. Вы спасли человека, он оказался загадкой, вы привязались. Это человеческая реакция, я не осуждаю. Но Артемий — не романтический герой. Он предатель. Вор. Человек, который пятнадцать лет жил за счёт чужих тайн и чужой боли. И который украл у меня очень ценные данные, когда решил, что ему это сойдёт с рук.</p></section><section><title><p>Глава 51. Предложение Терентьева</p></title><p>Визитка Терентьева до сих пор лежит у меня в кармане. Маленький белый прямоугольник с тиснёными буквами. Красивая. Дорогая. Как и сам её хозяин. Я не притрагиваюсь к ней уже третий час — просто смотрю, как будто жду, что она сама куда-нибудь исчезнет. Испарится. Самоуничтожится.</p><p>Не исчезает.</p><p>Я прокручиваю в голове встречу снова и снова, как заезженную плёнку, которую не можешь выключить, сколько ни давишь на кнопку. Терентьев сидел напротив меня с таким видом, будто мы просто обсуждаем условия поставки медицинского оборудования. Спокойный. Гладкий. Никакого напряжения в уголках глаз — только холодная деловитость человека, который всегда получает то, что хочет.</p><p>Вот одна я — та, которая сидит сейчас в пустой ординаторской и тупо смотрит на визитку. Та, которую ещё трясёт.</p><p>Вот вторая я — которая кричит изнутри: беги, дура, беги немедленно.</p><p>Обе молчат вслух. Потому что бежать некуда.</p><p>Он был вежливым. Это, пожалуй, самое страшное. Сидел как хозяин — как будто имел право, как будто кафе было его офисом — и заказал мне латте, не дожидаясь моего мнения. Дорогой костюм. Запах парфюма — тяжёлый, настойчивый, почти агрессивный. Руки сложены на столе — аккуратно, без лишних жестов. Человек, привыкший к тому, что пространство вокруг него подчиняется.</p><p>— Доктор Вересова, — произнёс он, как будто пробовал моё имя на вкус. — Присаживайтесь.</p><p>Я не ответила. Горло как будто набили ватой.</p><p>— Понимаю, нелегко было решиться, — сказал он с мягкой улыбкой.</p><p>— Мирский сказал, что у меня нет выбора, — выдавила я, наконец.</p><p>— Я бы сформулировал иначе. У вас был выбор. Вы сделали правильный. Я это ценю. — Сказал он немного улыбаясь.</p><p>Вот тут сердце у меня и провалилось куда-то в желудок. Я умею держать лицо — девять лет в хирургии этому учат, хочешь не хочешь. Умею смотреть спокойно на вещи, которые заставляют других падать в обморок. Но тут — тут я почувствовала, как пальцы, сжавшие край стола, начинают белеть.</p><p>— Что вы хотите? — сказала я ровно.</p><p>Терентьев удовлетворённо кивнул. Профессиональный манипулятор — он умел читать людей, как открытую книгу. Понял, что я не убегу. Что дослушаю. Что в этом и был весь его расчёт.</p><p>— Я хочу вернуть то, что принадлежит мне, — начал он — и голос у него был почти задушевным, чёрт возьми. — Артемий в своё время взял информацию. Данные. Это не его собственность. Она принадлежит мне и моим... партнёрам.</p><p>— Компромат.</p><p>— Убедите Артемия вернуть то, что ему не принадлежит. — Он произнёс это спокойно, без нажима, как будто просил одолжить зонтик. — Рабочая документация. Суть проста: он взял то, что брать не следовало. И я хочу это вернуть. Всего лишь.</p><p>Я не моргнула. Спасибо хирургии — умею не моргать.</p><p>— Почему я должна вам помогать?</p><p>— Потому что если не поможете — пострадаете. Ваша карьера, репутация. Возможно, жизнь. Я не могу оставить его в покое, пока флешка у него. Но если она у меня — он мне неинтересен.</p><p>Я смотрела на него. Изучала его лицо — так, как смотришь на результаты анализов, когда что-то не сходится. Когда картина выглядит слишком чистой, чтобы быть настоящей.</p><p>— И вы это гарантируете?</p><p>— Я даю слово.</p><p>Господи. Он ещё и слово даёт. Как будто его слово чего-то стоит. Как будто я не вижу за этой любезной улыбкой — ничего, кроме холодного расчёта.</p><p>— Я подумаю, — сказала я.</p><p>Терентьев поднялся. Достал из внутреннего кармана визитку — протянул аккуратно, двумя пальцами, как хирург протягивает скальпель.</p><p>— Подумайте быстро. Терпение — не моя сильная сторона. И, Алиса, — добавил он уже у двери, оглянувшись, — не делайте глупостей. Вы умная женщина. Умные люди выбирают правильно.</p><p>Дверь закрылась.</p><p>Я ещё какое-то время сидела не двигаясь, машинально отпивая латте. Слушала собственное дыхание — слишком частое, слишком поверхностное. Потом встала, одела пальто и вышла на холодную улицу Просто, чтобы почувствовать что-нибудь понятное. Конкретное. Холод декабрьского воздуха — это реально. Это правда. В отличие от обещаний человека, на чьей совести — я даже боюсь думать, сколько всего.</p><p>Потом разговор с Артемием, работа на автопилоте, больные. Хорошо, что не было экстренных.</p><p>Какое-то время спустя я сижу в машине и не еду. Просто смотрю на стекло, на котором оседает мелкая морось — не дождь, не снег, что-то промежуточное, как всё в моей жизни последние недели. Промежуточное. Ни то ни сё.</p><p>В голове прокручивается разговор с Терентьевым. Я анализирую его так, как анализирую сложные случаи после операции — методично, без лишних эмоций, деталь за деталью.</p><p>Деталь первая: он пришёл сам. Не прислал Мирского. Пришёл лично — что говорит либо о том, что он нервничает, либо о том, что хочет, чтобы нервничала я. Вероятно, второе. Это его стиль — давить личным присутствием.</p><p>Деталь вторая: он предложил слишком щедро. Ему нужны данные. Если Артемий их вернёт — всё заканчивается. Он отпустить обоих. Это говорит не бизнесмен — это приманка. Настоящий бизнесмен не даёт больше, чем необходимо.</p><p>Деталь третья — и вот тут у меня в желудке снова скручивается что-то неприятное — он знал моё имя. Знал, где я работаю. Знал, обо мне всё. Это значит: следят давно. За мной и за Артемием.</p><p>Я вспоминаю слова Градова: «За тобой следят, чтобы через тебя добраться до него».</p><p>Короче, я уже давно не сторонний наблюдатель. Я блин — часть этой нечестной игры. Фигура на доске. Может, пешка. Может быть, что-то поважнее.</p><p>Господи, когда я вообще успела стать фигурой на чьей-то доске?</p><p>Вот одна я — та, которая думает, что надо было просто сделать вид, что не знает никакого Артемия. Промолчать с самого начала. Не ходить в пятнадцатую палату. Не смотреть ему в глаза.</p><p>Вот вторая я — которая знает, что это всё равно бы не помогло. Что дело не в нём. Дело во мне. В том, что я не умею проходить мимо, когда что-то важное — даже если это важное несёт за собой весь груз чужого прошлого и чужих ошибок.</p></section><section><title><p>Глава 52. Флешка и ключ</p></title><p>Есть моменты, когда понимаешь: жизнь — это не прямая линия. Это кривая, которая вдруг ни с того ни с сего делает петлю и возвращает тебя туда, откуда ты бежала. Сегодня вечер именно такой. Я сижу напротив Артемия в его палате, которая пахнет больничным антисептиком и чем-то ещё — тревогой, может, или ожиданием — и понимаю, что следующий шаг, который мне предстоит сделать, может оказаться последним разумным поступком в моей жизни. Или первым по-настоящему безумным.</p><p>Лампа на стене светит приглушённо. Я специально выключила верхний свет — слишком резкий, слишком казённый. Хотелось, чтобы разговор был... человеческим. Хотя, что в нашей ситуации можно назвать человеческим? Беглый преступник в больничной палате, врач, которая давно переступила через все профессиональные границы, и где-то там, за стенами этого здания — человек, который хочет нас обоих уничтожить. Да, всё как в нормальной жизни. Ничего необычного.</p><p>Артемий сидит на кровати, опираясь спиной на подушку, и смотрит на меня с тем выражением, которое я уже выучила — когда он собирается сказать что-то важное и одновременно ненавидит, что вынужден это говорить.</p><p>— Расскажи мне всё, — говорю я. — Без купюр. Я устала получать информацию по кускам.</p><p>Он вздыхает. Медленно. Как человек, который долго нёс груз и наконец решает его опустить — не потому что стало легче, а потому что сил больше нет.</p><p>— Хорошо, — говорит он. — Слушай.</p><p>Он рассказывает мне. Наконец. Без недомолвок, без своего обычного «тебе лучше этого не знать», без этих пауз, которые раньше сводили меня с ума. Словно что-то в нём сломалось — или наоборот, встало на место.</p><p>— Зашифрованная флешка в банковской ячейке, — говорит он, и голос у него ровный, почти слишком ровный, как у человека, который повторяет заученное наизусть. — Номер ячейки — триста сорок семь. Банк «Северный кредит», филиал на улице Центральной.</p><p>Я смотрю на него. Запоминаю. Триста сорок семь. Северный кредит. Центральная. Повторяю про себя, как мантру, потому что знаю: это важно. Это, может, самые важные цифры в моей жизни.</p><p>— Как открыть?</p><p>— Нужен ключ. Физический. Я не хранил его у себя.</p><p>Пауза. Та самая пауза, которая уже заранее говорит мне, что дальше будет что-то неприятное. Артемий смотрит мимо меня — в стену, в темноту за окном, куда угодно, только не на меня.</p><p>— Ключ у моей бывшей любовницы. Ирины Островской.</p><p>Вот оно.</p><p>Я чувствую, как что-то острое толчком проходит сквозь грудь — быстро, резко, как скальпель. Я не ожидала этого слова. Нет, не слова «любовница» — я взрослый человек, у него было прошлое, я знала об этом, я готовилась к этому знанию. Но одно дело — знать абстрактно, что у него было прошлое. И совсем другое — когда это прошлое вдруг оказывается прямо передо мной в виде конкретной женщины, у которой есть конкретное имя и конкретный ключ от конкретной банковской ячейки.</p><p>Чувствую, как кровь ударяет в виски. Это ревность? Наверное. Неуместная, идиотская ревность в ситуации, которая грозит нам обоим тюрьмой или чем похуже. Я умею выбирать время для переживаний, что и говорить.</p><p>— Почему у неё? — спрашиваю я, и собственный голос кажется мне слишком спокойным для того, что я сейчас чувствую.</p><p>— Потому что она единственная, кому я доверял. Тогда.</p><p>— Тогда, — повторяю я. — А сейчас?</p><p>Артемий смотрит на меня. Наконец-то смотрит прямо.</p><p>— Сейчас не уверен.</p><p>Честно. Ненавижу его за эту честность. Ценю его за эту честность. Хочу встать и уйти. Хочу остаться. Хочу задать ещё сто вопросов — и одновременно не хочу знать ответы ни на один из них. Внутри меня сейчас такой весёлый карнавал противоречий, что я сама себе удивляюсь.</p><p>Господи, Алиса. Ты ревнуешь. К бывшей. В разгар криминальной истории с компроматом на опасного преступника, когда за тобой следят. Браво. Настоящая героиня. Санта Барбара может передохнуть.</p><p>— Расскажи мне про неё, — говорю я ровно.</p><p>Артемий откидывается на подушку. Болезненно морщится — рёбра ещё дают о себе знать, я знаю. Я же его лечащий врач. Или была ею. Или всё ещё есть — я уже давно запуталась, где заканчивается моя профессия и начинается что-то совсем другое, чему я боюсь давать название.</p><p>— Ирина Островская, — говорит он. Медленно. Как читает характеристику из личного дела. — Мы были вместе около двух лет. Познакомились на одной закрытой вечеринке, давно. Она тогда только начинала работать в структурах Терентьева — не знала ещё, во что влезает. Или знала, но не до конца понимала. — Он делает паузу. — Она умная. Красивая. Умеет добиваться своего. Ревнивая. Собственница. Умеет ранить словами так, что потом долго не забываешь.</p><p>— Звучит как реклама человека, с которым приятно провести время.</p><p>— Я не говорил, что с ней приятно общаться.</p><p>— Зачем тогда ключ отдал ей?</p><p>Молчание. Такое напряжённое, что хочется его потрогать руками.</p><p>— Потому что я думал, что она не предаст. Тогда, — говорит он, наконец. — Потому что она единственная знала о существовании флешки. Если меня убьют — она могла бы использовать это. Хотя бы как рычаг давления. Она умеет защищать себя.</p><p>— И ты доверил ей этот рычаг давления.</p><p>— Да.</p><p>— Красиво, — говорю я. — Очень продуманно.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— Не надо так.</p><p>— Как «так»? — Я смотрю на него спокойно. — Я просто слушаю тебя. Анализирую ситуацию. Это моя работа — анализировать и принимать решения на основе имеющихся данных. Данные у нас, скажем прямо, интересные.</p><p>— Алиса, — повторяет он тихо. — Я слышу, что ты злишься.</p><p>— Я не злюсь.</p><p>— Злишься.</p><p>— Я не злюсь, я думаю, — отвечаю я, и сама слышу в своём голосе то, что пытаюсь скрыть. Злость. Которая на самом деле не злость, а страх. Потому что уже понимаю, к чему клонит этот разговор, и мне этот разговор не нравится. — Как она выглядит?</p><p>Я задаю этот вопрос и сразу же ненавижу себя за него. Почему меня это вообще интересует? Почему я первым делом спрашиваю не «насколько это опасно» и не «как её найти», а именно это?</p></section><section><title><p>Глава 53. Встреча с Ириной</p></title><p>Я набираю её номер утром, стоя у окна своей кухни. За стеклом — серое, безучастное небо, такое же тяжёлое, как у меня на душе. Телефон гудит раз, второй, третий... Я почти надеюсь, что она не возьмёт трубку. Что у меня будет ещё один день без этого разговора. Без этой женщины.</p><p>Она берёт на четвёртом гудке.</p><p>На секунду я чувствую что-то странное — не облегчение, не страх. Что-то среднее. Как будто дверь уже открылась, и назад пути нет.</p><p>— Алло, — голос низкий, бархатный, с лёгкой насмешкой. Как будто она ждала этого звонка. Как будто знала заранее.</p><p>— Ирина Островская? — Я произношу это максимально ровно. Профессионально. Привычка врача — не показывать страх, особенно когда он есть.</p><p>— Она самая, — пауза, потом: — Вересова, я полагаю?</p><p>Я на секунду застываю. Откуда она знает моё имя? Ни Артемий, ни я никому не говорили. Или говорили? Может, она сама всё выяснила — через Терентьева, через его людей, через кого-то в больнице? Голова начинает работать в своей привычной параноидальной манере, выстраивая версии и тут же их опровергая.</p><p>— Да, — говорю я коротко.</p><p>— Я удивляюсь, что ты позвонила так быстро, — в голосе слышится едва скрытое удовольствие. — Думала, потянешь подольше. Трусишь?</p><p>— Мне нужно с вами встретиться.</p><p>— Знаю, что нужно. — Небольшая пауза. Я слышу, как она что-то делает на своём конце — звякнула чашка, наверное. Спокойная. Абсолютно спокойная, как человек, у которого всё под контролем. — Сегодня вечером. «Паризьен», улица Берзина. В восемь. Знаешь?</p><p>— Найду.</p><p>— Не опаздывай. Я не люблю ждать.</p><p>Короткие гудки.</p><p>Три секунды тишины. Я стою у окна и держу в руке телефон — как будто он может рассказать мне что-то ещё. Он молчит.</p><p>Я кладу телефон на стол и смотрю на свои руки. Они не дрожат. Это хороший знак. Значит, я ещё держусь.</p><p>Вот только в голове у меня одна мысль, которую я никак не могу выбросить: она знала моё имя ещё до того, как я представилась. Откуда? И если она знает моё имя — что ещё она знает? Где я живу? Где работаю? Сколько раз в неделю прихожу к нему в палату?</p><p>Господи, и зачем я вообще ввязалась в это всё?</p><p>Я знаю ответ. Я знаю его до боли ясно. Потому что он — это он. Потому что когда он смотрит на меня — не так, как смотрят на врача, а иначе, по-живому, с этой своей затаённой нежностью под слоем холода — у меня перестаёт работать тот отдел мозга, который отвечает за самосохранение.</p><p>Умница, Алиса. Просто блестяще. Жаль, что за это не дадут премию.</p><p>В больницу я иду на дневную смену и весь день держу лицо. Проверяю пациентов, подписываю карты, разговариваю с Верой Николаевной о плановых госпитализациях. Всё нормально. Всё как всегда. Только внутри — что-то тихонько горит, как уголёк под пеплом.</p><p>В обед захожу к нему на пять минут. Артемий сидит, читает — какую-то тонкую книжку в бумажной обложке, явно взятую у медсестры с поста. Не чувствует моего взгляда — или делает вид.</p><p>Поднимает на меня взгляд, и что-то в его лице меняется — едва заметно, но я уже научилась это замечать. Что-то теплеет.</p><p>— Что случилось? — спрашивает он сразу.</p><p>— Ничего, — говорю я. — Зашла проверить давление.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— У меня нет проблем с давлением. — Он смотрит на меня. — Что-то случилось?</p><p>— Всё хорошо, — говорю я, беру тонометр со стойки и делаю вид, что занята манжетой. — Сегодня вечером у меня встреча. Важная. Завтра всё расскажу.</p><p>— Важная, — повторяет он. Голос ровный, но я слышу в нём вопрос.</p><p>— Да, — говорю я. Смотрю ему в глаза — и не могу долго выдержать этот взгляд. Потому что он смотрит на меня так, как смотрят на человека, которому доверяют. Полностью. Без оговорок.</p><p>Я отвожу взгляд первой.</p><p>— Всё в порядке, — говорю снова. — До завтра.</p><p>Ухожу.</p><p>В коридоре останавливаюсь у стены и делаю вдох. В голове крутится одно: завтра. Завтра мне придётся прийти к нему и сказать такое, после чего этот взгляд — доверчивый, живой — уже никогда не будет прежним.</p><p>Додумать эту мысль до конца я не могу. Мозг просто отказывается. Там, где должно быть логическое завершение — тишина и боль.</p><p>Хорошо хоть, что руки ещё слушаются. Вот они — держат ручку, подписывают карту, принимают лабораторные результаты. Всё нормально. Всё в полном порядке. Доктор Вересова работает. Доктор Вересова справляется.</p><p>А внутри доктора Вересовой что-то сломалось ещё в тот момент, когда она согласилась позвонить Ирине.</p><p>Иду в ординаторскую, наливаю себе чай. Руки заняты — это хорошо. Когда руки заняты, думается иначе.</p><p>Вера Николаевна сидит за столом с какими-то бумагами, поднимает на меня взгляд.</p><p>— Что с тобой? — спрашивает она. Не с тревогой — просто спрашивает. Вера Николаевна умеет видеть людей.</p><p>— Устала, — говорю я.</p><p>— Не ври старой женщине, — говорит она спокойно. — Усталость — это одно выражение лица. У тебя другое.</p><p>Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Мы молчим.</p><p>— Всё в порядке, — говорю я, наконец.</p><p>— Хорошо, — она кивает и возвращается к бумагам. — Только помни: «в порядке» — это не план. Это отговорка.</p><p>Я ухожу с чашкой чая в руках и думаю: она права. «В порядке» — это не план. У меня вообще нет плана. Есть только завтра и то, что мне предстоит сделать сегодня.</p><p>В коридоре около его палаты я на секунду останавливаюсь. Дверь закрыта. Я слышу — или мне кажется, что слышу — тихий шорох страниц. Он читает.</p><p>Я почти захожу. Почти. Рука даже поднимается к ручке двери — и опускается.</p><p>Что я скажу? «Привет, я тут кое-что задумала. Сегодня я приду к ней и скажу, что никогда тебя не любила. Не обращай внимания»?</p><p>Нет. Надо идти.</p><p>Я иду.</p><p>Вечером переодеваюсь. Чёрные брюки, серая водолазка. Ничего нарядного — я не иду на свидание. Я иду на переговоры. Разница принципиальная.</p><p>Хотя, честно говоря, разницы я уже не чувствую. Всё слилось в одно большое, тревожное и неудобное.</p><p>В «Паризьен» я прихожу в семь пятьдесят пять. Ресторан дорогой — зеркала в золочёных рамах, белые скатерти, запах белых лилий и дорогой кухни. Приглушённый свет, негромкая музыка, все разговоры за столиками — вполголоса. Такое место, куда приходят решать вопросы, не привлекая лишнего внимания.</p></section><section><title><p>Глава 54. Условие Ирины</p></title><p>Я не сплю всю ночь.</p><p>Лежу на спине, уставившись в потолок — и вот она, эта проклятая белая штукатурка, превращается в экран, на котором вместо узоров и трещин я вижу её лицо. Лицо Ирины Островской. Красивое. Холодное. Как мрамор в феврале — гладкое, безжизненное, но с этой леденящей уверенностью, что оно никогда не треснет, не сломается, не покажет слабость. И её слова — крутятся в голове, как заезженная пластинка, которую кто-то специально поставил на повтор, чтобы мучить меня. „Ты разобьёшь ему сердце“. „Когда я буду уверена, что ты всё сделала — отдам ключ“.</p><p>Вот первая я — та, что лежит на кровати и думает: „Да, это нормальная цена за жизнь человека“. Та, что убеждает себя, что жертвы оправданны, что цель оправдывает средства, что иногда надо переступить через себя, чтобы спасти кого-то другого. Та, что закрывает глаза и представляет, как Артемий смеётся, как он дышит свободно, как он живёт — и это стоит того, чтобы продать свою душу.</p><p>Вот вторая я — та, что понимает: ненормального в этом абсолютно всё. Каждая клеточка тела кричит: „Не делай этого!“ Каждый нерв вопит: „Ты сходишь с ума!“ Каждый вдох приносит не облегчение, а осознание, что ты уже давно переступила ту грань, за которой нет возврата.</p><p>И вот я вспоминаю. Вспоминаю про флешку. Про Терентьева. Про то, как Артемий смотрел на меня в последний раз — с такой надеждой, с такой уязвимостью, которую я вообще не ожидала от человека с его биографией. От человека, который всю жизнь играл в шахматы с судьбой и никогда не проигрывал. И понимаю: у меня нет выбора.</p><p>Выбор, конечно, есть всегда. Просто иногда он такой поганый, что хочется сделать вид, будто его нет. Хочется закрыть глаза, зажать уши и притвориться, что ты не слышишь этот внутренний крик, который рвёт тебя на части.</p><p>Телефон показывает четыре утра. За окном — темнота, плотная, как смола. И только фонарь мигает — раз, два, три — как будто тоже не спит, тоже мучается тем же вопросом: „Что делать? Что делать? Что, чёрт возьми, делать?“</p><p>Я завидую фонарю. У него хотя бы нет сердца. Нет совести. Нет этой проклятой способности чувствовать.</p><p>Господи, когда я успела превратиться в человека, который завидует уличному освещению? Когда я стала такой слабой, такой потерянной, что готова поменять свою душу на шанс спасти другого? И самое ужасное — я не знаю, стоит ли это того. Но я всё равно сделаю это. Потому что я не могу не сделать.</p><p>Встаю. Иду на кухню. Завариваю кофе — автоматически, не глядя, потому что руки помнят этот маршрут лучше, чем голова. Ложка, кипяток, пауза. Сажусь у стола и держу чашку двумя руками, как будто она — единственная тёплая вещь в этой квартире. Наверное, так и есть.</p><p>Думаю об Артемии.</p><p>Думаю о том, как он будет смотреть на меня, когда я скажу ему это. Как изменится его лицо — то самое, которое умеет быть таким закрытым, таким каменным, что за ним ничего не разберёшь. Только я уже научилась разбирать. Научилась видеть, как вздрагивают мышцы под скулой, когда он злится и не хочет показывать. Как он моргает чуть медленнее, когда что-то задело его по-настоящему. Как поднимает подбородок, когда ему больно, и он решил не сдаваться.</p><p>Он увидит ложь.</p><p>Ирина права. Это его навык — читать людей. Это то, чем он зарабатывал на жизнь пятнадцать лет. Нельзя быть шантажистом и не уметь отличать правду от вымысла. Он всё поймёт.</p><p>Но в чём штука: он поймёт не только то, что я лгу. Он поймёт, что я способна лгать ему. Что я уже однажды выбрала обман вместо честности. И это — хуже, чем сама ложь. Потому что доверие — не фарфоровая чашка, которую можно склеить. Это скорее стекло. Один раз треснуло — и уже видно навсегда, в любом свете, под любым углом.</p><p>Какая же я блин дура.</p><p>Нет, стоп. Какая умная Ирина Островская — сволочь. Какая тонкая, точная, дьявольски выверенная сволочь.</p><p>Кофе остывает. Я делаю глоток — холодный, горький, без молока, потому что молоко кончилось ещё три дня назад, а я забыла купить. Вот она, бытовая правда моей жизни: я влипла в смертельно опасную историю с криминальным авторитетом, бывшим шантажистом и женщиной, которая работает на обоих, а у меня дома нет молока.</p><p>Мама была права. Хотя и не в том смысле, который имела в виду.</p><p>Звоню себе мысленно — вторая я, разумная, та, что обычно сидит в дальнем углу мозга и следит за происходящим с усталым выражением лица: ну и как мы дошли до такого? Я отвечаю ей честно: постепенно. Сначала один шаг, потом другой, потом ещё — и вот ты уже стоишь по шею в трясине и думаешь: а может, ещё глубже?</p><p>Нет. Не глубже. Сегодня я возьму ключ и начину выбираться.</p><p>Встаю, мою чашку, ставлю на полку. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало.</p><p>Та ещё картина. Синяки под глазами фиолетовые — серьёзные, основательные, как будто кто-то постарался. Щёки бледные. Волосы — катастрофа. И в глазах — то самое выражение, которое я видела у тяжёлых пациентов в реанимации: человек внутри ещё есть, но он устал.</p><p>— Ты справишься, — говорю я своему отражению.</p><p>Отражение смотрит без особого энтузиазма.</p><p>— Ты справишься, — повторяю я, на этот раз твёрже. — Ты уже через всё это прошла. Ты лгала следователю. Лгала главврачу. Лгала коллегам. На одну ложь больше — не убьёт тебя.</p><p>Отражение молчит. Мы обе знаем, что это неправда. Именно эта ложь — убьёт. Не физически. Но что-то внутри — точно.</p><p>Потому что до сих пор я лгала чужим людям. А сегодня солгу ему.</p><p>Встреча назначена на одиннадцать утра.</p><p>Ресторан — средний, не дешёвый, не роскошный, нейтральный до стерильности. Столики расставлены редко, музыка тихая, официанты умеют не смотреть. Место, где можно говорить о чём угодно, и никто не оглянется.</p><p>Ирина выбирала его не случайно.</p><p>Я прихожу за пятнадцать минут до назначенного времени. Нарочно. Мне нужно собраться. Сесть, продышаться, сложить лицо в нужное выражение — спокойное, ровное, такое, которое не выдаст, что я всю ночь не спала и половину утра проплакала в душе, чтобы никто не слышал.</p></section><section><title><p>Глава 55. Ложь Алисы</p></title><p>Я стою у двери его палаты и не могу зайти.</p><p>Нет, вру. Могу. Просто не хочу смотреть ему в глаза прямо сейчас. Потому что он сразу всё поймёт. Он всегда всё понимает — с первого взгляда, с первого вздоха, с первого движения моих пальцев, которые я сейчас нервно мну, как будто пытаюсь выжать из них хоть каплю решимости.</p><p>Господи, зачем я вообще туда пошла.</p><p>Хотя я прекрасно знаю зачем. Ради него. Ради этого сумасшедшего, опасного, невозможного человека за этой дверью. Ради того, чтобы он остался живым. Ради флешки, ключ от банковской ячейки к которой теперь лежит у меня в кармане — маленький, тяжёлый, как чужая судьба.</p><p>Я стою здесь уже, наверное, минуты три. Может, четыре. Медсестра Оля прошла мимо дважды, посмотрела на меня оба раза — с первого взгляда удивлённо, со второго уже с подозрением. Я сделала вид, что изучаю информационный стенд рядом с дверью. Там написано про гигиену рук и порядок посещений. Я прочитала это уже три раза.</p><p>Два часа назад я сидела в совершенно другой обстановке. В ресторане — высокие потолки, паркет в ёлочку, запах дорогих духов и кофе. Ирина Островская с убранными волосами и взглядом, который говорил: я тебя знаю, и ты меня не удивила. Она была именно такой, какой её и описал Артемий. Даже хуже. Потому что представлять и видеть — это разные вещи.</p><p>Вдох. Выдох.</p><p>Я захожу.</p><p>Артемий сидит на кровати. Он смотрит в окно, спиной ко мне, и в первую секунду кажется, что он просто думает о чём-то своём. Серое небо снаружи, зимние деревья без листьев, больничный двор с одинокой скамейкой. Он смотрит на всё это, и в его позе — та самая закрытость, которую я научилась читать за эти недели: плечи чуть опущены, спина ровная, голова слегка наклонена вправо. Он думает. Просчитывает. Или просто ждёт.</p><p>Потом он оборачивается — и всё. Сразу. Я вижу, как меняется его лицо. Как за долю секунды в глазах что-то сжимается.</p><p>— Что случилось?</p><p>Я закрываю дверь. Подхожу к стулу у его кровати. Сажусь. Не смотрю на него — смотрю куда-то в пол, на крошечную трещину в линолеуме, которую я вижу уже который раз и про которую всё время думаю: вот-вот заклеят. Не заклеивают. Вот оно, постоянство — маленькая трещина в линолеуме, которая переживёт нас обоих.</p><p>Внутри у меня всё перемешано. Усталость — такая, что хочется просто упасть лицом в подушку и не вставать. Облегчение — потому что ключ получен, задача выполнена. И что-то ещё, что я пока не готова называть вслух. Что-то тягучее, неприятное. Послевкусие тех слов, которые я произносила два часа назад в ресторане, глядя в объектив чужого телефона.</p><p>— Алиса.</p><p>Я слышу, как он дышит. Спокойно. Слишком спокойно — это у него всегда так, когда он что-то просчитывает.</p><p>— Я встречалась с Ириной, — говорю я. Голос у меня ровный. Сама удивляюсь. — Получила ключ.</p><p>Молчание.</p><p>Настоящее — не то, которое бывает, когда просто нечего сказать. То, которое бывает перед чем-то важным.</p><p>— Какой ценой?</p><p>Два слова. И в них — всё. Потому что Артемий не спрашивает «как ты?», не спрашивает «всё ли прошло нормально?» Он спрашивает сразу про цену. Потому что знает: у Ирины Островской ничто никогда не бывает бесплатным. Это, видимо, одна из немногих вещей, в которых он разбирается лучше меня — цена вопроса и то, кто платит.</p><p>Я молчу.</p><p>Может, пронесёт. Может, он отстанет. Может, я просто скажу «неважно» и мы сразу перейдём к делу: вот ключ, вот план, вот что делаем дальше. Потому что сейчас не время для объяснений, не время для слёз и не время для того, чтобы я чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку и не потрудились вправить обратно.</p><p>— Алиса.</p><p>Его голос низкий. В нём — предупреждение. Или просьба. Я не всегда умею их различить.</p><p>Я поднимаю глаза.</p><p>— Алиса, какой ценой?!</p><p>И вот это «!» в конце — это уже не вопрос. Это требование. Это голос человека, который умеет читать людей как книги и который понимает: что-то произошло. Что-то, что я не хочу ему говорить.</p><p>Господи, как же я ненавижу, что он такой умный.</p><p>— Я должна была сказать... — начинаю я и останавливаюсь. Сглатываю. Продолжаю: — Что всё между нами было ошибкой. Что я не люблю тебя.</p><p>Тишина.</p><p>Настоящая — такая, в которой слышно, как где-то в коридоре едет тележка с лекарствами и звякает стеклом. Такая, в которой слышно моё собственное дыхание — прерывистое, дурацкое, предательское.</p><p>Артемий бледнеет. Вот прямо на глазах — краска уходит с лица, и он становится таким, каким я видела его в первый раз: в реанимации, с ранами, клинически мёртвый сто двадцать семь секунд. Тогда я тоже не понимала, выживет ли он. Тогда я стояла рядом и считала секунды, и что-то внутри меня уже тогда говорило: этот человек изменит тебя. Это было за несколько недель до того, как я вообще поняла, что он не просто пациент.</p><p>— Ты сказала это?</p><p>— Да.</p><p>— На камеру?</p><p>— Да. — Я не отвожу взгляд. Я заставляю себя смотреть ему в глаза, потому что трус прячет взгляд, а я не трус. Я только что продала собственную гордость за металлический ключик с номером ячейки и фальшивой улыбкой женщины, которая ненавидит нас обоих. — На камеру её телефона. Слово в слово. Всё, что она велела.</p><p>Он встаёт. Резко — кровать скрипит под ним. Отходит к окну. Стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи — как натянутые тросы под больничной рубашкой. Его руки висят вдоль тела, сжатые в кулаки. Разжимаются. Снова сжимаются.</p><p>Я жду. Сердце у меня стучит где-то в горле.</p><p>Может, он скажет, что я дура. Может, скажет, что не просил меня об этом. Может, скажет то, что я сама себе говорила всю дорогу до больницы, что незачем было соглашаться, что нужно было найти другой способ, что я снова всё усложнила своим патологическим желанием кого-то спасать. Как мне много раз говорила Лидия. Как говорят мне все, кто считает, что знает меня лучше, чем я сама.</p><p>Артемий молчит долго. Очень долго.</p><p>Потом оборачивается.</p><p>И смотрит на меня так — я не могу описать этот взгляд. В нём нет ни злости, ни упрёка, ни даже боли — той острой, мгновенной, которую я ожидала увидеть. В нём что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватывает горло. Что-то похожее на понимание. На признание. На то, как смотрят, когда хотят сказать: я вижу тебя.</p></section><section><title><p>Глава 56. Слова Ирины</p></title><p>Я не спала прошлую ночь. Не в смысле «плохо спала» или «крутилась с боку на бок» — я просто лежала в темноте своей квартиры с открытыми глазами и смотрела в потолок, и потолок смотрел на меня в ответ. Мы с ним давно нашли взаимопонимание. Он не задаёт глупых вопросов. Не советует «просто успокоиться». Не говорит, что я сама виновата. Молчит — и за это я ему благодарна.</p><p>Я думала об Ирине. О том, что она потребовала от меня в обмен на ключ. О том видео. О том, как я сидела перед камерой собственного телефона за столом в ресторане напротив неё и говорила слова, которые буквально физически причиняли мне боль — будто что-то внутри рвалось, как ткань под слишком сильным натяжением. Сначала медленно, с хрустом, а потом — раз, и всё. Тишина.</p><p>Я записала всё с одного дубля. Хотя у меня дрожал голос так, что даже я сама себе не поверила бы. Потом я остановилась на середине фразы и несколько секунд просто смотрела в стену — не думала ни о чём конкретном, просто смотрела, как человек, у которого кончилось всё. В итоге — вышло. Или достаточно похоже на «вышло», чтобы Ирина поверила.</p><p>Артемий потом сказал, что не поверил бы, если увидел бы эту запись. Сказал спокойно, почти без интонации — так он говорит, когда что-то задело за живое, а показывать не хочет. И я не знала, что ответить. Потому что он был живой, и это было важнее всего остального.</p><p>Вот такая была ночь.</p><p>А утром я встала, умылась холодной водой — не тёплой, именно холодной, потому что тёплая не помогает, только создаёт иллюзию уюта, а мне нужна была ясность, — выпила кофе без сахара, стоя на кухне. Не садилась. Не включала телевизор. Не проверяла телефон на предмет новостей, которые в любом случае были бы плохими. Просто стояла и пила кофе, и смотрела в окно на серое зимнее утро, и думала: сегодня Ирина хочет встретиться. Сегодня. Опять.</p><p>Мы договорились встретиться в три часа дня. В дальнем крыле больницы, там, куда никто не заходит без особой нужды — старый коридор, флуоресцентные лампы, которые гудят, как будто им тоже надоела эта жизнь, линолеум с трещинами, запах хлорки и чего-то, что я уже давно перестала идентифицировать как что-то конкретное. Просто — больница. Кости здания.</p><p>Я пришла в два пятьдесят пять. Потому что я такая. Потому что пунктуальность въелась в меня намертво ещё на первом курсе медицинского, когда опоздать означало либо незачёт, либо пропустить что-то важное, что потом не пересдашь никогда. Потому что когда тревога зашкаливает, единственное, что меня удерживает в вертикальном положении, — это структура. Расписание. Конкретные числа. Два пятьдесят пять — значит, я под контролем. Значит, я справляюсь. Значит, не разваливаюсь прямо здесь, у стены с облупившейся краской.</p><p>Ирина пришла ровно в три.</p><p>Это тоже о чём-то говорит. О дисциплине. О том, что она воспринимает это так же серьёзно, как я. Или о том, что опоздание — это слабость, а Ирина Островская никогда не позволяет себе слабость. По крайней мере, снаружи.</p><p>Пока я ждала, стояла у окна с видом на серую заснеженную парковку — несколько машин, одинокая ворона на фонарном столбе, которая явно знала что-то нехорошее и молчала об этом из вредности — и думала о том, что час назад сказала Артемию. Что ухожу на пару часов. Что всё под контролем. Последнее было, мягко говоря, оптимистичным допущением.</p><p>Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня каждый раз что-то переворачивается в районе солнечного сплетения — тяжёлым, внимательным, таким, от которого невозможно спрятаться и бесполезно врать. Будто он видит сквозь меня насквозь и читает всё, что я старательно не говорю вслух. Всё то, что я аккуратно укладываю подальше, в самый дальний угол, и ставлю перед этим углом табличку: «не трогать, работает человек».</p><p>— Куда? — спросил он.</p><p>— По делам, — ответила я. Выдержала этот взгляд. Не моргнула. Не отвела глаза. Изобразила человека, у которого всё под контролем, и это далось мне с таким трудом, что я чуть не вывихнула что-нибудь внутреннее. Потому что если я отведу глаза — он поймёт. А понять он не должен. Не сейчас, не раньше времени, не до того, как всё будет сделано.</p><p>— Алиса, — сказал он. Не вопрос. Предупреждение.</p><p>— Артемий. — Я взяла его за руку — просто так, на секунду, без объяснений, потому что объяснения сейчас были бы лишними. Просто чтобы он почувствовал: я настоящая, я здесь, я не исчезну. Я не та, которая уходит по-тихому и оставляет записки вместо себя. Это не мой метод. — Доверяй мне.</p><p>Долгая пауза. В палате было тихо — только из коридора доносилось привычное больничное бормотание: чьи-то шаги, стук каталки, обрывок чужого разговора, смех — короткий, чей-то, случайный. Артемий смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами — всё то, что уже было сказано и что ещё предстоит, всё то, что висит в воздухе, как запах антисептика: неизбежное, привычное, острое.</p><p>— Я тебе доверяю, — сказал он, наконец. — Этого-то и боюсь.</p><p>Я не нашлась, что ответить. Потому что правильного ответа не существовало. «Не бойся» — ложь. «Это пройдёт» — тоже ложь. «Всё будет хорошо» — три слова, которые я как врач давно перестала произносить, потому что они не значат ничего, кроме желания заткнуть тишину чем-нибудь тёплым. Я ушла с этим его «боюсь» внутри — и оно до сих пор сидит у меня где-то в груди, острое, как заноза, которую нельзя вытащить, не причинив боли. Которую нельзя оставить, потому что тогда болит постоянно. Он мне доверяет. Значит, мне нельзя облажаться.</p><p>Вот такие дела, доктор Вересова.</p><p>Я ждала в коридоре и чувствовала себя полной идиоткой. Не в первый раз за последние недели — если честно, ощущение «полная идиотка» стало моим постоянным спутником примерно с того момента, как я впервые задержалась у его палаты дольше, чем требовал профессиональный долг. Но сейчас это чувство было особенно ярким. Стоять вот так, у облупленной стены, в рабочем халате, с сумкой через плечо, и ждать женщину, которая, если честно, имела все основания не прийти. Мало ли что она хотела. Хотелки — дешёвый товар, когда на другой чаше весов — Терентьев и собственная безопасность. Ирина работала на него. Рисковать собой ради чужой истории любви с криминальным душком — зачем? Из принципа? Из внезапной атаки совести?</p></section><section><title><p>Глава 57. Депозитная ячейка</p></title><p>Банк открывается в девять. Я знаю это, потому что проверяла по интернету три раза — в два часа ночи, потом в четыре, когда окончательно бросила изображать, что сплю, и ещё раз в шесть, когда снова зачем-то взяла телефон.</p><p>«Северный кредит». Режим работы: пн-пт 9:00–20:00, сб 10:00–17:00.</p><p>Я лежала в темноте своей квартиры, смотрела в потолок и думала про ключ. Маленький, металлический, с выгравированным номером «347» — он всю ночь пролежал у меня под подушкой, как будто я боялась, что он исчезнет. Или что исчезну я.</p><p>Артемий вручил его вчера вечером. Молча — положил на ладонь, накрыл своей рукой, посмотрел так, что у меня всё внутри сжалось в точку. Его пальцы были холодными. Я запомнила.</p><p>— Ячейка в «Северном кредите». Филиал на Центральной. Документы я подготовил — на имя Натальи Соколовой. Паспортные данные совпадают с твоими по возрасту и внешности. Просто другое имя. Поэтому сначала сходи в центр хранения личных вещей на Володарского и забери паспорт и договор аренды банковской ячейки на имя Соколовой. Бокс 388 на втором этаже, код 1649. Они работают до восьми вечера.</p><p>— Ты изготовил поддельные документы?</p><p>— Я когда-то занимался разными вещами. — Пауза. — В банковской ячейке флешка. И конверт.</p><p>— Что в конверте?</p><p>Он помолчал. Так, как он умеет молчать — весомо, не избегая, а будто взвешивая слова на каких-то внутренних весах и решая, сколько правды сейчас уместно.</p><p>— Увидишь сама. Так лучше.</p><p>Я хотела сказать, что терпеть не могу, когда мне говорят «увидишь сама». Потому что это почти всегда означает что-то, от чего человек, говорящий это, заранее хочет отгородиться. Но я промолчала. Взяла ключ.</p><p>Я забрала паспорт на Володарского и посмотрела на документ. Паспорт выглядел настоящим. Настолько настоящим, что мне стало нехорошо.</p><p>Теперь — половина девятого утра, маршрутка, и я сижу, сжимая ключ в кулаке через ткань кармана куртки, как талисман или как улику — сама не понимаю.</p><p>Народу немного. Мужик с газетой — кто вообще ещё читает газеты, интересно — женщина напротив, задремавшая, голова на плечо к соседке. Парень в наушниках смотрит в телефон, безмятежный как облако. Обычное утро. Обычные люди. Едут по своим обычным делам.</p><p>А я везу поддельный паспорт в сумке и иду вскрывать банковскую ячейку с компроматом на криминального авторитета, который меня сильно не уважает.</p><p>Нормально, да?</p><p>Вот одна я — та, что ещё полтора года назад по вечерам читала медицинские журналы и считала это захватывающим занятием — тихонько сходит с ума в углу собственного сознания и выписывает там диагноз: острое нарушение здравого смысла, прогноз неблагоприятный.</p><p>Вот вторая я — та, что уже успела солгать следователю, встретиться с любовницей преступника, поцеловаться с пациентом и влюбиться в человека с личным досье на пятьдесят страниц — пожимает плечами. Делай что нужно. Рефлексировать будешь потом, когда всё закончится.</p><p>Вторая я побеждает. Как обычно в последнее время.</p><p>«Северный кредит» выглядит солидно и немного скучно — именно так, как и должен выглядеть приличный банк. Мраморные полы в серо-белую клетку, стойки с табличками, кадка с пальмой у входа. Охранник — мужчина лет пятидесяти с таким выражением лица, будто он лично несёт ответственность за сохранность всего золота Российской Федерации. Он смотрит на меня без интереса. Пропускает.</p><p>Я толкаю стеклянную дверь.</p><p>Сердце делает что-то непристойное — прыгает куда-то в горло и пытается там обосноваться, биться прямо под языком. Я его чувствую. Это неприятно.</p><p>Спокойно. Ты просто клиент банка. Ты просто пришла забрать содержимое из арендованной ячейки. Ничего особенного. Каждый день тысячи людей это делают.</p><p>Правда, не с поддельными документами.</p><p>Стоп, не думать об этом.</p><p>У окошка «Депозитные ячейки» — молодая женщина с идеальной укладкой, бежевый пиджак, безупречный макияж. Она смотрит на меня с той профессиональной доброжелательностью, которую вырабатывают после сотен однотипных клиентов: вроде бы улыбается, но взгляд совершенно пустой.</p><p>— Добрый день.</p><p>— Добрый, — говорю я. — Ячейка 347. Пришла забрать содержимое.</p><p>Кладу на стойку документы — поддельный паспорт на Соколову Наталью Александровну и договор аренды ячейки. Артемий каким-то образом раздобыл или изготовил договор, и он тоже выглядит совершенно настоящим. Меня от этого слегка подташнивает — от мысли, насколько он профессионально всё это умеет.</p><p>Она берёт документы. Смотрит. Печатает что-то в компьютере.</p><p>Я слежу за её лицом с таким вниманием, с каким студент-медик смотрит на преподавателя во время экзамена. Ищу малейшее изменение — нахмуренные брови, секундную заминку, взгляд куда-то в сторону. Ничего. Просто кассир, делающий работу.</p><p>— Наталья Александровна Соколова?</p><p>— Да.</p><p>— Минуточку.</p><p>Пока она куда-то звонит — внутренний звонок, судя по короткому «третья кабинка, клиент» — я изучаю банковский холл с интересом человека, который впервые оказался в этом месте и страшно им захвачен. Охранник у входа смотрит куда-то поверх моей головы. Пожилая дама заполняет бланк у соседней стойки. Мужчина в костюме разговаривает по телефону, нервно постукивая ботинком по полу.</p><p>Никто не орёт «задержать её». Никто не смотрит на меня с подозрением. Я просто клиент в банке.</p><p>— Пройдите, пожалуйста, со мной.</p><p>Мы идём по коридору — мимо стеклянных кабинок, мимо принтеров, мимо другого охранника, который скользит по мне равнодушным взглядом. В конце коридора — металлическая дверь, сотрудница набирает код. Дверь открывается.</p><p>Хранилище ячеек — небольшое помещение, низкий потолок, металлические дверцы по всем стенам. Как шкафчики в старой раздевалке, только серьёзнее. Немного похоже на сейф изнутри. Наверное, потому что по сути это и есть сейф.</p><p>Сотрудница подводит меня к дверце с цифрами «347» — нижний ряд, слева. Вставляет свой ключ. Кивает на скважину.</p><p>— Ваш.</p><p>Я достаю ключ. Вставляю. Поворачиваю.</p></section><section><title><p>Глава 58. Похищение Лидии</p></title><p>Телефон разрывается в пять сорок семь утра.</p><p>Я не сплю — то есть, конечно, сплю, но это такой сон, когда голова лежит на подушке, а мозг продолжает крутить одни и те же мысли по кругу. Флешка. Терентьев. Савина. Артемий. Флешка. Терентьев. Артемий. Бесконечная карусель, от которой к рассвету голова раскалывается, как перезрелый арбуз.</p><p>Экран светится в темноте. Незнакомый номер.</p><p>Я смотрю на него секунду, две, три. Потом ещё. Незнакомые номера в такую рань — это никогда не хорошие новости. Это либо ошиблись, либо что-то случилось. Я уже достаточно пожила в этом аду под названием «связалась с бывшим шантажистом», чтобы знать: случайностей в моей жизни больше нет. Вообще никаких. Ни хороших, ни плохих.</p><p>Провожу пальцем по экрану.</p><p>— Алло?</p><p>Голос. Мужской. Глухой, как будто говорит из бочки — или специально искажает через что-то. Каждое слово падает отдельно, как камни в воду. Методично. Профессионально.</p><p>— Доктор Вересова.</p><p>Не вопрос. Утверждение. Он знает, кто я. Сердце у меня сжимается — резко, как будто кто-то схватил его голой рукой.</p><p>— Да, — отвечаю я, и сама слышу, как мой голос сел. — Кто это?</p><p>— У нас ваша подруга.</p><p>Пауза. Он выдерживает её намеренно — чётко, выверенно, будто репетировал. Даёт мне время осознать эти четыре слова. Позволяет им опуститься на дно, как свинцовой гире, которая тащит всё остальное за собой.</p><p>— Лидия Морозова.</p><p>Я сажусь на кровати так резко, что в глазах темнеет. Комната кружится. Не от головокружения — от того, что мозг отказывается принять это как реальность.</p><p>— Что?!</p><p>Слово вырывается само — не вопрос, а крик, который я в последнюю секунду зажимаю ладонью. Соседи за стеной. Пять утра. Хотя какая разница — соседи, стены, приличия, — когда вот это? Когда Лидия?</p><p>— Хотите увидеть её живой? — голос остаётся ровным, как асфальт. Ни капли эмоции. Он говорит о человеческой жизни так, будто обсуждает доставку пиццы. — Тогда слушайте внимательно. Приносите флешку и все документы. Одна. Завтра, полночь. Старый склад на улице Промышленной. Знаете, где это?</p><p>— Не трогайте её! — я вскакиваю с кровати, ноги не слушаются, цепляюсь рукой за тумбочку. — Она ни при чём! Лидия не имеет к этому никакого отношения, она просто моя подруга, она не знает ничего, она психолог, она вообще ничего не...</p><p>— При чём, — говорит он спокойно, и эта спокойность ужаснее любого крика. — Вы втянули её. Теперь расплачивайтесь.</p><p>— Послушайте, я прошу вас, умоляю — она не виновата, это я, это всё я, оставьте её, возьмите меня вместо неё, пожалуйста, она вообще никак не...</p><p>Короткий гудок.</p><p>Всё.</p><p>Тишина.</p><p>Я стою посреди комнаты в майке, с телефоном в руке, и не понимаю, как мне дышать. Грудная клетка — как деревянная. Мысль одна: Лидия. Лидия. Лидия. Моя подруга, которая смеялась надо мной, слушала мои нервные монологи, приносила чай, говорила «ты умная, разберёшься». Лидия, которая единственная знала всё про Артемия и ни разу не предала. Лидия, которая боится темноты и никогда не выключает телефон.</p><p>Набираю её номер. Специфические гудки. Раз, два, три — и механический голос, холодный, безразличный: «Абонент недоступен или находится вне зоны сети». Ещё раз. «Абонент недоступен». Ещё. Ещё. Ещё. Десять раз подряд. Телефон выключен.</p><p>Лидия никогда не выключает телефон. Никогда. Она даже спит с ним под подушкой, потому что у неё есть клиенты в кризисе — она психолог, она объясняла мне это раз двадцать: «Алиска, я не могу быть недоступной, ты понимаешь? Вдруг человеку плохо, вдруг он звонит в три ночи — я обязана ответить». Её телефон всегда, всегда, всегда включён.</p><p>Значит, его выключили. Или отобрали.</p><p>Вот одна я — та, которая три секунды назад думала, что самое страшное уже позади, что флешка у нас, что мы почти выкарабкались. Вот вторая я — та, которая всегда знала, что я идиотка, просто не хотела в это верить.</p><p>Я одеваюсь, не зажигая свет, путаясь в рукавах свитера, надевая один носок наизнанку и не замечая этого. Руки трясутся. Я гляжу на них, как на что-то чужое — эти руки, которые столько раз держали скальпель абсолютно неподвижно, которые сшивали сосуды в миллиметре от смерти, которые не дрогнули ни разу в операционной. Трясутся.</p><p>Бегу вниз по лестнице.</p><p>Пока машина ехала, я смотрела в окно и пыталась вспомнить, когда я последний раз говорила с Лидией. Недавно. Мы встретились в кафе рядом с её работой — маленьком, с деревянными столиками и кофе, который всегда подают слишком горячим. Она пила зелёный чай, я — воду со льдом, потому что нервничала и от кофе меня бы затрясло ещё сильнее.</p><p>Я рассказывала ей про Савину, про план с флешкой. Лидия слушала — серьёзно, без лишних слов, только иногда кивала. А потом сказала:</p><p>— Алиска, ты понимаешь, что я за тебя не в себе от страха?</p><p>— Понимаю.</p><p>— Ты понимаешь, что если с тобой что-нибудь случится, я себе этого не прощу?</p><p>— Лида...</p><p>— Нет, ты скажи. Ты понимаешь, что я люблю тебя, дура несчастная, и поэтому мне страшно смотреть, в какое дерьмо ты влезла?</p><p>Я смотрела на неё. На её честное, открытое лицо. На то, как она держала кружку двумя руками, как маленькая девочка.</p><p>— Понимаю, — сказала я тихо.</p><p>— Хорошо, что понимаешь. — Она отпила чай. — Потому что я не собираюсь терять лучшую подругу из-за какого-то бандита с флешкой. Даже если ты в него влюблена по уши.</p><p>— Он не просто бандит.</p><p>— Я знаю. — Лидия посмотрела на меня поверх очков. — Я вижу, как ты о нём говоришь. Это не просто. Я знаю.</p><p>Два дня назад. Мы пили чай. Она была живая, тёплая, смеялась над тем, как я путаюсь в собственных чувствах.</p><p>А сейчас её телефон выключен.</p><p>Таксист смотрит на меня в зеркало заднего вида — небось думает, что я сумасшедшая. Ну и пусть думает. Сумасшедшая и есть. Сижу на заднем сиденье, вцепившись в телефон, снова и снова набираю Лидию. Недоступна. Недоступна. Недоступна.</p><p>Дура. Дура. Дура.</p></section><section><title><p>Глава 59. Признание Воронцову</p></title><p>Я стою перед зданием районного отдела полиции и смотрю на облупившуюся вывеску над входом. Серый фасад, решётки на окнах, тощий куст у крыльца — наполовину живой, наполовину мёртвый. Как символ. Как всё в моей жизни прямо сейчас: не живое и не мёртвое, а вот так — посередине, в неопределённости, которая хуже любой ясности.</p><p>Господи, что я делаю.</p><p>Вот одна я — та, у которой ещё есть остатки здравого смысла. Она стоит, смотрит на эту спасительную дверь и понимает, что за ней жизнь может измениться так, что потом не собрать осколки. Карьера. Репутация. Лицензия. Свобода. Всё под вопросом. Она пришла добровольно в полицию, чтобы рассказать о пациенте с уголовным прошлым, которого она, мягко говоря, не торопилась сдавать. Это называется умно, Алиса. Очень умно.</p><p>Вот вторая я — та, у которой Лидию держат где-то в тёмном месте. Та, которая вчера ещё была уверена, что всё ещё можно разрулить по-тихому, найти какой-то третий вариант, как-нибудь выкрутиться без таких вот визитов в казённые учреждения. А потом получила сообщение и поняла: третьего варианта нет. Есть только это.</p><p>И вторая я уже открывает дверь.</p><p>Первая остаётся снаружи. Ненадолго. Потом тоже заходит — куда ей деваться.</p><p>Три кварталa я шла и почти не думала — просто шла, смотрела под ноги, считала трещины в асфальте. Это помогает. Когда слишком много думаешь, начинаешь находить причины остановиться. А мне нельзя было останавливаться.</p><p>Вот одна я — шокированная: стою посреди тротуара и осознаю, что собираюсь сдать человека, которого люблю, следователю, который собирается его посадить. Это же безумие, правда? Это именно то, чего Артемий и боится. Это именно то, от чего он просил меня держаться подальше.</p><p>Вот вторая я — та, которая тащит первую за собой и говорит: думай про Лидию. Думай только про Лидию. Всё остальное — потом.</p><p>Я думала про Лидию.</p><p>Мы познакомились восемь лет назад — в ординатуре, в столовой, в очереди за отвратительным казённым кофе. Она тогда сказала что-то такое точное и смешное про сон, который снится врачам на дежурстве, что я расхохоталась впервые за три недели. Мы пили этот ужасный кофе вместе и разговаривали два часа. Потом ещё два часа. Потом ещё.</p><p>Она единственный человек, который знает меня по-настоящему. Не ту версию, которую я показываю миру — собранную, профессиональную, с ровным голосом и правильными диагнозами. А меня настоящую. Ту, которая боится. Ту, которая ошибается. Ту, которая влюбилась в пациента с криминальным прошлым и не может отказаться, даже зная, что это катастрофа.</p><p>Она ругала меня за это. Господи, как она меня ругала.</p><p>Но она не бросила.</p><p>И теперь она там, где-то, потому что я влюбилась не в того человека.</p><p>Всю дорогу сюда — пешком, потому что мне нужно было время всё обдумать. И я думала про то, как это будет. Вхожу. Говорю. Он слушает. Спрашивает. Я отвечаю. Всё логично. Последовательно. Без лишних эмоций.</p><p>Получится, конечно, совсем по-другому. Я это знаю заранее. У меня всё всегда получается по-другому.</p><p>Коридор пахнет хлоркой, старыми бумагами и чьим-то чужим несчастьем, которое здесь настолько привычно, что стало частью интерьера. Флуоресцентная лампа на потолке моргает через равные промежутки — как сердечный монитор у пациента, который ещё держится, но уже не очень. На пластиковых стульях у стены — мужчина с впечатляющим фингалом под левым глазом. Тётка в спортивном костюме, которая что-то злобно шепчет в телефон с видом человека, готовящего военную операцию. Дежурный из-за мутного защитного стекла смотрит на меня с видом человека, которому платят явно недостаточно.</p><p>— Мне нужен оперуполномоченный Воронцов, — говорю я, и собственный голос кажется мне чужим. Слишком спокойным. Слишком твёрдым. Как будто это не я говорю, а кто-то другой внутри меня — тот, кто устал бояться и теперь просто идёт вперёд, потому что остановиться страшнее. — Дмитрий Воронцов. Скажите — доктор Вересова. Он меня знает.</p><p>Дежурный смотрит на меня секунду с нескрываемым скепсисом. Снимает трубку. Говорит что-то вполголоса, не спуская с меня глаз. Как будто я могу в любой момент совершить что-то непредсказуемое.</p><p>Что ж. Не так уж далёк от истины.</p><p>Я отхожу к окну. Смотрю на улицу.</p><p>Там — обычная жизнь. Машины, прохожие, женщина с коляской, мужчина с пакетом из супермаркета. Всё как всегда. Никто ничего не знает. Никто не знает, что за этим стеклом стоит человек, который только что решил поставить на карту всё, что у него есть. Никто не знает про Лидию.</p><p>Лидия.</p><p>Вот что меня держит прямо. Вот что не даёт сбежать из этого коридора с хлоркой и моргающей лампой. Моя Лидия, которая пила со мной кофе каждую среду последние шесть лет. Которая слушала мои жалобы с выражением терпеливого психолога, видящего в клиенте одновременно и пациента, и подругу. Которая ругала меня за Артемия каждый раз при встрече — говорила, что я схожу с ума, что это патология, что нужно срочно на терапию, желательно к кому-нибудь другому, потому что сама она уже потеряла всякую объективность. Которая тем не менее ни разу не бросила.</p><p>Сейчас она сидит где-то и ждёт. Или уже не ждёт.</p><p>Я сжимаю пальцы в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Боль — это хорошо. Боль — это значит, что я здесь. Что я думаю. Что действую.</p><p>Артемий не хотел этого. Он сказал об этом прямо, без обиняков, без дипломатии.</p><p>Сегодня утром, когда я сказала ему про Воронцова, он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что объявил о самоубийстве. Медленно. С этим выражением, которое у него бывает, когда слова не идут, а только страх. Острый. Живой. Настоящий.</p><p>— Не надо, — сказал он тихо. — Алиса. Не надо к нему.</p><p>— Лидия там, — ответила я.</p><p>— Я найду другой способ.</p><p>— Какой? — Я смотрела на него в упор и чувствовала, как что-то в груди стынет. Не злость. Не раздражение. Что-то холоднее и острее. — Ты лежишь в больнице. У тебя сломанные рёбра и еле зажившие швы. Твои бывшие работодатели охотятся за тобой. За мной следят. Срок — двое суток, из которых почти сутки уже прошли. Какой другой способ, Артемий?</p></section><section><title><p>Глава 60. Побег</p></title><p>Утро начинается с запаха хлорки и чьего-то плача за стеной.</p><p>Кто-то плачет тихо, почти беззвучно — так плачут люди, которые уже не надеются, что их услышат. Я стою в коридоре третьего этажа, держу в руках стакан с холодным кофе, который уже двадцать минут собираюсь выпить, и не могу. Просто стою и смотрю в окно на серое небо над городом. Небо такое, что хочется немедленно лечь обратно спать и не вставать, пока оно не поменяет цвет на что-нибудь менее похоронное.</p><p>Думаю об Артемии. Снова. Как всегда.</p><p>Интересно, это уже диагноз — или просто дурная привычка?</p><p>Вчера вечером, после его встречи с Воронцовым, мы разговаривали дольше обычного. Он держал меня за руку — осторожно, как будто я была чем-то хрупким, что может рассыпаться от неловкого движения, — и говорил тихо, почти шёпотом, что всё будет хорошо. Что Лидию вытащим. Что он что-нибудь придумает. Голос у него был ровный, спокойный, такой, каким говорят люди, которые уже всё решили, но не торопятся вас в это посвящать.</p><p>Я верила. Хотела верить — разница небольшая, но она есть, и я её чувствую всем своим уставшим нутром, вот прямо сейчас, в этом коридоре, с этим холодным кофе в руках.</p><p>А сейчас — утро. И что-то не так.</p><p>Что-то не так с самого момента, как я переступила порог больницы. Воздух другой — плотный, как перед грозой, наэлектризованный чужим знанием о чём-то, о чём мне ещё не сказали. Люди смотрят иначе. Санитарка Нюра, которая за двенадцать лет работы здесь ни разу не подняла глаза от своей швабры — ни разу, я проверяла, — провожает меня взглядом от лифта до поворота. Охранник на посту — молоденький, с прыщом на подбородке, который обычно листает телефон с таким самозабвением, будто там решается судьба вселенной, — вдруг начинает изучать потолок с подозрительным интересом.</p><p>Когда охранник откладывает телефон и смотрит в потолок, это не предвещает ничего хорошего.</p><p>Я ускоряю шаг.</p><p>Пятнадцатая палата. Повернуть направо, потом ещё раз направо, мимо ординаторской — там кто-то смеётся, нервно, оборванно, — мимо поста медсестры, где Тоня делает вид, что очень занята журналом, хотя я прекрасно вижу, что журнал перевёрнут вверх ногами...</p><p>— Алиса Сергеевна!</p><p>Голос Веры Николаевны настигает меня, как удар под колено. Резкий. Властный. Такой, которым она не пользуется в обычной жизни — только тогда, когда ситуация вышла из-под контроля и нужно немедленно взять её обратно.</p><p>Я останавливаюсь.</p><p>Медленно оборачиваюсь.</p><p>Вера стоит посреди коридора — не у стены, не в дверях кабинета, а прямо посреди, как будто специально заняла позицию, откуда меня не объехать. Лицо — каменное. Руки сложены на груди так, что белеют костяшки. Вид у неё такой, будто она только что пережила что-то, от чего поседели её и без того серые виски, а теперь пытается придать лицу выражение обычного рабочего утра.</p><p>Не получается.</p><p>— Что случилось? — спрашиваю я.</p><p>Голос у меня ровный. Профессиональный. Я умею так — двадцать минут назад меня могло трясти, а в нужный момент включается режим «я врач, у меня всё под контролем». Враньё, конечно. Но убедительное.</p><p>— Зайди ко мне, — говорит она. — Прямо сейчас.</p><p>— Вера Николаевна, у меня обход через…</p><p>— Прямо сейчас, Алиса.</p><p>Она часто называет меня просто по имени. Без отчества. Просто «Алиса» — это может означать как что-то доброе, так и что-то другое. Может даже личное.</p><p>Плохой знак.</p><p>Ноги несут меня в её кабинет сами. Голова уже всё понимает, только сердце ещё отказывается принять — упрямо бьётся в своём привычном ритме, как будто если не признавать очевидного, оно само собой рассосётся.</p><p>Не рассосётся. Я врач. Я знаю.</p><p>Кабинет завотделением пахнет валерьянкой и какой-то бедой — специфический запах, который невозможно объяснить, но любой медик его узнает. Так пахнет воздух, когда уже что-то случилось и ничего не изменить. Вера закрывает дверь — плотно, со щелчком — оборачивается ко мне, и я вижу в её глазах то, чего не ожидала увидеть никогда за все годы нашего знакомства.</p><p>Растерянность.</p><p>Вера Лаврентьева не бывает растерянной. Это противоречит законам природы примерно так же, как если бы вода вдруг потекла вверх. Эта женщина принимала решения в реанимации, когда всё шло не по плану, с таким спокойствием, что хотелось спросить — вы вообще живой человек или хорошо настроенный механизм?</p><p>— Он ушёл, — говорит она.</p><p>Два слова.</p><p>Я считаю их, как будто за этим занятием можно спрятаться. Два слова. Три слога. «Он» — один слог. «У-шёл» — два слога. Итого три. Три слога, которые разделяют моё утро на «до» и «после».</p><p>— Что значит «ушёл»? — я слышу собственный голос как будто со стороны. Он звучит глупо. Тупо. Как будто я не понимаю значения этих слов и жду, что мне объяснят подробнее — медленно, по слогам.</p><p>— Пациент из пятнадцатой палаты. Ночью. Охранник говорит, смена менялась около двух часов. Вероятно, в этот момент. Через служебный выход.</p><p>Я опускаюсь на стул.</p><p>Не потому что хочу сесть. Не потому что мне предложили. Просто ноги принимают самостоятельное решение — всё, достаточно, мы своё отработали — и перестают меня держать.</p><p>— Ушёл, — повторяю я.</p><p>Слово выходит плоским. Пустым. Как монета, у которой стёрся рисунок.</p><p>— Сбежал, — поправляет Вера. Она садится напротив, кладёт руки на стол — ровно, аккуратно, как всегда, но я замечаю, что пальцы у неё не совсем спокойны. Чуть двигаются. — Алиса, ты понимаешь, что это значит? Не для него — для нас. Для отделения.</p><p>— Понимаю.</p><p>— Я уже звонила и главврачу, и Воронцову. Они объявят розыск. Если выяснится, что кто-то знал о его планах и не сообщил — это уже не дисциплинарное взыскание, Алиса. Это уголовная статья.</p><p>— Я не знала, — говорю я. — Он мне ничего не говорил.</p><p>Это правда. Это чистая, стопроцентная правда, и я готова повторить её под присягой, Воронцову в лицо, в любом кабинете. Он ничего мне не говорил. Он держал меня за руку и говорил, что всё будет хорошо, и ни слова о том, что планирует встать ночью, одеться в чужую одежду и уйти через служебный выход.</p></section><section><title><p>Глава 61. Ночь на складе</p></title><p>Полночь. Я стою перед ржавыми воротами заброшенного склада на улице Промышленной — месте, где, судя по всему, даже крысы предпочитают не задерживаться. Думаю о том, что нормальные люди в такое время спят. Смотрят сны про отпуск, про море, про что угодно — только не про ржавые ворота, тёмные переулки и это проклятое чувство, что ты уже давно переступила грань между «отважной» и «сумасшедшей».</p><p>Но я никогда не была нормальной. Иначе бы меня здесь не было. Иначе бы я не стояла сейчас с сумкой на плече, которая весит, как всё дерьмо этой жизни, сложенное в один мешок.</p><p>Флешка. Документы. Всё, что Артемий собирал по крупицам — зашифрованные файлы, доказательства, компромат, который стоил ему пятнадцати лет жизни и чуть не стоил самой жизни. Теперь это у меня. И мне нужно войти внутрь.</p><p>Господи, зачем я вообще сюда пришла? Зачем я согласилась на это? Зачем я не слушала тот тихий голосок в голове, который кричал: «Алиса, это плохая идея! Это очень плохая идея!» Потому что я знала, что если не я, то кто? Потому что иногда надо делать вещи, которые пугают до дрожи в коленках — просто потому, что ты не можешь жить с мыслью, что не попробовала.</p><p>Но всё же. Господи, зачем я здесь?</p><p>Я уже знаю ответ. Лидия там. Моя лучшая подруга, которая тащила меня за уши из депрессии после развода, которая слушала мои монологи про Артемия в три часа ночи, которая называла меня идиоткой — но всегда, всегда была рядом. Она там, связанная, с кляпом во рту. И это из-за меня.</p><p>Из-за моего выбора. Из-за того, что я однажды не ушла из палаты номер пятнадцать, хотя Вера Николаевна предупреждала, хотя Лидия убеждала, хотя здравый смысл кричал во весь голос. Я не ушла. И теперь расплачиваюсь не только я.</p><p>Поэтому я здесь.</p><p>Артемий прислал мне сообщение: «Не волнуйся. Я приду на склад. Спасу Лидию. Люблю. А.» И телефон отключил. Конечно, отключил. Потому что он — идиот героического масштаба, который решил всё сделать сам. Потому что он думает, что умеет жертвовать собой красиво.</p><p>Только вот я не собираюсь принимать эту жертву.</p><p>Я толкаю ворота. Металл скрипит — протяжно, мучительно, как будто ворота не просто открываются, а стенают от того, что их беспокоят в такой час. Звук разносится по пустырю, как крик в ночи — и я замираю, прислушиваясь, не откликнется ли кто.</p><p>Внутри — темнота. Плотная. Непроницаемая. Такая, что кажется, её можно потрогать руками — холодную, липкую, как смола. Пахнет сыростью, ржавчиной и чем-то ещё — машинным маслом, пылью, и этим резким, металлическим запахом страха. Или это мой собственный страх так пахнет? Возможно.</p><p>Делаю шаг. Потом ещё один. Подошвы ботинок скрипят по бетонному полу, и каждый звук отдаётся в груди, как удар.</p><p>Сердце колотится так сильно, что больно. Не метафора. Физически. Больно. Как будто оно пытается вырваться из груди и сбежать подальше отсюда. Я прижимаю руку к груди, застываю на секунду, заставляю себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. «Ты врач», — говорю я себе. «Ты умеешь работать в состоянии стресса». «Ты стояла над операционным столом, когда человек умирал у тебя под руками, и держалась».</p><p>Держись.</p><p>Тусклая лампочка вспыхивает где-то в глубине — жёлтая, грязная, как слеза отчаяния. Она даёт не столько свет, сколько тени — длинные, изогнутые, живые. И в этих тенях…</p><p>Я вижу Лидию.</p><p>Её лицо в полумраке — бледное, измученное, но с этим непокорным блеском в глазах, который я знаю слишком хорошо. Она жива. Пока. И я должна её спасти.</p><p>Она сидит на стуле в центре огромного пустого пространства. Руки связаны за спиной. Во рту кляп. Глаза — красные, опухшие от слёз, но живые. Увидев меня, она дёргается, пытается что-то сказать через тряпку.</p><p>— Ты цела? — я иду к ней, и голос мой совершенно ровный. Откуда только берётся этот ровный голос, когда внутри всё орёт от ужаса — не знаю.</p><p>Лидия кивает. Быстро, отчаянно. Глазами говорит мне что-то — предупреждает? Я не успеваю расшифровать.</p><p>— Доктор Вересова.</p><p>Голос — низкий, спокойный и от этого спокойствия совершенно жуткий — раздаётся сбоку. Я оборачиваюсь.</p><p>Рома Зверь.</p><p>Я видела его один раз — мельком, когда он приходил в больницу под видом «родственника». Тогда он казался просто крупным мужчиной в хорошем пальто — ухоженным, вежливым, как бизнесмен на переговорах. Сейчас, в этом промышленном полумраке, без светских манер, без дорогой одежды — он другой.</p><p>Огромный. Мускулистый. Как бык, которого только что выпустили из загона. С холодными глазами — такими пустыми, такими равнодушными, что в них нет даже намёка на человечность. Глаза человека, которому всё равно. Абсолютно всё равно. Что будет дальше. Что будет с Лидией. Что будет со мной.</p><p>Такие глаза я уже видела один раз — у человека, которого привезли с множественными ножевыми ранениями в состоянии клинической смерти. Тогда, в реанимации, он смотрел на меня так, будто уже ушёл, но тело ещё не успело это понять. Потом, когда мы его откачали, его взгляд изменился. Стал живым. Стал человеческим.</p><p>А у этого… Чувствую, не станет. Никогда. Потому что в этих глазах нет места для сострадания, для сомнений, для всего того, что делает нас людьми. Есть только холод. Только расчёт. Только уверенность, что он всегда будет стоять над трупами — и никогда не дрогнет.</p><p>— Пунктуальны, — говорит он, слегка растягивая слово. — Хорошо.</p><p>— Где Артемий? — я смотрю на него прямо. Не потому что мне не страшно. Потому что если я сейчас отведу взгляд — упаду.</p><p>— Не ваша забота. — Он кивает на сумку. — Флешку на стол.</p><p>Металлический стол стоит между нами — ржавый по краям, с облупившейся краской, как старые раны, которые никогда не заживут до конца. Он как бы говорит: «Добро пожаловать в ад. Присаживайтесь, не стесняйтесь».</p><p>Я медленно расстёгиваю сумку. Пальцы дрожат — не от холода, а от осознания того, что все нити теперь сходятся здесь, в этом грязном складе, в этой проклятой ночи. Достаю флешку. Маленькую. Чёрную. Ничем не примечательную.</p></section><section><title><p>Глава 62. Спасение</p></title><p>Я не дышу.</p><p>Это единственное, что я успеваю осознать, когда Рома Зверь одной рукой перехватывает моё горло сзади, а другой прижимает к виску что-то холодное и твёрдое. Секунда назад я стояла рядом с Артемием и оперативниками Воронцова, а секунду после — стала живым щитом в руках человека, которому терять уже нечего.</p><p>— Отпустите меня, или я убью её!</p><p>Голос у Ромы хриплый, надорванный. Так орут загнанные животные — без расчёта, без стратегии, на одном только страхе. Оперативники замирают. Воронцов поднимает руку — стоять, не двигаться.</p><p>Я чувствую, как у Ромы дрожат руки. Чувствую его дыхание — горячее, с привкусом страха и ярости. Склад вокруг нас превратился в замерший кадр: разбитые ящики, луч фонаря, режущий темноту, и Лидия в углу — живая, невредимая, обхватившая себя руками.</p><p>Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Живая. Слава богу, живая.</p><p>А потом я вижу Артемия.</p><p>Он стоит в двух шагах от нас. Не бежит. Не кричит. Просто смотрит на Рому с таким спокойствием, которое страшнее любой угрозы. Я знаю этот взгляд. Видела его в самом начале — когда он лежал в реанимации и смотрел на меня так, будто просчитывал все возможные варианты событий, включая собственную смерть.</p><p>— Рома, — говорит он тихо. — Отпусти. Дело не в ней.</p><p>— Заткнись, предатель!</p><p>— Предатель? — Артемий слегка наклоняет голову. — Хорошо. Пусть предатель. Только она тут при чём?</p><p>— При том! — Рома тянет меня ближе к себе, его предплечье давит на горло. — Она твоя. Значит, через неё до тебя быстрее всего.</p><p>Господи, какая логика. Какая кошмарная, животная, безупречно работающая логика. Я сжимаю пальцы вокруг его руки — не вырваться, только воздуху чуть прибавить. Хватит, чтоб не потерять сознание.</p><p>Вот одна я — та, которая врач, которая знает, что в такой ситуации нужно не паниковать, дышать ровно, не делать резких движений. Вот вторая я — та, которая стоит здесь с холодным металлом у виска и думает: мать твою, вот так, значит, всё и заканчивается.</p><p>Мысли в голове — быстрые, дёрганые. Я вижу Лидию в углу и думаю: живая. Я вижу Воронцова, который не двигается, и думаю: правильно, не стреляй, ради бога не стреляй. Я вижу Артемия, который делает шаг вперёд, и думаю: не надо, не подходи, ты нужен живым.</p><p>Но он подходит.</p><p>— Хочешь меня? — Артемий делает шаг вперёд. Медленно. Без суеты. — Вот я. Отпусти её, забирай меня.</p><p>— Стой! — орёт Воронцов откуда-то сбоку.</p><p>— Стою. — Артемий не смотрит на следователя. — Рома. Смотри на меня.</p><p>Рома смотрит. И я чувствую, как его хватка чуть слабеет — только на долю секунды, только потому, что Артемий умеет вот так смотреть: без страха, без злобы, с каким-то дьявольским пониманием, которое страшнее любого оружия.</p><p>— Я отдам пароль от флешки, — говорит Артемий. — Терентьев получит всё. Каждую цифру, каждую букву. Только отпусти её.</p><p>В голове у меня вспыхивает: нет. Нельзя. Это всё, что у нас есть. Это единственный козырь, единственная защита, ради которой мы прошли через всё это — через больницу, через угрозы, через Ирину с её ядовитой улыбкой, через избитое лицо и страх, который до сих пор живёт где-то в районе солнечного сплетения и не уходит никуда.</p><p>— Артемий, — говорю я. Получается тихо, почти шёпотом — горло не пускает. — Не надо.</p><p>— Молчи, — отвечает он. Не грубо. Просто — молчи.</p><p>— Я не буду молчать! Слышишь меня?! Не отдавай ничего!</p><p>Рома усмехается — наверное, решил, что мои слова ничего не значат. Может, так и есть. Может, сейчас не мои слова имеют значение, а только то, что происходит между этими двумя мужиками, один из которых держит нож, а другой стоит перед ним без ничего, кроме этого своего жуткого спокойствия.</p><p>— Хорошо, — говорит Рома, наконец.</p><p>И отпускает меня.</p><p>Толчок в спину — резкий, я лечу вперёд, спотыкаюсь, чьи-то руки подхватывают меня — оперативник, незнакомый, крепкий, — и я разворачиваюсь уже в тот момент, когда Рома хватает Артемия.</p><p>Дальше всё происходит так быстро, что мозг не успевает записать правильную последовательность.</p><p>Рома тянет нож.</p><p>Артемий уходит чуть в сторону — полшага, не больше, — перехватывает запястье с ножом, выворачивает. Сухой хруст. Рома взвывает. Удар локтём — короткий, точный, прямо в солнечное сплетение. Рома складывается пополам.</p><p>Оперативники налетают со всех сторон сразу.</p><p>Артемий отступает назад. Медленно. Его плечи опускаются — впервые за весь этот бесконечный вечер. Он смотрит на свои руки так, будто проверяет — всё ли на месте, ничего ли не потерял.</p><p>Я уже бегу к нему.</p><p>Не думаю. Не считаю. Просто бегу, потому что больше не могу стоять на месте, когда он вот так — живой, стоит, дышит, — и обнимаю его так, как обнимают человека, которого только что могли потерять.</p><p>— Ты жив... ты жив...</p><p>Слова выходят сами — глупые, очевидные, ненужные. Но ничего другого нет. Я прижимаюсь к нему, чувствую, как у него бьётся сердце — быстро, неровно, — и меня начинает трясти. По-настоящему, крупной дрожью, которую не унять.</p><p>Его рука ложится на мои волосы.</p><p>— Обещал же, — говорит он тихо. — Не умру.</p><p>— Ты идиот, — говорю я в его плечо. — Полный идиот. Ты собирался отдать пароль.</p><p>— Нет.</p><p>Я отрываюсь от него, смотрю в лицо.</p><p>— Что значит нет?</p><p>— Пароля нет. — В уголке его рта — еле заметно — что-то похожее на улыбку. — Я бы его выдумал. Потянул время. Воронцов бы помог.</p><p>Я смотрю на него несколько секунд.</p><p>— Ты... — Слов нет. Вот буквально. — Ты мог меня предупредить!</p><p>— Не было времени.</p><p>— Артемий!</p><p>— Алиса.</p><p>Он говорит моё имя так, что у меня перехватывает дыхание. Тихо, серьёзно, без единой интонации лишнего. Просто — Алиса. Просто — смотри на меня, я здесь, всё кончилось.</p><p>— Ты в порядке? — спрашивает он. И первый раз за весь вечер в его голосе слышится что-то живое — настоящий вопрос, настоящее беспокойство, а не та жуткая отстранённость, которая была, пока он разговаривал с Ромой.</p></section><section><title><p>Глава 63. Арест</p></title><p>Артемия увезли.</p><p>Я запомнила его взгляд. Секунда. Может, меньше.</p><p>В этом взгляде не было страха. Не было отчаяния. Было что-то другое — что-то, что я не успела расшифровать, потому что дверь захлопнулась, и машина поехала, и красные огни удалялись в темноту промышленного квартала.</p><p>Мы с Лидией собираемся вызывать такси</p><p>И тут ко мне подходит Воронцов с каменным лицом. У него вид человека, который сделал своё дело и теперь оформляет бумаги.</p><p>— Вересова. Вам обеим нужна медицинская помощь. Скорая здесь.</p><p>— Я сама врач, — говорю я.</p><p>— Отлично. — Он смотрит на меня без иронии, совершенно серьёзно. — Тогда вы точно знаете, что после такого стресса нужно сесть и не двигаться. Идите к машине.</p><p>— Нас уже осмотрели, — отвечаю я.</p><p>— Идите, — он немного повышает голос.</p><p>Я смотрю на место, где только что стоял Артемий. На асфальте — ничего. Следов нет. Как будто его и не было.</p><p>— Куда его повезли?</p><p>— В изолятор. Для дачи показаний.</p><p>— Это надолго?</p><p>Воронцов делает небольшую паузу. Такую выразительную паузу, что мне всё становится ясно без слов. Профессиональная пауза — она значит больше, чем любой ответ.</p><p>— Вересова. Идите к скорой.</p><p>Лидия тянет меня за рукав. Тихо, почти шёпотом:</p><p>— Алиса. Пожалуйста.</p><p>— Воронцов, — говорю я, не поворачиваясь.</p><p>— Что?</p><p>— Он свидетель по делу Терентьева. Компромат он передал. Это учтут?</p><p>Пауза. Другая пауза — не профессиональная, а человеческая. Коротенькая.</p><p>— Это решает суд, Вересова.</p><p>— Я понимаю. Но Савина знает о его сотрудничестве?</p><p>— Знает.</p><p>— Хорошо, — говорю я. — Этого достаточно пока.</p><p>И иду опять к скорой. Не потому что успокоилась. А потому что план уже начинает складываться в голове — неровный, с пробелами, но план. Адвокат. Показания. Савина. Всё, что я знаю, всё, что видела — это не просто воспоминания, это доказательная база. Я врач, я умею работать с фактами. Буду работать с этими.</p><p>Скорая пахнет резиной и антисептиком. Знакомый запах — я сама так пахну после каждого дежурства. Только сейчас я не по ту сторону носилок, не с тонометром в руках и не с уставшим голосом, объясняющим пациенту, что «это пройдёт» — а вот так: сижу на краю, пока чужие руки проверяют мне пульс и светят фонариком в глаза.</p><p>Странное ощущение. Неправильное. Я не умею быть пациентом — никогда не умела.</p><p>— Зрачки в порядке, — говорит та же молодая девушка с тёмными кругами под глазами. — Давление чуть пониженное. Синяки на предплечье — это от него?</p><p>— Нет, — говорю я.</p><p>От кого — уточнять не хочу. История слишком длинная для этой машины и этой ночи.</p><p>— Головокружение?</p><p>— Нет.</p><p>— Тошнота?</p><p>— Нет.</p><p>— Руки не трясутся?</p><p>Я смотрю на свои руки. Они лежат у меня на коленях, спокойные, неподвижные. Хирургические руки — я выучила их держать ровно ещё на первом году ординатуры. Можно умирать внутри, а снаружи — хоть скальпель бери.</p><p>— Нет, — говорю я.</p><p>Врать своему организму я научилась раньше, чем думала.</p><p>Лидия сидит напротив, завёрнутая в серебристое одеяло из фольги — то самое, которое шуршит при каждом движении и выглядит так, будто человека завернули в конфету. На левой скуле — багровый кровоподтёк, уже расцветающий в полную силу. Нижняя губа разбита. Один глаз почти заплыл — левый, и она щурится через него, пытается смотреть нормально, но получается только хуже.</p><p>Она смотрит на меня. И в этом взгляде — такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Не страх. Облегчение. Что мы обе живы. Что мы обе здесь. Что это закончилось — хотя бы эта часть.</p><p>— Два дня, — говорит она вдруг. Тихо, ровно, почти без интонации — как читает протокол. — Два дня в этой дыре. Там было темно. Он приносил воду раз в сутки и хлеб. Хлеб был чёрствый. Я думала — ну всё, Лидка. Отбегалась.</p><p>— Но не отбегалась, — говорю я. Горло сжимается так, что слова выходят с трудом и режут изнутри.</p><p>— Не отбегалась, — соглашается она и усмехается одним уголком рта. Разбитым уголком. — Знаешь, что я думала там всё время? Только бы Алиска не наделала глупостей. Только бы не полезла сама.</p><p>— Ну и как? — спрашиваю я.</p><p>— Как обычно, — говорит она. — Полезла.</p><p>Мы обе молчим. Фельдшер что-то говорит в рацию, потом выходит из машины, оставляет нас вдвоём. За окнами мигают синие огни, кто-то кричит команды — отрывистые, деловые, — хлопают двери, гудят моторы.</p><p>— Лид, — говорю я, наконец.</p><p>— Угу… Твой Артемий, — говорит она вдруг, не дождавшись моего вопроса. — Он пришёл туда один. Понимаешь? Один. Без оружия. Без страховки. Просто пришёл, чтобы меня спасти. Я там, в углу сидела связанная, но слышала каждое слово.</p><p>— Что он сказал? — спрашиваю я.</p><p>— Он сказал: «Девушек отпускаешь. Флешка при мне». Вот так. Без дрожи. Без уговоров. Без торга. — Лидия медленно выдыхает. — Алиса, я клинический психолог. Я работаю с людьми двенадцать лет. Я видела разное. Но вот так — один против бандитской организации, без гарантий, зная, что его могут убить прямо там — это не поза. Это не расчёт. Это что-то другое.</p><p>Я закрываю глаза. В темноте за веками — его лицо. То, которое я видела, когда его уводили. Спокойное. Усталое. Живое.</p><p>— Он идиот, — говорю я.</p><p>— Да, — соглашается Лидия.</p><p>— Редкостный.</p><p>— Редкостный, — эхом повторяет она.</p><p>— Он мог погибнуть.</p><p>— Мог.</p><p>— Он не имел права так рисковать.</p><p>— Нет.</p><p>— Я ему это скажу, — произношу я. — При первой же возможности. Лично. Глядя в глаза.</p><p>— Обязательно скажи. — Она смотрит на меня. — Алиса. Он пожертвовал собой. Ты это понимаешь?</p><p>Я открываю глаза.</p><p>— Понимаю.</p><p>Понимаю так, что внутри всё горит. Не от радости — от ужаса. От запоздалого, накрывающего с головой осознания того, что могло произойти. Что он мог не выйти из этого склада. Что я могла потерять его сегодня навсегда — и не успела бы даже попрощаться. Сказать что-нибудь важное. Или просто посмотреть. Просто быть рядом.</p></section><section><title><p>Глава 64. Допрос Савиной</p></title><p>Савина приходит ровно в восемь утра.</p><p>Я слышу её шаги ещё в коридоре — чёткие, равномерные, без лишней спешки. Такие шаги бывают у людей, которые точно знают, куда идут, и не тратят энергию на суету. Я сижу в ординаторской в мятом халате, с кружкой остывшего чая, который не пила, и смотрю на дверь. Жду.</p><p>Ночь я не спала.</p><p>Лежала дома на кровати, смотрела в потолок и прокручивала вчерашнее — снова и снова, как застрявшая пластинка на одном и том же месте. Склад. Запах старого металла и сырости, который я не могу выветрить из памяти, как бы ни старалась. Лидия в углу с трясущимися руками и размазанной тушью. Рома Зверь, которого скрутили прямо передо мной. И Артемий — которого уводили с руками за спиной к выходу, и который оглянулся. Он шёл ровно: голова прямо, плечи не сутулятся, шаг размеренный. Человек, который умеет держаться до конца.</p><p>Всю ночь ревела в подушку, как подросток после первого расставания — тихо, чтобы никто не услышал, и зло, потому что злилась на себя за эти слёзы. Мне тридцать лет. Я хирург. Я видела смерти — много, разных, и каждую несла в себе как умела. А тут рыдаю в подушку, потому что его увели под стражей.</p><p>Дура. Влюблённая, беспросветная дура.</p><p>Вот одна я — та, которая ревёт. Вот вторая я — рациональная, злая, которая говорит первой: ты знала, на что шла. Ты с самого начала знала, чем это может закончиться. Ты не маленькая девочка, ты врач, взрослая женщина, которая сделала осознанный выбор. Хватит реветь и бери себя в руки. Первая я смотрит на вторую устало и думает: заткнись.</p><p>Дверь открывается.</p><p>Я смотрю в окно, пока жду. Январь в этом году особенно безрадостный — небо цвета застиранного халата, всё засыпано снегом, деревья на парковке голые и унылые, как будто кто-то забыл сказать им, что бывает праздник и Новый год. Я думала ночью, что зима пройдёт, что после зимы будет весна. О том, что он не увидит её снаружи. О том, что когда деревья за окном снова оживут, он будет за стенами, которые закрываются с другой стороны.</p><p>Хватит. Я слышу шаги.</p><p>Савина небольшого роста — я это замечаю каждый раз, хотя почему-то всегда удивляюсь. Такие люди умеют занимать пространство так, что рост перестаёт иметь значение. Тёмный пиджак. Тёмный пучок — ни одного выбившегося волоска — интересно, она специально так утром возится с причёской или это само собой получается. Папка под мышкой, диктофон в руке. Взгляд — внимательный, профессиональный, без злости и без лишнего сочувствия. Рабочий взгляд человека, у которого сегодня важный день.</p><p>— Доктор Вересова, — говорит она и закрывает за собой дверь. — Как вы?</p><p>— Нормально, — говорю я. Это ложь. Мы обе это знаем. Мы обе делаем вид, потому что так принято в восемь утра.</p><p>Савина ставит диктофон на стол между нами, нажимает кнопку. Загорается красный огонёк — мигает ровно, спокойно, как маленькое красное сердце. Записывает.</p><p>— Расскажите всё, — говорит она и садится напротив, раскрывает папку. — С самого начала.</p><p>Я смотрю на красный огонёк. Думаю: вот он — момент, когда надо говорить. Не потом, не через час — сейчас. Каждое слово — часть его судьбы. Каждое слово — часть дела, которое решит, сколько лет он будет за решёткой. Говорю я или молчу — уже неважно, дело не остановить. Но говорю честно. Потому что он заслуживает честности. Потому что она заслуживает честности. Потому что у меня больше не осталось сил на полуправду.</p><p>— С ноябрьской ночи? — уточняет Савина.</p><p>— С ноябрьской ночи.</p><p>Я делаю глоток холодного чая. Отвратителен. Помогает.</p><p>— Это было дежурство. Под конец смены привезли пациента — множественные ножевые ранения, очень серьёзные. Без документов, без имени. Клиническая смерть — сто двадцать семь секунд. Мы его реанимировали. Это был он. Артемий.</p><p>— Тогда вы не знали его имени?</p><p>— Нет. Он не говорил. Вообще. Несколько дней — ни слова. Просто лежал и смотрел в потолок, как будто потолок ему гораздо интереснее всего, что происходило вокруг.</p><p>— Но вы продолжали с ним общаться, несмотря на это.</p><p>Не вопрос — констатация. С лёгким прищуром. Я слышу в этом: зачем? Нормальный человек не будет ходить к молчащему незнакомцу с ножевыми ранениями, привезённому без имени и документов. Это нарушение профессиональных границ в самом очевидном смысле слова.</p><p>— Он был моим пациентом, — говорю я ровно. — Я несла за него ответственность. Медицинскую — и человеческую.</p><p>Я говорю ровно, без лирики — просто факты. Но факты складываются в картину, которую я сама вижу как будто заново, рассказывая её вслух. Сколько всего было. Сколько всего произошло за эти несколько месяцев — с ноябрьской ночи до вчерашнего склада. Это кажется одновременно очень долгим и очень коротким. Как будто вся жизнь до него была один длинный монотонный сон, а потом что-то ударило, и я проснулась — в опасности, в страхе, в полной неопределённости — но проснулась.</p><p>Странная мысль для допроса в восемь утра в мятом халате.</p><p>— Когда именно это переросло в нечто большее, чем профессиональный интерес?</p><p>— Постепенно.</p><p>Я говорю, и говорю, и говорю. Час. Может, два. Время в этой комнате ведёт себя странно — то тянется, то вдруг прыгает. Савина слушает, иногда задаёт уточняющие вопросы, и я понимаю: она хорошо умеет слушать. Не перебивает, не оценивает — просто пишет. Это что-то странное делает с человеком, когда его так слушают. Хочется говорить больше. Говорить правду. Говорить то, о чём молчала месяцами.</p><p>Я рассказываю про Игоря Светлова — как он предупреждал меня, как злился, как в итоге написал жалобу на меня в комиссию по этике, которая тоже стала частью этого клубка. Рассказываю про Веру Николаевну, которая смотрела на меня с тем особым выражением, каким опытные люди смотрят на тех, кто вот-вот совершит очень понятную, очень предсказуемую и совершенно неостановимую ошибку. Рассказываю про Лидию — подругу, которую я потом чуть не потеряла из-за всего этого. Рассказываю про Антона — бывшего мужа, который появился как раз в нужный момент, чтобы предложить «безопасность», а на деле оказался ещё одним инструментом Терентьева. Про то, как я тогда думала: мой мир схлопывается, а единственное, что в нём остаётся настоящим — это человек в пятнадцатой палате с лабиринтом на предплечье.</p></section><section><title><p>Глава 65. Предупреждение Лидии</p></title><p>Лидия лежит на кровати, откинувшись на подушку, и смотрит в потолок. Бледная. Осунувшаяся. Под глазами залегли тени, которые не уходят уже несколько дней. На прикроватной тумбочке стоит букет — маленький, скромный, белые хризантемы, которые я принесла сегодня утром.</p><p>Я сижу рядом на стуле и держу её руку. Пальцы тёплые. Живые. Каждый раз, когда я это ощущаю, меня накрывает такой волной облегчения, что хочется просто закрыть глаза и не двигаться.</p><p>Она живая.</p><p>Я повторяю это про себя снова и снова, как мантру. Лидия живая, а всё остальное можно пережить. Так я говорю себе. Хотя «всё остальное» — это такая громадина, что с ней никак не разберёшься в обозримом будущем.</p><p>Четыре дня назад я не знала, увижу ли её вообще.</p><p>Я помню, как стояла в том коридоре, и внутри был не страх — там было что-то гораздо хуже страха. Пустота. Вакуум. Такое состояние, когда мозг отказывается обрабатывать реальность, потому что она слишком страшная, чтобы быть правдой. Лидия. Моя Лидия, которая знает меня с первого курса. Которая держала меня за руку, после того случая с молодой девушкой три года назад. Которая всегда говорила мне то, что думает. Лидия, которую забрали, потому что я слишком глубоко влезла в чужую опасную игру.</p><p>Я позволила этому случиться.</p><p>Вот одна я — та, которая не спит ночами и грызёт себя за это. Вот вторая я — разумная, которая напоминает: ты сделала всё что могла. Но первая я громче. Первая я всегда громче.</p><p>— Ты опять не спала, — говорит Лидия, не отрывая взгляда от потолка. — У тебя круги под глазами, как два синяка.</p><p>— Спасибо за лестное сравнение, — я невесело усмехаюсь.</p><p>— Это не лесть, это диагноз.</p><p>— Ты психолог, а не окулист. Твои диагнозы про другое.</p><p>— Физические симптомы психологического стресса — вполне моя территория. — Она поворачивает голову и смотрит на меня. Её взгляд серьёзный, внимательный. Она изучает моё лицо так, как умеет только Лидия — как будто видит тебя насквозь, до последней мысли, до последнего страха. — Ты ешь вообще?</p><p>— Иногда.</p><p>— Иногда — это сколько раз в день?</p><p>— Лида...</p><p>— Один? Два? Или один раз в два дня?</p><p>— Господи, ты ещё сама не восстановилась, а допрашиваешь меня про еду.</p><p>— Потому что ты моя лучшая подруга, и ты явно моришь себя голодом из чувства вины, — говорит она спокойно. — Это я тоже умею диагностировать.</p><p>Я отвожу глаза.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— Спасибо.</p><p>Я поднимаю взгляд. Она смотрит прямо на меня, и в её глазах что-то такое, от чего у меня перехватывает горло. Не жалость. Не упрёк. Что-то настоящее, глубокое, что не умещается в слова.</p><p>— За что?</p><p>— За то, что спасла меня. — Её голос чуть садится. — Я знаю, что ты рисковала всем. Работой. Свободой. Жизнью. Я всё понимаю. Я сидела там и думала: она не придёт. Потому что умная. Потому что это безумие. Потому что нельзя так рисковать ради кого-то другого.</p><p>— Лида...</p><p>— Нет, дай мне сказать. — Она слегка сжимает мою руку. — Я сидела там, в полумраке, и думала: вот и всё. Думала, что больше не увижу тебя, не поговорю с тобой. И это было невыносимо. Не страх смерти — страх, что я не успею тебе сказать всё, что думаю. Понимаешь? Не своя жизнь, а разговор с тобой. Вот что было невыносимо.</p><p>У меня щиплет глаза. Я поспешно моргаю. Только не здесь. Только не сейчас — она сама едва держится, а плакать буду я?</p><p>— Ты моя лучшая подруга, — говорю я тихо. — Я не могла бросить тебя там. Это даже не обсуждается.</p><p>— Могла. — Лидия смотрит на меня спокойно. — Могла уйти. Оставить. Сохранить себя. Не все бы осудили. Многие бы поняли.</p><p>— Я бы осудила.</p><p>Она молчит секунду. Потом слабо улыбается — первая настоящая улыбка за все четыре дня.</p><p>— Знаю. Поэтому ты и Алиса.</p><p>Я встаю, чтобы просто что-то сделать, потому что принимать её слова, — это почти больно. Слишком много чувств в одном месте. Слишком много всего за последние дни.</p><p>— Чего вскочила, садись, — говорит Лидия.</p><p>Я сажусь.</p><p>Она берёт мои руки в свои, обе сразу. Сжимает. Смотрит на меня долго, и я чувствую, что сейчас она скажет что-то важное. Что-то, что я не очень хочу слышать.</p><p>Вот оно. Я же знала, что рано или поздно мы к этому придём.</p><p>— Алиса, я должна сказать тебе кое-что. Про Артемия.</p><p>Вот оно.</p><p>Я напрягаюсь, но не отнимаю рук.</p><p>— Говори.</p><p>— Твой Артемий... — она делает паузу, словно подбирает слова. — Он действительно тебя любит. Я видела это там. В его глазах, когда он смотрел на тебя. Когда он... — она на мгновение закрывает глаза, — когда он вошёл туда один. Не зная, что его ждёт. Не зная, живы ли мы вообще. Это был человек, которому нечего терять, кроме тебя.</p><p>Я молчу. Внутри что-то сжимается — болезненно, до слёз.</p><p>— Он готов был умереть ради тебя, — говорит Лидия тихо. — И ради меня. Потому что я — твоя подруга. Так не притворяются. Такое не играют, Алиса. Это не компульсия, не паттерн, не фиксация. Это человек, который идёт умирать ради другого человека. — Она делает паузу. — Я хочу, чтобы ты это знала. Как свидетель. Я видела это своими глазами.</p><p>— Я знаю, — выдыхаю я.</p><p>— Знаешь. — Она кивает. — И при этом выглядишь так, как будто тебя переехал грузовик и сдал назад.</p><p>Несмотря ни на что, я почти улыбаюсь.</p><p>— Точная метафора.</p><p>— Я психолог. У меня других нет.</p><p>Мы обе молчим какое-то время. За окном — серое небо, редкие облака. Где-то внизу — больничный двор, деревья, которые только-только начинают зеленеть. Жизнь идёт своим чередом. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто не было никакого склада, никакого Ромы Зверя с его пустыми глазами, никакого страха — холодного, металлического, забивающегося в лёгкие и не дающего дышать.</p><p>Нормальная жизнь. Капельница. Хризантемы. Серое небо.</p><p>— Лида, — говорю я, наконец. — Его арестовали.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Савина сказала, что ему грозит реальный срок. Несмотря на сотрудничество со следствием. Несмотря на компромат, который он передал. Несмотря ни на что.</p></section><section><title><p>Глава 66. СИЗО</p></title><p>Десятое января. Суббота. За окном серое небо, похожее на застывший цемент, — ни облаков, ни просвета, просто давящая серость, которая, кажется, специально подобрана под мой внутренний пейзаж. Как будто природа решила: раз ты сегодня идёшь в ад, то пусть и погода будет соответствующей.</p><p>Я стою у ворот следственного изолятора уже двадцать минут. Просто стою. Не потому что не могу войти — пропуск оформлен, всё согласовано, Воронцов лично помог с разрешением на свидание, — а потому что ноги отказываются идти вперёд. Или голова отказывается давать им команду. Мозг завис, как старый компьютер перед синим экраном смерти, и я не знаю, то ли он перегружен, то ли просто не хочет включаться.</p><p>Следственный изолятор города — это четыре этажа серого бетона, решётки на окнах, выкрашенные облезшей охрой, и здание которое выглядит так, будто его строили специально для того, чтобы высасывать из людей надежду ещё до того, как они переступят его порог. Запах — я чувствую его даже на улице — промозглый, казённый, с привкусом чужого страха и казённой еды. Я, врач, человек, который провёл восемь лет в больнице и научился не чувствовать запаха чужой боли, сейчас стою и не могу сделать шаг.</p><p>Потому что там — он. Артемий. Человек, который заставил меня полюбить его против всех правил, против здравого смысла, против моей собственной воли. Человек, из-за которого я теперь стою перед этими воротами и не знаю, как заставить себя войти. Потому что там, за этими стенами, он не просто заключённый. Он — тот, кто сделал меня соучастницей. Тот, кто заставил меня лгать, рисковать, терять. Тот, из-за кого я теперь знаю, что такое настоящий страх — не за себя, а за другого.</p><p>Артемий Громов. Бывший шантажист, человек, которого я спасла с того света, которого я полюбила против всякой логики, вопреки клятве Гиппократа, вопреки здравому смыслу, вопреки предупреждениям Лидии, Веры Николаевны, Воронцова, Савиной и, кажется, всей вселенной. Сейчас он — заключённый под стражу, ожидающий суда.</p><p>Меня трясёт. Мелко, почти незаметно, как будто внутри запустили какой-то двигатель на холостом ходу. Руки засунуты в карманы пальто, но даже шерсть не греет — холод идёт изнутри, а не снаружи.</p><p>— Вы проходить будете? — охранник у ворот смотрит на меня без выражения. Молодой, лет двадцать пять, лицо скучное, профессионально пустое. — Время свидания ограничено.</p><p>— Да. — Мой голос звучит чуждо. — Да, прохожу.</p><p>И я иду.</p><p>Процедура пропуска — отдельный вид пытки. Документы, металлодетектор, проверка сумки, ещё раз документы, инструктаж. «Разговор только через стекло. Телефонная трубка. Запрещено передавать предметы. Запрещено касаться стекла» — последнее произносится с какой-то особой интонацией, как будто охранник лично наблюдал, как именно это правило нарушают. Я киваю. Киваю. Киваю. Голова работает отдельно от остального тела.</p><p>Пока жду у очередной двери, смотрю на свои руки. Тонкие пальцы. Руки хирурга, которые умеют останавливать кровотечения, ставить катетеры, держать чужое сердце на паузе, пока не запустится снова. Сейчас они просто лежат на коленях и не знают, что с собой делать. Худшая ошибка врача — влюбиться в пациента, который умирает, думала я когда-то. Но он не умирал. Он возрождался.</p><p>А я — да, я ошиблась. Но об этой ошибке я не жалею.</p><p>Комната свиданий — длинная, делённая пополам прозрачным стеклом. С одной стороны — деревянные стулья для посетителей. С другой — такие же стулья для заключённых. Между ними — стекло и телефонные трубки с кабелями в металлической оплётке. В углу сидит ещё одна женщина, немолодая, с платком на голове, уставившаяся в стену. Ждёт. Я тоже сажусь.</p><p>Жду.</p><p>И тут он входит.</p><p>Я не видела его шесть дней. Шесть дней, которые ощущаются как шесть лет. Ноябрь, декабрь, январь — вся эта чехарда событий, ставшая нашей жизнью, — и вот он, по другую сторону стекла, и я понимаю: ничего не прошло. Ни капли. Меня по-прежнему накрывает с головой от одного его взгляда.</p><p>Он худее. Заметно. Скулы острее, тени под глазами тёмные, как синяки — хотя и синяки тоже есть, один под левым глазом, уже желтеющий, но явно свежий. Тюремная роба — серая, безликая — делает его другим, незнакомым. Но глаза — те же. Серые, внимательные, умеющие видеть насквозь. И в них сейчас столько всего, что у меня перехватывает дыхание.</p><p>Он берёт трубку. Я — свою.</p><p>Молчание длится секунду, может, две. Потом он говорит:</p><p>— Привет.</p><p>Голос тот же. Низкий, спокойный. Чуть хрипловатый — простудился, что ли, в этой камере.</p><p>— Привет. — Моё горло сжато так, что слово едва протискивается. — Как ты?</p><p>— Жив. Пока.</p><p>Это «пока» — маленькое, почти небрежно брошенное — бьёт меня под дых. Я не успеваю придумать ответ, потому что он продолжает:</p><p>— Ты похудела.</p><p>— Ты тоже. — Пауза. — Что за синяк?</p><p>Он чуть усмехается. Не улыбается — именно усмехается, уголком рта, с той самой горькой иронией, которую я научилась читать как текст.</p><p>— Камера на четверых. Двое обрадовались моей компании больше, чем я ожидал.</p><p>— Артемий...</p><p>— Ничего страшного. Всё закончилось в мою пользу. — Короткая пауза. — Алиса, не смотри на меня так.</p><p>— Как?</p><p>— Как будто я умираю.</p><p>Я открываю рот. Закрываю. Потому что именно так я на него и смотрю — как смотрят на человека, которого теряют, — и он это знает, и я знаю, что он знает, и мы оба понимаем, что переигрывать сейчас невозможно.</p><p>— Спасибо, — говорит он тихо. — Что пришла.</p><p>— Ты думал, я не приду?</p><p>— Нет. — Он смотрит на меня. — Я знал, что придёшь. Это и пугало.</p><p>Вот это — типично для него. Признание, завёрнутое в парадокс. Рада видеть — значит, больно видеть. Пришла — значит, не отпустила. Не отпустила — значит, страдает. Его логика работает как мина замедленного действия: понимаешь смысл с секундным опозданием.</p><p>— Артемий, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала, — перестань уже заботиться о том, что мне лучше. Лучше мне не бывает, когда меня пытаются от тебя защитить.</p></section><section><title><p>Глава 67. Начало процесса</p></title><p>Зал суда пахнет старой бумагой, полированным деревом и чужой тревогой.</p><p>Я стою у входа — не вхожу, просто стою — и смотрю на таблички на стенах. Казённые буквы, казённый свет, казённые лица приставов у дверей. Всё здесь создано специально для того, чтобы человек почувствовал себя маленьким. Чтобы понял: здесь не место для личного. Здесь место для закона.</p><p>Я всё равно вхожу.</p><p>Потому что у меня нет выбора. Потому что он там. И пока он там — я здесь.</p><p>Я сижу на скамье для зрителей — третий ряд, крайнее место у прохода. Специально выбрала его заранее, когда ещё только думала, приходить или нет. Крайнее — потому что если вдруг станет совсем невыносимо, можно встать и уйти. Не привлекая внимания. Не устраивая сцен.</p><p>Я не встану.</p><p>Я это знаю точно так же, как знаю, что сердце у меня сейчас бьётся не там, где положено, — оно где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев, которые я с силой сжимаю на собственных коленях. Брюки у меня тёмно-синие, строгие — я специально выбирала что-то нейтральное, чтобы не привлекать внимания. Волосы убраны. Лицо — маска.</p><p>Я умею делать маску. Годы работы в больнице научили.</p><p>Он в клетке для подсудимых.</p><p>Вот первое, что я вижу, когда вхожу. Не судью. Не прокурора. Не толпу журналистов, которая набилась сюда, как сельди в бочку, с диктофонами и планшетами. Не адвоката Мирского, который сидит с таким самодовольным видом, будто он здесь главный герой. Не Терентьева, который устроился на скамье подсудимых, словно на светском приёме.</p><p>Артемия.</p><p>Он бледный. Он похудел ещё больше — щёки впали, скулы торчат резче, чем раньше. СИЗО не красит людей, это медицинский факт, который я и раньше знала умом, но сейчас вижу глазами — и это совсем другое. Он в тёмно-сером пиджаке, явно чужом, который висит на нём немного не так. Руки сложены перед собой на металлическом поручне. Под глазами — тени, которых раньше не было. Или были, но я тогда не замечала так остро.</p><p>Но держится прямо.</p><p>Я это замечаю в первую секунду — как он держит спину. Не сломлен. Не раздавлен. Достоинство — это единственное, что у него сейчас есть, и он держится за него обеими руками. Будто позвоночник у него сделан из другого материала, чем у обычных людей.</p><p>Он не смотрит в мою сторону. Он вообще ни на кого не смотрит — взгляд прямо перед собой, сосредоточенный, закрытый. Я знаю это его лицо. Я видела его в палате, в первые дни — когда он ещё не доверял мне ни на грамм и прятался за этой маской холодного безразличия.</p><p>Значит, ему сейчас страшно.</p><p>— Разрешите представить обвинение, — голос прокурора — молодой женщины в строгом синем костюме — разрезает воздух чисто и без лишних эмоций. Она раскладывает бумаги с таким спокойствием, будто это рутина. Для неё это, наверное, и правда, рутина. — Дело номер...</p><p>Я дальше не слышу. Кровь шумит в ушах.</p><p>Рядом со мной тихо садится Лидия.</p><p>— Ты нормально? — шёпотом.</p><p>— Нет, — честно отвечаю я, не отрывая взгляда от него.</p><p>— Ладно. — Она берёт меня за руку. Просто держит. Ничего больше не говорит.</p><p>Это, наверное, самое правильное, что она может сделать. Не утешать, не убеждать, не читать лекции о здравом смысле. Просто быть рядом. За это я её и люблю — за то, что она умеет молчать тогда, когда слова только мешают.</p><p>Мирский сидит чуть в стороне — защитник, который сейчас защищает всю банду разом, включая Артемия. Я видела его несколько раз: всегда в идеальном костюме, всегда с этой маслянистой улыбкой человека, который знает, что он умнее всех в комнате. Когда-то он встречался со мной, предлагая сдать Артемия. Я отказала.</p><p>Он тогда посмотрел на меня с таким снисхождением, что у меня зубы заныли.</p><p>Сейчас он листает какие-то бумаги и не смотрит на своего подзащитного вообще. Стратегия понятна даже мне, человеку далёкому от юриспруденции: Мирский будет топить Артемия, чтобы вытащить Терентьева. Свалить всё на исполнителя, сохранить организатора. Классика жанра.</p><p>Сволочь.</p><p>Я замечаю Воронцова — он сидит в первом ряду, с другой стороны, в штатском. Перехватывает мой взгляд, коротко кивает. Я не отвечаю. Мы с ним сейчас не союзники и не враги — просто оба оказались в одном зале по разным причинам.</p><p>Савина — вот её я не вижу. Она, наверное, за сценой. Она своё дело сделала: дала показания, проверила флешку, обеспечила доказательную базу. Теперь её черёд — ждать.</p><p>Как и мой.</p><p>В зале — человек пятьдесят. Журналисты занимают целый ряд — некоторые уже что-то строчат в блокноты, хотя заседание ещё не началось. Я видела утренние заголовки: «Банда Терентьева разгромлена!», «Шантажист Громов сотрудничает со следствием!», «Влиятельные люди города в панике — компромат раскрыт!». Город гудит. Для города это громкий скандал, сенсация, материал для разговоров на кухне. Для меня это — человек в клетке, которого я люблю.</p><p>— Суд переходит к оглашению обвинительного заключения.</p><p>Судья — мужчина лет пятидесяти пяти, с тяжёлыми руками и усталыми глазами человека, который видел слишком много — берёт папку.</p><p>И начинается.</p><p>— Громов Артемий Петрович, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения, обвиняется в совершении следующих преступлений...</p><p>Список начинается спокойно. Почти буднично.</p><p>Шантаж.</p><p>Вымогательство.</p><p>Незаконный сбор и распространение персональных данных.</p><p>Мошенничество в особо крупном размере.</p><p>Я сижу и слушаю — и с каждым пунктом что-то во мне становится тяжелее. Не потому что я не знала. Я знала. Артемий сам рассказал мне о своей работе — пятнадцать лет шантажа, разрушенные жизни, деньги, купленные чужой болью. Я сидела рядом с ним в палате и слушала, как он это говорил, и не убежала. Я держала его за руку и думала: это не тот человек, которого ты описываешь. Тот человек, которого я вижу перед собой — другой.</p><p>Но одно дело — знать.</p><p>Другое — сидеть в зале суда и слышать это вслух, официально, в формулировках Уголовного кодекса. Когда слова становятся статьями. Когда поступки становятся эпизодами. Когда человек превращается в дело номер такое-то.</p></section><section><title><p>Глава 68. Юридические лазейки</p></title><p>Законы написаны людьми. А люди — существа несовершенные, жадные и трусливые. Значит, в каждом законе есть лазейка. Надо только её найти.</p><p>Я сижу на полу в своей квартире — именно на полу, потому что на диване мне не сидится, на стуле не думается, а стоять я уже не могу — и вокруг меня разбросаны распечатки. Уголовный кодекс. Статьи о сотрудничестве со следствием. Условия сделки с прокуратурой. Судебная практика по делам, связанным с шантажом и вымогательством. Я изучала всё это последнее время, и голова у меня сейчас — как перегретый процессор, который вот-вот задымится.</p><p>Дни на пролёт без нормального сна. На кофе, на злости и на упрямстве. Пока Артемий сидит в СИЗО.</p><p>Я смотрю на очередную распечатку — смягчение наказания при активном содействии следствию — и думаю: вот оно. Вот ключ. Если Артемий пойдёт на полное сотрудничество, если даст исчерпывающие показания против Терентьева — срок могут сократить до трети от максимального. Это значит вместо десяти лет — три с небольшим. Вместо десяти лет — три года.</p><p>Три года — это тоже много. Это много, чёрт возьми, это ужасно много. Но это не десять.</p><p>Мой телефон звонит. Я смотрю на экран — Семён Градов — и поднимаю трубку раньше, чем успеваю подумать.</p><p>— Алиса Игоревна, — его голос в трубке звучит устало, но в нём есть что-то, похожее на сухой юмор. — Вы опять не спали?</p><p>— Откуда вы знаете?</p><p>— Потому что когда вы спите, вы мне не звоните. А за последние три дня вы позвонили мне восемь раз. Теперь я вам звоню.</p><p>— Да, мне нужна ваша помощь, — говорю я прямо. — Вы бывший следователь. Вы знаете систему изнутри. Я нашла статью УК. Если Артемий пойдёт на сделку со следствием...</p><p>— Стоп, — перебивает он. — Не по телефону. Вы можете приехать?</p><p>Пауза.</p><p>— Семён Иванович, вы в больнице, — говорю я осторожно.</p><p>— Именно. Я в больнице, и вы, между прочим, врач. У вас есть законный повод для визита. Приезжайте. Я жду.</p><p>Я смотрю на распечатки вокруг себя. На опустевшие кофейные кружки. На часы — десять вечера.</p><p>— Еду, — говорю я.</p><p>В палате Семёна Градова пахнет лекарствами, застоявшимся воздухом и почему-то старыми книгами — хотя никаких книг я не вижу. Он лежит на кровати, но при моём появлении сразу садится, поправляет подушку за спиной. Выглядит он хуже, чем в прошлый раз. Бледнее. Темнее под глазами. Но взгляд — острый, цепкий, живой.</p><p>— Садитесь, — говорит он, кивая на стул рядом с кроватью.</p><p>Я сажусь. Кладу на колени папку с распечатками. Он смотрит на папку, потом на меня, и в уголке его рта что-то похожее на улыбку мелькает и гаснет.</p><p>— Неплохо поработали, — говорит он. — У вас правильное направление. Но вы смотрите на букву закона. А надо смотреть на практику.</p><p>— Тогда объясните мне практику.</p><p>Он откидывается на подушку. Молчит несколько секунд — не потому что устал, а потому что думает. Я это уже знаю. Семён Градов — человек, который не произносит слов впустую.</p><p>— Значит, так, — начинает он, наконец. — Если Артемий даст полные показания против Терентьева. Если согласится на сделку со следствием и прокуратурой. Если эти показания будут исчерпывающими — имена, схемы, даты, подтверждённые документами с той флешки... Срок сократят. С десяти лет до трёх-пяти.</p><p>Я выдыхаю. Три-пять. Я знала это теоретически, но когда он говорит это вслух — становится одновременно легче и тяжелее.</p><p>— Это всё равно много...</p><p>— Да, — соглашается он без сантиментов. — Много. Но это лучше, чем десять. И это реально достижимо, если адвокат грамотный и если следователь Савина захочет пойти навстречу. А она, судя по тому, что вы мне рассказывали, — человек принципиальный. Такие люди не любят, когда их используют, но они также не любят несправедливость. На это и нужно давить.</p><p>— Хорошо, — говорю я и делаю пометку в своём блокноте. — Адвоката я уже нашла. Игорь Кузнецов, бывший помощник прокурора, сейчас занимается делами о сотрудничестве со следствием. Его рекомендовал мне...</p><p>— Кузнецов хороший, — кивает Семён Иванович. — Работал с ним. Зубастый. Берёт дорого?</p><p>— Очень, — говорю я коротко.</p><p>— Берёт дорого — значит, хороший. Это не всегда так, но в его случае так. — Он смотрит на меня внимательно. — Деньги есть?</p><p>— Нашла.</p><p>Он не спрашивает, откуда. Это я ценю в нём.</p><p>— Продолжайте.</p><p>— Я думала о сроках, — говорю я. — Чем быстрее всё раскрутится — тем лучше. Пока Терентьев не успел полностью выстроить защиту. У нас есть окно — я не знаю, насколько широкое.</p><p>— Узкое, — говорит Семён. — Очень узкое. Терентьев уже нанял своих адвокатов, уже начал давить на свидетелей. У него деньги, у него связи. Он будет тянуть, запутывать, переносить слушания. Ваш Артемий — единственный живой свидетель с документальными доказательствами. Терентьев это понимает.</p><p>Я чувствую, как что-то холодное проходит по хребту.</p><p>— Вы имеете в виду...</p><p>— Я имею в виду, что Терентьев не простит предательства, — говорит Семён ровно. — Никогда и никому. У него долгая память и длинные руки. И то, что Артемий сейчас в СИЗО — это не означает, что он в безопасности.</p><p>Тишина.</p><p>Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И мы оба понимаем, что именно сейчас произошло — что именно он сказал между строк.</p><p>— СИЗО, — говорю я медленно. — Артемий в общей камере.</p><p>— Именно.</p><p>— Люди Терентьева могут быть там. Среди заключённых. Среди персонала.</p><p>— Могут.</p><p>— Это не предположение, — говорю я, и голос мой становится жёстче, чем я планировала. — Вы это знаете наверняка?</p><p>Семён не отвечает сразу. Смотрит в потолок. Потом переводит взгляд на меня.</p><p>— У Терентьева в этом СИЗО есть как минимум один человек на зарплате. Это не моя информация — это то, что я слышал еще, когда работал. Возможно, с тех пор что-то изменилось. Возможно — нет.</p><p>Я встаю. Не могу сидеть. Начинаю ходить по маленькой палате — два шага туда, два шага обратно — и думаю, что сейчас, в эту минуту, Артемий там. В той камере. Один. Без защиты.</p></section><section><title><p>Глава 69. Отказ Артемия</p></title><p>Адвокат Кузнецов перезванивает мне ровно в девять утра.</p><p>Я стою у плиты с кружкой остывшего чая и смотрю в окно на заснеженные крыши города. Уже два дня жду этого звонка. Два дня хожу по квартире кругами, как загнанный зверь в слишком тесной клетке — от кухни до спальни, от спальни до кухни, иногда останавливаясь у окна и упираясь лбом в холодное стекло. Повторяю про себя одно и то же: он согласится. Он должен согласиться. Это же разумно. Это же очевидно. Три года вместо десяти — это же не просто предложение, это подарок судьбы, который я вымолила, выбила, выторговала у Савиной, у Кузнецова, у следственного комитета, куда ходила трижды с папкой документов и вежливой улыбкой профессионального медика, который умеет держать лицо даже когда внутри всё летит в пропасть.</p><p>— Алиса Михайловна, — голос у Кузнецова сухой и профессиональный, как медицинский протокол, — Артемий Петрович ознакомился с условиями сделки.</p><p>Я ставлю кружку на подоконник. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.</p><p>— И?</p><p>Пауза. Короткая, но ёмкая. Из тех пауз, после которых мир делится на «до» и «после».</p><p>— Он отказался.</p><p>Молчу. Секунду. Две. Три.</p><p>— Что значит — отказался?</p><p>— Именно то, что я сказал. — Кузнецов говорит ровно, без эмоций. — Он передал ответ. Хотите, зачитаю дословно?</p><p>— Читайте.</p><p>Бумага шуршит. Я слышу это шуршание так отчётливо, будто нахожусь в той же комнате. Будто это не телефонный разговор, а очная пытка с демонстрацией улик.</p><p>— «Если я заговорю, Терех разрушит жизнь всех, кто мне дорог. Включая тебя. Твою репутацию, карьеру, семью. Я лучше отсижу здесь, зная, что ты в безопасности».</p><p>Тишина. Только где-то за окном сигналит машина, и этот звук кажется мне невыносимо нелепым — потому что мир вокруг продолжает существовать, как ни в чём не бывало, пока у меня внутри что-то рвётся на части, медленно и аккуратно, как ткань по линии разреза.</p><p>— Алиса Михайловна? Вы слышите меня?</p><p>— Слышу.</p><p>Я кладу трубку.</p><p>Потом смотрю на телефон. На кружку. На заснеженные крыши за окном. На холодный чай, который я так и не выпила. На собственные руки, которые начинают дрожать — мелко, неконтролируемо, как у человека на морозе, хотя в квартире плюс двадцать два.</p><p>Хорошо.</p><p>Вот одна я — та, что в шоке. Вот вторая я — та, что сейчас объяснит первой, что именно произошло. Артемий отказался от сделки, которую я несколько дней выстраивала. Отказался ради меня. Решил, что моя карьера и репутация важнее его свободы. Решил это без меня, за меня, вместо меня — как человек, привыкший принимать стратегические решения в одностороннем порядке.</p><p>Я надеваю пальто прямо поверх домашних джинсов и свитера — не снимая его уже с вешалки нормально, а просто хватаю и запахиваю на ходу — и иду в СИЗО. Не звоню заранее. Не предупреждаю. Просто иду, потому что если я остановлюсь и начну думать, то разнесу что-нибудь в этой квартире. Кружку. Или дверцу шкафа. Или — чего доброго — подоконник, на котором стоит тот самый холодный чай.</p><p>А ломать имущество — это не по-докторски.</p><p>Дорога занимает двадцать минут. Я еду по морозному городу мимо панельных девятиэтажек, мимо магазина с помятой вывеской «Скидки!», мимо детской площадки, где в этот утренний час никого нет и качели застыли, как замёрзшие, нелепые. Каждая мысль отдаётся у меня в висках одним и тем же словом. Дурак. Упрямый. Самоуверенный. Дурак.</p><p>В голове всё дымится, как после взрыва. Обугленные мысли, обрывки фраз, ярость, которая закипает медленно, неумолимо — как та лава, которая сначала просто тихо булькает в глубине, а потом выжигает всё на своём пути. Я провела два дня в переговорах. Два дня звонила Кузнецову каждые несколько часов и уточняла детали. Два дня договаривалась с Савиной, которая смотрела на меня со своим вечным профессиональным холодом и говорила: «Если он пойдёт на сделку — я сделаю всё возможное для смягчения». Два дня верила в это.</p><p>А он — отказался.</p><p>Ради меня.</p><p>Идиот. Баран упрямый. Господи, какой баран.</p><p>Вот одна я думает: он заботится о тебе. Это благородно. Это по-человечески. Это — любовь, если называть вещи своими именами.</p><p>Вот вторая я отвечает первой: заткнись. Мне сейчас не нужна любовь, мне нужен живой человек на свободе. Мне нужно, чтобы он вышел отсюда через три года, а не через десять. Мне нужно, чтобы он перестал принимать за меня решения, которые касаются моей жизни.</p><p>Какая же вторая я противная дура, — думаю я на перекрёстке, дожидаясь зелёного света. — Всегда права. Всегда говорит то, что слышать не хочешь.</p><p>У ворот следственного изолятора я достаю документы. Охранник смотрит на меня с вежливым безразличием человека, которому всё равно, кто пришёл — жена, мать, адвокат или просто женщина с горящими глазами и пальто, застёгнутым через пуговицу не туда.</p><p>— Свидание не было запланировано, — говорит он.</p><p>— Я знаю. — Улыбаюсь я. Профессиональная улыбка — та, которую я надеваю в реанимации, когда нужно убедить испуганного родственника, что всё под контролем. — Запланируйте сейчас. Пожалуйста.</p><p>Меня заставляют ждать сорок минут.</p><p>Я сижу на жёсткой скамейке в коридоре, который пахнет казённой едой, хлоркой и ещё чем-то — затхлым, тяжёлым, каким-то нечеловеческим запахом государственного учреждения. Мимо проходят люди. Охранники. Посетители — усталые женщины с сумками, набитыми разрешёнными продуктами, пожилой мужчина с нотариально заверенными бумагами, молодая девушка с красными от слёз глазами. Я смотрю на неё и узнаю этот взгляд — тот самый, который видела в зеркале несколько раз за последние месяцы. Взгляд человека, который только что понял что-то важное и нехорошее про мир и своё место в нём.</p><p>Кто у неё там — думаю я. Муж? Брат? Что она скажет ему через стекло, через эту непробиваемую прозрачную стену? Что он ответит?</p><p>Наконец меня ведут в комнату для свиданий.</p><p>Стекло. Телефонная трубка. Стул с исцарапанными ножками.</p><p>Я знаю эту комнату. Была здесь несколько раз после ареста — после допросов, после суда. Знаю, как звучит здесь тишина. Знаю, как больно смотреть на человека через стекло и не иметь возможности до него дотронуться. Знаю, как рука сама тянется к поверхности — коснуться, и не может, и остаётся висеть в воздухе с этим своим бессильным жестом.</p></section><section><title><p>Глава 70. Выход Терентьева на свободу</p></title><p>Телевизор орёт с утра, и я не выключаю его — не потому что интересно, а потому что тишина сейчас невыносима.</p><p>Ведущая новостей говорит бодрым, хорошо поставленным голосом — тем самым, которым обычно сообщают о каких-нибудь открытиях новых парков или культурных фестивалях. Но сегодня в этом голосе звучит что-то особенное. Я замираю у плиты с кружкой в руках.</p><p>«...освобождён под залог. Адвокаты Терентьева настаивали на процессуальных нарушениях при изъятии улик...»</p><p>Кружка медленно опускается на столешницу. Сама по себе. Я даже не замечаю этого момента — просто вдруг оказывается, что она уже стоит, а я смотрю в экран, и в голове у меня ватный ком размером с этот чёртов телевизор.</p><p>Терентьев.</p><p>На экране появляется он — живой, непринуждённый, в безупречном тёмно-сером костюме, который, наверное, стоит как три моих месячных зарплаты. Улыбается чуть снисходительно, как человек, который знал, что всё так и закончится. Пресс-конференция. Микрофоны тычутся к нему, как голодные птицы клювами, а он стоит — спокойный, отдохнувший, будто вернулся из санатория, а не из-под стражи.</p><p>— Я законопослушный бизнесмен, — произносит он негромко, с достоинством, которое хочется разбить об стену вместе с этим телевизором. — Жертва клеветы и профессиональных манипуляций. Все обвинения против меня — не что иное, как выдумка людей, которым выгодно моё молчание. Суд докажет мою невиновность. Я в этом абсолютно уверен.</p><p>Голос у него бархатный. Уверенный. Такой голос не умеет дрожать от страха — он умеет только отдавать распоряжения и обещать что-то, что никогда не сбудется.</p><p>Я смотрю на этот экран и понимаю, что меня начинает трясти.</p><p>Не от испуга. От ярости.</p><p>Где-то в серых стенах следственного изолятора сидит Артемий. Ждёт приговора. Человек, который сотрудничал со следствием. Который сдал всё — флешку, показания, имена, схемы. Который рассказал всё, что знал, потому что хотел, наконец, сделать что-то правильное. Хотел, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы не было больше жертв.</p><p>А Терентьев — свободен.</p><p>Вот одна я — та, которая стоит у плиты и смотрит в телевизор. Шокированная, онемевшая, с ощущением, что пол уходит из-под ног.</p><p>Вот вторая я — разумная, которая говорит: ты же знала. Ты всегда знала, что у него слишком много денег, слишком много связей, слишком хорошие адвокаты.</p><p>Но знать — это одно. А видеть его вот так, живого, улыбающегося, в дорогом костюме на экране — совсем другое.</p><p>Я нажимаю кнопку и убавляю звук. Терентьев продолжает шевелить губами — красиво, убедительно, — но я больше не хочу его слышать.</p><p>— Вот же сволочь, — говорю я вслух, в пустую кухню.</p><p>И понимаю, что это слишком мягко сказано.</p><p>Лидия звонит через двадцать минут. Я снимаю трубку с третьего гудка.</p><p>— Видела? — спрашивает она без предисловий.</p><p>— Видела.</p><p>— И как ты?</p><p>Молчу. Хороший вопрос. Как я? Я стою посреди кухни, кофе давно остыл, за окном серое зимнее небо, и где-то там, за несколькими кварталами отсюда, Артемий сидит в камере и, может быть, тоже смотрит новости. Или не смотрит — не знаю, есть ли там телевизор. Наверное, нет. Наверное, он узнает об этом позже. Через адвоката. Через меня.</p><p>— Я в порядке, — говорю я, наконец.</p><p>— Алиса.</p><p>— Лид, я сказала — в порядке.</p><p>— Ты не в порядке. Твой голос такой, будто ты сейчас либо заплачешь, либо что-нибудь разобьёшь.</p><p>— Второе, — признаюсь честно. — Но я сдерживаюсь. Соседи снизу пожалуются.</p><p>Она молчит секунду. Потом тихо:</p><p>— Приехать?</p><p>— Нет. — Я провожу рукой по лицу. — Мне нужно к адвокату. Позвонить Кузнецову. Узнать, как это вообще возможно — процессуальные нарушения, что за...</p><p>— Алиса. — Голос у Лидии мягкий, но твёрдый. Она умеет вот так — говорить тихо, но так, что не перебьёшь. — Они признали улики недопустимыми. Это значит, что флешка...</p><p>— Я понимаю, что это значит, — говорю я резко. — Я не идиотка.</p><p>— Я знаю, что ты не идиотка. Я говорю тебе это потому, что ты сейчас злишься и можешь не услышать главного: это ещё не конец. У Кузнецова есть апелляция. Есть другие свидетели. Есть показания Артемия.</p><p>— Которые тоже могут признать недопустимыми. По какому-нибудь очередному процессуальному поводу. — Голос у меня горчит. — Ты видела, как эти адвокаты работают?</p><p>— Видела. — Пауза. — Но ты сама говорила, что Савина — честный следователь.</p><p>— Честный следователь против бесчестных денег. — Я смеюсь — невесело, коротко, звук выходит какой-то надломленный. — Угадай, кто обычно выигрывает?</p><p>Лидия не отвечает. Потому что угадывать не нужно — мы обе знаем ответ.</p><p>— Послушай, — говорит она, наконец, и я слышу, что она двигается — наверное, встаёт с дивана, ходит по комнате, как делает всегда, когда думает. — Ты сейчас злишься. Это нормально. Это правильно. Но злость — не стратегия, Алиса. Что ты собираешься делать?</p><p>— Позвоню Кузнецову. Потом схожу на работу. Послезавтра увижу Артемия. — Я перечисляю это механически, но за словами — что-то твёрдое. Что-то, что держит меня прямо, пока всё вокруг рассыпается. — Продолжу жить. Что ещё?</p><p>— Правильно, — говорит она тихо. — Именно.</p><p>Потом я звоню адвокату. Кузнецов берёт трубку сразу — он явно уже ждёт моего звонка. У него голос уставший, в нём нет даже намёка на бодрость, которую иногда напускают на себя юристы, чтобы обнадёжить клиентов.</p><p>— Алиса Михайловна, — говорит он, — я понимаю ваше состояние.</p><p>— Объясните мне, — говорю я, не здороваясь, потому что на светские ритуалы у меня сейчас просто нет сил, — как человек, против которого есть показания свидетелей и неопровержимые доказательства его деятельности, выходит на свободу?</p><p>— Доказательства признаны недопустимыми. Изъятие флешки было произведено с нарушением процедуры обыска. Формально это даёт защите право требовать их исключения из доказательной базы.</p><p>— Формально, — повторяю я, и это слово ощущается во рту как битое стекло. — Значит, формальность. Человек заказывал похищения, организовывал шантаж, угрожал убийством — и это всё ничто, потому что кто-то не так оформил бумаги?</p></section><section><title><p>Глава 71. Марина Соловьёва</p></title><p>Среда. Половина двенадцатого дня.</p><p>Я стою у окна ординаторской и смотрю на серое небо над больничным двором. После суда. После СИЗО. После всего. Мои мысли — это такое гудящее, монотонное ничто, в котором иногда всплывает лицо Артемия — сквозь стекло, через решётку, и его голос: «Не трать жизнь на ожидание».</p><p>Я трачу. Я знаю, что трачу. И всё равно не могу по-другому.</p><p>Ночью я снова не спала. Лежала, смотрела в потолок, и думала — о чём вообще думают люди, у которых всё в жизни правильно? Которые ложатся спать, не прокручивая в голове одни и те же сцены по кругу? Которые не ждут? Я уже забыла, каково это — просто лечь и уснуть.</p><p>— Алиса Михайловна, — заглядывает Катя, медсестра, — вас внизу спрашивают. Женщина какая-то. Говорит, по личному делу.</p><p>— Ко мне? — Я оборачиваюсь. — Кто?</p><p>— Не представилась. Молодая, лет тридцати с небольшим. Просит именно вас. Говорит, важно.</p><p>— Записалась на приём?</p><p>— Нет. Просто пришла. Стоит у регистратуры. Я уже два раза спросила — говорит, подождёт, сколько нужно.</p><p>Ничего не щёлкает в голове — ни предчувствие, ни тревога. Я слишком устала, чтобы бояться. Страх требует сил, которых у меня уже почти нет. Надеваю халат, спускаюсь.</p><p>Она стоит у регистратуры. Темноволосая, аккуратная, в сером пальто, застёгнутом на все пуговицы — будто застегнулась от меня заранее. Лицо у неё красивое, но измотанное. Такой вид бывает у людей, которые давно не спят нормально — не потому что некогда, а потому что незачем. Под глазами — тени, которые не уберёт никакой консилер. В руках — тонкая папка.</p><p>Она видит меня и не улыбается. Не делает шага навстречу. Просто смотрит.</p><p>— Вы Алиса Вересова? — спрашивает она, и голос у неё ровный. Слишком ровный. Так говорят, когда очень долго репетировали.</p><p>— Да, — говорю я. — Слушаю вас.</p><p>— Меня зовут Марина Соловьёва.</p><p>Имя ни о чём мне не говорит. Я смотрю на неё — ищу что-то знакомое, не нахожу. Она протягивает мне тонкую папку. Не конверт с угрозами — папку, как в бухгалтерии. Аккуратную, с разделителями.</p><p>— Давайте присядем? — предлагаю я, потому что стоять в холле у регистратуры и разговаривать о чём-то личном — это как разговаривать в витрине магазина. — Здесь есть комната.</p><p>Она кивает. Мы проходим в маленькую переговорную у гардероба — крошечная комната, два стула, стол, одно окно. Я сюда всегда хожу, когда нужно сказать родственникам плохие новости. Уместно, в общем. Даже символично.</p><p>Марина садится. Кладёт сумку на колени. Держит прямо. Смотрит на меня — внимательно, изучающе, без враждебности, но и без тепла.</p><p>— Откуда вы знаете моё имя? — спрашиваю я, хотя уже понимаю — что-то идёт не так, как обычно.</p><p>— Из газет, — говорит она. — После суда ваше имя упоминалось. Алиса Вересова, врач, которая... — она делает паузу, и в этой паузе целая вселенная, — ...которая была рядом с Артемием Громовым.</p><p>Вот. Вот и всё.</p><p>Я выдыхаю носом. Медленно. Собираюсь.</p><p>— И что вы хотите? — Мой голос звучит ровно. Я научилась этому за последние месяцы. Говорить ровно, когда внутри — совсем другое.</p><p>— Я хочу, чтобы вы узнали, — говорит она. — Просто узнали. Не для суда. Не для следствия. Уже поздно для всего этого. Я просто... — она смотрит в окно, — я просто хочу, чтобы хоть кто-то рядом с ним понял, что произошло с нами. Что он сделал.</p><p>С нами.</p><p>Мне холодно. Вдруг, моментально — будто кто-то открыл форточку. Хотя никаких форточек в этой комнате нет.</p><p>— Расскажите, — говорю я тихо.</p><p>И она рассказывает.</p><p>Два года назад их семья владела строительной компанией. Небольшой — человек тридцать сотрудников, несколько объектов в городе, честный бизнес. Без криминала, без откатов — просто работа. Отец начинал с нуля, двадцать лет строил. Буквально с нуля: сначала бригадир, потом прораб, потом собственная бригада, потом фирма. Двадцать лет. Каждый день.</p><p>— Их компания конкурировала с одной из фирм, аффилированных с Терентьевым, — говорит Марина, и я слышу, что она это повторяла много раз — сначала в голове, потом вслух, может быть, следователю, может быть, юристу. Теперь — мне. — Не нарочно. Просто попала на тот же тендер. Муниципальный заказ, школа в Северном районе. Наша компания выиграла конкурс — мы предложили лучшие условия. Честно выиграли.</p><p>Она делает паузу. Поправляет ремень сумки на коленях.</p><p>— А потом появился Громов.</p><p>Я слушаю. Не перебиваю. Потому что понимаю — если перебью, она, может даже, не сможет продолжить.</p><p>— Мы потом узнали его имя, — говорит она. — Тогда — нет. Отец получил письмо. Анонимное. В нём были документы — налоговые, за несколько лет. Мелкие нарушения, которые и нарушениями-то назвать сложно — бухгалтер напутала с отчётностью, мы сами не сразу разобрались. Нас потом и оштрафовали бы на копейки, если бы разобрались. Но в письме всё было выстроено так, будто отец — преступник, который годами уклонялся от налогов умышленно.</p><p>Она открывает папку. Кладёт передо мной листок — распечатку. Копию. Я смотрю.</p><p>Холодный текст. Точный. Без лишних слов. Без угроз напрямую — нет, зачем. Просто изложение фактов, выстроенных так, чтобы факты сами по себе звучали как приговор. Каждое предложение взвешено. Каждая формулировка — на месте.</p><p>Я узнаю это. Не по почерку — нет. По стилю. Способу думать.</p><p>Да. Это он.</p><p>Я кладу листок на стол. Аккуратно. Руки у меня не дрожат — просто потому что я не позволяю им дрожать. Это тот навык, который вырабатывается в реанимации: держать руки ровно, когда внутри всё летит вверх ногами.</p><p>— Когда это было? — спрашиваю я. — Конкретно?</p><p>— Два с половиной года назад, — говорит Марина. — Письмо пришло в октябре. К декабрю мы уже продавали компанию.</p><p>Два с половиной года назад. Я тогда работала здесь, в этой же больнице, в этих же стенах. Делала обходы. Писала назначения. Жила своей обычной жизнью, думала о своих обычных проблемах. Антон тогда уже не был мужем. А где-то в это же самое время Артемий сидел над чужими документами и выстраивал давление на пожилого человека, который двадцать лет строил своё дело.</p></section><section><title><p>Глава 72. Правда матери</p></title><p>Я слышу звонок в дверь и смотрю на часы. Половина одиннадцатого утра. Выходной. Я никого не жду.</p><p>Господи. Только бы не она.</p><p>Но сердце уже знает. Сердце всегда знает раньше мозга, эта предательская мышца. Или просто у меня паранойя развилась за последние недели до такой степени, что каждый звонок в дверь кажется либо людьми Терентьева, либо мамой. И честно говоря, я не уверена, что из этого хуже.</p><p>Я плетусь к двери в старом растянутом свитере, с волосами, собранными в кое-как скрученный узел, с кругами под глазами, которые я уже перестала пытаться маскировать тональным кремом. Зачем? Для кого? Артемий сидит в СИЗО. Коллеги всё уже видели. Мама... ну вот, накаркала.</p><p>Открываю дверь.</p><p>Ладно, сказала «накаркала», а могла бы сказать «дождалась». Потому что я три дня ходила и думала: мама узнает. Мама всегда узнаёт. У неё детектор на мои грехи вшит от рождения, работает без батареек.</p><p>Мама стоит на пороге с дорожной сумкой через плечо и с таким выражением лица, которое я помню с детства. Поджатые губы. Вертикальные складки между бровями. Взгляд, который сканирует тебя с ног до головы и немедленно фиксирует всё, что не так.</p><p>А не так сейчас всё.</p><p>Буквально всё.</p><p>— Мама, — говорю я.</p><p>Дарья Алексеевна смотрит на меня рентгеновским взглядом поверх очков, и у меня рефлекторно включается режим защиты. Срабатывает со времён пятого класса, когда я принесла тройку по математике.</p><p>— Алиса. — Она переступает порог, не дожидаясь приглашения. Всегда так. Всю мою жизнь. — Господи, что с тобой? Ты вообще ешь?</p><p>Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Смотрю, как мама ставит сумку на пол, снимает пальто, вешает его на крючок и проходит на кухню. Как к себе домой. Потому что в её картине мира так оно и есть.</p><p>— Чайник есть? — доносится из кухни.</p><p>— Есть, — отвечаю я потолку. — Мама, ты могла бы предупредить.</p><p>— Предупредила бы — не приехала. — Звук воды. Звук чайника. — Иди сюда, не стой в коридоре.</p><p>Я захожу на кухню и сажусь на табуретку. Смотрю на маму. Она возится у плиты, достаёт из шкафчика кружки — те самые, белые с синими полосками, которые мы купили вместе лет десять назад на рынке, — и я замечаю, что она тоже постарела за этот год. Больше седины в волосах, хотя красит аккуратно, каждые шесть недель, это у неё как ритуал. Больше усталости в движениях. Руки немного подрагивают, пока она ставит кружки на стол. Она меня любит, это я знаю точно. Просто любовь у неё такая — острая, как скальпель, и примерно такая же болезненная в применении.</p><p>— Ты похудела, — говорит она, не оборачиваясь. — Килограммов пять, не меньше. И глаза...</p><p>— Работа, мама.</p><p>— Ага. — Она, наконец, поворачивается и смотрит на меня. Долго смотрит. — И больше ничего не происходит?</p><p>Вот она, пауза. Та пауза, в которой умещается всё, что она уже знает и чего пока не говорит вслух. Я чувствую, как у меня сжимается живот. Как будто желудок решил завязаться в морской узел, и руки у него крепкие.</p><p>— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что.</p><p>Мама садится напротив. Складывает руки на столе. Смотрит мне в глаза долго, не мигая. Это её фирменный приём, от которого я в детстве немедленно начинала реветь и признаваться во всех грехах. Работало безотказно. Даже сейчас что-то внутри сжимается.</p><p>— Мне Тамара Петровна звонила, — говорит она.</p><p>Тамара Петровна. Конечно. Мамина подруга с сорокалетним стажем, у которой племянница работает в соседнем отделении нашей больницы. Маленький город, маленький мир, длинные языки и прекрасная память на чужие неприятности. Иногда мне кажется, что эта Тамара Петровна существует специально для того, чтобы передавать маме новости, которые я предпочла бы утаить.</p><p>— И что рассказала Тамара Петровна? — спрашиваю я ровно.</p><p>— Много чего. — Мама смотрит на свои руки, потом снова на меня. — Алиса, это правда? Про того человека? Про пациента с криминальным прошлым? Про то, что ты его защищала, врала следователям, почти лишилась лицензии?</p><p>В голове у меня что-то щёлкает. Вот одна я — та, которая хочет сказать «нет, это всё слухи, не верь Тамаре Петровне, она вечно всё перевирает». Вот вторая я — та, которая устала врать. Устала настолько, что даже привычное «всё в порядке» застревает в горле, как кость.</p><p>Вторая я сегодня сильнее.</p><p>— Да, — говорю я. — Правда.</p><p>Мама закрывает глаза. Открывает. И вот тут — вот прямо сейчас — я вижу, что она боится. Не злится, не осуждает. Сначала боится. За меня. Потому что она мать, и это, наверное, единственный способ, которым она умеет любить, — бояться за меня, а потом злиться на меня, потому что злость — это проще, чем страх.</p><p>Но страх у неё быстро переходит в знакомое. Привычное. Отработанное годами.</p><p>— Алиса, что с тобой происходит?! — Голос поднимается. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Ты врала следователям! Ты рисковала лицензией! Всё, чего ты добивалась все эти годы, — под угрозой! Из-за кого?!</p><p>— Мама...</p><p>— Из-за преступника! — Она встаёт, не может сидеть, начинает ходить по кухне. Я знаю этот ритм. Три шага к окну. Поворот. Три шага обратно. — Шантажиста! Человека, который разрушал жизни людей ради денег! Я слышала, его арестовали. Он в СИЗО сидит. И ты... ты ходишь к нему?</p><p>— Да.</p><p>— Боже мой. — Она останавливается у плиты. Берётся рукой за край столешницы, как будто ей нужна опора. — Ты разрушаешь себя ради преступника! Шантажиста! Ты потеряла рассудок? Скажи мне, что я что-то не так понимаю!</p><p>— Ты всё правильно понимаешь, — говорю я. — Он был шантажистом. Он делал страшные вещи. Его арестовали, он даёт показания. Всё правда.</p><p>— И ты всё равно к нему ходишь.</p><p>— Да.</p><p>— Это нормально, по-твоему?!</p><p>Я молчу. Смотрю на неё. И думаю о том, как объяснить то, что само себя не объясняет. Как в двух словах рассказать про сто двадцать семь секунд — именно столько он был клинически мёртв, я помню это число как своё имя, — после которых человек остался жить? Как рассказать про то, как он лежал в пятнадцатой палате и говорил «зря спасли», и смотрел в потолок таким взглядом, в котором не было ничего, кроме пустоты? Про то, как я впервые за много лет почувствовала, что кто-то видит меня — не доктора Вересову, не правильную дочь Дарьи Алексеевны, не бывшую жену Антона Морозова. Меня.</p></section><section><title><p>Глава 73. Попытка Игоря</p></title><p>Он звонит в половину восьмого вечера.</p><p>Я смотрю на экран телефона. «Игорь Светлов». Три секунды стою, не беру трубку. Четыре. Потом всё-таки нажимаю на зелёную кнопку — просто потому что сил нет даже избегать людей. Сил вообще ни на что нет. Я провела сегодняшний день, как все последние дни: отработала смену, вернулась домой, сидела на кухне и смотрела в окно, пока чай не остыл. Потом вылила чай. Потом сидела дальше. Примерно вот такой богатый событиями день.</p><p>Больница — это единственное место, где я сейчас не разваливаюсь окончательно. Там есть работа, есть протоколы, есть чёткие инструкции о том, что нужно делать. Вот пациент. Вот симптомы. Вот лечение. Там я знаю, кто я и зачем. Здесь, в квартире, где пахнет чаем, который я снова забыла допить, я просто измотанная женщина, которая слишком долго держала слишком много.</p><p>Артемий написал мне три дня назад. Короткую записку через адвоката: «Ты не должна всё это нести. Я справлюсь». Я прочитала её в ординаторской, между двумя пациентами, и почему-то мне захотелось смеяться. Справится. Конечно. Он всегда так говорит — «я справлюсь», «я сам», «уходи, пока не поздно». Это его способ любить — давать мне шанс сбежать. А я — я не беру этот шанс. Снова и снова. Потому что я уже давно поняла: сбегать от него — это предавать себя.</p><p>— Алиса, — голос у него мягкий, бархатный, такой, каким он бывает на административных совещаниях, когда хочет произвести впечатление. — Ты дома?</p><p>— Дома, — говорю я.</p><p>— Я мимо проезжал. Хотел заехать. Ненадолго.</p><p>Вот одна я — измотанная, едва живая — говорит: скажи «нет». Вот вторая я — та, что устала отбиваться от всех и вся — думает: ладно, пусть приезжает. Что ещё может случиться? Артемий в СИЗО. Мама уехала, так и не поняв дочери. Лидия почти не звонит — всё ещё переживает похищение, ходит на сеансы, восстанавливается. Квартира тихая, как склеп, и я в ней — как экспонат, который забыли убрать в запасник.</p><p>— Хорошо, — говорю я.</p><p>Господи, что я наделала? — проносится мысль, пока я иду открывать дверь, но она тут же тонет в вате усталости.</p><p>Игорь приходит через двадцать минут. При нём — букет белых хризантем и бутылка красного вина. Стоит на пороге в дорогом кашемировом пальто, волосы аккуратно уложены, вид такой, что хочется сказать: ты вообще живой человек или демонстрационный манекен из витрины? Он смотрит на меня с тем выражением, которое я у него уже выучила: смесь тревоги и превосходства. Типа «я вижу тебя насквозь и знаю, что тебе нужно». Очень удобная позиция — ни разу не спрашивать, просто знать.</p><p>— Ты плохо выглядишь, — говорит он, заходя в квартиру, и это не жестокость, это просто факт, произнесённый с такой заботливой миной, что аж зубы сводит.</p><p>— Спасибо, Игорь. Ты тоже неплохо.</p><p>Он ставит цветы в вазу без приглашения — знает, где она стоит, видел раньше, когда заходил по рабочим вопросам. Открывает бутылку с видом человека, который делает тебе одолжение. Хозяйничает на моей кухне так уверенно, как будто бывал здесь сотни раз. Что-то в этом зрелище меня царапает — он слишком уверен, слишком по-свойски, и я не понимаю, когда успела дать ему это право. Наверное, никогда. Он просто взял.</p><p>— Садись, — говорит он. — Я сам.</p><p>Я сажусь на диван, подтягиваю ноги под себя, смотрю, как он приносит два бокала. Не спрашивает, хочу ли я вина. Просто наливает — уверенный, что хочу.</p><p>— Выпей, — он протягивает мне бокал. — Тебе нужно расслабиться.</p><p>Я беру. Делаю глоток. Вино хорошее — он никогда не экономил на таких вещах. Он садится рядом. Не в кресло напротив, не на другой конец дивана — именно рядом, оставляя между нами двадцать сантиметров, не больше. Я чувствую запах его одеколона — терпкий, дорогой — и думаю: зачем он так нарядился, чтобы навестить «мимоходом»? Мимоходом не надевают кашемировое пальто и не берут с собой хорошее вино.</p><p>— Как ты? — спрашивает он, и во взгляде что-то такое внимательное, чуть склонённая голова, поза участия. Он умеет это делать — выглядеть тем, кому важно.</p><p>— Нормально, — говорю я.</p><p>— Ты не нормально. — Он качает головой. — Я вижу. Ты осунулась, под глазами — круги. Ты не спишь?</p><p>— Сплю.</p><p>— Алиса.</p><p>— Игорь, — я смотрю на него устало. — Ты зачем приехал?</p><p>Он молчит секунду. Отпивает вино. Поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах что-то, что мне очень не нравится — такую смесь жалости и решимости, как у хирурга перед операцией, которую пациент не просил.</p><p>— Я хочу поддержать тебя, — говорит он, наконец.</p><p>— Это трогательно.</p><p>— Не язви, — он чуть морщится. — Я серьёзно, Алиса. Ты одна. У тебя нет никого сейчас, кто мог бы быть рядом. Ты сидишь здесь одна и...</p><p>— И что? — перебиваю я.</p><p>— И разрушаешь себя. — Он произносит это очень тихо, с такой болью в голосе, что я почти верю ей. Почти. — Ради человека, который сидит в СИЗО и, скорее всего, уйдёт на годы. Алиса, я знаю, что ты сейчас скажешь. Но выслушай меня.</p><p>Я выслушаю. Потому что устала. Потому что проще кивать, чем отбиваться.</p><p>— Я здесь, — говорит Игорь. — Всегда был. Ты же понимаешь это? Я никуда не уходил, Алиса. Ни когда ты ушла с головой в эту историю, ни когда на тебя напали, ни когда был суд. Я — здесь.</p><p>Он делает это хорошо, думаю я. Прямо очень хорошо. Голос ровный, взгляд прямой, поза открытая. Ни одной фальшивой нотки снаружи. Только я уже научилась слышать то, что между слов. «Я здесь» означает «ты мне должна». «Я никуда не уходил» означает «оцени это». «Всегда был» означает «теперь заплати». Я слышу эту подкладку так ясно, что даже удивляюсь — раньше не слышала? Или не хотела слышать?</p><p>— Знаю, — говорю я нейтрально.</p><p>Он подсаживается чуть ближе. Двадцать сантиметров становятся десятью.</p><p>— Я знаю, тебе тяжело. Я не пришёл давить. Я пришёл просто побыть рядом. Выпить вина. Поговорить по-человечески, без всей этой... — он делает неопределённый жест, — ...следователей, адвокатов, СИЗО. Просто ты и я. Как раньше.</p></section><section><title><p>Глава 74. Депрессия Ирины</p></title><p>Рабочее утро начинается с крика.</p><p>Не моего — телефонного. Аппарат на тумбочке дребезжит, как припадочный, и я вскакиваю с постели, не успев толком проснуться, с ощущением, что сейчас что-то рухнет. Так и живу последние недели — в ожидании нового обвала. Каждый звонок. Каждый стук в дверь. Каждый незнакомый голос в трубке — мой желудок мгновенно сжимается в кулак.</p><p>Условный рефлекс, выработанный на страхе.</p><p>Это Вера Николаевна.</p><p>— Алиса. — Голос у неё такой, каким он бывает, когда надо сообщить что-то неприятное, но нельзя орать в трубку. Тихий, плотный, как замёрзшая земля. — Тебя спрашивают внизу. Женщина. Она... не в очень хорошем состоянии.</p><p>Я смотрю на часы. Половина девятого утра. Смена только началась, я ещё не успела выпить кофе, и голова как вата — не выспалась третью ночь подряд. Снятся не кошмары даже, а просто — пустые тёмные пространства, где я хожу и ищу что-то, чего не могу найти. Просыпаюсь с ощущением потери.</p><p>— Что значит «не в очень хорошем»?</p><p>Пауза.</p><p>— Пьяная. Или под таблетками. Или и то, и другое. Требует тебя. Называет по имени.</p><p>Что-то холодное проползает у меня вдоль позвоночника. Медленно, неприятно — как кусок льда под одеждой.</p><p>— Иду.</p><p>Я застёгиваю халат на ходу, сбегаю по лестнице, успевая по дороге сказать себе: спокойно, Алиса. Это может быть кто угодно. Мало ли людей знают твоё имя. Это не обязательно очередная катастрофа. Хотя катастрофы у меня в последнее время идут одна за другой с пугающей регулярностью — как маршрутки в час пик: только одну пережила, уже следующая на горизонте, и тоже набитая под завязку.</p><p>Вижу её ещё с лестничного пролёта.</p><p>Стоит посреди холла, и вокруг неё — полтора метра пустого пространства: люди машинально обходят стороной. Наверное, чувствуют. Или видят — размазанная по щекам тушь, волосы, которые явно не видели расчёски несколько дней: взлохмаченные, тусклые, без блеска, который я запомнила. Пальто нараспашку, хотя на улице январь и холодно. Одна туфля чуть съехала с ноги. В руке — сумочка, которую она держит так, словно забыла про неё. Как будто принесла машинально, по привычке.</p><p>Ирина Островская.</p><p>Вот одна я — та, что стоит на ступеньке и смотрит вниз. Она не узнаёт её. Роковая женщина с насмешкой в глазах и ядом в каждом слове — где она, та Ирина? Эта — другая. Эта — сломанная. Это то, что остаётся от роковых женщин, когда кончаются силы быть роковой.</p><p>Вот вторая я — та, которая помнит всё. Бывшая любовница Артемия. Женщина, которая долго держала его за ниточки, потому что так удобнее. Которая торговала ключом от банковской ячейки, как будто чужая жизнь — товар на рынке. Которая поставила мне условие: солги ему на видео, скажи, что не любишь, — и получишь ключ. И я солгала.</p><p>До сих пор внутри что-то жжёт.</p><p>Я спускаюсь.</p><p>Ирина поднимает на меня глаза. Они красные — не только от слёз, там ещё что-то, воспалённость изнутри, как у человека, который очень давно нормально не спит. Под глазами — тени такие глубокие, что кажется: не за несколько ночей набрались, за несколько недель. За всё время с момента ареста.</p><p>— Явилась, — говорит она. Голос хриплый, будто она несколько ночей подряд что-то кричала — себе в подушку, или просто в темноту.</p><p>— Вера Николаевна сказала, ты хочешь меня видеть.</p><p>— Я хочу тебе кое-что сказать. — Она делает шаг ко мне, и я улавливаю запах — не резкий, перегарный, а какой-то застоявшийся, будто человек пил не сейчас, а вчера и позавчера, и не выветрилось. Смешанный с чем-то сладковатым — лекарственным. Я знаю этот запах. Слишком хорошо знаю. — Ты понимаешь, что ты сделала?</p><p>Несколько человек в холле оборачиваются. Медсестра у стойки регистрации делает вид, что очень занята бумагами — но руки замерли. Вера Николаевна стоит в дверях ординаторской, скрестив руки на груди. Контролирует. Если что — вмешается.</p><p>Я предпочту обойтись без этого.</p><p>— Пойдём туда, где можно говорить нормально, — предлагаю я.</p><p>— Мне и здесь нормально!</p><p>Вот именно, что не нормально. Мне не нравится сцена в публичном месте. Я врач, у меня репутация, у меня комиссия по этике ещё не забыла моё имя — последнее, что мне нужно, это публичный скандал в больничном холле с пьяной женщиной. Но выбора, кажется, нет. Ирина не из тех, кого можно переместить куда-то, если она решила стоять именно здесь.</p><p>— Хорошо. Говори.</p><p>Ирина смотрит на меня с такой смесью ненависти и чего-то ещё — что-то там живёт под ненавистью, тёмное, страшное, похожее на отчаяние, из которого не выбраться, — что у меня перехватывает горло. Не от страха. От узнавания. Я знаю, как выглядит это отчаяние. Я сама в нём жила — только мне было, куда идти, было, к кому. А у неё, похоже, нет.</p><p>— Ты разрушила его жизнь.</p><p>Она произносит это тихо. Почти спокойно. Но тихость эта — не от спокойствия, а от того, что сил кричать уже нет. Когда человек уже накричался вдоволь — наедине с собой, в пустой квартире — и голос сел, и злость перегорела, осталось только вот это. Тихое, твёрдое, как приговор.</p><p>Я выдыхаю.</p><p>— Нет. Его жизнь разрушил Терентьев.</p><p>— Лжёшь!</p><p>Вот это уже громко. Несколько голов в холле поворачивается в нашу сторону разом. Ирина не замечает. Или замечает и ей всё равно — она давно уже за той чертой, когда думаешь о последствиях.</p><p>— Он был успешным! Сильным! — Голос её сорвался в хрип, потом выровнялся снова. — Он умел выживать в любых условиях, понимаешь? Пятнадцать лет — и ни разу не попался. Ни разу! — Она делает короткий, рубленый жест рукой, как будто отрезает что-то. — А теперь что? Сломленный заключённый в клетке. Всё. Конец. И всё это — твоя «любовь». Твоя праведность. Твои большие честные глаза!</p><p>Что-то во мне хочет ответить резко. Сказать: успешным — ты это так называешь? Пятнадцать лет он разрушал чужие семьи, ломал людей, торговал их секретами. Сорок три человека, Ирина. Я видела их дела. Видела фотографии их детей. И ты называешь это успехом — потому что тебя это не касалось. Потому что он был успешен для тебя. Это разные вещи.</p></section><section><title><p>Глава 75. Последний шанс от Воронцова</p></title><p>Утро начинается с того, что я сижу в ординаторской и тупо смотрю в остывший кофе. Третья чашка за смену. Ни вкуса, ни смысла — просто горячая жидкость, которую я лью в себя, чтобы хоть что-то чувствовать, кроме этой звенящей пустоты в груди.</p><p>Артемий в СИЗО. Суд через две недели. Адвокат Кузнецов вчера звонил и говорил что-то про «сложную доказательную базу» и «высокую вероятность реального срока». Я кивала в трубку и записывала, потому что если перестать записывать — нужно будет думать. А думать страшно.</p><p>Вера Николаевна заходит в ординаторскую, смотрит на меня поверх своих очков, вздыхает. Тяжело, по-матерински — так вздыхают, когда уже всё сказали, а толку ноль. Ничего не говорит больше. Просто вздыхает — и это хуже любых слов.</p><p>— Вересова, скоро у тебя обход. Не забудь.</p><p>— Помню.</p><p>— И поешь что-нибудь. Ты уже на себя не похожа. — Она делает паузу у двери. — Синяки под глазами до подбородка.</p><p>— Спасибо, Вера Николаевна. Очень конструктивно.</p><p>— Сарказм — это хорошо. Значит, ещё живая, — говорит она совершенно серьёзно и уходит.</p><p>Я смотрю в кофе. Что-то в этом есть — не похожа на себя. Та Алиса Вересова, которая пришла в эту больницу полтора года назад, была аккуратным, правильным врачом с аккуратной правильной жизнью. Законопослушной. Предсказуемой. Скучной, если честно. У той Алисы были чёткие границы — профессиональные, личные, моральные. Та Алиса знала, что можно, а что нельзя, и никогда не заходила туда, где страшно.</p><p>Та Алиса не лгала следователям. Не встречалась с криминальными авторитетами. Не ездила на склады, откуда живых не выпускают. Не стояла над кроватью незнакомого мужчины с ножевыми ранениями и не думала: вот человек, который изменил всё.</p><p>Та Алиса не знала, что такое — когда кто-то смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что не дало ему окончательно превратиться в пустоту.</p><p>Телефон вибрирует на столе. Незнакомый номер.</p><p>Я смотрю на экран. Незнакомые номера меня уже давно не пугают — за последние месяцы я научилась принимать звонки с таким выражением лица, как будто жду их. Снимаю.</p><p>— Алиса Сергеевна, — голос знакомый. Чуть хрипловатый, деловой, с характерной паузой перед первым словом. — Это Воронцов. Нам нужно поговорить. Сегодня.</p><p>У меня холодеет в животе.</p><p>— О чём?</p><p>— Не по телефону. Кафе «Мельница» на Садовой, в четыре. Это важно.</p><p>Пауза. Я слышу своё дыхание — слишком громкое, слишком частое.</p><p>— Хорошо.</p><p>Он уже отключился. Без прощаний, без «до свидания». Оперативники не прощаются — они просто заканчивают звонок.</p><p>Я смотрю на телефон ещё секунд десять. Потом выливаю кофе в раковину.</p><p>Вот одна я — напуганная, которая уже прикидывает, что именно ей предъявят сейчас. Вот вторая я — та, которая понимает: Воронцов не звонит просто так. Никогда не звонил просто так. Значит, есть что-то, чего я ещё не знаю. Что-то, от чего снова захочется всё бросить и убежать куда-нибудь, где нет ни СИЗО, ни Терентьева, ни жучков, ни судов.</p><p>Только бежать уже некуда. Артемий сидит за решёткой. Лидия долечивает себя, сломанную на том складе. А я хожу на работу и делаю вид, что всё в порядке. Смотрю в остывший кофе и притворяюсь нормальным человеком.</p><p>Ни черта не в порядке.</p><p>Потом звонит Лидия. Я как раз заканчиваю заполнять истории болезней и думаю о том, что надо бы поесть — не потому что хочется, а потому что Вера Николаевна права: я уже плохо соображаю от голода.</p><p>— Ты как? — спрашивает Лидия. Голос у неё осторожный — так говорят с людьми, которых боятся спугнуть.</p><p>— Нормально.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что?</p><p>— Когда ты говоришь «нормально» таким тоном, это значит «плохо, но я не хочу об этом».</p><p>— Лида, у меня смена.</p><p>— У тебя всегда смена. — Пауза. — Кузнецов звонил тебе?</p><p>— Вчера.</p><p>— И?</p><p>Я смотрю в окно. За стеклом — больничный двор, голые деревья, скамейки, на которых никто не сидит в такую погоду.</p><p>— Он говорит «высокая вероятность реального срока».</p><p>— Господи.</p><p>— Угу.</p><p>Лидия молчит. Потом — осторожно, как по тонкому льду:</p><p>— Слушай, я понимаю, что ты меня сейчас возненавидишь за это...</p><p>— Лида. Не надо.</p><p>— Алиса, выслушай.</p><p>— Я знаю, что ты скажешь. Что пора отпустить. Что я сделала всё, что могла. Что теперь система сама разберётся.</p><p>— Нет. — Она говорит тихо. — Я хотела сказать другое. Я хотела сказать, что ты сильнее, чем думаешь. И что бы ты ни решила дальше — я рядом. Вот и всё.</p><p>Я молчу секунду. Потом ещё.</p><p>— Спасибо, — говорю я, наконец. — Правда.</p><p>— Поешь что-нибудь.</p><p>— Ты сговорилась с Верой Николаевной?</p><p>— У нас одинаковые глаза. Мы одинаково видим, когда человек на себя не похож. — Пауза. — Позвони вечером?</p><p>— Позвоню.</p><p>Я кладу трубку. Сижу ещё минуту — просто сижу, смотрю в стену. Думаю о Лидии, которую похитили из-за меня. Из-за нас. Из-за того, что я не ушла, когда можно было. Из-за того, что Артемий не ушёл, когда должен был. Лидия пострадала ни за что — просто потому что любила меня и оказалась рядом.</p><p>И при этом говорит: я рядом. Вот и всё.</p><p>Иногда мне кажется, что настоящие люди — это редкость. Настоящие — те, кто остаётся, даже когда больно, даже когда опасно, даже когда умнее было бы уйти.</p><p>Артемий остался бы. Даже если бы я попросила его не делать этого — он бы остался.</p><p>Вот за что я его люблю, если уж совсем честно. Не за красоту, не за загадочность. За то, что он — из настоящих. Таких, которые редкость.</p><p>Обход я провожу на автопилоте. Это плохо — и я это понимаю, и одновременно ничего не могу сделать. Смотрю в карты, задаю правильные вопросы, слушаю лёгкие. Пациенты не замечают, что меня здесь нет. Руки работают, голос отвечает, а сама я где-то между больничным коридором и застеклённой комнатой для свиданий в СИЗО, где Артемий говорил мне — не жди, не надо, у тебя должна быть своя жизнь.</p><p>Я посмотрела на него тогда и подумала: какой же он иногда невыносимый.</p></section><section><title><p>Глава 76. Согласие на операцию</p></title><p>— Я сделаю это.</p><p>Три слова. Произношу их в телефонную трубку, и голос не дрожит. Не потому что мне не страшно — страшно, очень. Просто страх за последние месяцы стал чем-то привычным. Фоновым шумом, который не отключается. Он со мной, когда я иду на работу, когда лежу в темноте и смотрю в потолок, когда открываю дверь своей квартиры и первую секунду проверяю — нет ли кого. С тех пор как в мою жизнь вошёл Артемий Громов, страх стал постоянным компаньоном. Неудобным, надоевшим, но от этого не менее реальным.</p><p>— Уверены? — в голосе Воронцова осторожность. Нормальная реакция нормального человека на моё ответное предложение.</p><p>— Да. Уверена.</p><p>Короткая пауза. Слышу, как он что-то пишет — фиксирует мои слова. Вот, значит, и всё. Я только что добровольно согласилась стать приманкой для злого криминального авторитета, который отделался от уголовного преследования с помощью дорогих адвокатов и улыбнулся журналистам на ступенях суда. Блестящая карьерная стратегия для врача-реаниматолога с восьмилетним стажем. Или тем, что от этого стажа осталось после всего, что произошло.</p><p>— Хорошо, — говорит Воронцов. — Тогда встречаемся сегодня вечером. Нужно провести инструктаж.</p><p>— Когда и где?</p><p>— Пришлю адрес. — Секундная пауза. — Доктор Вересова. Вы точно понимаете, на что соглашаетесь?</p><p>— Да. Понимаю. Пришлите адрес.</p><p>Он вешает трубку. Я смотрю на телефон в своей руке — пальцы всё же чуть подрагивают, предатели. За окном серое январское небо, плотное, как старая вата, без единого просвета. Наш город в январе — это отдельный вид пытки: темнеет в пять дня, снег чёрный от промышленной копоти, и ощущение, что солнце уехало куда-то на юг и не собирается возвращаться. Очень подходящий фон для того, чтобы подписать себе если не приговор, то что-то близкое к нему.</p><p>Сажусь на диван. Диван старый, ещё со времён замужества с Антоном — один из немногих предметов, которые я взяла при разводе. Антон тогда великодушно сказал «забирай всякий хлам», а я тащила этот диван к себе на этаж с двумя соседскими мужиками и думала: вот, начинаю с нуля. С диваном. Это смешно и грустно одновременно. Диван дожил. И я вот сижу на этом диване и только что согласилась на операцию против лютого криминального авторитета.</p><p>Так. Стоп. Зачем я думаю о диване?</p><p>Мозг ищет любую лазейку, лишь бы не думать о том, что я только что сделала. Господи, я цепляюсь мыслями за мебель и развод трёхлетней давности, лишь бы не впускать в душу то, что сейчас происходит. Знакомый механизм — убегать в бытовые детали, когда по-настоящему страшно.</p><p>Встаю. Иду на кухню. Включаю чайник — на автопилоте, руки сами делают то, что делают каждый день. Чайник, чашка, пакетик чая. За окном на улице Медицинской какой-то мужик методично скребёт снег с капота машины. Упрямо, по-хозяйски, скребок о снег — туда-сюда, туда-сюда. Смотрю на него и думаю: вот человек с понятными проблемами. Снег. Скребок. Всё ясно. Никаких криминальных авторитетов, жучков, тайных встреч. Везёт же некоторым.</p><p>Чайник щёлкает. Завариваю чай. Сажусь у окна. Держу кружку обеими руками — не потому что холодно, а потому что надо за что-то держаться. Хоть за что-нибудь конкретное и настоящее.</p><p>Пытаюсь разложить всё по полочкам, как делаю в реанимации, когда нужно принимать решения быстро и без истерики. Итак. Терентьев вышел под залог. Артемий сидит в СИЗО и отказывается от сделки со следствием, потому что боится, что Терентьев через неё доберётся до меня. Воронцов предлагает операцию прикрытия — я иду на встречу с Терентьевым с жучком, пишу его, запись идёт в дело, и это даёт шанс на смягчение приговора Артемию. Риск огромный. Но альтернатива — сидеть сложа руки, пока Артемию дают реальный срок.</p><p>Вот одна я — разумная, та, что стоит перед зеркалом и говорит себе умные слова про здоровые границы. Вот вторая я — та, что только что сказала «я сделаю это» без паузы и без сомнений, как только Воронцов обозначил возможность.</p><p>Какая же вторая я противная дура. Но именно она обычно права.</p><p>Я смотрю в окно. Мужик с машиной уже уехал. Улица пустая, январская, с белёсыми разводами соли на асфальте. Думаю: вот странно, о чём думает человек, когда только что согласился на что-то по-настоящему опасное. Оказывается — о разводах на асфальте и чужих машинах.</p><p>Телефон пищит. Адрес от Воронцова. Встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало: серо-зелёные глаза, тёмные круги под ними — хроническое украшение реаниматолога, — волосы собраны небрежно. Тридцать лет. Врач. Сейчас поеду получать инструктаж, как шпионить за бандитом. В голове всё дымится — так сильно мозг кипит от невообразимости ситуации. Клятва Гиппократа ничего не говорит о том, что делать, когда влюбляешься в того, кого спасаешь.</p><p>Кабинет Воронцова пахнет застоявшимся кофе, пыльными папками и тем особым запахом, который есть во всех казённых местах — как будто здесь навсегда осели чужие проблемы. Мы сидим напротив друг друга за обшарпанным столом, и опер раскладывает передо мной схему, как хирург — инструменты перед операцией. Только здесь оперировать будут не тело. Мои нервы.</p><p>— Задача на первый взгляд простая, — говорит Воронцов. — Но только на первый взгляд.</p><p>— Это обнадёживает, — говорю я сухо.</p><p>— Вы звоните Терентьеву. — Он игнорирует мой тон. — Просите о встрече. Говорите, что готовы к переговорам насчёт Громова. Намекаете, что у вас есть копии некоторых материалов, которые не попали к следствию, и что вы готовы обсудить условия. Терентьев — прагматик. Он любит переговоры. Согласится.</p><p>— То есть, я лгу ему в лицо.</p><p>— Вы создаёте легенду, — поправляет Воронцов невозмутимо. — В оперативной работе это называется именно так.</p><p>— Понятно. Значит, я лгу ему в лицо, но по-оперативному. — Я делаю усилие не закатывать глаза. — Дальше.</p><p>— Встреча в ресторане «Панорама». Публичное место — это важно. Камеры, персонал, свидетели. Он не будет устраивать сцену при людях. Это не его стиль.</p></section><section><title><p>Глава 77. Встреча в ресторане</p></title><p>Я вхожу в ресторан «Панорама» ровно в восемь вечера, и первое, что я чувствую — запах дорогой еды и чужого спокойствия. Такого спокойствия, которое бывает только у людей, которым нечего бояться. Или у тех, кто давно перестал бояться вообще.</p><p>Шаг. Ещё шаг. Каблуки стучат по мраморному полу, и я мысленно приказываю себе: дыши. Просто дыши. Ты врач. Ты умеешь держать лицо, когда у пациента останавливается сердце. Ты умеешь не дрожать руками, когда счёт идёт на секунды. Ты стояла над умирающими детьми и не ломалась. Ты откачивала людей, которые уже не хотели жить. Ты — реаниматолог, и это значит, что ты смотришь смерти в лицо каждую смену, и она тебя не берёт. Вот и сейчас — то же самое. Просто другой вид реанимации.</p><p>Только сейчас я реанимирую не сердце. Я реанимирую шанс Артемия выйти из СИЗО живым.</p><p>Под левой ключицей, там, где заканчивается бретелька платья, прячется маленький жучок в форме броши с заколкой — крошечный, плоский, холодный как монетка. Воронцов лично прикрепил его сорок минут назад в машине за три квартала отсюда. «Говорите чётко, не торопитесь», — инструктировал он меня, пока я смотрела в окно на пустую улицу. — «Нам нужно его признание. Хоть что-нибудь. Пусть скажет, что заказывал нападение, что угрожал вам — что угодно на запись. Ведите его к конкретике». Я кивала и думала: легко говорить «хоть что-нибудь», когда сам сидишь в тёплой машине в трёх кварталах отсюда, с кофе и рацией.</p><p>Зеркало у входа в зал отражает мне незнакомую женщину. Тёмно-синее строгое платье, волосы убраны в узел, минимальный макияж. Серо-зелёные глаза смотрят так, будто что-то знают. Хорошо бы. Потому что я не знаю ничего — только то, что Артемий сейчас в камере, что срок может быть от пяти до десяти лет, и что этот человек за столиком у окна — единственная карта, которая у меня осталась.</p><p>Слабая карта. Но другой нет.</p><p>Терентьев уже за столиком у окна. Сидит вполоборота, смотрит на ночной город. В дорогом костюме цвета мокрого антрацита, дорогие запонки поблёскивают в свете свечи, волосы тёмные с сединой у висков причёсаны идеально. Красивый мужик. Опасный красивый мужик. Я всегда знала, что зло выглядит привлекательно — иначе как бы оно так долго оставалось безнаказанным.</p><p>Он поворачивается, когда я подхожу. Улыбается — обаятельно, искренне, как будто мы встречаемся на светском ужине, а не в рамках оперативной разработки.</p><p>— Доктор Вересова. — Он встаёт, слегка наклоняет голову. — Рад, что вы пришли. Признаться, не был уверен.</p><p>— Владислав Олегович. — Я сажусь, раскладываю салфетку на колени, и руки, слава богу, не дрожат. Почти. — Я тоже не была уверена.</p><p>— Честный ответ. — Он усаживается обратно, жестом подзывает официанта. — Вино?</p><p>— Воду. Спасибо.</p><p>Вот и первое маленькое противостояние. Он хочет, чтобы я расслабилась. Я не расслаблюсь. Воронцов в своей машине сейчас, наверное, морщится: «Вересова, перестаньте быть такой очевидной». Ничего. Я врач, а не актриса. Буду работать с тем, что есть.</p><p>— Вы выглядите напряжённой, — говорит Терентьев мягко.</p><p>— Я пришла на встречу с человеком, по чьему приказу меня избили у подъезда. — Я смотрю ему в глаза. — Было бы странно, если бы я выглядела расслабленной.</p><p>Секунда паузы. Он чуть приподнимает бровь — лёгкое удивление, словно оценивает, и в этом оценивающем взгляде что-то проскальзывает. Уважение, может быть. Или интерес охотника к добыче, которая вдруг огрызнулась.</p><p>— Я слышал о том инциденте, — говорит он, наконец. — Прискорбно. Исполнители переусердствовали. Это не было моим намерением.</p><p>— Конечно. — Я улыбаюсь тонко. — Ваше намерение было просто напугать меня. Разница принципиальная.</p><p>Пауза. Он смотрит на меня с нарастающим интересом.</p><p>— Вы умнее, чем я ожидал, доктор Вересова.</p><p>— Люди часто недооценивают врачей. Мы привыкли.</p><p>Он усмехается. Отпивает вино, не торопится. Умеет тянуть паузы, этот человек. Использует молчание как инструмент давления — долгий пристальный взгляд, неспешный жест, и пространство вокруг начинает давить на собеседника. Я знаю этот приём. Артемий однажды объяснял: «Тот, кто первым заполняет тишину, тот слабее». Артемий многому научил меня, сам того не зная.</p><p>Поэтому я тоже молчу. Смотрю. Жду.</p><p>— Вы сказали, что хотите поговорить о сделке, — произносит, наконец, Терентьев. — Слушаю.</p><p>Вот. Начали.</p><p>— Артемий готов вернуть компромат. — Я говорю ровно, без спешки. — В обмен на смягчение его положения. Повлияйте на свидетелей, отзовите часть показаний. Вы знаете, как это делается.</p><p>— Знаю, — соглашается он легко. — Но Артемий в СИЗО. Как он собирается возвращать что-либо?</p><p>— Он передаст мне пароль от зашифрованных файлов. Я передам вам доступ.</p><p>Терентьев смотрит на меня долго. Потом усмехается — холодно, почти ласково, как смотрят на ребёнка, который пытается играть в шахматы, не зная правил.</p><p>— Доктор, — говорит он. — Вы наивны.</p><p>— Возможно. Но это единственное, что я могу предложить.</p><p>— Данные уже не важны. — Он откидывается на спинку кресла. — Флешка передана следствию, файлы распакованы, моим адвокатам известно содержание. Мы работаем с последствиями. То, что Артемий мог предложить до ареста — сейчас не стоит ничего.</p><p>Вот оно. В груди что-то падает — тяжело, как камень в воду. Глухой удар и пустота. Мы пришли с пустыми руками. Воронцов не сказал мне этого — или сам не знал, или намеренно промолчал, чтобы я выглядела убедительно, чтобы моё незнание было искренним. Использовали меня вслепую. Как пешку на доске, которая даже не подозревает, что её собираются срубить.</p><p>Господи. Господи, ну и ситуация. Я сижу напротив человека, который может одним звонком сломать то немногое, что осталось от нашей с Артемием жизни — и у меня нет ни козырей, ни аргументов. Только это платье, этот жучок и упрямство, которое мама всегда называла моим главным недостатком.</p><p>Может, недостаток и спасёт.</p><p>Я ничего не показываю. Вместо этого говорю:</p></section><section><title><p>Глава 78. Провал операции</p></title><p>Всё время в ресторане — краешком сознания — я чувствую брошь. Маленькую, холодную, прикреплённую к платью. Слышите ли вы меня там, за квартал отсюда? Пишете ли всё, что он говорит? Потому что он говорит — не торопится, не выдаёт ничего важного, но говорит. И если придётся, я смогу это использовать.</p><p>А потом — его взгляд. Вот такой идёт вниз, на брошь. Одна секунда. И снова — в глаза мне. С той же улыбкой.</p><p>И протягивает руку.</p><p>— Можно посмотреть?</p><p>Что-то ледяное проходит сквозь меня.</p><p>— Красивая брошь, — говорит он. — Разрешите?</p><p>И тянется рукой. Не спрашивает на самом деле — просто берёт. Так же, как берёт всё остальное в жизни.</p><p>Его пальцы сжимают мою брошь так, что костяшки белеют.</p><p>Я не успеваю даже вздохнуть. Терентьев смотрит на неё — медленно, с той брезгливой внимательностью, с какой энтомолог разглядывает раздавленного жука. Поворачивает. Ещё раз. И улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня по позвоночнику бегут мурашки размером с кулак.</p><p>— Красивая вещица, — произносит он тихо. — Антикварная, если не ошибаюсь? Откуда у молодого доктора такая?</p><p>Я не отвечаю. Не могу. Горло перехвачено, как петлёй. Моя рука лежит на столе — вроде бы спокойно, но под скатертью пальцы намертво впились в край стула. Только бы не дёрнуться. Только бы не выдать себя раньше времени. Только бы лицо не поехало — пятнами, нервным подрагиванием, всем тем, что выдаёт человека с головой.</p><p>Думай, Алиса. Думай, чёрт тебя дери.</p><p>Но мозг не думает. Мозг просто смотрит, как Терентьев переворачивает брошь, нащупывает что-то на обратной стороне, подносит ближе к глазам — к тем спокойным, чуть прищуренным глазам человека, которому незачем торопиться. Замирает.</p><p>Одна секунда.</p><p>Две.</p><p>Три.</p><p>— Вы работаете с полицией? — говорит он совсем тихо. Не вопросительно даже — утвердительно. Как врач, который объявляет диагноз. Без лишних эмоций. Просто констатация факта.</p><p>Я встаю. Вернее, пытаюсь встать — ноги почти не слушаются, стул с лёгким скрипом отъезжает назад, и официант у соседнего столика мельком оглядывается. Но я встаю, потому что сидеть перед ним сейчас — это как добровольно опустить голову под топор. А у меня — хотя бы какой-то инстинкт самосохранения. Пока что.</p><p>— Я не понимаю, о чём вы говорите.</p><p>Неплохо. Даже голос почти не дрожит. Почти.</p><p>Его рука — быстро, без предупреждения — перехватывает моё запястье. Не больно. Совсем не больно. Именно это и страшно — то, как легко и уверенно он держит меня, словно я птица в силке, и никуда не денусь. Его пальцы не давят, не причиняют боли — они просто есть, и этого достаточно. Это ведь не угроза. Это просто демонстрация.</p><p>— Сядьте, — говорит он всё так же тихо. — Я не закончил.</p><p>Ресторан вокруг нас живёт своей жизнью. Где-то смеются — заливисто, беззаботно. Звенят бокалы. Играет что-то негромкое, джазовое — труба, контрабас, неторопливый ритм. Официант несёт чьё-то горячее, аккуратно лавируя между столиками. Пара у окна смотрит в меню. Седой мужчина в углу читает газету. Никто не смотрит в нашу сторону. Никому нет дела.</p><p>Господи, как же никому нет дела.</p><p>Терентьев кладёт брошь на белоснежную скатерть между нами. Аккуратно. Почти бережно. Достаёт из кармана носовой платок — белый, накрахмаленный — и протирает пальцы. Медленно. С каким-то почти театральным тщанием. Потом встаёт, наклоняется — и опускает брошь на паркетный пол рядом со столиком.</p><p>И опускает ногу.</p><p>С хрустом.</p><p>С мерзким, отчётливым, окончательным хрустом, от которого у меня сводит зубы и сжимается что-то в груди — что-то, у чего нет медицинского названия, но что каждый человек знает. Называется — конец надежды.</p><p>Жучок ломается. Связь обрывается. Где-то там, в машине за квартал отсюда, Воронцов слышит только тишину, и я почти физически чувствую, как он там матерится — тихо, сквозь зубы, по-профессиональному.</p><p>— Какая жалость, — произносит Терентьев, выпрямляясь и поправляя пиджак. Голос у него такой, словно он сожалеет о сломанном зонтике. — Я, правда, надеялся, что вы умнее. Вы же врач. Умный человек. Зачем вам это?</p><p>Вот одна я — та, что стоит столбом и не может пошевелиться. Вот вторая я — та, что орёт внутри: беги, идиотка, чего ты ждёшь, кто тебя держит?! А третья я — самая противная, самая разумная — думает, что надо было лучше спрятать этот чёртов жучок. Под воротником. Под подкладкой. Где угодно, только не в броши, которую он заметил с первых же минут. И что теперь? Теперь — ничего. Теперь — иди домой, Алиса.</p><p>— Отпустите меня, — говорю я. Тихо. Чётко. Стараясь, чтобы каждое слово было твёрдым, как в те моменты, когда я говорю родственникам пациентов что-то, чего они не хотят слышать. — Немедленно.</p><p>Он смотрит на меня — долго, изучающе, как будто взвешивает. Не спеша. Ему незачем спешить — это его территория, его время, его правила. Потом разжимает пальцы. Просто так. Легко.</p><p>— Идите, — говорит он. — Передайте своим друзьям: я неприкасаем. Всегда был. Всегда буду. Это не угроза — это просто факт, с которым стоит смириться. И лучше сейчас, чем позже.</p><p>Я делаю шаг назад. Ещё один. Краем глаза вижу, как у дверей переминаются двое его охранников — большие, широкоплечие, с лицами, привычными к тому, чтобы ничего не выражать. Один из них смотрит на Терентьева. Тот чуть заметно качает головой. Едва — почти незаметно. Как будто отгоняет муху. И охранники расступаются.</p><p>Он отпускает меня. Вот так просто — отпускает.</p><p>И именно это страшнее всего. Страшнее, чем если бы он держал. Страшнее, чем если бы кричал или угрожал. Он отпускает меня, потому что я ему не нужна. Потому что я уже не угроза. Потому что он выиграл — легко, красиво, почти без усилий — и теперь я просто иду домой с пустыми руками, и он это знает, и я это знаю, и между нами нет уже никакого притворства.</p><p>Я иду через зал — медленно, хотя каждая клеточка в теле кричит: бегом, бегом, немедленно бегом. Официант у бара смотрит мне вслед с вежливым недоумением — наверное, я выгляжу странно. Бледная, скованная, с пустым взглядом. Или не странно — может, просто плохое свидание. Бывает. Дверь. Ступени. Холодный воздух января бьёт в лицо — резкий, пахнущий морозом и машинами.</p></section><section><title><p>Глава 79. Запись всё же есть</p></title><p>Телефон звонит в половину восьмого утра.</p><p>Я ещё лежу в постели — не сплю, просто лежу и смотрю в потолок, как делаю это уже третью ночь подряд. Потолок белый, ровный, скучный. Трещина в углу — небольшая, я её уже наизусть знаю, каждый изгиб. Когда не спишь, начинаешь изучать трещины в потолке. Это что-то говорит о твоей жизни, но я пока не готова это обсуждать даже сама с собой.</p><p>Номер Воронцова.</p><p>Сердце сжимается. Хорошие новости или плохие? Плохие, скорее всего. За последние недели я уже привыкла, что хороших почти не бывает. Берёшь трубку — и сразу готовишься к удару. Выставляешь внутренний щит, который за это время стал таким привычным, что я уже не помню, как без него.</p><p>— Алиса Михайловна, — его голос звучит как всегда — сухо, профессионально, без интонаций. — Есть новость. Хорошая и плохая.</p><p>Вот теперь сердце вообще встаёт.</p><p>Я сажусь на кровати. Ноги сами нащупывают холодный пол.</p><p>— Говорите. — Я тяну это слово, как последнюю ниточку — осторожно, чтобы не оборвалась.</p><p>— Плохая — так как операция провалилась, то Терентьев теперь стал осторожнее. Понимает, что за ним идёт охота.</p><p>— Это я знаю, — говорю я. — Я там была, если вы не забыли.</p><p>— Хорошая — запись всё же есть.</p><p>Пауза. Долгая такая пауза, за которую я успеваю три раза выдохнуть и ни разу нормально не вдохнуть.</p><p>— Как?!</p><p>— Жучок работал пять минут до того, как он его нашёл. За это время Терентьев успел кое-что сказать.</p><p>— Что именно?</p><p>— Признался в покушении на Артемия. Сказал про месть, про то, как он понимает правила игры. Не прямым текстом, конечно, — Воронцов умолкает на секунду, и я слышу, как он что-то листает, — но достаточно конкретно, чтобы наши эксперты сейчас этим занимались.</p><p>Я встаю. Иду на кухню, не попадая ногами в тапки, натыкаясь на угол дивана. Больно. Плевать.</p><p>— Этого достаточно для обвинения?</p><p>— Возможно. Это не полное признание, я не буду вам врать. Но в сочетании с показаниями Артемия — шанс есть. Реальный шанс, Алиса Михайловна.</p><p>Реальный шанс.</p><p>Я стою посреди кухни в майке и спортивных штанах, волосы торчат во все стороны, за окном серый зимний рассвет, а внутри меня что-то начинает медленно, очень осторожно оттаивать. Как будто кто-то взял кусок льда и положил его на тёплую ладонь.</p><p>— Спасибо, — говорю я.</p><p>— Не благодарите. — Воронцов чуть смягчается, это редкость. — Вы рисковали собой. Жучок сработал именно потому, что вы держались до последнего. Это важно.</p><p>— Когда будут результаты экспертизы?</p><p>— Через несколько дней. Я дам знать.</p><p>Я нажимаю кнопку отбоя и долго стою, держа телефон двумя руками, как будто он может рассыпаться.</p><p>Реальный шанс.</p><p>Вот одна я — та, которая не верит ни во что хорошее, которая давно научилась не надеяться, потому что надежда — это такая штука, которая сначала приходит тихо, а потом уходит громко и больно. Та, которая уже несколько раз думала, что всё, конец, ничего не выйдет — и каждый раз оказывалась права.</p><p>Вот вторая я — та, которая сейчас хочет заорать на всю квартиру что-нибудь неприличное от облегчения.</p><p>Побеждает вторая.</p><p>— Получилось, — шепчу я в пустую кухню. — Мать твою за ногу, получилось.</p><p>Потом сползаю на стул. Просто сижу. Руки чуть дрожат — не от страха, а от того, как долго я их держала сжатыми. Недели. Месяцы. Всё сжималась, сжималась, готовилась к худшему — и вот, оказывается, можно иногда и выдохнуть.</p><p>Я кладу телефон на стол и долго смотрю на него, как будто он может передумать и позвонить снова. Сказать: «Шутка, Алиса Михайловна, никакой записи нет, мы всё придумали, чтобы посмотреть на вашу реакцию».</p><p>Не звонит.</p><p>Я иду в душ. Стою под горячей водой и чувствую, как что-то внутри, что было сжато в кулак уже несколько недель, медленно разжимается. Не отпускает совсем — нет. Но хотя бы чуть-чуть.</p><p>Пять минут.</p><p>Жучок работал пять минут, и за эти пять минут Терентьев успел сказать достаточно. Вот что значит — человек привык быть неуязвимым. Привык, что все вокруг напуганы, что никто не осмеливается, что он — хозяин любой комнаты, в которую входит. И расслабился. На пять минут расслабился.</p><p>Иногда пяти минут достаточно.</p><p>Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце и сижу на краю ванны. Смотрю в зеркало — на женщину с мокрыми волосами и тёмными кругами под глазами.</p><p>Выгляжу отвратительно, если честно.</p><p>Но в глазах — что-то новое. Что-то, чего не было вчера и позавчера. Огонёк какой-то, маленький и упрямый. Такой, который можно задуть, если дунуть сильно, но пока — горит.</p><p>— Держись, — говорю я своему отражению.</p><p>Отражение смотрит в ответ с лёгким скептицизмом. Мы с ним давно научились не обманывать друг друга. Но и не сдаваться — тоже.</p><p>До свидания — восемь часов.</p><p>Восемь часов я хожу по квартире, пытаюсь есть, не ем. Пытаюсь читать, не читаю. Включаю телевизор, выключаю через три минуты. Звоню Лидии — она берёт трубку со второго гудка, и по её голосу я слышу, что она тоже не спала.</p><p>— Запись есть, — говорю я без предисловий.</p><p>— Алиса...</p><p>— Жучок успел записать. Пять минут. Терентьев наговорил достаточно.</p><p>Пауза. Потом — долгий выдох.</p><p>— Господи. — Лидия молчит ещё секунду. — Это хорошо?</p><p>— Это очень хорошо. Или может быть очень хорошо. Воронцов говорит — шанс реальный.</p><p>— Алис. — Её голос меняется, становится мягче, осторожнее. — Я знаю, что сейчас не время, но... ты в порядке?</p><p>— Нет, — честно отвечаю я. — Но буду.</p><p>Она смеётся — тихо, почти неслышно.</p><p>— Иди к нему. Скажи ему.</p><p>— Вечером свидание.</p><p>— Ну и иди. И прекрати ходить по квартире как привидение — я слышу, что ты ходишь, даже по телефону.</p><p>Я смотрю на свои ноги. Они действительно движутся — туда-сюда, туда-сюда, пятый круг по кухне.</p><p>— Ты слишком хорошо меня знаешь.</p><p>— К сожалению, — соглашается она. — Иди, Алиса.</p><p>Я кладу трубку и снова смотрю в окно. Уже начинается февраль, серый, тот, который давит на стёкла — снежный, промозглый, без намёка на солнце. Но сегодня мне на это как-то всё равно.</p></section><section><title><p>Глава 80. Полная сделка Артемия</p></title><p>Утром я еду на работу — потому что жизнь не останавливается, пациенты не перестают болеть, а я не имею права раскисать на дежурстве. Я стягиваю волосы в хвост, надеваю белый халат и делаю лицо. Знаете, как это — сделать лицо? Это отдельное искусство. Берёшь все свои страхи, все свои мысли, всю боль — и укладываешь их в ровную стопку где-то глубоко внутри. А сверху надеваешь «профессиональный доктор Вересова». Улыбайся. Слушай. Назначай. Не думай о том, что происходит за пять километров отсюда, в камере с металлической кроватью и маленьким зарешечённым окошком.</p><p>Не думай.</p><p>Я думаю.</p><p>Первые три часа дежурства я хожу по коридорам на автопилоте. Осматриваю пациентов, разговариваю с родственниками, подписываю карты. Одна пожилая женщина с переломом бедра говорит мне: «Доченька, ты что-то бледная сегодня». Я отвечаю: «Всё хорошо, Антонина Семёновна, это просто освещение». А сама думаю: да, освещение. И то, что я не спала почти ничего. И то, что человек, которого я люблю, сидит сейчас за решёткой и принимает решение, которое изменит обе наши жизни.</p><p>Вера Николаевна перехватывает меня у сестринского поста. Смотрит в лицо — быстро, профессионально, как умеют смотреть только врачи с большим стажем и жизненным опытом.</p><p>— Спала? — спрашивает она.</p><p>— Немного.</p><p>— Ела?</p><p>— Кофе.</p><p>Она смотрит на меня ещё секунду с таким выражением, которое не требует слов. Потом идёт в ординаторскую и возвращается с бутербродом, завёрнутым в пергамент.</p><p>— Ешь. Нельзя работать на одном кофе.</p><p>— Вера Николаевна...</p><p>— Ешь, я сказала.</p><p>Я беру бутерброд. Ем. Он почти безвкусный — или это я такая, не знаю.</p><p>В обеденный перерыв телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я смотрю на него три секунды, потом отвечаю.</p><p>— Алиса Михайловна? — голос мужчины, казённый, чуть усталый. — Это Воронцов. Вам нужно приехать в СИЗО. Прямо сейчас, если можно.</p><p>— Что случилось? — мой голос звучит спокойно. Снаружи. Внутри всё сжимается в кулак.</p><p>— Ничего страшного. Просто... приедьте.</p><p>Вот это «ничего страшного» меня и добивает окончательно. Потому что так говорят только тогда, когда произошло что-то очень страшное, но сказать об этом по телефону не хотят.</p><p>Я прошу Веру Николаевну прикрыть оставшиеся два часа дежурства. Она смотрит на меня — долго, изучающе, как смотрят люди, которые слишком много знают и слишком мало говорят.</p><p>— Иди, — говорит она, наконец. — Только не натвори там глупостей.</p><p>— Я не натворю.</p><p>— Алиса. — Она берёт меня за руку, коротко, крепко. — Будь осторожна.</p><p>Я киваю. Выхожу.</p><p>Воронцов встречает меня в коридоре следственного изолятора — серый бетон, запах хлорки и несвежей еды, флуоресцентные лампы, от которых все лица кажутся немного мёртвыми. Он пожимает мне руку — сухое, быстрое рукопожатие.</p><p>— Он попросил вас вызвать, — говорит Воронцов без предисловий. — Перед встречей с Савиной. Сказал, что это важно.</p><p>— Что происходит?</p><p>Воронцов молчит секунду. Потом смотрит на меня с тем особым выражением — не жалостью, нет, что-то другое. Уважением, что ли.</p><p>— Он идёт на полную сделку.</p><p>Три слова. Я их слышу, понимаю каждое по отдельности, но мозг секунд пять отказывается собирать их вместе. Потом собирает.</p><p>— Как? — выдыхаю я. — Он же...</p><p>— Сам пришёл к такому решению. Ночью. Адвокат подтвердил.</p><p>Господи. Ночью. Значит, он, зная о проведении экспертизы записи разговора с Терентьевым, не стал ждать, ведь результат может быть непредсказуем. Он просто принял решение. Как всегда — тихо, расчётливо, необратимо.</p><p>Он идёт на это из-за меня. Я знаю это так же верно, как знаю таблицу умножения.</p><p>Меня проводят через несколько дверей — каждая лязгает металлом так, что зубы сводит — и оставляют в комнате для свиданий. Я сижу на стуле, кладу руки на стол и смотрю на свои ладони. Слева — небольшой шрам от скальпеля, ещё студенческий. Справа — ноготь немного сломан на среднем пальце. Руки хирурга, которые умеют останавливать кровотечение, зашивать раны, возвращать людей из клинической смерти. Не умеют только одного — отпускать.</p><p>Комната маленькая. Стол, два стула, лампа под потолком. Стекла нет — это не кино. Просто стол между нами. Просто воздух. И всё равно ощущение такое, что стен здесь больше, чем видно глазом.</p><p>Дверь открывается.</p><p>Артемий выглядит так, как будто не спал всю ночь. Впрочем, он всегда так выглядит — этот человек умудряется быть измотанным и опасным одновременно. Серые глаза — спокойные, сосредоточенные, как будто он уже всё решил и теперь просто ждёт, пока мир догонит его мысли.</p><p>Он садится напротив. Смотрит на меня несколько секунд без слов. Я тоже молчу. Иногда молчание — это единственный честный язык.</p><p>— Ты знала? — говорит он, наконец.</p><p>— Только что сказал Воронцов, — отвечаю я. — Артемий, ты понимаешь, что...</p><p>— Да. Понимаю.</p><p>— Нет, подожди. — Я не даю ему уйти в свою обычную немногословность, потому что сейчас мне нужно, чтобы он говорил. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Полная сделка — это значит всё. Всё, что ты знаешь. Все его люди, все схемы, все...</p><p>— Алиса.</p><p>— Не перебивай меня! — Мой голос поднимается, и я вижу, как один из конвоиров у двери слегка напрягается. Плевать. — Ты ночью принял это решение один, не посоветовавшись со мной, и теперь я должна просто сидеть и...</p><p>— Алиса. — Он говорит моё имя тихо, но так, что я замолкаю. Всегда умел это делать, сволочь. — Я зная о том, что произошло. О ресторане. О жучке. Об экспертизе.</p><p>Я сжимаю губы.</p><p>— И?</p><p>— И то, что ты туда пошла, — он делает паузу, его пальцы на столе чуть шевелятся, — это была моя вина. Ты рисковала жизнью ради меня.</p><p>— Я рисковала жизнью ради нас, — поправляю я жёстко. — Разница есть.</p><p>Что-то мелькает в его глазах — то ли боль, то ли что-то похожее на восхищение, которое он не умеет выражать нормально. Он смотрит на меня так, как смотрят на что-то, что боятся потерять.</p></section><section><title><p>Глава 81. Новый процесс</p></title><p>Зал суда пахнет полированным деревом, казённой бумагой и чьим-то застоявшимся страхом. Запах такой плотный, что, кажется, его можно потрогать руками. Я сижу в третьем ряду, стиснув в ладонях сумку так, что пальцы онемели, и смотрю на Терентьева в клетке.</p><p>Вот он — человек, который едва не уничтожил нас обоих. Сидит прямо. Спина — как шомпол. Пиджак безупречный, тёмно-серый, явно дорогой. Кто-то же принёс ему этот пиджак сюда, в СИЗО. Кто-то позаботился, чтобы даже в клетке он выглядел как хозяин положения.</p><p>Только вот не выходит. Не выходит у него сегодня быть хозяином.</p><p>Я смотрю на его лицо и ищу там то самое обаяние, от которого, говорят, у людей мутнело в голове. Слышала эти рассказы. Видела тех, кто перед ним лебезил, кто боялся, кто ломался. А сейчас — ничего. Каменное лицо. Холодный взгляд, которым он сверлит стену напротив, потому что смотреть на публику, видимо, ниже его достоинства.</p><p>Достоинство. Надо же.</p><p>Я выдыхаю медленно, чтобы не задрожали руки. Рядом со мной — Лидия. Живая, целая, с потемнениями под глазами, который она замазала тональником, думая, что я не замечу. Лидия не замечает моего взгляда. Она смотрит на клетку с таким выражением лица, с каким смотрят на паука под стаканом: брезгливо, с облегчением, что между ними стекло.</p><p>— Ты в порядке? — шепчу я.</p><p>— Не разговаривай со мной, — отвечает она. — Я медитирую.</p><p>— Ты не умеешь медитировать.</p><p>— Зато учусь. Заткнись, пожалуйста.</p><p>Это Лидия. Значит, живая. Значит, та самая.</p><p>Судья входит, зал встаёт. Я встаю вместе со всеми, и в этот момент у меня такое ощущение, будто внутри что-то щёлкает — как затвор фотоаппарата. Фиксирует. Запоминает. Вот этот момент, этот зал, этот запах, эту тяжесть в груди — и понимание, что это конец. Настоящий. Не тот, который нам мерещился каждую ночь последние месяцы, а настоящий, с документами и приговором.</p><p>Артемий входит со стороны конвоя.</p><p>Я вижу его, и у меня перехватывает дыхание — как всегда. Как каждый раз. Он в сером, волосы коротко острижены, взгляд — спокойный до такой степени, что страшно. Это не безразличие. Это что-то другое. Решимость, что ли. Или просто усталость от того, что бояться уже нечего — всё, что могло случиться, случилось.</p><p>Он находит меня взглядом через весь зал. Одна секунда. Две. Потом садится.</p><p>Я выдыхаю.</p><p>— Прекрати так смотреть, — шипит Лидия. — Ты как институтка на балу.</p><p>— Лида.</p><p>— Что?</p><p>— Заткнись, пожалуйста.</p><p>Она фыркает, но молчит. Молодец.</p><p>Судья зачитывает обвинения. Долго. Методично. Каждый пункт — как удар молотка по гвоздю. Организация преступного сообщества. Шантаж. Вымогательство. Отмывание денежных средств. Заказные убийства. Подкуп должностных лиц.</p><p>Список такой длинный, что у меня начинает гудеть в ушах. Я смотрю на Терентьева и жду — ну хоть что-то. Хоть тень эмоции. Хоть подёргивание уголка рта.</p><p>Ничего. Стена. Он сидит, как статуя, и только пальцы — длинные, холёные пальцы — слегка постукивают по краю скамьи. Раз. Раз. Раз.</p><p>Это единственное, что его выдаёт.</p><p>Потом слово берёт прокурор. Женщина лет сорока, с тугим пучком и голосом, похожим на скальпель — острым и без сантиментов. Она говорит о бункере под особняком Терентьева. О сейфах. О документах, которые нашли там: имена, суммы, схемы. О деньгах, которые текли через десятки подставных фирм. О людях, которые исчезли. О тех, кто выжил и молчал годами — потому что молчание было дешевле жизни.</p><p>Я слушаю и думаю: Господи. Я всё это время жила в одном городе с этим. Ходила по тем же улицам. Пила кофе в тех же кафе. Оперировала пациентов в той же больнице. И понятия не имела, что под одним из особняков — бункер с чужими тайнами и чужими смертями.</p><p>Вот одна я — та, которая сидит здесь и слушает. Вот вторая я — та, которая до сих пор не может в это поверить. Обе — одновременно, обе — настоящие, и обеим сейчас одинаково нехорошо.</p><p>Лидия наклоняется ко мне:</p><p>— Слышишь, что она говорит про бункер?</p><p>— Слышу.</p><p>— Там было сорок семь папок с компроматом. Сорок семь, Алис.</p><p>— Я слышу.</p><p>— И ты до сих пор влюблена в человека, который был частью всего этого, — говорит она. Не осуждающе. Просто констатирует.</p><p>— Лида, — говорю я, — помолчи. Пожалуйста. Потом поговорим.</p><p>Она вздыхает и откидывается назад.</p><p>А я смотрю на Артемия. На его затылок. На то, как он сидит — ровно, руки сложены на коленях, ни одного лишнего движения. Я знаю этот затылок. Знаю, как он выглядит в три часа ночи, в тусклом свете больничного коридора, когда он не спит и думает о чём-то, что не говорит вслух. Знаю, как он вздрагивает иногда — как будто мысль ударила изнутри. Знаю, как он дышит, когда молчит.</p><p>Господи, я слишком хорошо его знаю.</p><p>И вот я сижу здесь и думаю о том, каково ему сейчас — говорить обо всём этом. Не мне, наедине, в темноте. А здесь. Вслух. Под протокол. С людьми, которые слушают и записывают и судят.</p><p>Он решился на это сам. Полная сделка со следствием. Я узнала — и сначала хотела кричать. Потому что это значило риск. Это значило, что Терентьев узнает, что именно он рассказал. Что именно он сдал.</p><p>Потом поняла: он сделал это ради меня. Ради того, чтобы я могла спать спокойно. Ради того, чтобы эта история закончилась.</p><p>Только вот она не закончилась. Не совсем.</p><p>— Вызывается свидетель Громов Артемий Петрович.</p><p>Артемий встаёт. Идёт к трибуне ровным шагом, без спешки — как человек, который давно решил, что будет делать, и теперь просто делает. Я смотрю на него, и у меня болит что-то в районе рёбер. Не больно — скорее как ноет зажившая рана при смене погоды. Напоминание.</p><p>Он кладёт руки на трибуну и смотрит на судью.</p><p>— Вы готовы дать показания?</p><p>— Да.</p><p>Один слог. Тихо, но так, что слышно в каждом углу зала.</p><p>И он начинает говорить.</p><p>Я слушаю, и мне становится не по себе — не потому что это страшно, а потому что это так подробно. Так точно. Он называет даты, суммы, имена. Описывает механизм шантажа — как собирались сведения, как выходили на жертв, как выстраивалась цепочка. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он был частью этой машины. Смазывал шестерёнки. Точил зубья.</p></section><section><title><p>Глава 82. Условный срок</p></title><p>Зал суда пахнет старым деревом, застоявшимся воздухом и чужим страхом. Я сижу на деревянной скамье и не могу понять, как вообще дышу. Просто дышу — машинально, как будто лёгкие работают без моего участия. Руки сложены на коленях. Пальцы переплетены так крепко, что костяшки побелели. Лидия рядом, плечо к плечу. Она молчит. Молчу и я.</p><p>Впереди — спина Артемия.</p><p>Худая. Прямая. Та же самая спина, которую я видела в больничной палате — сначала неподвижную, потом живую, потом — ту, что разворачивалась ко мне в темноте. Та спина, по которой я однажды провела ладонью, чувствуя под пальцами карту шрамов. Его история, написанная на теле.</p><p>Сейчас он в сером костюме, который ему явно не по размеру — плечи чуть великоваты, брюки чуть длинноваты. Адвокат, наверное, принёс. Или кто-то из сотрудников следственного комитета постарался — чтобы хоть немного цивильно. Стрижка короткая. За последние месяцы в СИЗО он осунулся, вытянулся, стал как-то острее. Как карандаш, который заточили слишком сильно.</p><p>Судья зачитывает что-то. Я слышу слова, но они долетают до меня с задержкой, как будто между нами — толща воды.</p><p>— ...принимая во внимание полное сотрудничество со следствием...</p><p>Я сжимаю пальцы ещё крепче.</p><p>— ...отсутствие насильственных преступлений в материалах дела...</p><p>Лидия тихо берёт меня за руку. Не говорит ничего. Просто держит.</p><p>— ...суд постановляет назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы условно...</p><p>Вот тут у меня что-то ломается внутри.</p><p>Не громко. Не с треском. Просто — тихо, как лопается мыльный пузырь. Пять лет. Условно. Условно. Он не идёт в тюрьму. Он остаётся здесь. На этой земле. В этом городе. Живой.</p><p>Слёзы текут сами по себе — я даже не успеваю понять, когда это произошло. Просто вдруг моё лицо мокрое, и я хлюпаю носом совершенно по-детски, и мне плевать, что вокруг люди.</p><p>— Господи, — шепчет Лидия. — Господи, Алиса.</p><p>— Тихо, — говорю я. — Тихо, я слушаю.</p><p>Судья продолжает. Условия. Обязательная явка в полицию раз в неделю. Запрет покидать город. Запрет контактировать с лицами, имеющими судимость, и с представителями криминальных структур. Пройти курс социальной реабилитации. Нарушение любого из условий — реальный срок. Немедленно.</p><p>Я слушаю и киваю, как будто это обращаются ко мне. Как будто это мои условия тоже.</p><p>А потом судья говорит ещё кое-что — и вот тут меня накрывает по-настоящему.</p><p>— ...в целях исключения влияния на ход реабилитации и во избежание рецидива социально опасных связей, суд устанавливает запрет на личные контакты осуждённого Громова с лицами, фигурирующими в деле в качестве...</p><p>Я перестаю дышать.</p><p>— ...в том числе с гражданкой Вересовой Алисой Михайловной, сроком на двенадцать месяцев.</p><p>Год.</p><p>Год без встреч. Год без касаний. Год без того, чтобы просто зайти и сказать: вот, я здесь. Я никуда не делась.</p><p>Лидия сжимает мою руку так, что больно. Я не отдёргиваю.</p><p>И в эту секунду Артемий оборачивается.</p><p>Не знаю, разрешено ли это. Наверное, нет. Но он оборачивается — медленно, как будто знает точно, где я сижу. Наши взгляды встречаются через весь зал. Через головы людей, через деревянные скамьи, через воздух, который звенит от напряжения последних месяцев.</p><p>Он улыбается.</p><p>Слабо. Едва заметно. Уголки губ чуть поднялись, и в глазах — что-то тёплое, живое, настоящее. Совсем не похожее на того человека, которого я нашла на операционном столе с ножевыми ранениями и клинической смертью в анамнезе.</p><p>Я улыбаюсь в ответ.</p><p>И плачу одновременно. Это вообще возможно — улыбаться и плакать? Оказывается, да. Ещё как.</p><p>— Алиса, — шепчет Лидия. — Ты в порядке?</p><p>— Нет, — говорю я честно. — Но это нормально.</p><p>После заседания в коридоре — толчея. Журналисты. Адвокаты. Родственники каких-то других подсудимых. Судебные приставы. Обычная суета обычного судебного дня, которому нет никакого дела до того, что у меня только что перевернулась жизнь.</p><p>Лидия тянет меня к выходу, но я не иду.</p><p>— Подожди.</p><p>— Алиса, там нельзя...</p><p>— Подожди, говорю.</p><p>Я останавливаюсь у стены. Прислоняюсь спиной к холодному камню. Жду.</p><p>Артемия выводят через боковую дверь. Двое судебных приставов — по бокам, как конвой, хотя технически он уже не под стражей. Просто процедура. Оформление документов, подписание бумаг — ещё несколько часов до того, как он официально окажется на свободе.</p><p>Он идёт, и его взгляд — по залу, по коридору, по лицам людей. Ищет.</p><p>Находит меня.</p><p>Он делает шаг вперёд. Один. Второй. Пристав — молодой парень с квадратной челюстью — молча берёт его за локоть.</p><p>— Контакты запрещены, — говорит пристав. Не грубо. Просто как факт.</p><p>Артемий останавливается.</p><p>— Знаю, — говорит он приставу. Спокойно. Без возражений.</p><p>Между нами — метров пять. Может, шесть. Я не могу даже дотронуться. Не могу подойти и сказать то, что хочу сказать. Не могу взять его за руку — просто взять за руку, как берут руку человека, которому говорят: я здесь. Ты не один. Всё будет хорошо.</p><p>Он смотрит на меня. Я смотрю на него.</p><p>И тогда он медленно, очень медленно, как будто каждое слово весит тонну, произносит губами — без звука, но я читаю по губам, потому что за эти месяцы научилась:</p><p>— Год. Я подожду.</p><p>Горло перехватывает. Сердце бьётся куда-то не туда — вверх, в рёбра, в ключицы. Год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней без него — без его голоса, без его взгляда, без этих его пауз перед тем, как сказать что-то важное.</p><p>Я киваю.</p><p>И плачу — снова, опять, как будто у меня вообще нет других режимов сегодня.</p><p>— Я тоже, — говорю вслух. Не громко. Но он видит.</p><p>Он видит — это главное.</p><p>Пристав что-то говорит ему. Артемий кивает. Делает шаг. Ещё один. Не оглядывается — или, может, оглядывается, но я уже зажмурилась, потому что не могу смотреть, как он уходит, не могу видеть это в деталях.</p><p>— Алиса. — Лидия обнимает меня сзади. Крепко. — Алиса, он условно. Он на свободе. Это хорошо.</p></section><section><title><p>Глава 83. Восстановление карьеры</p></title><p>— Алиса Михайловна, комиссия по этике сняла все обвинения, — говорит Вера Лаврентьева, глядя на меня через стол своего кабинета. — Теперь уже официально ты признана жертвой манипуляций. Можешь работать спокойно.</p><p>Я сижу напротив неё и слушаю эти слова так, будто они произносятся в другой комнате. За двойным стеклом. Жертва манипуляций. Официально. Как будто кто-то взял мою жизнь последних месяцев, всё то, что я пережила, всё то, что чувствовала, все страхи и решения, которые я принимала сознательно, с открытыми глазами, отдавая себе отчёт в каждом шаге — и упаковал это в аккуратную бумажку с печатью. Жертва. Вот твоя справка, иди работай.</p><p>Мне хочется засмеяться. Но я сдерживаюсь.</p><p>— Понятно, — отвечаю я. И голос у меня ровный, что само по себе почти подвиг.</p><p>Вера смотрит на меня с той особенной материнской озабоченностью, которую я за прошедшие месяцы научилась распознавать безошибочно. В кабинете у неё пахнет кофе и бумагами, на подоконнике стоит горшок с геранью — та самая, которая тут сто лет. Я смотрю на эту герань и думаю: она пережила всё. Всю эту историю с Артемием, со следствием, с комиссией по этике. Стоит и цветёт. Красава блин.</p><p>Вера хочет что-то добавить — что-то вроде «я рада» или «ты молодец» — но, видимо, видит что-то в моём лице, что её останавливает.</p><p>— Завтра выходишь в первую смену, — говорит она вместо этого. — Реанимация.</p><p>— Хорошо.</p><p>Я встаю, беру куртку. Уже в дверях слышу её голос:</p><p>— Алиса. Я рада, что всё разрешилось.</p><p>Оборачиваюсь. Смотрю на неё секунду.</p><p>— Я тоже, — говорю я. — Спасибо, Вера Николаевна.</p><p>Выхожу в коридор и чуть не сталкиваюсь с Ксенией Рыковой, которая, судя по всему, шла мимо совершенно случайно — только вот уши у неё красные, а взгляд слишком быстро уходит в сторону. Понятно. Подслушивала. Добрейшая Ксения, которая ещё недавно требовала с меня двести тысяч рублей и строила глазки в сторону моей лицензии.</p><p>— Алиса, — говорит она, и в голосе такая смесь вины и облегчения, что становится почти смешно.</p><p>— Ксения, — отвечаю я с интонацией человека, которому глубоко всё равно.</p><p>— Я... — она запинается, мнёт в руках что-то невидимое. — Я хотела сказать, что рада. Что комиссия...</p><p>— Ксения. — Я останавливаюсь и смотрю на неё прямо. Она моргает. — Ты уже сказала. Всё нормально.</p><p>Это не прощение. Это просто констатация факта: я слишком устала, чтобы тратить злость на людей, которые и так уже чувствуют себя неловко. Пусть живёт со своей неловкостью. Это её груз, не мой.</p><p>Иду по коридору. И первое, что слышу, выйдя из административного крыла, — это голоса медсестёр за углом. Негромкие, осторожные. Такие, которыми говорят, когда думают, что их не слышат.</p><p>— Слышала? Вересову оправдали.</p><p>— Та, что влюбилась в преступника?</p><p>— Ну да. Говорят, он её использовал...</p><p>— Бедная, наивная.</p><p>Я замедляю шаг. Стою секунду, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Раньше такие слова обжигали бы, как кипяток. Раньше я бы развернулась, влетела за угол и объяснила бы им — доходчиво и без лишних церемоний — что они понятия не имеют, о чём говорят. Раньше у меня бы задрожали руки и голос, я бы сказала что-нибудь резкое, потом злилась бы на себя за это. Потом долго не могла бы заснуть.</p><p>Сейчас я просто иду дальше.</p><p>Пусть думают, что хотят. Правду знают только двое — я и Артемий.</p><p>И этого достаточно. Почти достаточно.</p><p>На следующий день я выхожу в первую смену.</p><p>Реанимация встречает меня привычным запахом антисептика и резины, гудением аппаратов и тем особенным напряжением воздуха, которое бывает только здесь — как будто само пространство всё время находится на грани, на краю, в ожидании. Я переодеваюсь в раздевалке. Завязываю халат, засовываю волосы под шапочку. Движения автоматические, отработанные до рефлекса.</p><p>Вхожу в отделение.</p><p>— О, Алиса Михайловна вернулась! — Санитарка Рита широко улыбается. Она, кажется, единственная, кто рад мне совершенно искренне и без всяких подтекстов. — Мы скучали!</p><p>— Я тоже, Рит.</p><p>Остальные реагируют по-разному. Кто-то кивает с нейтральным видом — здравствуйте, коллега. Кто-то демонстративно уходит изучать карту пациента. Кто-то смотрит чуть дольше, чем нужно, с тем особенным любопытством, которое люди стараются скрыть, но не очень умеют. Я это любопытство чувствую физически — как лёгкое давление на кожу. Ничего, привыкну.</p><p>Игорь Светлов появляется в ординаторской ровно через десять минут после начала моей смены. Видит меня. И делает то единственное, на что у него, судя по всему, хватает сил, — разворачивается и уходит. Без слов, без взгляда, без ничего. Дверь закрывается с тихим щелчком.</p><p>Вот и ладно, думаю я, открывая папку с историями болезней. Нам обоим так проще.</p><p>Работаю. По-настоящему работаю — в первый раз за очень долгое время без той двойной жизни, когда одна часть тебя делает своё дело, а другая в это время ведёт в голове отдельный театр из страха, тревоги и невозможных планов. Первые часа два я почти не думаю ни о чём лишнем. Это, наверное, и есть главная ценность реанимации — здесь некогда. Здесь каждую секунду кто-то требует твоего полного присутствия.</p><p>Я делаю обход. Палата за палатой, карта за картой. Говорю с пациентами коротко, по делу. Один — пожилой мужчина после операции на сердце — смотрит на меня и говорит:</p><p>— Вы новенькая?</p><p>— Нет. Я уже давно здесь работаю. Просто давно не было этой смены.</p><p>Он кивает. Смотрит внимательно.</p><p>— У вас хорошие руки, — говорит он. — Спокойные.</p><p>Я улыбаюсь. Неожиданный комплимент от человека, который только что пережил операцию.</p><p>— Спасибо. Поправляйтесь.</p><p>Спокойные руки. Ну, пусть так. Снаружи — да. Снаружи у меня всё спокойно.</p><p>В обед я пью кофе в ординаторской одна. Ем бутерброд, который принесла из дома, смотрю на стену. На стене — старый плакат с анатомическим атласом, который висит здесь, наверное, лет пятнадцать. Я его знаю наизусть. Каждую линию, каждую подпись.</p></section><section><title><p>Глава 84. Полгода спустя</p></title><p>Август. Жара, от которой плавится асфальт и мозги одновременно.</p><p>Я стою у окна ординаторской и смотрю на больничный двор. Там, внизу, мамаша катит коляску вдоль клумб с петуниями, дед на скамейке кормит голубей, медбрат Костя из третьего отделения стоит в тени акации и пялится в телефон. Всё как обычно. Всё как всегда. Жизнь продолжается по расписанию — восемь утра, белые халаты, запах хлорки и немного чужой боли.</p><p>Только у меня она продолжается как-то вполсилы.</p><p>Шесть месяцев. Почти сто восемьдесят дней. Я не считаю точно — это было бы уже совсем клинически нехорошо, как сказала бы Лидия. Хотя что она знает о клинически нехорошо. Она не ждёт. Она живёт нормальной жизнью с нормальными людьми и нормальными проблемами — пробки, дедлайны, какой фильм в пятницу посмотреть. Я ей завидую. Немного. В хорошем смысле.</p><p>Я прижимаю лоб к стеклу. Стекло горячее — вот тебе и охлаждение. Август издевается.</p><p>Артемий сейчас где-то. Я не знаю где. Условия запрещают контакты — ни звонки, ни встречи, ни передачи прямые. Только редкие письма через адвоката, которому я уже успела надоесть своими звонками с вопросом: есть что-нибудь? Нет ничего? Совсем ничего? Он отвечает терпеливо — умеет, профессия обязывает. Последнее письмо было три недели назад. Короткое, будто Артемий взвешивал каждое слово на аптечных весах, прежде чем поставить точку.</p><p>Написал, что всё нормально. Что справляется. Что думает обо мне.</p><p>Нормально. Справляется. Думает.</p><p>Я перечитывала это письмо раз двадцать, наверное. Ищу между строк что-то, чего он не написал. Что скучает сильнее, чем говорит. Что устал. Что считает дни так же, как я. Не нашла — или нашла, но не хочу себя обнадёживать. Надежда — штука ненадёжная, простите за каламбур.</p><p>Зато злость надёжная. Злость на Терентьева, который сидит где-то на своих двадцати пяти годах и наверняка думает, что испортил нам всё. На систему, которая дала Артемию условный срок с таким количеством ограничений, что проще было дать реальный. На себя — за то, что иногда, в три часа ночи, когда совсем не спится, я думаю: а если зря? А если это не любовь, а привычка? А если я просто такой человек, который не умеет отпускать?</p><p>Но потом вспоминаю его глаза в тот последний момент перед тем, как увели. И злость на себя проходит. Остаётся только — ждать.</p><p>— Вересова, — в дверях появляется Валентина из регистратуры, прядь выбилась из-под шапочки, лицо озабоченное. — Тебя в третьей ждут. Плановый пришёл, а Сомов ещё не вернулся с обхода.</p><p>— Иду, — говорю я и отлипаю от стекла.</p><p>Вот и вся поэзия на сегодня.</p><p>Работа меня держит. Это единственное, что работает безотказно — надёжней часов, надёжней людей, надёжней самой лучшей таблетки. Пациенты приходят, уходят, я ставлю диагнозы, выписываю назначения, объясняю, успокаиваю, иногда ругаюсь с теми, кто не принимает лекарства и потом удивляется, почему хуже. Жизнь крутится, как колесо, и я — спица в этом колесе. Необходимая. Иногда скрипящая, но необходимая.</p><p>Раньше мне хватало.</p><p>Теперь нет. Теперь я знаю разницу.</p><p>Кабинет встречает меня мужчиной лет пятидесяти с грустными глазами и жалобами на давление, усталость и головные боли по утрам. Садится, достаёт из кармана мятую бумажку с записанными симптомами — видно, что жена заставила записать, чтобы не забыл у врача. Я осматриваю, слушаю, задаю вопросы. Он говорит о работе, о стрессе, о том, что засиживается допоздна, о том, что жена всё-таки вытащила его, наконец.</p><p>— Жена правильно сделала, — говорю я, выписывая направление.</p><p>И что-то сжимается у меня в груди. Резко, как будто кто-то сцепил пальцы и дёрнул изнутри.</p><p>Жена. Заставила. Пришёл.</p><p>Некому заставить меня нормально есть. Некому позвонить в одиннадцать вечера, когда я лежу в темноте и прокручиваю в голове те несколько минут в зале суда — его взгляд через плечо конвоира, тот самый, от которого хочется одновременно плакать и смеяться. Некому сказать утром: ты плохо выглядишь, поешь нормально. Некому просто быть.</p><p>Артемий был.</p><p>Теперь нет.</p><p>— Вот, — протягиваю мужчине направление, — на ЭКГ, общий анализ крови, к кардиологу на следующей неделе. И перестаньте работать после девяти — это не рекомендация, это предписание.</p><p>Он улыбается виновато. Кладёт бумажку в нагрудный карман. Уходит.</p><p>Я остаюсь на минуту в пустом кабинете, смотрю на незаправленную кушетку. Стандартная больничная кушетка, обтянутая дерматином. Сколько людей сидело на ней. Сколько страхов, сколько надежд. Одна кушетка — и столько историй.</p><p>Как-то раз, давно, Артемий сидел вот так же — на краю больничной кровати, смотрел на меня с тем выражением, которое я тогда ещё не умела читать. Теперь умею. Теперь знаю, что это было.</p><p>Выхожу в коридор.</p><p>Вера Николаевна идёт навстречу с папками под мышкой. Смотрит на меня своим особым взглядом — тем, которым опытные врачи смотрят на коллег, у которых что-то не так, но говорить об этом прямо неловко.</p><p>— Как ты? — спрашивает просто.</p><p>— Нормально.</p><p>Она молчит секунду. Потом ещё секунду.</p><p>— Алиса.</p><p>— Вера Николаевна, — говорю я ровно, — правда нормально. Работаю. Сплю. Ем. Всё функционирует в штатном режиме.</p><p>— Функционирует, — повторяет она, и в этом слове столько тихого скепсиса, что хватило бы на целый консилиум.</p><p>— Это не так плохо, — я пожимаю плечами. — Некоторые и вовсе не функционируют.</p><p>— Алиса, — она чуть понижает голос, оглядывается по сторонам. Коридор полупустой, кто-то вдалеке, никто не слушает. — Ты помнишь, как выглядела в начале всей этой истории? Была живая. Злая, испуганная, но живая. Вот этого сейчас нет.</p><p>Это задевает сильнее, чем я ожидала. Потому что правда.</p><p>— Всё вернётся, — говорю я.</p><p>— Я надеюсь, — она смотрит ещё немного, потом кивает. — Если захочешь поговорить — знаешь, где меня найти.</p><p>— Знаю. Спасибо.</p><p>Она уходит. Я смотрю ей вслед и думаю: вот человек, который умеет предложить помощь и не обижаться, когда ею не пользуются. Это редкость — в жизни вообще, не только в медицине.</p></section><section><title><p>Глава 85. Новость от Семёна Градова</p></title><p>Телефон звонит в половине седьмого утра.</p><p>Я только что вернулась с ночного дежурства. Кофе ещё не успел завариться. Я стою посреди кухни с кругами под глазами и мыслями, которые никак не желают выключаться. Артемий. Его последнее письмо. Слова, которые он написал кривым почерком на листе бумаги из дешёвой тетради. Я читала это письмо столько раз, что знаю его наизусть — каждую букву, каждую запятую, каждое слово, за которым он прятал то, что не умел говорить вслух.</p><p>Телефон на столе подпрыгивает и снова звонит.</p><p>Незнакомый номер.</p><p>В другое время я бы не взяла. Мало ли кто звонит в такую рань — реклама, ошиблись номером, кто-то очередной из тех, кто думает, что его дело важнее моего сна. Но сейчас я хватаю трубку с каким-то тупым предчувствием, как будто кто-то тянет меня за руку из другого конца комнаты.</p><p>— Алиса Вересова?</p><p>— Да, — отвечаю я хрипло.</p><p>— Это медсестра из первой городской. Вас просит Семён Иванович Градов. Говорит, вы его знаете.</p><p>Сердце проваливается куда-то вниз.</p><p>Градов. Господи. Он опять в больнице.</p><p>Я уже тяну куртку с вешалки, не дослушав.</p><p>— Я еду, — говорю я. — Скажите ему, что еду.</p><p>Пробки. Серое утро за окном — такое же мутное и размытое, как моё сознание после бессонной ночи. Я смотрю на дома, мелькающие мимо, и думаю о том, что последний раз видела Семёна два месяца назад. Он тогда ещё шутил про свои болезни и жаловался, что молодые следователи нынче пошли никчёмные. Выглядел усталым, но живым. Глаза острые, как всегда. Голос с хрипотцой, но твёрдый.</p><p>Первая городская. Я знаю эту больницу как свои пять пальцев — не потому что здесь работаю, а потому что бывала здесь достаточно, чтобы чувствовать запах коридоров. Хлорка и что-то сладковатое, видимо так пахнет болезнь. Человек привыкает к чему угодно, даже к запаху чужой беды.</p><p>Мне говорят палату. Третий этаж, в конце коридора.</p><p>Я иду и стараюсь не бежать.</p><p>Семён лежит на кровати с бортиками, укрытый по грудь больничным одеялом. Лицо серое. Руки тонкие — я не помню, чтобы его руки были такими тонкими. Но глаза — да. Глаза те же самые. Живые, внимательные, немного насмешливые, даже сейчас. Он смотрит на меня, когда я вхожу, и чуть заметно улыбается одним уголком рта.</p><p>— Явилась, — говорит он. Голос тихий, но в нём всё та же интонация человека, который привык, что его слушают.</p><p>— Явилась, — подтверждаю я и опускаюсь на стул рядом с кроватью. — Что происходит? Почему вы опять здесь? Когда вас положили?</p><p>— С неделю назад. — Он чуть морщится, как будто эта информация его самого раздражает. — Сердце. Говорят, изношенное. Ну, ещё бы — столько лет с людьми работал. Тут любое сердце будет изношенным.</p><p>Я смотрю на его руки. На капельницу. На монитор в углу, который тихо пикает с монотонным равнодушием.</p><p>— Семён Иванович, вы должны были сказать. Позвонить хотя бы.</p><p>— Зачем? — Он поднимает бровь. — Чтобы ты прибежала переживать? У тебя своих переживаний хватает.</p><p>— Вы — мой друг, — говорю я, и голос у меня немного ломается на этом слове. — Вы мне помогали. Вы мне советовали. Это не просто так. Это не... — Я не заканчиваю фразу, потому что не знаю, как закончить.</p><p>Семён смотрит на меня долго. Потом вздыхает — медленно, аккуратно, как будто воздух у него сейчас на счету.</p><p>— Девочка, — говорит он. — Подойди ближе. Есть кое-что, что я хочу тебе сказать.</p><p>Я придвигаю стул вплотную к кровати. Его рука лежит поверх одеяла — сухая, в пятнах. Я накрываю её своей.</p><p>— Слушаю вас.</p><p>Он молчит несколько секунд. Смотрит куда-то в сторону окна, где за стеклом холодное утро и голые ветки деревьев.</p><p>— Я наводил справки, — говорит он, наконец. — Про твоего Артемия.</p><p>Моё сердце делает что-то странное. Сжимается и разжимается не в своём ритме.</p><p>— Что значит... наводили справки?</p><p>— Значит то, что значит. — Он чуть усмехается. — Старые связи ещё работают, пока я жив. Попросил кое-кого посмотреть, как он там.</p><p>— Семён... — начинаю я.</p><p>— Молчи, — говорит он негромко, но таким тоном, что я замолкаю. — Молчи и слушай. У меня сейчас нет сил на долгие разговоры. Поэтому — слушай.</p><p>Я сжимаю его руку. Киваю.</p><p>— Твой Артемий работает волонтёром в реабилитационном центре.</p><p>Тишина.</p><p>Я не сразу понимаю, что он сказал. Слова доходят как через вату — медленно, неравномерно, каждое отдельно.</p><p>Волонтёром. Реабилитационный центр.</p><p>Артемий.</p><p>— Что? — Мой голос совсем тихий.</p><p>— Что слышала. — Семён переводит взгляд обратно на меня. — Работает с подростками. Из криминальных семей в основном. Те, кто на пороге — или туда, или обратно. Знаешь, сколько таких?</p><p>Я не знаю. Я мотаю головой.</p><p>— Много. — Он снова вздыхает. — Говорят, он хороший наставник. Строгий, но не злой. Не читает мораль. Просто разговаривает. Рассказывает, как оно бывает. Из собственного опыта.</p><p>У меня щиплет глаза. Я не хочу плакать здесь, в больничной палате, у постели больного человека. Это неуместно. Это лишнее. Семён не за этим меня позвал.</p><p>Но слёзы уже текут. Тихо, сами по себе, как будто я не при чём.</p><p>— Правда? — спрашиваю я.</p><p>— Правда. — Семён смотрит на меня внимательно. — Ты думала, что он не изменится. Или боялась, что не изменится. Я видел — боялась.</p><p>— Я не... — начинаю я и снова замолкаю.</p><p>Потому что правда. Боялась.</p><p>Я писала ему письма. Длинные, честные, иногда злые. Я писала всё, что думала — о нас, о нём, о том, что было и что будет. Он отвечал — скупо, но верно. Каждое слово выверенное, как всегда у него. Я читала его ответы по десять раз, пытаясь понять, что за ними стоит. Изменился ли он по-настоящему или только говорит правильные слова, потому что знает, что я хочу их слышать.</p><p>Это был страх. Самый настоящий, тупой, животный страх — что я дождусь, а там окажется всё тот же человек. Только старше. Только с другим набором оправданий.</p><p>— Семён Иванович... — Мой голос ломается. — Он действительно изменился?</p></section><section><title><p>Глава 86. Компенсация Марине</p></title><p>Четверг. Половина одиннадцатого утра. Я сижу в ординаторской и жую холодный бутерброд с сыром, который приготовила ещё в шесть — и который окончательно превратился в резиновую подошву часа три назад. За окном моросит мерзкий осенний дождь, такой мелкий и настойчивый, что даже злиться на него нет сил. Просто серость. Просто будни.</p><p>Просто жизнь без Артемия.</p><p>Вот одна я — та, которая привыкает. Встаёт в шесть, смотрит на белый потолок, думает: «Ну и что? Другие живут и ничего». Потом идёт на смену, работает, молчит, улыбается пациентам. Говорит «всё будет хорошо» так уверенно, что сама почти верит. Фарфоровая Алиса Вересова, у которой всё под контролем — расписание, дежурства, аккуратные пометки в журнале. Снаружи — идеально. Внутри — считает дни.</p><p>Вот вторая я — та, которая не привыкает. Та, что каждый вечер достаёт его последнее письмо, читает одни и те же строки до тех пор, пока слова не расплываются, и думает: господи, как долго ещё. Как долго мне отсчитывать эти дни?</p><p>Сколько прошло с тех пор, как Артемий получил условный срок? Господи. Пять лет условно. Запрет на личные контакты. Красивая мёртвая юридическая формулировка, которая на деле значит: никаких звонков. Никаких встреч. Письма — через адвоката, с задержкой. Я пишу каждые две недели. Он отвечает раз в месяц — когда успевает, когда не устал, когда есть что сказать такого, что не пройдёт через цензуру надзорного офицера.</p><p>В прошлом письме написал, что работает с подростками при фонде «Второй шанс». Три раза в неделю — после работы на складе, где числится разнорабочим. Артемий Громов, бывший шантажист, бывшая правая рука Терентьева — разгружает коробки и занимается с трудными подростками. Бесплатно. По вечерам.</p><p>Я прочитала это письмо раз двадцать. Смеялась и плакала одновременно — что выглядело, должно быть, пугающе, потому что Лидия тут же появилась в дверях с чашкой чая, которого я не просила.</p><p>— Ты опять письмо читаешь, — сказала она. Не вопрос — констатация.</p><p>— Это не запрещено, — ответила я.</p><p>— Нет. Но это симптоматично.</p><p>Я смотрела на неё. Лидия — моя подруга, мой психолог, мой персональный детектор тревожных сигналов. Она уселась напротив, поставила чашку, скрестила руки — поза «я сейчас скажу тебе то, что ты не хочешь слышать».</p><p>— Алиса, — сказала она. — Семь месяцев — это много. Ты живёшь в режиме ожидания, как будто твоя собственная жизнь — это черновик. Вот закончится срок, вот встретитесь, вот тогда начнётся настоящее. Но это и есть твоя настоящая жизнь. Прямо сейчас.</p><p>— Я знаю, — сказала я.</p><p>— Нет, не знаешь. — Голос у неё стал мягче — не профессиональный, а человеческий. — Ты работаешь на износ. Ты никуда не ходишь. Когда ты последний раз просто смеялась? Не потому что письмо — а просто так?</p><p>Я подумала.</p><p>— В прошлую пятницу, — сказала я. — Витя из хирургии рассказал анекдот про хирурга и бухгалтера.</p><p>Лидия закрыла глаза.</p><p>— Господи. Витин анекдот — это не смех, это инстинкт выживания в коллективе.</p><p>— Лид, — сказала я терпеливо. — Я в порядке. Правда. Не идеально, но в порядке. Я не разваливаюсь. Я работаю, я ем, я сплю — иногда, — я читаю письма и жду. Это мой выбор. Я сделала его осознанно.</p><p>Лидия смотрела на меня долго — с той задумчивостью, которую я научилась различать. Это не «ты не права». Это «я понимаю, что ты права, но мне всё равно тяжело это видеть».</p><p>— Ладно, — сказала она, наконец. — Ладно. Только — не переставай жить пока. Идёт?</p><p>— Идёт, — согласилась я.</p><p>Она ушла. Я допила её чай — потому что свой заварить было лень, а холодный бутерброд уже не лез. Смотрела в окно на серый сентябрьский двор и думала: а ведь она права. Не в том, что не стоит ждать. В том, что это и есть жизнь — прямо сейчас, в этой ординаторской, с этим холодным чаем и этим дождём. Это не черновик. Это настоящее.</p><p>Просто — неполное.</p><p>Я привыкла к неполноте. Это, наверное, и есть взросление — понять, что жизнь редко бывает полной, что всегда чего-то не хватает, и научиться с этим жить. Не ныть. Не требовать от мира невозможного. Просто — жить.</p><p>В дверь стучат.</p><p>— Войдите, — говорю я, откладывая недоеденный бутерброд.</p><p>Дверь открывается медленно, почти осторожно. Как будто человек не уверен, что имеет право входить. Я поднимаю взгляд — и на секунду не узнаю её.</p><p>Потом узнаю.</p><p>Марина Соловьёва.</p><p>Она другая. Совсем другая, чем зимой. Тогда от неё веяло болью — не острой, не кричащей, а хронической. Как долго незаживающая рана, к которой привыкаешь, но которая всё равно ноет. Тогда она говорила тихо, медленно, осторожно, как будто слова причиняли ей физическую боль — и они действительно причиняли. «Вы понимаете, что значит жить с этим? Каждый день просыпаться и понимать, что твоя семья сломана из-за того, что какой-то человек решил, что чужая жизнь — это инструмент?»</p><p>Я слушала и думала: вот она, цена. Не абстрактная. Живая. Папа с больным сердцем, которому не на что лечиться. Мама, убитая горем. Сама Марина — молодая, сильная, но усталая той усталостью, которая глубже физической.</p><p>И я любила человека, который это сделал. До сих пор люблю.</p><p>Сейчас она стоит в дверях в тёмно-синем плаще. Волосы мокрые от дождя. Смотрит на меня — не с ненавистью, не с обвинением, не с болью. Просто смотрит.</p><p>— Доктор Вересова, — говорит она. — Можно?</p><p>— Конечно. — Я встаю, указываю на стул. — Садитесь, Марина.</p><p>Она садится аккуратно — как садятся люди, которые не хотят занимать много места. Складывает руки на коленях. Смотрит чуть в сторону — секунду, две — потом на меня.</p><p>— Я должна вам кое-что сказать, — произносит она.</p><p>— Слушаю.</p><p>Снова молчание. Дождь за окном усиливается — уже не моросит, а идёт по-настоящему, барабанит по карнизу. Я жду. Не тороплю.</p><p>— Артемий Громов, — говорит Марина, — выплачивает компенсацию моей семье.</p><p>Слова складываются, и смысл запаздывает. Как эхо в пустом коридоре — приходит позже звука.</p></section><section><title><p>Глава 87. Письмо от Ирины</p></title><p>Конверт лежит у меня на столе с утра.</p><p>Я прихожу на смену, бросаю куртку на спинку стула, включаю чайник — и вижу его. Белый, плотный, без обратного адреса. Только моя фамилия, написанная каллиграфическим почерком человека, который привык, что на его слова обращают внимание. Адвокат Барский сказал мимоходом, когда передавал конверт: какая-то женщина просила лично в руки. Больше ничего. Молча вышел, даже не оглянулся. Барский вообще человек немногословный — именно за это я его и ценю.</p><p>Я смотрю на конверт. Конверт смотрит на меня.</p><p>Господи, ну и кто ещё не успел испортить мне жизнь?</p><p>Вот одна я — та, которая уже устала от чужих сюрпризов, анонимных угроз, писем в конвертах и людей, которые появляются не вовремя с разговорами, которые хочется не слышать. Вот вторая я — та, которая всё равно возьмёт и вскроет. Потому что иначе буду весь день думать, гадать, вздрагивать от каждого шороха в коридоре и злиться на собственную нерешительность. Это называется «я не могу остановиться», да. Лида бы сказала именно эти слова, с той интонацией, которую я уже выучила наизусть — чуть уставшей, чуть ироничной, но всегда тёплой.</p><p>Вскрываю.</p><p>Листок бумаги. Плотной, хорошей — дорогой. Написано от руки, чернилами, не шариковой ручкой, которую суёшь в карман халата. Нормальной перьевой ручкой, если я правильно понимаю. Почерк ровный, красивый, с лёгким наклоном вправо. Такой почерк у людей, которые контролируют всё. Или привыкли контролировать — что не всегда одно и то же, и разница между этими двумя вещами иногда стоит очень дорого.</p><p>«Доктор Вересова.</p><p>Я ненавидела вас. Хотела разрушить. Но сейчас понимаю — вы дали ему то, чего я не могла. Веру в то, что он может быть лучше.</p><p>Я любила Артемия эгоистично. Хотела владеть. Использовала. А вы любите его настоящей любовью. Той, что требует жертвы, а не владения.</p><p>Берегите его. Или я вернусь.</p><p>Ирина».</p><p>Я читаю один раз. Потом ещё раз. Потом откладываю листок на стол, смотрю в окно, где серое сентябрьское небо давит на крыши больничного корпуса, и пытаюсь понять, что именно я сейчас чувствую.</p><p>Злость? Нет. Уже нет.</p><p>Облегчение? Может быть.</p><p>Что-то вроде... понимания? Признания? Такого тихого, неожиданного момента, когда вдруг видишь человека по-другому — не как угрозу, не как соперницу, не как роковую красотку с ядовитой насмешкой в глазах. А просто как человека. Со своей болью, своими ошибками, своим способом любить, который оказался не тем, который нужен. Который не подошёл. Как ключ, который почти совпадает с замком — ну почти, ну вот же, чуть-чуть — но не открывает.</p><p>Я беру листок ещё раз. Перечитываю первую строчку: «Я ненавидела вас». Не «ненавижу» — прошедшее время. Было. Прошло. Она сознательно выбрала именно это время — я уверена. Человек с таким почерком всё делает сознательно.</p><p>«Хотела разрушить».</p><p>Тоже прошедшее. Тоже: было, хотела, но это уже не так.</p><p>«Но сейчас понимаю».</p><p>Вот здесь — настоящее время. Сейчас. Не тогда, не потом. Прямо сейчас, в момент, когда она держала ручку и писала это письмо.</p><p>Я думаю о том, сколько раз она переписывала этот листок. Наверное, несколько. Наверное, первый вариант был другим — злее, острее, с той ядовитостью, которую я видела в ней при встрече. Потом — другой. И ещё один. Пока не получилось вот это: сухо, честно, без лишних слов. Три абзаца и одна угроза на прощание.</p><p>Это работа. Это труд. Это значит, что она думала над этим письмом долго.</p><p>Ирина Островская уезжает за границу. Новая работа, новая жизнь. Это мне тоже сказал Барский — именно так, нейтрально, как несущественную информацию для справки, пока убирал конверт с моим письмом Артемию в свою красную папку. Ирина уезжает, и перед отъездом пишет письмо женщине, которую ненавидела. Пишет от руки, чернилами, на дорогой бумаге, каллиграфическим почерком.</p><p>Это требует мужества. Больше мужества, чем многие думают. Больше мужества, чем кричать и обвинять и хлопать дверями. Написать такое письмо — это значит признать. Что ты проиграла. Что ты ошиблась. Что другой человек сделал то, что у тебя не получилось. И не просто признать про себя, наедине с зеркалом в ванной — а написать. Отправить. Дать этому признанию стать реальным.</p><p>Я встаю из-за стола, подхожу к окну. Внизу, на парковке, кто-то паркует старую синюю «восьмёрку» криво — занимает полтора места, не замечает этого, выходит и уходит как ни в чём не бывало. Нормальная жизнь. Обычное утро. Я смотрю на эту «восьмёрку» и думаю об Ирине. О том, как она собирала чемоданы — наверное, ночью, когда не нужно ни перед кем держать лицо. О том, что она положила в эти чемоданы. Что взяла с собой, а что решила оставить здесь.</p><p>Мы с ней никогда не были в одинаковых условиях. Она знала Артемия раньше. Знала его другим — закрытым, холодным, расчётливым, тем, который использовал людей как инструменты и не испытывал по этому поводу особого сожаления. И она, наверное, тоже хотела его изменить. По-своему. Своими методами. Давлением, ревностью, той ядовитой нежностью, которая держит крепче цепей и в итоге только душит.</p><p>Только у неё не получилось.</p><p>Не потому что она плохая. Не потому что я лучше. Просто иногда один человек не может дать другому то, что ему нужно, сколько ни старайся. Не та химия, не тот момент, не та история. Так бывает — и это не чья-то вина. Это просто так. Жестоко и несправедливо — просто так. Мне бы следовало это помнить, когда мне кажется, что я заслужила что-то своей правильностью.</p><p>Я возвращаюсь к столу. Беру листок снова, читаю последнюю строчку: «Берегите его. Или я вернусь».</p><p>И смеюсь. Не злобно — просто. Потому что даже в прощальном письме Ирина не смогла удержаться от угрозы. Это так по-человечески, что хочется плакать. Вот она — её настоящая суть, которую не спрячешь ни за каллиграфическим почерком, ни за дорогой бумагой, ни за аккуратными фразами. Ирина уходит, но уходит собой. Не пытается быть лучше, чем есть. Пишет как есть: «я признаю тебя» и тут же — «но попробуй только облажаться, я вернусь».</p></section><section><title><p>Глава 88. Срок истекает</p></title><p>Письмо лежит на столе уже сорок минут. Я не убираю его. Не складываю обратно в конверт. Просто смотрю, как строчки чуть расплываются перед глазами — не от слёз, нет, просто от того, что я перечитываю их в третий, четвёртый, пятый раз, и каждый раз что-то сжимается внутри так, что дышать становится чуть труднее. Будто кто-то медленно затягивает петлю на моей груди, а я только и могу, что сидеть и наблюдать, как воздух уходит, как слова впиваются в память, как каждая фраза режет глубже, чем в прошлый раз. И я думаю: вот оно, доказательство, что бумага терпеливее меня. Она не коробится, не кричит, не пытается сбежать. Она просто лежит и ждёт, пока я окончательно осознаю, что это не просто буквы на листе.</p><p>«Алиса. Год прошёл. Я изменился».</p><p>Три слова. И весь год в них.</p><p>Господи, что со мной происходит. Я — Алиса Вересова, тридцать один год, врач-терапевт с дипломом, с практикой, с какими-никакими мозгами — сижу на кухне в восемь утра в халате с кружкой остывшего кофе и читаю письмо так, как будто это не просто листок бумаги, а бомба с часовым механизмом, которая вот-вот взорвётся и разнесёт мою и без того шатающуюся жизнь в клочья. Мозг кипит. В голове дым. Мысли путаются, цепляются одна за другую, как пьяные на лестничной клетке, и никак не выстраиваются в нормальную, логичную цепочку. А только крутятся, крутятся, крутятся, как бельмо на глазу.</p><p>Лидия бы сейчас сказала что-нибудь умное. Что-нибудь про паттерны и зависимость. Про то, что я снова делаю то, что умею лучше всего — цепляюсь за человека, который должен меня пугать, а не притягивать, как моль на огонь. Про то, что моя так называемая любовь на самом деле — это привычка спасать, и что мне надо это в себе перебороть раз и навсегда. Я сижу, смотрю на эти чёртовы строчки и думаю: может, она и права. Может, я действительно больна. Только не телом — душой. И лекарства от этого нет.</p><p>Но Лидии здесь нет. А письмо — вот оно.</p><p>Я встаю, подхожу к окну. Январь снаружи — серый, тихий, холодный. Деревья без листьев, чёрные ветки на белёсом небе. Редкие прохожие торопятся куда-то, засунув руки в карманы, подняв воротники. Жизнь идёт, всем плевать на мои душевные терзания, и в этом есть что-то успокаивающее.</p><p>Хорошо. Давай по-взрослому.</p><p>Вот одна я — та, которая испугалась и хочет порвать письмо на клочки, бросить в мусорку и сделать вид, что ничего не было. Она кричит внутри меня: «Алиса, ты провела без него целый год. Год! Ты восстановилась. Ты снова работаешь, снова ходишь на йогу по средам, снова иногда смеёшься по-настоящему, а не через силу. Ты вытащила себя из ямы, в которую сама же и прыгнула. Зачем тебе это снова? Зачем опять всё это? Зачем опять эти ночи без сна, эти вопросы без ответов, эта боль, которая не проходит, а только затаивается, чтобы ударить сильнее?»</p><p>Вот вторая я — та, которая держит это письмо так крепко, будто оно может растаять в руках или испариться от одного неосторожного движения. Она молчит. Просто молчит, смотрит на строчки и чувствует, как что-то внутри сжимается в комок. Она не кричит. Она не спорит. Она просто знает, что, как бы ни было больно, как бы ни было страшно, она не сможет его выбросить. Потому что это не просто письмо. Это шанс. Или ловушка. Или то и другое вместе.</p><p>«Хочу увидеть тебя. Не чтобы вернуть прошлое. А чтобы показать, кем я стал».</p><p>Кем он стал.</p><p>Я опускаюсь обратно на стул. Кофе совсем холодный. Ладно, пусть.</p><p>За этот год я видела его только через стекло в СИЗО и в суде. Читала письма, написанные аккуратным почерком, которые становились всё более живыми, всё менее выверенными от месяца к месяцу. Сначала он писал как человек, который взвешивает каждое слово, боясь сказать лишнее. Потом — как человек, которому есть что сказать и который, наконец, позволяет себе это сделать.</p><p>Это письмо — другое.</p><p>Это письмо написал кто-то, кто не боится.</p><p>Я беру телефон. Набираю Лидию. Три гудка — и она берёт трубку, и по голосу сразу понятно, что она ещё в постели и что воскресное утро для неё — вещь священная.</p><p>— Алиса, восемь утра. В воскресенье. Кто-то умер?</p><p>— Никто не умер. Он написал.</p><p>Пауза. Шорох. Лидия садится в кровати — я это чувствую по звуку.</p><p>— Когда?</p><p>— Письмо пришло вчера вечером. Я не спала всю ночь.</p><p>— Алиса.</p><p>— Что «Алиса»? Я просто говорю тебе факты. Письмо пришло, я не сплю, он зовёт на встречу.</p><p>— На встречу. — Голос у неё стал другим. Не сонным. Острым. — Куда?</p><p>— В Приморск. В субботу. В кафе «Маяк» у набережной.</p><p>— Это сто пятьдесят километров.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Алиса, стой. Стой и дыши. — Лидия говорит медленно, как будто я ребёнок, которому объясняют, что плита горячая. — Ты год собирала себя по кусочкам. Ты год работала, ходила на терапию ко мне, строила жизнь. И сейчас одно письмо — и ты уже готова сорваться за сто пятьдесят километров?</p><p>— Я не сорвалась никуда. Я позвонила тебе.</p><p>— Это прогресс, — говорит она, и я слышу в голосе улыбку, которую она пытается спрятать за серьёзностью. — Хорошо. Читай мне вслух.</p><p>Я читаю. Медленно. Каждое слово — как будто взвешиваю их на ходу. Его слова звучат иначе вслух, чем внутри головы. Живее. Весомее.</p><p>Лидия молчит, пока я читаю. После — тоже молчит несколько секунд.</p><p>— И? — спрашиваю я, когда больше не могу ждать.</p><p>— И ничего. — Она вздыхает — не раздражённо, скорее — задумчиво. — Он написал нормально. Без давления, без манипуляций, без «ты мне должна» или «после всего, что я для тебя сделал». Просто — хочу показать, кем стал. Буду ждать. И «без обязательств» — это тоже важно.</p><p>— Это не манипуляция?</p><p>— Ты сейчас ищешь, за что зацепиться, чтобы отказаться. Или за что зацепиться, чтобы поехать. Что именно ты ищешь, Алиса?</p><p>Я молчу. За окном — серый январь. Дерево без листьев качает голыми ветками на ветру, будто задаёт мне тот же вопрос.</p><p>— Я не знаю, — говорю, наконец. И это правда. Честная, не красивая, но настоящая правда.</p></section><section><title><p>Глава 89. Поезд к морю</p></title><p>Поезд трогается в 6:47 утра, и я понимаю, что сошла с ума. Да, именно так. Сошла с ума. Потому что нормальный человек в этом возрасте, с моим опытом и образованием, сидел бы сейчас в тёплой квартире, пил кофе и читал медицинские журналы. Но нет. Я сижу в плацкарте, где пахнет дешёвым пластиком и чужой едой, с чемоданом размером со средний гроб и еду в Приморск к мужчине с условным сроком.</p><p>Вот одна я — та, которая столько лет работала в реанимации, видела смерть в лицо, принимала взвешенные решения под давлением и никогда не теряла голову. Та, которая спасала жизни, пока не начала терять свою собственную. Вот вторая я — та, что сейчас сидит на жёстком сиденье, сжимает билет в руке и чувствует, как трясутся колени, как у студентки первого курса перед экзаменом, к которому она не готовилась, потому что знала: это самоубийство. Первая смотрит на вторую с нескрываемым ужасом, как на незнакомку, которая внезапно заползла в её тело. Вторая просто смотрит в окно и пытается не думать о том, что она творит.</p><p>А за окном — зима. Голая, честная, без прикрас, как моя текущая жизнь. Заснеженные поля растянулись до горизонта, чёрные прутья деревьев пронзают серое небо, как обвинения. Редкие огни деревень мелькают и исчезают, как мысли, которые я пытаюсь поймать, но не могу. Четыре часа дороги. Четыре часа, чтобы передумать. Или утвердиться. Или, наконец, признаться себе, что я еду не потому, что должна, а потому, что не могу не ехать. Четыре часа, чтобы понять, почему я вообще на это решилась — или хотя бы придумать убедительное оправдание для самой себя.</p><p>Я всё же решила взять отпуск. Вера Николаевна посмотрела на меня так, словно я сообщила, что собираюсь прыгнуть с крыши, — с профессиональным беспокойством и едва сдерживаемым желанием спросить: «Алиса, вам нужна помощь?». Я сказала: «Неделя. Личные обстоятельства». Она кивнула, но взгляд у неё был такой, будто она уже мысленно заполняла соответствующие формы.</p><p>Лидия, само собой, устроила полноценный допрос. С пристрастием, с паузами, с тем особым голосом, который она использует, когда считает, что я снова делаю что-то в высшей степени неумное.</p><p>И вот я в поезде. Еду. Колени трясутся. Смотрю в окно.</p><p>Поезд качает. Женщина напротив спит с открытым ртом, её сумка медленно сползает с верхней полки. Я её подхватываю машинально, возвращаю на место. Профессиональный рефлекс — не медицинский, просто человеческий: видишь, что что-то падает, подхвати. Видишь, что кому-то плохо, помоги. Видишь человека, который тонет, прыгай следом.</p><p>Последнее — это Лидия как-то сказала про меня. Больше года назад, когда всё только начиналось. «Ты не спасаешь его, Алиса. Ты топишь себя вместе с ним». Я тогда чуть не расплакалась от злости. Потому что она была права в диагнозе и неправа в выводах.</p><p>Я вспоминаю письмо. Его последнее письмо — читала столько раз, что знаю наизусть. Артемий не умеет писать длинно. Это единственная вещь в нём, которую я так и не смогла изменить — он всегда говорил меньше, чем думал. Зато каждое слово — как гвоздь. Входит медленно, но держит намертво.</p><p>«Алиса. Год прошёл. Я изменился. Скучаю. Хочу увидеть тебя. Не чтобы вернуть прошлое. А чтобы показать, кем я стал. Если хочешь — приезжай в субботу. Только ты и я, без прошлого. Кафе "Маяк", набережная. В одиннадцать. Если не приедешь — пойму. Артемий».</p><p>Вот и всё. Несколько предложений. Никаких объяснений, никаких заверений. Просто: я изменился, приезжай, если хочешь. Характерно. До скрежета зубовного характерно.</p><p>Господи, я же сидела, смотрела на это письмо, и одна я говорила «езжай», а другая я говорила «ты идиотка», и они так долго орали друг на друга внутри моей головы, что я в итоге просто купила билет — лишь бы прекратить этот цирк.</p><p>Поезд въезжает в туннель. Секунда темноты. Потом снова — свет, поля, деревья.</p><p>Я думаю о том, что буду говорить, когда его увижу.</p><p>Первый раз — живьём, не через стекло в комнате для свиданий. Просто — он и я, кафе, столик, кофе. Нормальное человеческое «привет». Только ничего нормального в этом нет, и мы оба это знаем.</p><p>Как вообще смотришь в глаза человеку, которого любила под прицелом? За которого лгала следователям? Ради которого чуть не потеряла лицензию, участвовала в операции прикрытия с криминальным авторитетом, и — в качестве финального аккорда — давала видеопоказания о том, что «никогда его не любила», чтобы получить чёртов ключ от банковской ячейки?</p><p>Как смотришь в глаза человеку, у которого за плечами пятнадцать лет шантажа, сорок три жертвы по материалам дела, и который всё равно — всё равно — стал тем, на кого ты смотришь и думаешь: вот он настоящий?</p><p>Господи. Вот именно за это Лидия меня и не понимает. И правильно делает, что не понимает. Нормальный человек не понял бы.</p><p>Но я поняла. И еду.</p><p>За окном появляется море. Сначала — просто полоска на горизонте, серая, едва отличимая от неба. Потом шире, яснее. Зимнее море — это совсем другое, не то, что летом. Летом оно кокетливое, манящее, туристическое. Зимой — настоящее. Тяжёлое, холодное, бесконечное. Такое море ничего не обещает.</p><p>Приморск встречает меня криками чаек и ветром, от которого перехватывает дыхание.</p><p>Я стою на перроне маленького провинциального вокзала — два пути, деревянная скамейка, расписание, напечатанное, кажется, ещё при советской власти — и чемодан застрял в трещине асфальта.</p><p>— Мать твою за ногу, — говорю я чемодану и рывком его освобождаю.</p><p>Чемодан не отвечает. Умный.</p><p>До набережной — пешком минут пятнадцать. Я иду по узким улочкам, мимо облупившихся фасадов, мимо закрытого магазинчика с вывеской «Продукты», которая держится на одном гвозде, мимо кота, который сидит на подоконнике и смотрит на меня с таким выражением, будто давно ждал именно меня, чтобы убедиться в тщетности существования. Ветер с моря бьёт в лицо — солёный, жёсткий, честный. Такой ветер не врёт.</p><p>Набережная пустая. Январь, суббота, почти одиннадцать утра — нормальные люди либо дома, либо в тёплых кафе. Ненормальные вроде меня идут вдоль парапета, вглядываясь в серую воду.</p></section><section><title><p>Глава 90. Прибрежное кафе</p></title><p>Часы показывают одиннадцать двадцать пять.</p><p>Он опаздывает на двадцать пять минут.</p><p>Или не придёт вообще.</p><p>Я сижу у окна, держу в руках чашку с остывающим кофе и смотрю на море. Январское море — серое, тяжёлое, без лишних любезностей. Волны не нежатся у берега, а тупо долбят в каменистую кромку с упрямством бывалого прораба. Брызги. Ветер. Ни одного человека на набережной — только чайка, которая сидит на парапете и смотрит на меня с видом усталого психотерапевта. Мол, ну и зачем ты сюда припёрлась, Алиса Вересова?</p><p>Хороший вопрос, чайка.</p><p>Я сделала глоток кофе — холодный, горький, как всё в этом городе, в который я приехала на поезде, взяв отпуск.</p><p>Год.</p><p>Год разлуки.</p><p>Год, который я провела на дежурствах, держа в руках чужие жизни, и думая о нём каждый чёртов раз, когда сердечный монитор пищал ровно. Год писем — аккуратных, выверенных, таких, в которых я тщательно избегала слов «жду» и «скучаю», чтобы не выглядеть слабой. Год, в который я ходила на йогу по средам и в кино по субботам и убеждала себя, что живу полноценно. Год, в котором каждое утро я просыпалась и первое, что видела — серые глаза, которые всплывали в моей памяти.</p><p>Нормально живу. Отлично.</p><p>Господи, какая же я всё-таки дура.</p><p>Вот одна я — паникующая. Стоит подняться, выйти, уехать обратно домой, залезть с ногами на диван и притвориться, что ничего не было. Что не было никакого письма. Что не было «Если хочешь — приезжай в субботу. Только ты и я, без прошлого. Кафе "Маяк", набережная. В одиннадцать». Что не было года боли, которая то затихала до тихого нытья, то вспыхивала так, что хотелось орать в подушку.</p><p>Вот вторая я — разумная. Ты приехала. Ты сидишь в этом кафе с выцветшими занавесками и запахом кофе. Ты здесь. Это уже не трусость.</p><p>Официантка — молоденькая девочка, лет двадцать с небольшим, с косой и рассеянным взглядом — подходит:</p><p>— Ещё кофе принести?</p><p>— Да, пожалуйста, — говорю я. — Горячего.</p><p>Она кивает, уходит. Я смотрю на море.</p><p>Одиннадцать двадцать восемь.</p><p>Может, это к лучшему. Может, именно это и есть ответ — его отсутствие. Может, он передумал, понял, что незачем ворошить пепел, что прошлое должно оставаться прошлым. Может, он уже давно живёт нормальной жизнью, работает в своём реабилитационном центре, водит трудных подростков на экскурсии в музеи и думает о себе как о человеке, который полностью перевернул страницу.</p><p>А я вот — с ожиданием и остывшим кофе.</p><p>Поздравляю, Вересова. Ты прибыла на конечную станцию «Пробитое дно».</p><p>Когда-то давно, ещё в первые недели после суда, я спрашивала себя: зачем ждать? Что я жду, если честно? Не принца на белом коне — нет, я давно уже прошла ту стадию, когда верила в подобную чушь. Не спасителя — потому что мой главный урок за этот год состоял именно в том, что я сама не нуждаюсь в спасении. Тогда что?</p><p>Я ждала — человека. Конкретного. Того, который смотрел на меня через стекло в СИЗО и говорил: «Не трать жизнь, ожидая преступника». И которому я отвечала: «Я придумаю что-нибудь». Я придумала. Год прожила полностью — работа, терапия, честность с самой собой, — и в конце всё равно сижу в кафе у моря и жду.</p><p>Потому что хочу.</p><p>Не из долга. Не из жалости. Не из того проклятого компульсивного желания спасать, которое Лидия всё это время методично разбирала по косточкам в наших с ней разговорах. Просто — хотела.</p><p>И это, как ни странно, было достаточно.</p><p>Я встаю.</p><p>Пальто. Сумка. Нужно оставить деньги за кофе. Ищу в кармане кошелёк — пальцы дрожат чуть-чуть, совсем немного, это просто холодно, в кафе сквозит от двери, это не страх и не что-то ещё. Я кладу купюру на стол, застёгиваю верхнюю пуговицу, поворачиваюсь к выходу.</p><p>И слышу голос.</p><p>Низкий. Знакомый. Такой, что у меня немеет затылок и сердце промахивается мимо удара — просто пропускает его, будто испугалось само себя.</p><p>— Ты всё ещё лечишь тех, кого нельзя спасти?</p><p>Я замираю.</p><p>Не дышу.</p><p>Одну секунду. Две. Три.</p><p>Это не галлюцинация. Я слышала этот голос так много раз — в реанимационных коридорах, в мыслях, в своих собственных снах — что уже не всегда могу отличить воспоминание от реального. Но нет. Это не память. Это здесь. За моей спиной.</p><p>Я медленно оборачиваюсь.</p><p>Артемий стоит в дверях кафе.</p><p>Выцветший свет с улицы очерчивает его силуэт — джинсы, свитер тёмно-синий, куртка, не кожаная, обычная, такая, в какой ходят нормальные люди, а не криминальные стратеги с флешками компромата. Он стройнее, чем был — не по-больному, а по-другому, словно сбросил какой-то груз, который носил так давно, что уже забыл, что он там. Следы усталости на лице — вокруг глаз и в том, как чуть опущены плечи. Но глаза.</p><p>Глаза — живые. Спокойные. Без прежней тьмы, без той сканирующей холодности, от которой меня раньше бросало то в жар, то в дрожь. Серые, как это январское море за окном, но не штормовые. Такие, в которых невозможно разглядеть дно.</p><p>Он смотрит на меня. Я смотрю на него.</p><p>Ни один из нас не двигается.</p><p>Слёзы — я не заметила, как они появились, просто вдруг щёки мокрые, и это неловко, и я врач-реаниматолог с многолетним стажем, и я не должна реветь в прибрежном кафе как девчонка, которую бросили на выпускном. Но они текут, и я ничего не могу с этим поделать, потому что он здесь. Живой. Настоящий. Не в СИЗО, не за стеклом, не в письме на двух листах, которое я перечитывала до дыр.</p><p>Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно, как будто боится спугнуть — или как будто боится сам. Подходит ближе, и я вижу: у него чуть дрожат руки. Совсем немного. Почти незаметно.</p><p>Но я вижу.</p><p>Артемий останавливается в полутора метрах от меня, смотрит прямо в глаза и делает странную вещь. Протягивает руку — открытую, ладонью вверх, как будто мы незнакомы и встретились впервые:</p><p>— Здравствуй. Я — Артемий. Работаю с трудными подростками в реабилитационном центре.</p><p>Пауза.</p><p>— А ты?</p></section><section><title><p>Глава 91. Выходные вместе</p></title><p>Утро начинается с запаха моря.</p><p>Точнее, с того, что я лежу в маленьком номере гостиницы с обоями, которые, кажется, клеили ещё при Брежневе, намертво, смотрю в потолок, где от времени проступили жёлтые пятна, и слушаю, как волны методично бьются о берег. Раньше этот звук меня успокаивал, как укол седативного. Сейчас он просто существует где-то на периферии сознания, как фоновая музыка к моему личному кризису среднего возраста, пока всё моё внимание занято одним: он здесь. В этом городе. Меньше километра от меня. Господи, я цепляюсь мозгами за этот факт, как утопающий за соломинку, как ребёнок за ручку двери, за которую его вот-вот выволокут из уютного мира иллюзий в реальность.</p><p>Встаю, умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Алиса Вересова, тридцать один год, врач, человек с весьма сомнительными жизненными решениями и ещё более сомнительной внешностью в данный момент. Под глазами — тени, как у панды после ночной смены в ночном клубе. Волосы растрепались за ночь так, что похожи на воронье гнездо. Вид такой, будто год нормально не спала. Собственно, так и есть.</p><p>Надеваю джинсы, которые сидят как влитые, если не учитывать, что я похудела на пять килограммов за последний месяц. Надеваю свитер, который когда-то был мягким, а теперь просто тёплый. Выхожу на улицу.</p><p>Он ждёт меня у входа в гостиницу. Стоит, засунув руки в карманы куртки, как подросток на перекуре, и смотрит на море. Просто стоит. Просто смотрит. И я несколько секунд не двигаюсь — только смотрю на него и думаю о том, что год назад он лежал в больничной палате с ножевыми ранениями, а я знала, что он не должен умереть.</p><p>И вот он здесь. Живой, целый, с немного отросшими волосами, которые ветер треплет так, будто пытается напомнить ему, что он не в тюрьме, а на свободе. Без той холодной непроницаемой маски, которую носил тогда, как броню. Теперь его лицо — это просто лицо человека, который пережил ад и всё ещё пытается понять, как с этим жить. И я стою, смотрю на него и думаю: ну что ж, судьба, ты действительно имеешь странное чувство юмора.</p><p>— Долго ты, — говорит он, оборачиваясь. В глазах — что-то тёплое. Непривычное для него.</p><p>— Я вовремя, — огрызаюсь я автоматически. — Ты просто пришёл раньше.</p><p>— Виноват.</p><p>Мы идём к берегу. Молча — первые минуты. Просто рядом, плечо к плечу, как два незнакомца, которые случайно оказались на одной дороге. Песок хрустит под ногами, как битое стекло под ботинками, а ветер треплет мне волосы, как будто пытается вырвать их с корнем, чтобы я наконец-то очухалась. Я убираю их за ухо, делая вид, что это не жест отчаяния, а просто привычка. Он смотрит на меня боковым взглядом, как кот, который не уверен, стоит ли доверять человеку, который его кормит. Я делаю вид, что не замечаю, потому что если я сейчас встречусь с ним глазами, то, возможно, не смогу больше притворяться, что всё в порядке.</p><p>— Как спала? — спрашивает он, наконец.</p><p>— Хорошо. — Пауза. — Плохо. Не привыкла к тишине. В больнице всегда какие-то звуки — аппараты, шаги по коридору, чьи-то голоса. А тут только море.</p><p>— Море — хорошо.</p><p>— Я знаю, что море хорошо, — фыркаю я. — Это не значит, что я умею с ним спать.</p><p>Он улыбается. Вот так, без предупреждения. Просто поворачивается и улыбается — негромко, краем губ, но по-настоящему. И я почти спотыкаюсь на ровном месте, потому что эта улыбка до сих пор выбивает у меня почву из-под ног.</p><p>Идём дальше.</p><p>Пляж пустой — воскресное утро, ещё прохладно, туристов мало. Только несколько человек вдали с собакой, которая бегает, как сумасшедшая, и лает на чаек, и мы, и море, и небо, которое сегодня такого серовато-голубого цвета, что хочется его сфотографировать и никому не показывать — просто оставить себе, как последнее доказательство, что в этом мире ещё есть что-то красивое, кроме наших с ним ошибок.</p><p>— Расскажи о работе, — говорю я. — Ты упоминал в письмах, но как-то всегда вскользь.</p><p>Он молчит секунду. Не уходит от ответа — просто собирается с мыслями. Я уже научилась различать его паузы.</p><p>— Реабилитационный центр. Работаю с подростками — теми, кого уже начало затягивать в криминал. Провожу тренинги, иногда индивидуальные консультации. Помогаю им понять, что есть другие способы решать проблемы.</p><p>— Тебе нравится?</p><p>— Да. — Говорит он просто, без украшений. — Впервые за двадцать лет чувствую, что делаю что-то важное. Не разрушаю. Создаю.</p><p>Я смотрю на него. На его профиль — прямой нос, жёсткая линия скулы, чуть сдвинутые брови. Человек, который когда-то держал чужие тайны как оружие, как нож за пазухой, готовый в любой момент ударить. Который умел уничтожить жизнь одним конвертом с нужными бумагами, одним звонком, одним словом. Этот человек теперь стоит передо мной и рассказывает пятнадцатилетним ребятам, что воровать — плохая идея. Ирония судьбы так и бьёт в глаза, что аж слепит.</p><p>— Они тебя слушают?</p><p>— Некоторые. — Пауза. — Один паренёк — Димка, четырнадцать лет — пришёл ко мне три месяца назад. Его старший брат сидит за грабёж. Он сам уже начал с этой компанией крутиться. Сейчас ходит в секцию по боксу и думает о том, чтобы в колледж поступить.</p><p>— Это ты его уговорил?</p><p>— Мы разговаривали. Долго. Несколько раз. Он сам решил.</p><p>Я горжусь тобой. Слова такие простые, что почти стыдно их говорить вслух, но они настоящие, поэтому говорю:</p><p>— Я горжусь тобой.</p><p>Он смотрит на меня. Долго — несколько секунд дольше, чем обычно.</p><p>— Ты это всерьёз.</p><p>— Всерьёз, — подтверждаю я. — И не надо делать такое лицо, как будто я сказала что-то неприличное.</p><p>— Я просто... — Он останавливается. Смотрит на воду. — Не привык к этому.</p><p>— К чему?</p><p>— К тому, что кто-то мною гордится. — Пауза. — Обычно меня боялись. Или ненавидели. Или пытались использовать.</p><p>Это звучит без жалости к себе — просто констатация факта. И именно поэтому от этих слов что-то болезненно сжимается в груди.</p><p>— Привыкай, — говорю я коротко. — Потому что я буду говорить это часто.</p></section><section><title><p>Глава 92. Договорённость</p></title><p>Поезд мерно покачивается, за окном мелькают заснеженные поля — серые, бесконечные, как этот год. Я сижу у окна, ноги поджаты под себя, телефон в руках. Пальцы дрожат — не от холода, просто всё никак не успокоятся. Всё никак не верят, что самое страшное позади.</p><p>Пишу сообщение Артемию медленно, тщательно подбирая каждое слово. Удаляю. Пишу снова. Удаляю опять. Вот я дура. Господи, я веду себя, как подросток перед первым признанием — хотя мы с Артемием давно прошли ту стадию, где нужно тщательно подбирать слова. Мы с ним проходили через такое, что слова вообще ничего не стоят. Только поступки. Только то, что делаешь, когда никто не смотрит и когда это дорого обходится.</p><p>Тем не менее пишу. Осторожно, как по минному полю:</p><p>«Спасибо за выходные. Они были идеальными. Давай встречаться раз в месяц. Медленно, без давления. Узнавать друг друга заново».</p><p>Отправляю. И смотрю на экран, как дура, не отрываясь. Жду. Три точки появляются мгновенно — он уже набирает. Сердце в горле, в животе что-то сжимается и не желает разжиматься. Три точки. Три маленькие серые точки, от которых у меня дрожат руки. Это смешно. Это нелепо. Это абсолютно ненормально для взрослого человека.</p><p>Господи, я взрослая женщина. Тридцать один год. Я спасаю людей в реанимации. Я пережила нападение у подъезда, следствие, СИЗО через стеклянный барьер, суд, год разлуки. Я не должна смотреть на эти три точки, как ребёнок смотрит на ёлку в ночь перед Новым годом.</p><p>Но смотрю. Куда деваться.</p><p>«Согласен. Раз в месяц — это хорошо. Дай мне доказать, что я изменился. Не словами. Делами».</p><p>Я читаю это трижды. Потом ещё раз, медленно — как будто хочу убедиться, что не придумала. Потом откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь в потолок вагона. Широко, глупо — так, что пожилая женщина напротив косится на меня с явным подозрением. Наверное, думает, что я тронулась умом. Может, и так. Я сейчас не готова это оспаривать.</p><p>Не словами. Делами.</p><p>Вот это — это уже не тот Артемий, которого я встретила в реанимации год назад. Тот говорил: «Зря спасли». Лежал и смотрел в потолок с видом человека, которому нечего терять и незачем что-то начинать. Тот не умел говорить о себе иначе, чем в терминах вины и разрушения — как будто его существование было сплошной описью нанесённого ущерба. Как будто он всю жизнь вёл счёт, который некому предъявить и некому оплатить. Тот, если честно, пугал меня. Не в смысле прямой опасности — хотя она была вполне реальной, как выяснилось позже. Пугал этой своей отстранённостью, этим ледяным взглядом, в котором не было ни капли надежды на что-то лучшее.</p><p>А этот — пишет «дай мне доказать». Этот хочет. Хочет попробовать. Хочет стать другим. Хочет заслужить то, что я давала ему без условий и без договора.</p><p>За один год.</p><p>Ладно, не только за год. За всё это безумие, через которое нам пришлось пройти — вместе и по отдельности, каждый со своей болью и своими тупиками, из которых, казалось, не было выхода.</p><p>Поезд ныряет в тоннель, и я вижу своё отражение в тёмном стекле. Смотрю на эту женщину — долго, как смотришь на человека после долгой разлуки, хочешь понять, изменился ли он. Синяки под глазами почти прошли. Ребро, которое выбивали у подъезда люди Терентьева — а он теперь сидит на двадцать пять лет и пусть там остаётся, — больше не ноет. На виске чуть заметный шрам, который, как говорит Лидия, со временем совсем исчезнет. Хотя я, если честно, не уверена, что хочу, чтобы он исчезал. Некоторые шрамы стоит оставить. Чтобы помнить.</p><p>Смотрю на эту женщину в стекле и думаю: узнала бы я её год назад?</p><p>Та Алиса была тихой. Послушной. Работала, молчала, терпела — Антона, его холодность, его равнодушие, аккуратно обёрнутое в благопристойность и называемое стабильностью. Та Алиса аккуратно укладывала свою жизнь в рамки, прибивала гвоздями, чтобы не болталась, и называла это взрослостью. Та Алиса никогда бы не стала покрывать человека с криминальным прошлым, лгать следователям в глаза, встречаться с бандитами в ресторанах с жучком под брошью и идти на встречу с Терентьевым, прекрасно понимая, что это может быть её последним поступком в жизни.</p><p>Та Алиса была очень удобной для всех. Только не для себя.</p><p>Поезд вырывается из тоннеля. Отражение исчезает — снова поля, снова серое февральское небо.</p><p>Я думаю о том, как это всё начиналось — с ночного дежурства, с мужчины на операционном столе, которого я вытаскивала и которого всё-таки вытащила с того света, сама не понимая ещё, кого тащу. Он потом сказал «зря спасли» — а я не поняла, что это не бравада и не поза. Что это правда так, как он её видел. Что человек, который умеет только разрушать, не считает себя достойным того, чтобы его вытащили. Я не поняла тогда. Поняла позже — гораздо позже, когда уже нельзя было уйти.</p><p>Хотя нет. Уйти можно было. Я просто не захотела.</p><p>Убираю телефон в карман и закрываю глаза.</p><p>Просто жизнь. Пусть и с историей, которую уже не сотрёшь и которую я, если честно, Город</p><p>Северск встречает меня промозглым зимним вечером. На перроне пахнет снегом и выхлопами. Где-то на соседнем пути орёт ребёнок — громко, самозабвенно. Носильщик в оранжевом жилете матерится себе под нос — негромко, но вдохновенно. Обычная жизнь. Обычный перрон. Я качу чемодан к выходу и думаю только об одном: Лидия.</p><p>Она звонила четыре раза, пока я ехала. Я отвечала коротко: «Всё хорошо, приеду, расскажу». Потому что «всё хорошо» применительно к этим выходным требует не телефонного разговора на ходу, а нормального чая на кухне и пары часов времени.</p><p>Она, конечно, уже ждёт у меня дома. Само собой разумеется. Лидия — это человек, который физически не может ждать новостей где-то ещё. Либо у источника, либо никак. Эта её черта раньше раздражала меня ужасно — ну вот зачем она всегда тут, зачем лезет. Теперь — греет. Потому что за этим стоит кое-что важное: она приходит. Всегда. Даже после того, как её похитили из-за меня — даже после этого она пришла, обняла и сказала спокойным голосом: «Зато есть, что рассказывать внукам». Я тогда чуть её не придушила от облегчения и отчаяния одновременно.</p></section><section><title><p>Глава 93. Год спустя</p></title><p>Будильник звонит в шесть утра, как всегда.</p><p>Я лежу несколько секунд с закрытыми глазами и слушаю тишину квартиры. Батарея мерно гудит в углу. За окном ещё темно — февраль, что поделаешь. Где-то на улице скрипит снег под чьими-то шагами, потом затихает. Тишина. Снова тишина.</p><p>Встаю.</p><p>Иду на кухню. Включаю чайник. Смотрю на холодильник, на котором висит фотография: набережная, он и я, оба смеёмся. Артемий смотрит не в объектив, а на меня. Лидия сфотографировала нас в октябре — в один из тех редких дней, когда мы встретились здесь, в городе, и никуда не торопились. Просто шли. Просто были. Это, оказывается, можно — просто быть.</p><p>Я чищу зубы, завариваю кофе, смотрю в окно. За стеклом — серый рассвет, фонари ещё горят, дворник медленно толкает лопату по асфальту. Обычное утро. Ничего особенного. Просто еду на работу.</p><p>Год.</p><p>Прошёл целый год с того момента, когда я впервые приехала в Приморск. Год встреч раз в месяц. Год писем, звонков, разговоров до двух ночи. Год, за который мы оба — медленно, осторожно, без спешки — стали другими людьми.</p><p>Вот одна я — та, что два года назад стояла в пятнадцатой палате над пациентом без имени и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Вот вторая я — та, что сейчас пьёт кофе на кухне и знает: сегодня вечером он позвонит. Как всегда в пятницу.</p><p>Господи. Они вообще похожи, эти две женщины?</p><p>Я не уверена.</p><p>Первая — стояла у больничной кровати и убеждала себя, что это профессиональный интерес. Что шрамы на его теле — это медицинская загадка. Что татуировка-лабиринт на запястье — просто татуировка. Первая была такой занятой враньём самой себе, что на правду уже просто не оставалось сил.</p><p>Вторая знает кое-что важное: правда не всегда удобная. Зато с ней можно жить.</p><p>— Алиса Михайловна, — в дверях кабинета возникает Настя, интерн второго года, с папкой документов и видом человека, которого жизнь уже слегка помяла, — там Воробьёва из третьей палаты опять скандалит. Говорит, что капельница холодная. И что вы лично ей обещали тёплую.</p><p>Я смотрю на неё поверх кружки.</p><p>— Я ей обещала?</p><p>— Она так говорит.</p><p>— Настя. Я за двадцать лет работы ни разу не обещала пациентам тёплую капельницу. Это физиологически бессмысленно и вообще — не по протоколу.</p><p>— Я ей так и сказала, — Настя вздыхает с той специфической интонацией, которая означает «меня чуть не убили за эти слова». — Она ответила, что протоколы придумали бюрократы, которые никогда не болели.</p><p>Я ставлю кружку на стол.</p><p>— Иду.</p><p>— Вы уверены? Я могу сама...</p><p>— Настя. Воробьёву надо брать в лоб, иначе она почувствует слабость и будет давить неделю. Идём вместе — учись.</p><p>Это моё утро. Каждое утро примерно одинаковое: Настя с очередным кризисом, Воробьёва с очередными претензиями, обход, бумаги, ещё бумаги. С тех пор как я стала заведующей отделением — месяц назад, когда Вера Николаевна наконец вышла на пенсию — бумаг стало вдвое больше. Зато появилось право самой расставлять приоритеты. Это дорогого стоит.</p><p>Я не жалуюсь. Серьёзно — не жалуюсь.</p><p>Потому что это моя жизнь. Настоящая, живая, со скандальной Воробьёвой и холодной капельницей, и с фотографией на холодильнике, и с пятничными звонками.</p><p>— Воробьёва, — говорю я, входя в палату, — доброе утро.</p><p>— Ничего доброго, — немедленно откликается Воробьёва — женщина лет шестидесяти пяти, сердитая, как нераспечатанный конверт с повесткой. — Вы знаете, что мне снова не дали одноместную? Я требовала одноместную!</p><p>— У нас нет свободных одноместных палат.</p><p>— А когда будет?</p><p>— Когда кто-нибудь выпишется.</p><p>— Это безобразие. Я звонила главному врачу!</p><p>— Чудесно, — говорю я абсолютно ровным голосом. — Как ваше давление сегодня?</p><p>Воробьёва на секунду сбивается с ритма — всегда срабатывает, когда резко меняешь тему. Раздражение на лице, потом растерянность, потом — почти неуловимое облегчение. Потому что о давлении она готова говорить. Давление — это важно. Важнее, чем одноместная палата.</p><p>— Сто сорок на девяносто. Лучше, чем вчера.</p><p>— Вот видите. Значит, лечимся правильно.</p><p>— Всё равно капельница была холодная.</p><p>— Проверю лично.</p><p>Она ворчит что-то себе под нос, но уже без огня. Я проверяю капельницу — нормальная капельница, никакой проблемы, температура в норме — и выхожу.</p><p>В коридоре Настя смотрит на меня с видом, в котором смешались уважение и лёгкое потрясение.</p><p>— Как вы это делаете?</p><p>— Что именно?</p><p>— Не злитесь на неё. Я бы уже...</p><p>— Настя, — перебиваю я, — злюсь. Просто не показываю. Это разные вещи. Запомни на будущее: пациент имеет право быть трудным. У него болит что-то внутри, он напуган, он не понимает, что с ним происходит — и единственный способ контролировать ситуацию — ругаться на капельницу. Твоя задача не злиться в ответ, а найти, за что зацепиться.</p><p>— За давление?</p><p>— За давление. За то, что ей важно по-настоящему. Как только ты найдёшь это — она твоя.</p><p>Настя смотрит на меня с уважением, от которого мне немного неловко. Я ещё не привыкла к тому, что теперь у меня есть интерны, которые смотрят на меня как на источник мудрости. Два года назад я сама была человеком, который не знал, что делать со своей жизнью.</p><p>Но это было два года назад.</p><p>Телефон вибрирует в кармане халата. Я смотрю на экран — Лидия.</p><p>— Привет, — говорю я, отходя к окну в конце коридора.</p><p>— Ты сегодня свободна вечером? — без предисловий спрашивает она.</p><p>— Артемий звонит в восемь.</p><p>— До восьми.</p><p>— Теоретически — да. А что?</p><p>— Выйдем куда-нибудь. Просто так. Без повода.</p><p>Я слышу в её голосе что-то особенное — не беспокойство, нет. Скорее то, что я научилась называть «Лидия проверяет, как я». Ещё даже год назад она делала это иначе — с тревогой, с аргументами, с длинными лекциями о паттернах поведения и синдроме спасателя. Тяжело слушать, когда человек говорит правду в лоб.</p><p>Сейчас просто — выйдем куда-нибудь. Потому что она видит, что я в порядке. И всё равно хочет убедиться. Это называется дружба.</p></section><section><title><p>Глава 94. Предложение работы</p></title><p>Март врывается в мою жизнь через открытую форточку — холодный, пахнущий мокрым асфальтом и чьей-то прошлогодней надеждой. Я стою у окна с кружкой остывшего кофе в руках и смотрю, как двор медленно просыпается: дворник лениво гоняет метлой листья в угол, кот с третьего этажа деловито перепрыгивает с подоконника на подоконник, где-то внизу хлопает дверь подъезда. Обычное утро. Самое обычное.</p><p>Уже больше года мы учимся быть вместе через расстояние, через письма, через телефонные звонки поздно ночью, когда он говорит тихо и немного осипшим голосом — потому что весь день работал, а потом занимался с подростками, которые не хотят слушать, но всё равно слушают.</p><p>Я думаю об этом и улыбаюсь в кружку.</p><p>Вот одна я — та, которая год назад умерла бы от такой постановки вопроса: «любовь на расстоянии, письма, ждать». Вот вторая я — та, которая сейчас стоит у окна и понимает, что это расстояние нас не сломало. Оно нас, чёрт возьми, вылепило заново.</p><p>Телефон на столе молчит. Артемий должен был позвонить вчера вечером, но написал коротко: «Завтра утром. Есть разговор». И отключился.</p><p>Есть разговор.</p><p>Два слова, от которых у меня всё это утро сидит в желудке неприятный ком. Мозг сразу начинает генерировать версии — от «что-то случилось с условным сроком» до «он встретил кого-то в Приморске». Господи, я цепляюсь мозгами за всякую глупость. Человек написал два нормальных слова, а я уже строю апокалипсис.</p><p>Ставлю кружку. Иду умываться. Смотрю на себя в зеркало — усталая, но живая. По-настоящему живая, а не та восковая фигура, которой я была два года назад, когда каждое утро начиналось с мысли: «Зачем вставать?»</p><p>— Зачем вставать, Алиса? — спрашиваю я своё отражение вслух. — Потому что тебе сейчас позвонят.</p><p>И телефон немедленно отзывается.</p><p>Я почти бегу в комнату. Почти — потому что взрослая женщина за тридцать не бегает к телефону как подросток. Беру трубку с подчёркнутым спокойствием, которое не обманывает ровным счётом никого.</p><p>— Доброе утро, — говорит Артемий.</p><p>Голос у него сегодня другой. Не тихий ночной, не усталый послерабочий. Какой-то... напряжённый. Или собранный. Я не могу сразу определить.</p><p>— Доброе, — отвечаю я. — Ты меня вчера чуть до инфаркта не довёл своими двумя словами.</p><p>— Какими двумя?</p><p>— «Есть разговор». Артемий, это звучит как «нам надо поговорить», а это, между прочим, одна из самых страшных фраз в русском языке.</p><p>Пауза. И вдруг — смешок. Тихий, но настоящий.</p><p>— Ты серьёзно?</p><p>— Абсолютно. Я провела ночь, придумывая, что ты мне собираешься сказать. Вариантов было двадцать семь, и ни один не был хорошим.</p><p>— Двадцать семь, — повторяет он с каким-то странным удовольствием. — Значит, двадцать восьмой ты не рассматривала.</p><p>Я молчу. Слышу, как он чуть меняет позу — наверное, встаёт или подходит к окну. Я уже знаю его по звукам. По тому, как меняется тон, как чуть глубже становится дыхание перед важной фразой.</p><p>— Мне позвонили из «Нового пути», — говорит он, наконец.</p><p>— И?</p><p>— Они открывают новый филиал. Хотят, чтобы я был координатором.</p><p>Я стою посреди комнаты и смотрю в стену. Мозг работает медленно. Слишком медленно для такого простого набора слов.</p><p>— Где филиал? — спрашиваю я, хотя что-то внутри уже знает. Уже чувствует ответ — как укол под рёбра, острый и одновременно тёплый.</p><p>— В нашем городе.</p><p>Тишина.</p><p>Долгая, плотная, как вата.</p><p>В нашем городе. В моём городе. В том самом городе, где я хожу по больничным коридорам, где живёт Лидия, где у меня квартира с открытой форточкой и вечно остывающим кофе.</p><p>— Серьёзно? — наконец выдавливаю я.</p><p>— Да, — отвечает он. — Директор позвонил вчера вечером. Зарплата неплохая и должность. Они расширяются, нужен человек, который уже работал с трудными подростками и знает специфику. Я, видимо, подхожу.</p><p>«Видимо, подхожу». Это он говорит про себя — человека, который за год превратил группу из двенадцати озлобленных семнадцатилеток в подобие команды. Я читала его письма об этом. Я знаю, чего ему это стоило.</p><p>— Это хорошая возможность, — говорю я осторожно.</p><p>— Да, — соглашается он. — Но я не хочу давить.</p><p>— В смысле?</p><p>— В смысле — если ты не готова к тому, чтобы я переехал, я откажусь. Прямо сегодня перезвоню и откажусь. Других вариантов нет.</p><p>Вот здесь у меня что-то сжимается в груди. Не от страха — от узнавания. Потому что это — он. Настоящий. Тот, который научился сначала спрашивать, а не решать за других.</p><p>— Подожди, — говорю я медленно. — Ты ради меня отказался бы от хорошей работы?</p><p>— Нет. — Он произносит это чётко, без паузы. — Ради тебя — нет. Потому что это неправильно, и ты это знаешь. Но если ты не готова к такому повороту — это важная информация. Это значит, что мы ещё не там, где я думал.</p><p>Я иду к окну. Смотрю на двор, где дворник уже убрал старые листья и теперь курит у забора, щурясь на слабое мартовское солнце. Кот исчез с подоконника.</p><p>— Артемий, это не ради меня? — спрашиваю я напрямую. — Честно?</p><p>— Честно? — Небольшая пауза. — Нет. Это хорошая возможность сама по себе. Это большой город, там другой контингент, другие ресурсы. Директор давно предлагал что-то подобное. И то, что это наш город — это... совпадение, которое мне нравится. Но я бы рассматривал это предложение в любом случае.</p><p>Я верю ему. Ещё год назад — не верила бы. Ещё год назад я бы начала разматывать каждое слово, искать двойное дно, подозревать манипуляцию. Сейчас — верю. Потому что я видела, как он меняется. Не на словах — на деле. Через письма, через его работу, через Марину Соловьёву, которая однажды сказала мне, что получила очередную выплату. Через мёртвого Семёна Градова, который успел сказать: «Он заслуживает шанса».</p><p>— Мне нужно подумать, — говорю я, наконец.</p><p>— Хорошо, — отвечает он спокойно. — Сколько тебе нужно?</p><p>— Не знаю. День? Может, два.</p><p>— Хорошо.</p><p>— Ты не будешь давить?</p><p>— Нет.</p></section><section><title><p>Глава 95. Переезд</p></title><p>Конец апреля. Я стою посреди студии на третьем этаже пятиэтажки на улице Строителей и смотрю, как Артемий распаковывает последнюю коробку. Он делает это методично, без лишних движений — достаёт книги, выстраивает в ряд, достаёт следующую. Его руки уверенные. Спокойные. Совсем не те, что дрожали когда-то в палате реанимации, когда он сжимал капельницу так, будто она была последним, за что можно держаться в этом мире.</p><p>— Стопку сюда или туда? — он оборачивается, держа в руках три потрёпанных томика. — Под окно или к стене?</p><p>— А где больше света? — я оглядываюсь. — Под окно. Книги любят свет.</p><p>— Книги любят, чтобы их читали, — он ставит томики на подоконник и смотрит на них. — Остальное вторично.</p><p>Ну да. Типично Артемий. Докопается до сути любой мелочи и выдаст её так, будто только что открыл закон природы. Я уже привыкла. Год назад это раздражало. Сейчас я просто улыбаюсь его спине.</p><p>Студия маленькая — двадцать два метра, если верить объявлению. Кухонный угол с плиткой на две конфорки, окно во двор, где растут три ели, светлый ламинат, который немного прогибается в правом углу у самой стены. Мы с Артемием провели здесь весь вчерашний вечер: ездили в мебельный центр, спорили над каждой полкой, потом собирали мебель до полуночи, и я заснула прямо на новом диване, не успев снять куртку. Проснулась от того, что он накрыл меня пледом. Молча, не разбудив. Просто — накрыл и ушёл на кухню.</p><p>Вот так он и делает всё. Тихо. Без шума. Без лишних слов.</p><p>— Артём, — окликаю я его.</p><p>— Что?</p><p>— Как ощущения? Первая ночь на новом месте. Первое утро.</p><p>Он оборачивается. Смотрит на меня секунду — внимательно, чуть прищурившись, как будто взвешивает ответ на каждый миллиграмм.</p><p>— Странно, — говорит он, наконец. — Непривычно. Я всю жизнь снимал жильё как временное. Ставил чемодан в угол, чтобы быстро собраться. А здесь — понял утром, что хочу поставить чемодан на антресоль.</p><p>Это, наверное, много для него. Для человека, который много лет жил без права на постоянство.</p><p>— Тогда давай разберём антресоль, — говорю я.</p><p>— Ты же на работу сегодня к обеду.</p><p>— До обеда ещё три часа. Успеем.</p><p>Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает. Молча достаёт пустой чемодан и ставит его в угол платяного шкафа. Туда, откуда его не достать просто так. Не бросившись за ним специально.</p><p>Я почему-то стою и смотрю на этот чемодан, и у меня почему-то щиплет в горле.</p><p>Дура. Сентиментальная дура.</p><p>Мы едим яичницу за крохотным столиком у окна. Артемий заварил кофе — крепкий, без сахара, как я люблю. Я режу хлеб, он режет помидоры. Руки иногда соприкасаются над разделочной доской, и ни один из нас не отдёргивает.</p><p>— В центр завтра выходишь? — спрашиваю я.</p><p>— Да. Игорь Петрович показывает программу работы с подростками. У них там три группы — от четырнадцати до восемнадцати. Часть с судимостями по малолетке, часть просто из неблагополучных. — Он помолчал. — Мой контингент, как говорит Лидия.</p><p>— Не твой контингент, — говорю я. — А те, кому ты можешь помочь. Это разные вещи.</p><p>Артемий поднимает глаза.</p><p>— Тебе не надоедает защищать меня от меня же самого?</p><p>— Я не защищаю. Я уточняю формулировки. Это профессиональное. — Я откусываю хлеб. — Хирург не говорит «мой больной». Он говорит «пациент, которого я оперировал». Это не про собственность — это про ответственность. Есть разница.</p><p>— Значит, они — мои подопечные, которым я могу помочь, — повторяет он медленно. Как будто примеряет к себе. Проверяет, держит ли.</p><p>— Именно.</p><p>Он кивает. Берёт кофе. Смотрит в окно на ели во дворе.</p><p>— Там один парень, Денис, семнадцать лет, — говорит он после паузы. — Мне прислали его дело заранее. Он похож на меня в его возрасте. Не внешностью — ситуацией. Отец ушёл, мать пьёт, он с тринадцати лет крутится на улице. Уже два условных.</p><p>— И что ты будешь делать?</p><p>— Не знаю пока. — Он медленно ставит кружку. — Скажу ему правду, наверное. Что я был таким же. Что у меня ушло пятнадцать лет, чтобы это понять. Что он может потратить меньше.</p><p>Я смотрю на него. На линию его скул, на руки вокруг кружки, на то, как он смотрит в окно — спокойно, без той старой настороженности, которая раньше была у него всегда. Как будто ждал удара из каждого угла.</p><p>Он изменился. Не перестал быть собой — всё та же тихая тяжесть, всё та же точность слов. Но что-то в нём сдвинулось. Как тектонические плиты — медленно, необратимо.</p><p>— Ты хороший, — говорю я.</p><p>Он оборачивается. Смотрит на меня с недоверием — не злым, просто привычным. Он всё ещё не умеет принимать это легко.</p><p>— Не надо, — говорит он.</p><p>— Что «не надо»?</p><p>— Не надо идеализировать. Я знаю, что я сделал. Я знаю, скольким людям сломал жизнь. Это никуда не делось, Алиса.</p><p>— Я не идеализирую, — говорю я ровно. — Я констатирую факт. Ты хороший. И ты сломал жизни многим людям. Это два факта, которые существуют одновременно. Мир немного сложнее, чем «плохой» и «хороший», ты ещё не понял?</p><p>Он молчит секунду. Потом — совсем тихо, почти про себя:</p><p>— Ты невыносима.</p><p>— Знаю, — соглашаюсь я и тянусь за помидором.</p><p>Он смотрит на меня ещё секунду. И улыбается — криво, вполсилы, но по-настоящему. Вот этой улыбкой он меня когда-то и добил окончательно. Ещё в больнице. Ещё когда я сама себе говорила: это профессиональный интерес, это просто сложный случай, это ничего не значит.</p><p>Ничего не значит, ага.</p><p>После завтрака мы расставляем последние вещи. Артемий вешает на стену одну фотографию — чёрно-белую, берег моря, сделанную ещё там, в Приморске. Я помню тот день. Мы гуляли по набережной, и он вдруг остановился, долго смотрел на воду, а потом сказал: «Я не помню, когда последний раз просто стоял и смотрел на море ради самого моря». Я молча достала телефон и сфотографировала его — со спины, в старом сером свитере, руки в карманах, горизонт впереди.</p><p>Он тогда не знал, что я снимаю. Узнал потом. Попросил копию.</p></section><section><title><p>Глава 96. Через семь лет</p></title><p>Прошло семь лет.</p><p>Казалось бы, что такое семь лет? Ничто. Мгновение. Но иногда это мгновение умещает в себе целую жизнь — и даже две.</p><p>Сегодня суббота. Восемь утра. Наша дочь Вера стоит посреди кухни в пижаме с динозаврами и ест ложкой варенье прямо из банки, делая вид, что не замечает, как я на неё смотрю. Шесть лет. Через три недели — первый класс. И я понятия не имею, как это вообще стало возможным: что у меня есть дочь, что её зовут Вера, что она такая же упрямая, как её отец, и такая же дерзкая, как я.</p><p>— Вера, — говорю я спокойно, потому что научилась быть спокойной. В основном. — Поставь варенье на место.</p><p>— Я почти доела. — говорит она, не отрываясь от банки.</p><p>— Там было полбанки.</p><p>— Ну и что? — поднимает на меня серые глаза — его глаза, мать его за ногу, — и улыбается так, что у меня перехватывает дыхание. — Папа говорит, что варенье полезно.</p><p>Папа говорит. Конечно, папа говорит. Этот человек, который пятнадцать лет ломал чужие судьбы, теперь объясняет нашей шестилетней дочери, что варенье — это почти витамины. Гений. Просто гений.</p><p>— Папа сейчас получит от мамы, — говорю я, забираю банку и ставлю в холодильник.</p><p>— Он на улице. — Вера спрыгивает со стула. — С Дусей.</p><p>Дуся — это наша собака. Лабрадор, рыжая, абсолютно невоспитанная, любимица всего дома. Артемий говорит, что взял её ради дочери. Вера говорит, что папа сам с ней играет больше всех. Они оба правы.</p><p>Я выхожу на крыльцо.</p><p>Август. Сад. Трава ещё влажная от росы, яблони гнутся от плодов, качели скрипят на ветру — пустые, ждут. Артемий стоит у калитки, держит Дусю за ошейник одной рукой, в другой — телефон. Смотрит в экран. Дуся тянет его куда-то в сторону забора и делает вид, что он ей не мешает.</p><p>— Артемий, — зову я.</p><p>Он поднимает голову. Смотрит на меня — и улыбается. Вот этой самой улыбкой, которой не было, когда я впервые увидела его на каталке с ножевыми ранениями. Той ночью у него вообще ничего не было — ни имени, ни прошлого, ни будущего. Только сто двадцать семь секунд клинической смерти и татуировка-лабиринт на предплечье.</p><p>Теперь у него есть всё это. И ещё — рыжая собака, которая тянет его к забору, дочь с вареньем на подбородке и жена, которая смотрит на него с крыльца и думает: как, чёрт возьми, это вообще произошло?</p><p>— Что? — спрашивает он.</p><p>— Ты сказал Вере, что варенье полезно.</p><p>— Это правда. В нём витамины.</p><p>— Она съела полбанки.</p><p>Небольшая пауза. Он смотрит на меня с совершенно невозмутимым видом — этот взгляд я знаю наизусть, он такой же, каким был пять лет назад, когда он лежал в пятнадцатой палате и говорил: «Зря спасли».</p><p>— Тогда ей хватит витаминов надолго. — говорит он.</p><p>— Артемий.</p><p>— Алиса.</p><p>Дуся воспринимает паузу как сигнал к действию и тянет что есть силы. Артемий делает шаг за ней, потом смотрит на меня виновато, потом — на собаку, потом снова на меня.</p><p>— Я сейчас, — говорит он.</p><p>— Ты уже пять лет «сейчас».</p><p>— И что? — он улыбается. — Разве это плохо?</p><p>Я смотрю на него. На наш сад. На качели, которые скрипят на ветру. На дочь, которая уже выбежала на крыльцо с вареньем на подбородке и орёт: «Дуся! Дуся, иди ко мне!»</p><p>Плохо?</p><p>Нет. Это не плохо. Это — жизнь. Настоящая, обычная, немного хаотичная жизнь, в которой есть варенье, рыжая собака, качели и человек, которого я спасла однажды ночью и который с тех пор каждый день спасает меня — просто тем, что есть.</p><p>Терентьев умер четыре месяца назад. Сердечный приступ в камере. Говорят, это произошло ночью — тихо, без крика, без последних слов.</p><p>Я узнала об этом от Воронцова — он позвонил лично, хотя мог бы и не звонить. Наверное, решил, что я должна знать. Или просто хотел услышать мой голос — из какого-то странного профессионального любопытства. Проверить, как я отреагирую.</p><p>Я отреагировала никак.</p><p>Я стояла посреди кабинета — я теперь заведую реанимационным отделением, у меня есть собственный кабинет с двумя фикусами и неудобным стулом, — и думала о том, что мне нечего чувствовать по этому поводу. Он причинил много боли. Он разрушал людей. Он мог убить Артемия. Мог убить меня. И теперь его нет — и его империя рухнула вместе с ним, и двадцать судеб, которые он держал на крючке, рассыпались в труху.</p><p>Справедливость. Медленная. Неспешная. Но всё-таки восторжествовавшая.</p><p>— Алиса Михайловна, — сказал Воронцов в трубку, — как вы?</p><p>— Хорошо, — ответила я. — Нормально.</p><p>— Это всё?</p><p>— А чего вы ожидали? Слёз? — я посмотрела в окно. Там шёл дождь, мокрые листья прилипали к стеклу. — Он умер в тюрьме. Именно там, где должен был умереть. Это правильно.</p><p>Пауза.</p><p>— Правильно, — согласился он. — Берегите себя.</p><p>Он отключился. Я положила телефон на стол и минуту просто смотрела на дождь.</p><p>А потом пошла принимать следующего пациента.</p><p>Потому что жизнь идёт дальше. Даже когда умирают чудовища. Даже когда кончаются долгие страхи. Просто идёт — и ты идёшь вместе с ней.</p><p>Компромат, который Артемий собирал годами, теперь разрушил судьбы бандитов их преспешников. Среди них — Крутов, бывший главврач. Мирский, адвокат. Ещё восемнадцать человек, чьи имена я знаю только по газетным заголовкам. Все они думали, что спрятались надёжно. Оказалось — нет. Оказалось, что один человек, который принял решение остановиться и перестать быть орудием чужой воли, может сдвинуть с места очень многое.</p><p>Артемий не любит об этом говорить. Когда я поднимаю эту тему, он молчит несколько секунд — я уже научилась читать это молчание, — а потом говорит что-то вроде: «Это не повод для гордости. Это повод стараться дальше».</p><p>Вот такой он теперь. Директор реабилитационного центра для подростков. Человек, который каждое утро встаёт, идёт на работу и разговаривает с детьми, которые думают, что мир устроен по законам силы и страха. И объясняет им — тихо, без пафоса, — что это не так.</p><p>Однажды я приехала к нему на работу — мы договорились пообедать вместе, а он задерживался. Ждала в коридоре. Слышала, как за закрытой дверью он с кем-то разговаривает. Голос — ровный, без давления, без поучений. Просто разговор.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgCgQG4AwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+ZFuAOhIqRbrH8RrFWf/AGqd57etfRLEniSw1zb+0A8g0n2k/wB6shbnijz803iiPq1jWa7P96o2uT/erNEw96USZ7mp+sNjVCxcaXce5pYhuNVVbmr1mu5gcdacHzsU1yo0bSEMqhqdeRYi4q9p8G5ASKsXlr/o5OyvTUL07HluqlPU4PVExmsiRsV0msxKueK5yZeSK8DGR5JH0eDkpQIxKwPWpUucY5qt3oxXne0kjscUy8l3jHNWE1ADFZNFaLFTREqEZG4uorjrTv7SX1rCFOBxVrFzMnhYM3BqINOjvBvDKxBrBDMDxUiykEc1rHFsl4WPQ6iHU5UYFJ5l+jmtS217Uo1Bj1O6X6TMP61xUdwB3qxHehTXXDGHLUwlzvoPFGsqgC6vfj/t5f8Axq3F4v15f+Y1fj/t5f8Axrz2PUNvIqUaniulY2JyTwD7HoX/AAmmvj/mP6kP+3l/8aP+E18Rjp4h1L/wJf8Axrz3+0c0NqPvVrGxIWXPsegSeOPEgH/Iw6j/AOBL/wCNULrxr4jkUq2v6kwPb7S/+NcW2oZ71Gb4NWcsdE2hgOXobepate3n/Hzczze8kjN/Osl33HNVZLwccmoGuwO5rlq4iMjsp4droaKSAYzU6Spgc1h/a/rT1vMdzXMq5cqEmbwkUjrSGRMdaw/trf3qX7Z9a0WJI+ryNd3BPFIWFUIZZJCMK3NaESRLhZn25+8T0/xp+3RDpNaEE/zKRVJ7aaX5ERiT7VsSS6WnHnSyeyKAPzNIJrI/LFNOhPcnpWFWrzGtO8DHXTJBnzH8sjtmnRWUPQyvn61uiyWeLBuixPQlBj86gfTreMhLhpId33XIJRvx6VztG3tzIkt4U6uSPU1EQo+6c1p3ejzoPMiJkh/vDn+VZrp5b43A/Sp5mti1JSCKQb8MavRumANwqi8MoXeYW2+vFQN5h6BsdjWsMQ4idJSNUvC8hjfg9j2NNl0pm5UVlh5VPzZ/GtXSdba3YR3MYkj/AFFb06sKrtMidOcVeBRuLGWI8rVd42A5FdnM1ndQedDyD1HpWPdwJu/pW9XBpK8DKniZXtJHP9DRmrVxBhjjpUHlNXnTotOx3KSaHWwJfNX09ar20e1Rmp84rppe6jnqO7JQcUbqgL0m+r5zPlJ91FQ76KnnDlIBJUgkqmCQakVuK5lUZ0OCLPmUokqDNKDzWkZsjkRYV6lRqqoanjPIreEjOSLcPLCtfT1zise36VuaYM4r0MN8R5+JfKjqdGh3KMjNaN9b/wCityOlN0GLIHHavf8A4reNPFXheTQtO8P6u1jbf2JbOyrFG/zYYE/MD2Artr1p0moxV7niwpqTcpPY+RtchOW6flXKXS/MRivpv9qOA638RPCS3eo29u2oaHYpNd3J2QxmSR90jEdAM5NcNqXwb0vUPDms6n4I+Imk+Kr3RLV7y90+G0kgkEK/feMv/rAM9v54U+Pi5qSTfU+jwWiSPESvzU1uDXZr4Ium+EUvxFN7CLWPXRo/2bad+4w+b5m7pjHGKbP4IuYfhJbfERr6E2txrL6Utr5Z3qyxeZvz0x2xXkyPUOOHNGOcV7X4X+Cnh7xHJFo+j/Fzw1deKbmEPb6WttMI5H2bvLFwRt3duAa8dvra5069uLG8gaG4hkaKaNx8yMpwQfoRUj2K1FFGKoApc8UhopkjhTwajzSg5q4uwrEu6l3VHupQc1akIfuo3VHmjNVcOUkLU1mFDGmn6VNxgTSHpS0Ghu40MOKQYpaUCs2O9hPwroPDuhPdsJZhiMdcnGB61d0LQB5Md1eNtLEbYwuT9cdzW7rkLaRpAFw32eW4+7CPvAf7R7fStYwdrs462Iu+WJhyX0NvcFUjBVOmDwf8an0+WzvZz5tucnqSC1Z2ni8uGIt7SKTBxuKZI+graXS9TeJjK3ljbuI2qiMO/fJosZOwtxZaa7EWzSs3vCEQfViazpYbOD5ps+wArVvIrRLhY5tVjYHDbUt8yAf7I6AU17uxtLl/JSaYkbFe4cBckdSoz/WkBRFkIQZWhITtgZz+FJcalYRo8Lwzx7uqngH8OlUr+5kFyy4Qbf4Yl+Uf99VVIGo3LLGsducZVZJDj8/8aUnY0hTT3Hve28cm+zu3hPden8uDSG8up/3iNbyuevyAGobnSLqFsyRRkf3llDCq7RiDDBiGz0B4rJs2UYrYsyx30wHmRqFHYOBWbMXVyp4x71Mbpt5DjKnqKrSbWYsu7n1NS3c1iMZm9TShietLsY9BSBH9KRZbsbyS1kLKcqeGHYitL7VHcruQEHuKxdpHWnRytFwp4rso4lxXK9jCpSUndbl245c1AB7VKjb0DZpCK2upbGbVhM4oc8UE0xzxUydkCQjGk3UxjzSZrBzNFEl3GioC9FLnHyCAYpFNKaRazRoyWlpKWtUZskTqKsR9Krp1FWI+grem9TKWpbh6it7Sl6VhQ9RXRaQM4r08Krs8vGPQ73w9CWYInLFtoFesftDBR43+xKc/YbGC3z9Fzj/x6sL9n+00t9eubrVoUuY7CxkvYYnlMavLGyFRkfjxz9K6rxL4v8H6tez6jqPw+e4uJzmVv7akXJ/BK6a85usrK9keZSgnTd3uzH+LHhJfGvxc8D+HXvGs4brw5bvPMqZaOKNJXcj3wMD3IrP+BzfCp/F3iK18Eab4tW+Tw9qCm61K5iMUkWwKxZFGRltmK6Dx3430y30Twx8TtJ0WG11rS7/+y1tJb0yiS0SKQFTwOoYjOM/WvLtM+NHhPwjqWpt4M+GkelQ6paTQXgl1V5ZX3oVVUYqdkak52AZchfmGK8atGpKNpI9zBuPcb8Po/Brfsl6gnjl/EMWl/wDCcjyzoyxPN532IY3CUgbNu73ztq34z0/wrqf7MnhzSvh6+uvY3vjwW6NriwpL572xT/liSNnKe/3q8mXxxs+DE3w5/ssnzdfGs/bvtHTEHleV5e3/AIFu3e2Kkt/iLLbfCXTvA9rYPDdad4h/tyHUfPB+fy9gQx7ex5zu/CvOkmemmeyeD9A+Dvgr47aB4OtYvGureJdN1m1gfUknhitvtQZN37vGfKDZDc5wDgnrXhnxvAHxm8cAYwPEWoAD/t5kr06X47+F4vHNp8QLH4W2sPi9p4pdQvG1WQxSbSBKYoim2NpEBXcc7dxOCea8c8d62viXxnrfiJbf7INU1Ce98gy+Z5XmyF9m/A3YzjOB0qSzCHWpBTFqZeoq0SyJhTW6CpWFRtTkNBRTaKVxj6WkFGKLkkgNGajzQDV8wC5ozSZozQ3cqwUUUq8npSQCqjN90ZrsdB0dbCNb28gM0xGIYjzlj04/WnaFpkenpDdTqrXLr8i46fT3967nR4LO0s4dSAhnu0SSQyO2YrdQeSPVstyf73y10QgrXZ52IxDfuxKFvcpp1xCTKlxfBC8ixjmLpkD3rnb+S91bUZHljklJ4MSHdsz/AHj0DVcP7zzJt0kEDZBbP76Zj/e9Fq5DbXlzZoYbeK309MgLEyjee7E/l61o2csY216mtY2ssGmiGXyraAgKlvbdZG95OCPyNYGvXNyLNbW4SBZZycQxnL+WANik/wB0nJPrx0rS/tYW9vJptvDb25ZlI+8ZJDjpz178kfSuYEdzJci+ml+zLISTIUycew71lJ6WLhe92R6gtnbSxQ28iTXSLluMjH93P8RX/PSrMUYltY8wJjZ8x8sqc9+f/wBVLGbOJBcBWdRvA+ZfMndcdSM4HPQZpoutyxxzxm1hxkCH7jgnHI6/rUHToQyfYfMWM79mNr7E3AeuTniqt/Z2sUamGbgjKswP3frT9U05oZEIuUaOVd0YiXbx71Xms9QaMRuHnDD5VK5IH16ms5yNoR6jIdTnt0+z3EUF3bfwLKM7P909RVG9WKSPzIQw9Qea0ZtHkt7WNrhVV3bCITzVBVCTEMfkQ4PoTWLZroVrW2aaTaVp81qFJIT5R1NbcLIVCgHY3ZBk1DermVLbhDkF6paomUrOxQtrNnBbARAM5PepDBCwJBzhKmaO4vZxbWoLKDjJPFP1CxezVoMgyLxIB2PcUw5rGMyfI/sOKqsDmthLYtabyP4sVTmgwuCOlJoamQQOwYL2q2Ko/dJ9RVqFi8Yz1relUtoTNX1H1E/SpaifpWs9iURN1prdKc9N/hrCRoiPPNFHeis2WLmnCgU4dRTjuDHU6m4rU8LW8F54l0u0uo/MgnvYYpVyRuVnAIyK2TsQUE6irCV9CfEi8+CPgr4o6t4NvvhDI9lp8ywtf2viC784KyA7xGxKkjI4LVxHxL+FV9ofxkuPAnhRLjWluUS40sAAyyxPF5g3dBlQD6ZxmtYSVyGjz6AHIrpdDXLD8Ko+EfDeueJdXTSNC06fUL8q7mGJfmVV6k+ldF4c0PVrjRbjW4LJ5NOtJEjuLhfuo7/dB+tevg5RvqzyMZF2Z23htP3S+9bl6NsJqpoel39vpNlqU1q6Wd6WW3lI+WTYcPj3DV0t34e1Zr210v8As+U3l3GJIIuN0ikEgj/vk16iq01rc8XklY8j8Vp9+vN9W6NXr+paFq2sa6NC0qze81KQsqWyYDZUEsPwAP5V5zpnhnXvFGtDRvDulXWqX7KzeTbpuKgdS3oPc1w4+Ueh6mWJ3OMkyBUByOtdV448FeKvBl9HY+J9Cu9LmkG5FmX5ZB3KsOG/A1u3fwQ+K1vpn9ot4E1p7by/N3xQeYduM5wpLfpXzdS1z6JHmxyaBmtDRtJ1LV9Ut9M0uwnvb64fy4beFC8jt6BRzmup8YfCr4heENMgv/EvhPUNMtbiRYo5pFBQu33VJBO0n0bFZFnECplOK3n8E+KrfxsPBcuiXQ8QtIsQsAoMm9lDAenQg1q+D/hh498VajqFj4d8NXmoT6bN5F55ezZDJkjaXY7M8Hv2qkSzi5BnpUQ5FdN408J6/wCENYfRvE2j3GmX4UP5Uw+8p6OpHysODyCRwa6DR/gf8WdVsEvrLwHrL28i7o3eIRlh64cg4/CiQJnm1FKetJWdygoooqgHUUUUwCiiigB3Wt3wlprXV4HaMOEPCsMqx9T7DrWGq5xiuzsQdN8PsQJEuZPkBBwQDyauOjuY1pNLQn1jfdarHBYM8vy4a4bge/sBW3cFDoH9mLOBb4HmSKM5Uc4A/iLHHH4/w1zFnc6nMQ67TAh+ZpE+Vz7+tdPbX8ct7bhtohtgXbAwpPZfqTzWqmcE4mP+8huFR1Vp5QR5TqPkyOdxb+6Bj8K0Zbm6uIYpbu5aOMLiFNu0D0wOw/KqDBI7u4a4G65YErEOWC5A3P6HAbj3qbSNRRb+KW+KyNltoGTt6ckn+XtRzj5CS40Uwwpf3kxhuZyXyRgxr/Cevyse1Wnhj1C2V5JYkkUcySJ86k9nU8gcZz70l7rf9sauEiWeW54A3rhY1A42Dop7bqr30PkKbm4vGiu+yqjyEfV8jNG4eRJNZXaWUgE0RCNhtv8AD6MtUYJlljlieEocZbB2k+v1BzUsl5KbFmO2e1XghlCnP4VmvDLO6tbu53f3VHH1rKpNRNqcHLY0oFRkE32dJQjYILbSv+NXRrcVum1LV5H9CoUfn6VjQaHqFx88QkaRfl6Hn8q07Lw3qbuIZYm56g1yyqo64UZWMt7iS4vnmvAittJREcnA7c96gXS5R8zW6h3AIQLk16J4e8Fhb2JBD8yjeQen412Fh4M82eWG4VDISjgDjaOP/rfnUOt2No0bbnhA0+eJJV3lZJCrgAYCnOP61StrB5pJJA22NWCqMdT/AJFeg+PbCKLxF/Zum4b7OgVyBjDn/AYrIvdKeziNkgzJAuXHpuH/AOutaUnJ2OatHlVzH8PhIZlLHCjc5x/dFTKizWJuJFAkk3Mcep5oFo0YfbgP5Trj2xzWp9gZ9KtHAwsny/j/AJIro5TldU5142VQir8mNw+pHSs6Zd0W8DHUH2rqobYPo0rOP3hc+WfXHArEjsJJIpIwpJO5h9QTQ4gqpizWwRVYjqcN9aS3TbMFYZU9K25LbfAnHXG71BA61SW3YrjadynA9/aiMdTR1dCnIpRypGMVA/Srt8B5wYHIKiqcnStpvQqDuQv1popzdaTGaxauap2IyKKl2mis7D5hmadH1pOtPWtEhj+MVr+C8/8ACYaJjP8AyEbf/wBGLWRWp4VuIbPxJpl5cv5cEF5DNKwDHCq4JOB7CtLaEH0p8Ybr4D2/x/12bxpp3jWfUEu0N4IpLc2G/amDtUiXbjGRnPWrXhi18QRftx6DqWu31pqI1WF77Tbq1QxwS2b2UogMaEkooCkYyeQeT948t8T7L4LeOPibq/i6b4zra2+ozic2cfhq8eQAIBtDsAMnH3sVa0T4teEJ/wBo/wAHa9mbRfBvhfTTpNlLNG7y+SlvKiOyIC2WaQDC54xnvUpPoB6D+ylo9j4Hm0u41SBf7f8AHD3LWiE/Pb6dBE0nmf8AbRwn1GD2NcB8Nzn9m7xj8w/5C1n2pnhH4t6Xqf7TkPjrX7o6b4ftop7WyXynZbW2WGSOFAiAnknJwOrt2qX4Q6l4Um+FXiHwl4h8SLodxf38E8L/AGKWfcsYy3EY/rXbQhKOtux5uLkrWO2n/wCSK+B8MP8AX338P/TWvQn/AOSu+DTuX/kFQ/w/7ElctEngO68E6D4fh8eoW0tp287+yp1EvmNnpj5cfrWtfeJPD0PxH8P6nDqgm07TrJLeW4+zyDlUcfdxnuPzroalJtKL6nAnFJMzfht4Jaz+N1lq48V+FbrZPcsbS31IPcNmKRcKmOSM5PoAa83+GOgz3PwC8az6Vr2i+HtR1XW49Pn1HU79bRRbookMQl/hLlmGO4zV3wN4i0jw/wDGey8R6vdi20yK5uneYxs2A0UgHCgt1I7Vw/w88UeE/wDhGvEvw98c3lxpui61JHdWuqQxGZrG5jPDmNfmZCNoOOeO2cqYulUje/ZHXgZwbdi38RdOs9L/AGao/DuteOvCevatpmvJcaWmlaxHeSQ20kbCRAByqbvn4FeoeLPDHiK5/aQ0HxBpHjnSNLt7e10+aTTV1cJfXCRxoXjS1zl/MC7QG4Oa+ZfiJoPgXQbK2j8OeOH8T6m0pM7Q6a1rbxx44wXO5m3HsMY/X1r4jX/wZ8WfEjTvG9z8W5bdLSCyElhbeH7tpyYETIWRgFBJHXt71480z2UR+CNXbTdQ+PPxL07S5dI1vT8x2EM6YnsGvLt0c4H3ZE2j6cjpXgsfiHX9TuIra/1vVLu1kvVuDFPdySK0u7/WEE4L8n5uvzGvX9M+L/hbU/i34/vPEVld2nhHxxA9ncCJA09qBgQ3GB1YY3EDPLHrt54zxj4Z+Hfh6xtrzw58TE8T3hu4zHbxaPNbiO25LO7SfxZ2/IP9qoLPo74raHeeBfiT8U/jOk9jdXlvZW9po8FtMss9pcXEUcHnyqOY9gDYz97fXz98Nvh5r/ibwdqGvT+L9L8K+GI7tYJ7vVL54Yrm5A3BEVVPmOoJP4tjvXc6p8WPCM/7T3inWHvHv/APii3TTdTYQyLmA28aecIyu4GORc/d3YBx1rJ0O9+Hmt/Cq6+HWr+O10N9E1+e/wBN1R9Nmmh1C2dNn3FG9G+XOCM8geuGhM7nx5BpeieHfgNqPiXxFpniW10/V7iK51WCQyxS2q3MZAZmAJEY4Ib0YV0ngXwl8T0/bHi8T6xBqmoeGZr6+ntdRWczWn2WS3m8jBBKgYMYA9a8k+KXiL4d658Ofh14I8N+IZbe00e+u4by5urKQPHHJImbkoAd28+ZIERiQMA810Phr4zeG9P/AGifDclpq93pXw18NWsunWKgTFZI1tpVE8kSDczPK4PKZ6Zxg0MSR8wt9802nU2kUFOptOoSAKKKKoQUUUUhl7R4xLdhT25A9T2FbWpTSxKI2k3yPwqnkAev1rm4ZXhkDxnDCt5n36bb3O1fMyQSfY1TMaiu7i29yXjRmJCo2R+W0fpmozqUyLIGfaJd3y+gJz/hV630meRFeNFRHG5S4+8P7wFU5rF7aX/So0J7knb+mKz5rC9mSWUiTzSXUsytvBzvbG/2rRt44ZCNiLtPykQxk8dx833vrVG1TzA32Z4goxgHGT9OK0bOXUY5Qv27YB0BJ2/jimqliXSfQ6PRrS4W0e2+xLawSlXZ3iGW69c/0qa+t9CsIHM09nd3eMJFDCNv4nP8qwCftICN827O9zHk59jmtjw34Nn1SdR5LlT125onXSQo4Vt3ZkxWeoarqGEiR/MIHlxR7FVe2B+de3/Dj4RzPYQz6pGIm2ZVSOSK7P4XfDbTtLhSeeHMvVT6eteuQWiRoERUAHTis2+c64xVNWR5npHw4sYFMflAjOeB0q/deCdOijBSEbl55FeilUjAC49+O9U7oBmI9al04spVJHmH9h/ZZHkECsGG0gDtXIeN77ULa8imsB9mlA2M+3dkfTHWvZdVgSKEv61wGradHeXY8xNy7s1hNcrOiD5kcB4E8FyXWoyatdgnILKZPvOeTkmuc8Rw51LV7rYzNPcLBEAOuflavd5rdLPQrprSMB1hO0e+DivGfFdujWbTWh+RZBGi4/iI3Ma6sMup5uOlayOTuNLWa3RkA82QOX/4EQf5E1YkspGisrGEbwFJXHY/LWzb2cMoWIMVeOJZNwPQgZOf5Vc0aBrrXdOMYSIRR/OvbJ2/4V2No4Ero5a105JLWOYrlQWBH51lCxMM5V1wxYn8PSvUX0aO10+LIycjcMcMCeD/ADrEvtGR3kuIj5pAOMdhTSuZTlY4KPTj5Tlk2qWIz+dYl1bLDcSRuxVwSuB69jXpk1mLVAPkYBWd93Kn6e4/rXG+JEXiV0COuBkd+f8A64quUiFVt2ON1KLy41YnnOCPesxjkVr6s6mNxjJyCD6VjtzUtaHpUtURt1oXrQ3UUL1rN7G7ROqgrRT0GForMyuVqVaSlWtTcdRRSgVSI6EidqsQ9agTrVmDrXTTRnJlyzyZPoK63QRylcrY439K63Q+qV7GCWp42ObPSfDC5RPpW/fA+SfpWH4XHypXQXw/c16iPN5m4annHibgOPrXmWtj5zXp/ikff+przPWlJdq5sevcOnLXaRz0/L1WkHFW5R85qtKMV8vVjqfURWhWPWilbrSVyMscOtTp0FV061YToKcBNCv0qs/SrMnQ1VeiaBDaKdRUWKCiiiqQBR2p4oNVYQyiiilYY4c10eixC7s7a2xndKRXN11/w+hE1zFn+Byw/Kk1cznsegWWnh7NICuVVdoxWJq2jbbnYykoOgbmvRPCNrFLDllyRWzrHhdL623phZOoOK4p1GnY66ME46ni50lQuFwvpiMf4Vc0zQLiVx5SszH0r0zSPBM0twvmqQvfivRPD3hDT7LazoCw6cVnzs29nFHmng74b3NxLG9xCFQ17d4Z8MWGkW6COOMuB1xV6AQwRKkagY9BViKYHpQmHKbGmIq44xWtG2AOKwLebaBg1bjuWI+8PxNaxmZThc0LqQM3yioAm/ncBUHmluOtWkQJA0knYZxVqZk1bQ5rxPKwOwEYArnVKqS7dRWx4glEtySvSsSQ4rnm7yOmEbRI7+6aO2Z426dV9a8t1kwx6ikMLIYjM843H5ASuMN7V3+rTgRE5xjr715xNbzT628iRnygfunoa3oz5dTjxNH2isO8MwyXxuZJBlZXOxv7ydOvbrV2a3S1uvNiUKFfPJ/4ERVq3WG0sGntvm8ljmPvj0qrrF9bvLujKNHIyuuR0Bx/hWnO27mHslBWRtzMHbb5qyDeOB/cOCP1rOsDZoilvlQcN7j7v/oVc0uqy2UqITmIKMf7P0NZusatI4khV8btzDv/AA8/0/KumnU7nBUo30Oh1ySzcRqCvmI23BGc1wWtGJ4JYoW+UMoH1P8AnH4VNDqsi3Ek7bXVlCnPXGP1/wDrVm31/BNdfujsDBd465P+QDXRzqxx+zmnscfr8TRlwy4IIrEByK6nxJiW3klJ3N3NcsOBUPU9Sg7xImoX7woaiP7wrOSOhl0dKKcKKzMWUjQKU0CtU7nQmLSrSAZOKeqmtYxJJYhVmEVBEvTirUC1006cjNouWY/eV12gL8yVytkvz112gLynFe3g4uO54+OieleGF+ReK3b4fuqwvDLfKtbl8f3VehbU8u2h594oUfPXmmsKN7V6b4nH36801gfO1c+MX7s6su+I5q4HzVVcVcuB8xqs6nNfOVYXPqobFZ19qZUzioq4ZQKAdasR9KrjrViPpRFAElVm61bYcVWlGDRODAZRS0VnysAoooq1EAoopyrmrUQEFLUmygpxSdNhZkJruPhgA07/AOzXFEdq6v4Zz+XqjxZIyM1k1Yma0Pa/C0jRMUHrXoulrvQZrzrw5C80yunQ16jolhO0SHFebVXvHbh37pctYI0lDAc1pxAjmohYTo2cVeWBhEMipsze5FvxirEDZUGo0gLE5FaFja5I+WhIltDEJIq1DG5O4CtCCwDLnFXUtVVcYFaxi2ZSkkZ9qj+YARxT9WnIhMaH61oLEsYzisfWBnOBVyVkYp3mc5enc9Z8i81fugRJ9apTY7nFczdzsWxhaxFuRgi9a4vWIJI4XdGMUo+4c/Ln3rur59zECsi9gjlQq6A56impWIcLnny6yV3+YnlyjiVR91vcVj6jemWVFVgQ2V+meRXW634ahmJkhdo27AniuN1yxmsWWV4htjZS7L0IzWsJnNVp6XI1uTIDHIQQoKkeh6Vm3DSFkjYfdyAabqDiO5JiPyzAEH1z0/WlmkV7SN15DqDn1zXQmcLWpSvTwEHUHPFYdwzQ3G5Smf8AarZumaNcg8elc7qkyed5hPTtVqdhqlcbeSsLSXcQytzWEecV3Gi+AfFOtaa08Nn5UDfMjTHbkVzniTw5rHh64WLVLRog/wDq5Byj/Q962jUi+ppGhKKvYxjRF98fWjFEX36bYnsaAoo7UVO5zFKhaKFrWx02HoM4qwicDiooetXIV46V6WFpqRaQxBip4+tIV9qdGOa9KNBGippl60b566zQpNpSuVsIHZsiuh0tm80RQxvPJ/djGTXbCdGlH33Y4sVRh1PR9Dn2Roc4rS1HUIlh+aYjPtXDNHqkduWub6LTE9AwLVhaidIeOSWSe/1H/po5IT+grgr5vSg7JXPNeHize1/UoHWRhKrfj0rhdXZGyyOGHtTrrULNCPs+mwq3rnJNZ7au5wJLOFl9FTH8q4qmcuorNGlLB+zd0Zs6/NzVZwM1vWz6Xdvh2eBj2bhfzqe78KXKok9ptuEdsfK2ce9cjxEJHqQqKKszlZB71Bj3rT1HS761kYy20qqO5XFZxJBwRWMpxZopqWwxVq3Cny5NV17Vet14rbDwU2WkMdOOlVpk56VpMnHSqtwvPSuqtQtEpwuiiVpMVKw560Ae9edykWI8c9aVUzT8Vd0aFZruNG6FhW1Cg6tRQXUIxu7Gl4e8LXuqTJHGn3+hxXsfhT4D3N/bLNdSEZ7Ctb4J6PG9wrNH93H9a+j9Lhiit0CrxivrauDo4GKjGN35nv0cHTirNanzrN+zzGq7hM/04rmfEPwOvrRGaAlsdttfX4246Cs/VIYnjJKCsqdanJ2nTR0PB0uqPgDxF4P1DS3kEsLYU9dvWqnghnh8RRL0JBBr6Q+M2l2rWruF2k9a+ftBs2l8bW0EAyS+K484ymjSgq9PRPoePmGHjT+E928BnhAe1ex+GwGjRa8o8O2UlsVAXqOtd34f1FoHUMxGDg18RVVpHNQlaJ6PHaoyEEcmq19AkUTEfw1X0/VleUZfNS31yJBKmcnkisma3KNsQRk1qWZUAEHNcpZ6h+/xnvWlb6tbwXZimfGeRRHcqWx1Iu0ji6ZxUEmpNt2qvWsebXdJjGZLyBSOqluazb7x14ft4mMM0cki9PmFbowk7HYWy3s4BPApLyArHiQAmvJNR+J1wcSWk3kgDBU92+opNN+JM7OPtZXcOSynOfwqXqTFWlc7jULbDsCKwrwMhwRTP+E/0maAtMyqcdScVVXXdM1DH2edGJHHNYyVjpUyjcv+8NVJOau3ezfhe9UwRuYYyAetZ2HzFO6QkA1ga7pq3VrJHgYYYNdRKm5DxWfeoVgkOP4TTjKxM1eJ4lfRiFXhnJQwv5ecds7gaigQraGEj5Uk3D2U8kf1rX8awfvvMQZl6FvbPH86p6YGfy4l5d8DHrnP+Irs2R5lrysX/DvhK48TajHbWc3lK33ztyBXo/hr4JaPoeoDUdZu21CeM5WNkxGntj1re+Hltb+GtHimljVrqT52zXB/Gz4lXKxnT9MnImkJDOD/AJxWMpHfhoNS1Nn4m/E/Q9AH9laZax3NyF5RT8it7n+leRv4wvfFEr6NrsUAtrv5Y9i4MT9mFdB4J+HK6noT6nqDStLOCysxzz/eNckvh+5g1SS3Vf3lrdopx9ahOzud1uf3TiLu3e1u5raUYeJ2RvqDUMX+t/Gt/wCICKnjLU1ToJc/jgZrBi/1i16ad43PHqxs2jRHSilHSig89meaBQaBW52pEsPWtCDpWdEeavwtxXqYSSW5onYmPNTWdtJO4VRTYdrsFxlj0rtvC+jKqC7nIVFXJz0qcXmLi+WmRVrcq0Dw74Vjk2TanMxhPAiTq3+z6mura3W0tSI0TTrUdgf3je421asJY1lSKAK0zffLLyB/StGfT9yi6uGaVwcrEfvMfpXk1a1SbvJnnubm7s4nUEnuHP2G1eJevmT/ADMc9+eFrDl0ea83yPdPLFGeWU/uz75P3voK9Vk0mJ136iBIMfLAn8R9KzNX0xLz95cnFuh+W3iZQD7fSuZ6lppHkV7aptZbOFUQfxM3J+prKvdPe3j8y42qp/1Y/vfQda9RvNOkN3tiSB5UXiMp+5tx6n+8f9lvxriNRimv7x1s0aUL8ss5GST7elSbxmcqyyphm+UHsetX9F1e6s7hdtxLGoPZsCrNxpzBykYZ2T7zMeB/9esu5t/Lf5iAO2e9UmWkmel2+oS3NmbiW3j1KyIxIEI8xT9Mc1Q1Lwbp+sQG+0EyFMYki6lWrlfDWr3mk3Qkt52WMkZQ/cf2Ir1+y02HVrBdd8MzCG+VN1xb7v8AWHuuKtSuc84uEuZM8KvrCaynMckbrg8bhU9nhh9K9U17RdO8Rae1zFaiG/XO9S5BB9AK8rv7OayuijF1KntXTRrOlLm6G1HEXdiw64FU7oY5qzFI0i4Jyw/WoLw4QV7Pt4Vad0d6mmijikpcUlcDRFwqeylMMquDgg1BTlGTinRlKE1KO4o6M+gfg94utomEZcoxxkZ6V9IaFrNvdWyMHBz718D6LDcrIrRuyZ7g4r0rwz4m8SafsjivpHjH8LHNfc0YTzCmpTVmfQYWVSor2PsMX8Cjlqxtf1q3ghb5x0rwJvH+v+TtCLu7FmNcj4k8VeI73cJrrYp7KMCtYZN7P3pM65RqWu0dF8ZfGMGTGjB2ckgV5X4CvYbfWZ9TnCuyrsXcOme9YviBL5nM00rSZPJJqlpdz9nZo3OEf7xr5bO8XWqfurWSPn8dXlN2krWPoTSPiLpkaqkoBYenYV1+n+JtMu13q6xsf4WIBNfOMmhItul42qLFGwDqy+n41US8uLIvPbahcSRqcbxGSrfQ18hONzghPlZ9WQa4lvdqTKQrDI5rotM1yO5nwJMmvkbT/G16cK1+hI4AdSK774feMp5dSjtpJPNMgx8vb3rncWjrjNS2PQdZ119N1W6tzJt2sWQ+26uJ8b+NLm4LtDcSRSbRGGiOCOea7bx54O1DWLIapp8TCREy4x96vGdVd7Odo7qHDpweKi9jTcz9Q13xBeR+RbvIsY4JHG4+ufWstk1pfmutUjtkH8U0hzWjPrexCkCqHP3BjvWNaabc6xqyW0kwkmYZeT+7nsK0i7sxnHqbuk3sy4z4q09v95mH866qxnd4cLqmlyMOrK/zH/x6sjxT8NJdL8M29/Au9jIBJIQflB9fauS1bQdY3yRvpltbiMljJFHjOV6Z9K3lScVqckcZTZ3V7eXMGfMIlH+zyDUuia1PHMHkAh3dCvQV59bWuvWKQ4tr5MgHcqZBB9j16V1ugjUr5xFNYRpIf42XYfyasJpnXF8yuet6Dq5uYQslxkAgkk8n6V0ibZEDopCnua5Twf4UuECykSSn+6h3DPueij6V3sVqyqEm2cdkrMq+pQEDY6VWuYMggjg9q3pIsL8orKu+9Rc1WqPKvHWlNHLvA+R225HvWB4XgDa7ZhlO6GVkb0ODnNekeLIEuLE5yMODxXI6LbEa3bNHlf3jMQPU10KXuHDKFqhp+LdV1CSZbC2YoXXgg/w+tefabe6E/iOWbWLe4nSEbIzEeGI9fxr3Hxh4VWXwLLrVsu25tl3Pz95O4ryfwj8LNW1vZcI0Yif/AJaBs/nWNz0qTXKeo+CvFelanZGwt4/IQjase7mufuNJit/GN9cOCU3Cfr6IawrvwprHhDxVZW5+fe42kHg810fxQll0y38R3CkCSPT40yrdHfiqppzlZmitBOR83+Ibv7drt9eDJE07MM+mapQn94KWTrRAf3g+tetCNlY8erK7Zf7Zop46UUWOAoEZoAxS0h4FUdYc5GKtQlsDHU9qrx8kkjgVesY8YmYcdAKKldxVkBs+HrVftIklXcewrq5dYS3aOJMeZI37iPp+JrmYplsbQ3EvEki4Ra0fD3y3C317h5yNxZ+Qo9AK5+a5hNHoWgtFYWAlupt8zDfLJ6n+6K6SwmkkdbsxgOy4QOPuj1Nef6ZcNd3RnlKtbxfcUA4roINVaeTyY2wDwfp6U9znasdZ+6lZmALRKCQA2GmPuewqaDTRI6STsDNt3LGifJEO3fmqNlcQWUBmZF3D7qDgbv8A639abrGrlYPsFoZF1C8BMkveIHjj/aOePQA9aOUjmOe8T/8AE4nfSNIwtupzcXTjJc+rH68/55x59A+zWau37iIAlFJx8vdyfyr0vTtGsrSzitlCpAmGkc/elf8AwXj9KzNas/7SuFhiiDJ5mBGfusR6+w/maTiXGpY8huLRwm23izvTIDIflB/iI/2uo71hX+kxWcoMkTXFy7dCOn49FxXt76HaWiNBGkk0ryAuwX77HsP88Cs/xLoNpo2nyX19dx2LnjaAjylew2ngd6hmsavM7I8MurW+3BiTGv8Ad24X8M4zXefCHWp9M1ZfNeBg/UN8uay/s41O8P2LTXlycebPNudv1/pXWeFvBOoGeNpIGjI5HzZ/TvUxep01Kd4nU+MdHOm6pDrunsIbS8G6Vf4SfavMviBoCmL7fbGV1c/NnC//AF6+l49Ck1DwH/Z00SyGND5ZYc4/xrx/xTpV5Bp82nuFTb0ZV5f/AArdyujlpwalc8FAlhmIIZyvHBxUj4uE+QkMvVSK29R0vUEkZjNbxxZ5AIx+ZrKUyxzfOsMoH8acqaKdZweh3RdigR2ph4q9qEKxsJYx+7k5HsfSqJr0OdONzVO6EaremRCSbntVJh71paNjeK6cBFTrpMukk5q50lgu3b2rpNMCkjByawdOiMrKBx712ehaFDcFQ9yy56YNfpGFcadNI+qwr5Ykwi3DkVlazDGV4FegweEYFt9321zj3rlfE+lC2RjE5bHXNdDqxlobuqmeca0q+WykZHNchMMSEDpmus1l8Fwe1cq/zOTXw/EHLKpofMZh71VmxZ22pappQjQgxxSbeTXpnh/S9O1jwymm3fk28qR7SDwQ3qKw/hTYm50S6yP+W39K9DsvCsrgDyi4PQqa+LqPkm0ec6CkrbHi3iTwlfadetbK0U6D/lqh4NaXwustQHjfTLTa4ZpgA2M/L3/pXsbeDEYYkQ/ia1vhj4Ug/wCE6jkWLi2jLHPZjwP61zzldHRThyqx77oWkxDwuwcE5j4/Kvnz4x+AJJJ5r+zXO7kgCvp64dLHQEUcBxtArkJbdLtyroHU8c1jJGsT4vfwPqcZdykiPyAGXp71e0Hwnq1rqFvOtzCjqwz8gBb619ix+DNJvrN7eWEZYcHHSuU1b4f29qTDdwb4+zimovdBzJaMx9F1XT4tGbT9btI5C8ex1KblbtWa+n+FIXD6XoUl265CLPLIYVH+6T0rprPwakbZjklkjP8AAz8V0ul6JZ2/P9mKzDozOCa6nXk48px/VqKlzWOG0nwbea/q39p6xEgRFIVEGEKjphe1dmPC2mSRCI2qyY6ZC8V00IYhY9oQegq/b2kcab5DtZu/rWclcuVRrY5a38MWVvGGFueP9o1WurZIydsaDHtXUajMsalVY/0rktduwqt82CRWE7JmlNSkrsyNQcRbz61yer3gXOGq9rd8EjYljXnXiHWyNyq+T7VkdK0Rc1W/3xsgPX3rM8OOZNVjB7MTWNLeMULFsVe8Hy7b0zTH92vJrZfAcktah7prd3BD8OL222rt+ynIPNc58L7W+sNMS5vpIoLaU7kzxkVyeuXeu+Kb/TvD3hyITwg+dfOZAqDphSfSup8QifS4NP0CKQahrlzKjyso/d20asCwH92oR3U4JQszf8ZJZHUI/EOpNHBaWKZXP3nOK+ffjD4gnufDFzNKrx/2zeLJGM/MYY/u/wA69j+ImnJfRW82u6kkOlWYMs8St80p9D7V8zePdZfxT4mkliYR2UH7m1QDgIK6KFJud0RiK0KVGyORekhB8wVZvbZrfrzVeE5cV6U1Y8hSU43Rf7UU5fuCiszmbKRVh1FN68VPNUQ+XLVcvdR1J3HR/eCds5PvWzp6rzK4HloMkf571k2qFsOVJ56DqT6VpXZ2wx2afeb5pDXJKV2VLsSxM17fG4lP7pOUU9K145PNZYicKfv47Csi2/djYnI7D3q75vlIsQP7xh8/qBSuZyidFBcMIhbWo2xxhcc/XA/nWtpFx5bxtnHRQT39ya5jzGRVgU/OwyR6dRV6G62q6tyWXaFHUiqTOeUbnW3GrfvjcO+beFfkH97/AD+tW/Ck8k8raldTKXB2L5nQM33s/wCex9a4W5uZLm9jskY/IzZUH/PrXQRaj5SCC05VP3aFV4Yn5Sf5j/gNaKdjJ0zvf7U+0I0glWOLPEhOWXH8X/Ac/mau2l7bJCkuN7MwhghB5b/Pc1wIm8y5jslO1VIEzemOSP8APetLT9USKKbVpm2KkZW3j7Ig7/j/ACFEppK4o0nJ2R03ivxJa+E7NpXY3GryD92inIi+grlfCvgjxP481BNQ1QTLbMcnc3Ra6T4aeAb3xNqf/CTeIsiJmDQROeg+n5V9CaRYQ2dqsEEaRqFxhRgVzOTqu72PTo0oUVrucL4Z+GOi6RFGWijkZe5AJrpB4d09R8tug/4DXRi0wMsKjkUYx6U0rGyaZkxWYghEMf3fSua8ReDYNRyzjg+1dsVGailOPehyE6cW7ngXi34O296GCEjgnhuhrwzx94B1nwq7XEUck1qDywHT6ivuC6j354+lc14l0e2vrGS3ubdJEcYII61HNqVypI+HYGF7YuqcY+YD/aFY8mc4PBr0L4j+FH8H+KmhiDCwusvCx7HuK4PUI9l249816FCfukEHSrFpIUcYNVqchwa7KNRwmmhxlZna6JfKEXPUda7rw94htbdlDKCfcV5xoGJIwq8tXZaNpEkjKxUD61+kZdN1KSb2Pp8HNypq56AfHFjHAVCL+Vcf4k8UpeM6wxAhvarU2l+XE29FrmNUiWNiVXGK7pqEVdHTNqKujkvEExLHsWNYaitTXZFaYKvbrWei8c1+f5lJ1cQz5nES5qjZ6x8E42l0O9jX7xmyPyr1jRLq6iQRNBICO9eGfCPVTp+pS2zvtWQBlH5175ol5FcQJKjZ9Rmvk8ZFxqO4lBM17eJmUzTfdUZq98HUF9r+qTAf8t0jB9gP/r1A67rV8dxXS/AHSmt7We9nGFnmlmU+q5wP/Qa5U7spxsjsvFkpEkduD8sa4x71iWrFZB1qbxTdgTud3U1gprCxyBFyx9qmbuzWnH3TsrGcqwCmrl4iXERjkXcprjtO8R2f2sQTMY2Pc121u6TQqyEHjNXGVlYxqU9bnOS2sltIfLLbfSkivFBw7bSK3LyJSM4rn9TtVOXBCkUOViVTT3L0OpW0YyTubsaZdawrRnkAD1NcjfyPGcbuBWPe6r5SFWkP51nOoylRidRqOrLgkscVyet6uNrDIrB1TXhz85/OuY1DVGmc4Zh+NZNtmiilsTeI9UAR9z9a4iON7y5aVuYwcVe1EzXtwIkIweuTXQ6Xp6wW6LAozxv98HNUiKjOSv7Ro8IgAyM7j0qWzLWulyuzY3DFbmpJALORtoJ3Hbkdq5rxDOIvDcrocEjANarY518R6t4c+HUNpZRXen6vcWlxcIrzGNsZOKTUYbPwbDcavf62LiVhgu6/OfrXieifFfxPpekx2DIku1dokb5WxXOeIfE2r+IJ/M1K5MiAfJGOAtTY7VJKN2bfxK8f6l4kl+zQyPBZA8r3b61yWkruuwKglGRnFT6M2L1a9fBWSR42Nm5XG+JPln21kw/6wVq+IW3Tg4rMg/1grWstWYUdKZoL9wUUv8AornRmVpqhcn5VHU1Irea2egpoz5xYfw0V520OuCL1kApDD+H/ANCpUbzJXY9TlaRfliT1f5jSxLtUsOCO/vXJc1sXUIRA+cCMYH1p1gTLO9w/3Vbdn1rLuZmEYhQ/Mx5960LdmSJIF4Xblvc0XE0adrJuked+Sf0p6XJEzT/88wSuf++V/XmqAmbyo4hwzHJP+yP8mmySb7ZdjY3vn8Og/wAadyOQ2tIZYrK4u2PzsoVPck8f1NX7O4a3k3IN7Rr8q9y56fkP51lBtscUAX5I13t/QfyqzG7GUbzk7jk++OT/AEp85lKJsBlURWKFmaXd5rE9F+8/511fgrS28U+KoLBlP2SJ/Mnx02j+H8f6VxGmOwt7zUDwzNsiPqP4v6V9FfAvQF0nw1HcSri6uj5jn/ZxwKiU7uxtRp8vvHpei2sVtBDbxJtiRQAK6SwRfvFc+1Yds4UgY6VpQ3SoODWkdDWWpvLFGyg7RWPqESJI20Ypy6gQODVC8ui7H3ok0KnFp3ImIqJ8bSaiaRqjaRs9axZ0XHMAao38amI5FXVYd6p3sibTzSB6njHx08OrrPhu4VEU3VuPOt2I5yvOPxr5W1YhplfHJXmvtDxbMhzz0FfIvxFsf7N8V39pt2qszNH/ALjYK/zrtw7urHM371jmhSg0HrQa67l3LmnX0trIGRyK6G18a6lbKVS4Iz7A1yVDc967qGaV8PHlgzeniKlNWizspPHOpP8AeunNZN1r91ckhpDg1hYp8Y+YCt5Zxiavutjli6st2WyTI241LGnHSiBN3FXI4T9KcIynK8jPnvuJYzSWd3FcRk5jNe1+A9bWUxqGyrjPWvGPKwK6TwXqD210sBPQ7h9O9cuZ4Pnp88ehtCR9N6e32mNIlPL4Ar2Lwrax22kGKLYjCPABr540zWvsNjbaiFZ0icFwOyEYLfhmu8074g2aWJuBeoqFM4J5FfMp2NX7yN/xNbNJcOobnP8ACaXStKtkhWV4wznua8T8SfGmKyu5JHUiMsdvTe30FcjdftB6xJcbLXTm8n1Y/MaRsklGx7h8Sn063tpWunChOVkTqh9aPB3iy80i/t9I1ssVmj32s+cLKPTPrXjd34xufFtrZ6bteK51GZYo0b7wJbFfTXiHwXZa34aGly/u5IUH2aYDmNwOGFTr0KlyJWZtLOk0G9WByPXpWPqrboiB17VzXgm/1CxupNC1tfKvbZtknpIP4XHsa6jUIj5RK9O1DZi0kzgdeunR3XHSvPvEV824kM34V6rqtisgO5Oo9K43WdDjYsSox6Y5rNsVzzSS7uZXzIH9uKspA0kQZguSO/Wty701LcnGOP71V7SKOW6Ebr9G7VImxuj6djbK6KGP96tf7MACuMKw69gatwRJllkQYRcL65ovmIhDKCCFHy+tNGUjmfEMTJEv3BgbSqjg+9clrEayxQWjDlpAMe5Ndjrp/wBGLpnBJC57ErXIgm61/T4FH3rpF+pzWqdjNbnWeJvhrpVxpS3UcQibb1XjNeYa/wCDTplmspfiRjsB9K+kfEY86Wz0S3YbpMCQ/wB0dzXmHjaOLVPFsWkWhDQW/HH90dTTZutjxrX7N7KwRduHxuP0rFs7oq6uOortfFqLqV5ftAP3UaEL7KK8+HyKBiuyhN2VjgrQTepdvJjO24mo7TBk5FRxNuUD0qa2GHrtcrq5zW5Y8pfb7i0Urf6taKzscrM6HiEkdaltE3kDGSx5pjLtjRO5GTViyAHzDsM1y1ZczPSirIklBaXAPyqMf4f0pkzlcAHmnryc+tU72TEo+mKzRQ+D95eZbkDpWmh+b36Vl2CndvPTNaEb5jkfuvSk9BMfK3MpXpu8pB/s96VGzcxA/dX5m/CqokKFA3JH8zU9sGaRefvHA+nU0XEaiyNu658w4HsOo/QVaLspLdcKf8/nWdAQbvH8CKSfrV60Bknjjb+JlVvxf/6xqJSDkudd4VsPtt5pWlAcO4eQf5+lfU+hReTbxoFAAAAr5++D9n9p8WNPtBW3jAX6mvoey/1K1MHzamrjZWNFWbnmpFZh0NRxrViNOc1uib2FV3HemSkmrcUAZcmnvbpRYpSMwioiOa0JoUUVVIGahsu5A5+XPpWffn5C2K1ygx0qpfxqYTkUDuea+KB85r5p+OMSx+NAy/8ALS2Rj9ckf0r6h8WxKG6V8v8AxybPjFB6Wqf+hNXVhtzkeszgDSCnUw13M1GjrSmlpDWchAGzUsPLioR1qezH74VVL40DdjXtUyBxWpBBkDiqtjHnBxxW1aw/LyK+jw8PdMJ1rFCaBlXOKjtZGt7uOZeNpyT7VsSQnZ0yPSsq9h2g4FdToqVNpnTQnzI9j0e7V/CMis3UbP8A69eb61qc9lfkwZAHYNXT6Bdk+DIRnqT/ACrjdUhe5vl54Lcivz2vHkqNHR7W2hB5w1PXLee6gBY/Lyc16Zp3gGw1RoyYhBkfej4J+WuLGlPDGt1GnCsMGvd/AUkb6ZHLMoZQvBI6ACskP2srXLnwp+GGh+GtTTUJopbu9QfLPM+TGO+0dq9yiv7cKF3V5la6iI4gztsYPuV+u1enT8a0JNbjFsGEwXcw68t+NaxtHYzdV31Ok8Wafb6lCl5bhVvbc5ik6ZH90n0qDTbtLmzKuGVlO0g9ax4NXJT5J92fepkuMzeYm0MRlwO59axktTRVLotXaJgk4Nc5qlvH8zY5rbu5d0WelYV/MpJjHJA5NYSKucbqtg0srKvrms37MlsRlfmBxXXvbiSUuTwRjGazdTsRuJXBGeuf9mpC5VjVf3bchjgnnqKr6lIsayMedmePftU/mosPzgZQYHOPx/Wud1rUYjCW3YKMdxJ42/53Va1JkYeu3sq2fzKBl8jFZvw3jN78QrXccw2u+d/bFYXivWsPIobhCQMHit34S2t3LplzfRnbeapKLS29Qv8AG1amcdz1q2umWz1PxNKdpnUw2ueSEHU15SbpbDRtW1+aTM94xityf7mOTXd/FLULPTdHj0Y3C29pbL5TP3J718/eM/E8utNFa24MenW67Ikznd7mtKcHJl1aqpxKeqawTDJb2mdj9ZP7y1zEzgtx2qeeZz8obC+lVe9dsYKKOJScndjrZiJcetX7f79Zh+U8VfspQxGetXGWliKi0uaj/wCrWikb/VrRVnEUSC0xAq6iqsSjHGOR9OlU4lJcY7/Ma0OkZPotcLdz09iBjgE+2ay7xi0o+tXnJEOf4mbn6VnOd1wPUGgDRtxtixVlzstwAOvJqGAZjVe7Gi9Y8qp+7xWb1AZMzBEIPU1cgOyZW/55x5P41RQ7poYj/DyauLl/MwMGSTH0WhuwIvWilYPMP3pWzWlpQD3ieqPkn/dB/wAf1rPHRV7AYFaWk/LDcTdxuA+px/hWM3oawjqe0/AW2DrdXx5LttFe4WKkoK8k+B8Mdp4ahkkZU38816XN4k0XTodz3Alk/uJyauivdCpudPaQs5AC1fjtivUV52PiLF5vl29nMMdAzCql78WRaZ822cKO4wa6FJIy5ZHpsshibAqJrxOhFeQSfG7RGmKMNp7g9asWXxU0C+cKJdh92FTKaexcYtbnqE9zGVJzVT7QhBxXLW/iKzvIg8M6sp9DV+C+DbcMDnvmouUzoCw8sN7VRu5VMZrMvNYjgjJZwAO5NebeM/ixYaSXSP8AeSDpt6GqTFc7PxClu8RMrLHx949K+TvjtCE8XJNHIkkTw7UZDkHaT/jW/r3xM8SeIbs29hAWV+MFcAfU1yXj22ngs7dr6aKS4Zs4j6Lxz/SuvD7nNf8AeHG0wjFSU167ZI2ZEaZTqbWMhBVmw/11V6sWH+uqqP8AERMnodTpq5St+zjyoNYWl/6v8RXSWH+rFfU4b4Ty6s3cJY/k6Vh6kpXOa6WUDyzXPav3/Gu2KujuwU7mz4euVGgxRq2Pnb+lXLGyiuZWluJ0hgT7xXvXM+HJ8QXMJPBwyLViW31e4ST7HIET+I9vyr4PM6Xs67R2J++ez+FZ/BGoaFPpYuVFzySxODWto/ijwfosS6ZcTu2Mr5qjH514J4b8GeMdRcXtiGGCMMT0rsrT4P8AxA1OQCW/tYEIBJPv74rznBvY9ONBSjdI9fGveF7qL/R9ct07Df1rP1G9iCvLb30M0ajI2HOa4u1/Zy8SrGJrjxZbwMVyFUvub1H860dN+Ad0AP7R8aXUcfdY6HCS3MZ4dIQ+Mfs915TS7Nxwc9q7vQNdE2wpIrKAAADniuUm+BPhuG3/AHGo6jPcjnznn+8fpVC30zUvDt+luRI6p0Y/xCs5OxzuKjse0GXzLYMCDmufu5Aly24duPrVbTteiNgAzYdOGU9qy77U4zNuEgO4Z61jJ3KTNUS5JZjxnI9ayNau2iXfCcljjaelNF6CgG7GB96sDxFqQ2MVfaFHB9OOtTYG7FXV9RxEBHIIpBhmZu9cL4m12OMOrsB0wB0PvSeKvEUcZlIdnQgqoHb3rzXU9SlvZWLEBT6DrW8FcylI0o/tev63Fp9hzJK+Mn+de5WV9p/grQ21SZx5OmwfZLQDnzZSvzkVw3w/srLwroT+IdWYQX1wn7oMMvFH/eC+p/hrjPFHiG8166Fxctm2hGy3tl+7GP6t/eNbwpObstiHUUVcd4s8Sah4kvvtF5Myov8Aq4e1c1esFBKjae49KmuLhQSwwc8Njsfas24cu3BJrtjFRVkczk5u7I2YntTKeFbrikYU2NDH5qayYLLg96ixmnIdrqfQ1GzKkro3nP7taKSNhJCjDpiitbnC0QWy9+uMCrko2259zioraMAKQP4sn6dKnbaZIUByM7z9Oteez0SleDYig9VXB+ves1RmUn2zWlfE/Y3YH5pAMfic/wCFUYV3Bj/FuAH0qm9ANCEYiB7qvH1qKU4fB655/Kpx9xPrVaRi8zE/U1ADrUZvGY8BFyau2ILIrEcseKoRYETEctIcVsQLtgDYwI1x/wACpSY0h/Qn2GfxrT0tGfTwAMtLL/8AWrOhXdaeZ3OSa7DwXpcl21ogXr8//fXNZPc3S0uen+F7aVdEt4WmaMBRwDWsljpsZ8y6mJ9SG5rC177fptiPKiJKjjFeVeKtW8U3qtFEJ44z18v7351rBGbd2evazrfg3Tfllul3gZK+ZzXmnijxZ4anmZbVLhFycP5xCn8M1wv/AAjmqLcRSSRi6m+VmjlO7r/PpXqfwu+Fljr+napdatp8Yg8yMQTQuVw+D5iqc/MBxXRGm5aI5KuKjS3OAgm02+mIjmMj45O7mt/T9IhKhVlZc+pqnr/hOXw5rrWkkJeFHHl3YXIjHoxFdfofhHW72aF44ke3JysytlD9KwlDWx3bwU+hteDIb20lRI3Zozxgng16jZieKzaWTgKM0/4f+D1CotygLr6V2PizQktNDmWNCB5THn6UcrZjKetj5o+JHj+SK4ksopGLD+FTk15Dqmo6jc3kcMsEizTAMg2YZgeh3EfrW8dD1LWNaltIbe6D3OZJ7jyjtBJyqr/s9zXQ+FPhZrMmswxajA9tESnm3UsylUjHZcHJPy7fatKcdbMzqzcI8yR5vevq2h3Xl3UV7aSn7vmjhqqa7qkupSxhjlIlwPr3/kK9Z+Pdr/aGsWkMLxG3gYRIDIN7E+393ivGGHzMh+8pwa76MFF6EUJOolJqzGUxulPpjdK3kbsjbvTKkao6wkIKt2P+tqrVqx/11XR+NEy2Op0v7ldLp4+QVzGnEhRXR6c2EFfT4d+6eRX0Zdn/ANWeK5vVz1roLhvkNc1q7da7oysjswEjMtLp7S5WVeQOo9RXoGk3lv8AYleLaVbnJrzWRuK2vC16zrJYyNz96P8AqK+azeipJzW56M/dd0eoaT8QZtEtRbfYY5ETlNpx+NX4vjESAPsjqxbDKH4HvmuCWzmuCIkjYuVwBitTTfhv4kvB5i2yxIe7nB/KvmOZo6adepy6M9D0/wCJ6XRRXcqWHckkV0Vp4oinId52OBkc1wejfCDX2UMs0a5963LX4eeKLT5JUEiL/EhqHJsbqt/EzrD4jiCFkl6D1rD17WYryMOZFDqMDnGafB4I1aRMsQPZutV7vwZeqCDsPvWTuzOTTOYl1h4WYjcWDc9w1B1SS6REVdpznpWnPpkFguy4iDMO5HFZl1faZanzAMDNKzZHMalzftDafNIMhfSuA8Z+KIbeAqsitIV+6elZfjHxmw8yK1YAbiAO/wCNefXM9xezmW5bdmtadPuTKRJf3txfzsSWwfy/Ct3w7Y2ulW6a9q6B0U5tbcjmVvp6Vk2Zt4nVplLKpztHerV1NNfzJLethNu2PAwqD0A7V1wo3Oec7Euq6lqGsXct9eHJU4AH3Yx7D0rMuLhIs7l+bsV6NT768KlUDDzo+kgHY9jWUxLOT2PauqygrIx1luJI5d84xn0oRGY8U9Ity+lShRGgD8+jrSRV0iLYwUkdB271GRk1ZJIBLDn+FqhIJPzAA+op2C5ARj3ppFWGjKqS1QMc9KzZaZpaVITGynoKKoWs5hmDfw9xRRzGcqTbN6EYEf0xU8aK7zkHAEe38yP/AK9RIMRZ6MAMfiKsWy/6C8n95vz2gmuW50Mo6qM2yyD14rP08ZJz65rX1lCllGMdE/8AZTWdpMed/HQD9ab2EixKdqdOgzVTBMbSD7xGKu3Ywsi9gvFV4FLLj/PrWaKJIEAmjjJzhct9a0rklIFA+6V3n+lUlx9pwoG5sAe1XLkeZNDBnqQPwqJO7KSLcMTNb28WeZDtH0PJr3r4M6ALmaN2TKoq4968U01FbUi2PlhQIn1PX+dfUvwehWz0yF2GNwBrJP3zp5fcOruvC9rcIFmt9wxXEeMfAmn/AGaXyLYDuNhIIPrXtdm8NygHfFQajo8cwJUfnXYo6XOO7i7nz/aWVtPYi01XTdN1HyyoQXcHI69SK6b+3YLK2W1jtLG0hiULGI5CET6AAcV1ureDLCWXfLGUI7oOayh4O0SAiUwea4Ocvyav2kgcaUndo8/i0uz1u9cppTSRSjEsjTybX+vPNeq+BPDK2mkZSJILdBtRI12gUzSdOjubkQwxCOEH5seldrNILeyS3jXCoMfWlcqrUnK0VsZNsotbqMR8fN19a6LxPELvRzhQVMZFc3cuDJkV02lOL3QniJyyU4sTg1qeBNpEkXmRW08sJyQNpxXL+IdI1eFjnTzd8Z3I/P5Yr1DVbfyddmtsAZyyVTvDPCpUxMfcChuxaPnR9JvLvxRbGbTZLZUOcyck4ry7xBbm08QahbMu3y7hx/49X1//AGOguJNUvgAwXCA9cV8nePpBL411d15U3TYNdWFehnZ812YTUxqeaY1dM2FyJ6ZT3plYNgLirVj/AK2q2asWRxLVUX7xEtjp9OPyiugsW+QfSua06T5RxW5YyfKK+jw89DyMQtS/cP8AJXO6q3Wtq4k/d1zmqv1rqc9DqwJlyPSW13JaXMVzFgNGwYZqNzxUDn5TXj4qd9D0pu59I+BlsGt7K9IeSKcB1cjHPpXrVtfQrBg459VH+FfMnwu8SCPSfsFzeqv2ZiVR25K/eypb09PpXpdp4pT7JHJ5oy0a5KsCK+bq0WpDpS5VZntGlajEgXBTj+9WvHrMJXJaP0P1rwKLxnGj7Hn49RV+28XxtCZTeI25iQM8sv8AerLkNHKLPXNW1G3lBHBP+zXK6xqkaRnbIpCHJB6V59f+N0snZTcIkZ7M3zHn+v8AWuK8U/EFGimjtmZ5H4wvO2o9k2ZuSN/x74qgtzKrOqsBwD2rx3WNdkvWYwhPm6tio7+a/wBRYy3ztjGAM84qgUVOFGKqMEiblUglt8g3N60qn5gKJJE83y1BZvarESRIuZRnPT2NdUI3M5SHiHy1LMwEm3cue4qK8u2JIjA2OvzL2U+1NuZGkVRyZIu+f4apFjI/yng9a2Xuoz3DBbhuQe9Pij5I6MOh9afGoT5SMxt0PpU6IMeWTgj7rVSVyW7DIQCdy4aTuppRhiTEPnHVGFSKFb5WIjkXofWnRxyXMvlxJ+8H8Y/rVqJDlYqKHY7VGf8AYxVr7ItvEZJRmTsnpXQ6LpjMJHtzEHiXM08gGF+meB9a5/VZQszpE7PGzkq7/fYe9NxstSY1OZ2RmzszMc1AV4q26fLnvVZgaxN4shPWinEUVFjW50l0xU5BA6v+A4FXY1YWltCByFJb8RVPUOSVzyyqg/pWmq79Qto+zFl/IVxjZW8RRg2QI6hVrL0NS0ch9Wx9ABXQa1EH0qQsM4RMfWsLQOIR/vVTfuiTH3ifMw9h/OmWyfIzDsa0LmMCRgBwQc1VjULYOe7NWLZqgs1V7wMewz+NXIdqXLysMlVwv1qCyUIrsB7VagiLSRQnkFvMcevpUN3NYmpoJ3aha2zffaTzJK+oPCd4sWnwRqeAor5d8Lb5vFHmdkOMV754euZFgRfSiK6mt9LHrumamy7drY4rft9Yyo3c/jXmFhqBAHPI4xWtbXjNjDfhWym0Q6aZ3NzewzISc1mvAk74C5BqlaFnC5J5rodOijCg4z/jVKTe5nKmlsSaZZLDGAkYA9hVfVphGWUkDHqa1pLpbe33swXHeuQuC2qam5ZiIV64PWnJhCDvcFvLaWbylmXf6Zrp/DzGGNh2I5rmptLs4XE8Ue1x3rV0jUoYZ0SZlKHrg0RdjWpHQwvHdiYtRgvoxjDbWx6HpVGQ5gLV2PiySwNlJL5qFMcZ7VwUl2j6YlxCfkkXcM+lN6mKOL+JGs/YdNlOc4Q18iX8jXV/cXTHJlkLn8TXtPx78QMIzYRyEPISuRXi6oQOa9TCUbxuRN6lYoaayH0q4Ix6U5Ys9q6JUrmMqiiZrxMTTfJatcRfSl8nPYVP1e5n7ZGQsDVPaxMJa0lg9hUkUWHHAq4YezJde5PZIyqK2LNtqA1mQ/LVyF9q4r06KscNT3mWriX5KwtRbcG4rSuJfkrJvnBBHrWs56HRhlyma/SoHqd+lQSda8qs7s9AWBnjlWWNirr0IrSTxHqsKeWJldP7rICKy1pCMg1zTpqUbhy3NV/FWoMqqUiwBj7tNPivUuMCPgY6ViOPmpuK85oLWOl0nWJr65MF6+Sw+UjjmtUxpGQQMmuIhdopVlU8qc118F0Lm0SVeuOaiWokh1y+Vxisa8n3SeTEQWPBPpRqOolm8iE5Y8EjtVO2UKcHqeM+9VCnd6iehchiSKI8fvVO7cD1qC6lYjI4V/0NNkaRflLEEdMdxTGIY7Achhn6Gt7cpmxm6V/unLAYPuKnhjCqJFGV6MvekijeMjbgsOuO4q55YQrKMbG4YH1qkiWxiJ/sboG/SpcKijfg4+6QelDERAqobY3VR1FSpC5QvKCUPK/3m+n+NaxRjOVhqRC44YcL1f8AuitzStMSW1eeRvsmnJ/rZiPmlb+6PU+1JpmmRJZJd6kWjtgf3cI+/L9P8afqt8WjWeeQpsG2KIfdjX/Z9/erWhxyquUuVFfWNV/0RbVY0trWN90duoyXb1c9z/KuckzMzSy/fanM8lzMWY59PamzuFbbUTk2dcIKK0IVbI2nrUbqPWllkKtxSKwdM5rFuxskQsKKc680VJojekw8kQIyDJ+QFa1qP9KtZx0SUj8wf8Ky1+WeJT1VMn8a1dLO7T3k7pKMfzrj3KkXddixbywg8bC4+ma5XSj5QAPaTFdlfp9o0lLhOWVXjP0x/wDWrjdjLC0wPyiX86HohRept3MW5lcfdaqbxjyCnYPmtOLElnG45GAc1TuVw8mDwTmsGboitkBjIHVmq2xEMbMTh8YU+1VbP/UO390n/D+tLLJ5uY85P/2NQaHU/C6xe5upJSuTnOa9m0mFlVRivPvgzbLhhjmvW4bURnIA5q0NysTWsZ3DitOx3+YCQeKrWaHNa1onzUwjOxs6bk4LM3510VnLtUHNc7YkDFaqygR+lUhuVxNUmmup1toR1PrXK+PNSufCJt7po2EMy7d38Kv713Wh2YVzdSH5ieM+lWddstP1bTZtP1C3iubeUYeORcg1drhGolJX2PlHWPiz44uNclisLKFbMthCzlify6Vc0Lx5rV9fNBq8H2c4yssUhIz7jtXtOm/DzwxpNw7WViE3HJzzx6V4r8YPBMt5rtwdILJsgLyRqMDrUtams6kZbCar8Q59Z1WHQVus2vmKszI+Sw9M16JrmpQQ6GGjwkSJhQOy7eK+ZfDtld2erxtIhQg8kivUvF2tunhUQ7vnZcVrTjzOxzSaR4v8Q9WbVPE0mW3KjViAZ+lRXMhn1CSc/wAbE1KDX0eFhywSM7XFxipExkVC7Uu4jpVS0ZhOHMWgOKXAqp5zUea9UpIxdJlwY9KdHjdwKpLO1PjmYuKtNMXsWaK8c1JuwKrQydzT2euiK0IdFhPJ8tZty+SeKsXDdaoztwKxqztobU4WImqF6exFRNXmzndnUFKtC0+JC8gA6A5NDf7sbdkVLhcPURqxecTlfTiogvSvMktSbjcVPDPKsBhDEKTmmEYpVXOM0khNkkYIUED5h3qQOFUjGd3P403kEKOo5+opRGzNgY56VqlYlsQszkZ5wMVYjiwm5uB/F9KS3jKuFYdeKtrgfK3I+6/+NUkZNjVX93hTh4/mU+op4bMZ3EkN27ihI5AdqrkAZ3e3vV+wEaXsSW48ydh99ecH/Z9Pr29q1ijKc7DYbZ41VrhSZBykRHLD/a/wrbtYY7R1luo1nuZBgQHhVHv6UtqY7OTFtMLnUOj3B5ihX29TUaXKRXS20DCSRz+9mYcGt4xSOKpOUi3dYy11dzh5FHHZY19FFcbql09/cDaSIk4UVpeJdQWWZrWAnaDyaoW9uUTce/asptX0NKEPZrne4wYijwAM4qjJln65q3eOFG0dTUCIFGWODWMmdUe5GUGMmmfdPHSpvvnCimvGq98VDRomyKimlgDg0UJl2N1H33cjnqWCfTArZ0sf8Sy4Q9UkGfrtrEswMj125+pP/wBatzw6fO066cjl5wT+RrjNGbGgMJ9PurUjJCCVPwOGH5GuX+z7Ir+zlHz20v6cYP610HhWYi9lhf7+1+P9nH/6qy9b/ceJmLH5LqAbvQnp/SgRB4duWZ5bCZuQDgVLOCrvGRyKzZ4prW+W9UH9221gOrCti+VZGjuV5jbGcd1PQ1nKJpB3M+zOYph3B6fjTbUhZwT61NFFsvnjUfLIhK0wwugcYwU/UdjWRueo/Ci5FvcNGfrXtli0UsKt1yK+Y/C2rvY6jBIWO2RRXt/hXXlmjRQQR9aaM5bnbhAv3Rir1qcc1nW06TICDVqOQDg1RNzVt5DnArRt5QWQMeAc/WsSGQDnPFUdZ8RW+kw75HAIHftRcq9juv7SVVClsYpFu3nfCDK+teI3XxC1XzDLYeFdZ1GI/dkSEiM/iaxtY8XfF/Wovs+i+GZrCDGNxcIR+dWmXCm6mx79quuaJoymXVdSjhYfdQN8xrjF8ReCvM1DX77VI/s5G3YB8zD+6ozXz7qHhb4pyubi9tIXlcbszTbnbNYOseFPHqxhprdI1YZyD0rRRudrwVo82p6NrOq+Fr5fOsEMboxwSMEAe1cX41vyLGWRH+RIX2j17Vxsdr4gtpT51yI8deM1J4tuzHpMdqWYySbQ2T6cmuihD3jy6mszlozzUofA61VQ07PvXtwnyqxa2J2YdqA1Vi1CvSc7shlvNKSKq+ZTvMFCaCxPmnwn56reYKfFIN2cVrTnFSGaMbcU9zxVNZKez5FdqnEUkJcmqMzdqszE4qlIeTmuKu9SVEY5NNzTXPNNzXmSepRMDwav2ri0tDPgGRjhQe1Z0fzOFHUnFXtXXybeBcc9aJz9wictok+raHqGnafYapeCPydUR5IGVgfunBz6GsY4GRW3qLrP4etZU/5ZOykfXn/GsI8muQmN3uOxlc/5xTo+c54wM/hSRcHP5/SpQu1sjtyPpVIdx6g8MBkjofUVKmA2OcFtwYdqSLG7dIeAMqPalOW/1YypOR7VRm2S7gFbce+R9amgHmOGlPlxk4Zh1NVlwAVb53zkAdBVmDdIpBBeQjCqp4H1qkZSdiVbtjbm1UFYhzjP3j6+9amjabd3dmfMLpax/MUBwXq7oOgbiLy+VnhTk4GFSreu6lGYAibVUDAAFdMafLHmkefVxKcuSBjajqDQp9jjURwL91RVWKVba0e4kOHb7oqvCjXt5vk4hXlifSpBGdSvPLiT9wh2iocpPRG0YqKu/mVtPgaeQuV3Mx4FS38ptlMX8Q61pX8ltpkPlwt+8xyw7VzcrtPIWYk+pqGuWNuppTvN83QYGLybm5qZYi3zScDqKIox0UfN2q7DYTSqCw49KzSuaymkUSwPCDGKb5LucmtlbG3gjLNhiPTpWXeT/MQnehprcUajk/dK8kCqM9aKY0j+tFQbe8a0Lfvj2AYj9MVt+FDjTJh/tk1gWZ3XEp9i341u+Hv3diQT3wfY4ribsblrQpAviEZ/iQj8DUXipfNhMi8yW0n6Ec0aQf8Aie59Bj9RTbqVf7alt35SdGQj3xxS5iWhsUf2/TjNF/FHn/dcdaj01vP03yE4eEElT2Hf8j/Ol8JSSPPeaZISGUF1/r/Q07yjZ3EWopE0kE5G8L/C2MOKUiouw6CIzFSvE0Zyo9RV0W8cjq2Pvrg+3tTJLZUkW4tXd3Cl4ih6p/iK1bR47iFbnCyRscSHH3XP3W9gefoaw6nRF3MG/wBOmETlGYNC2Vx6Vu+DfEcsMiwyuVZa2pNNQoJVBYY2srdvr71yOu6TNYXhu4o2MGMsQOlNSBo908PeIVnhX5+fXNdImoZjBLjFfPWhazcWm1o33J6V6DoPiuORVSQj3B61ZnY9Gj1tUOwk5qrLLbXN2s11GkwBztYcVSshaagoeJwHFbdhoyuoDMpzSsBoJ4hjRNgbatU9Q8TWgjYNKFI6GrD+FY5/kyee4NVZ/hba3qHzb11B7A1Ublwm4u6OO1z4j6XZKY3aSb5s/IfSuP1b4hR6pEUiRoVzndnJavWpPhF4Vt0PmxtcsO7nmub8Q/Djw9BC8lvb+Vt6AVopSRvLF1GrHi95dm6uGfBESDIzXB65fG+vWYfcXhOe1dZ8RZk0kHS7Z8SyD5wOyVwYr0KEbanFb3rjwaGamg0E128xoGaTNJmkpORJJmnZNR0tJPUY8NTlbpUYp6DNbRZRYRjxUobNV0HNTIOK6YMUkLN0qk/Wrkv3KqP96s6z1JImplPaox0rz5iLemJvvU4zg1P4jcG6WMfwin+H1/fmYtgLWdezGe5eQnqa55y0sYrWZdsJN2nXEDH5SMr7Ef5NUDirmjB2M6qVAMZzmqyqMZIyKzQbNgpAGKlWOSTbtXjGM0KF/hQk1JiUpjeAP7qnmtETKQ4LGoAd/mAxgGg/M3LbE9B3qW2smlTfwq+p61KsKQ/vAGJHTNUombmkR2ds0j7Qu1f73eu58LafpoQ7wu4dS3eub0hN7MccAZrUExhj+WuyhGK1keXipzqe6jd8RampTyI/kiXlUHAFcPqtw8j+WrfM3b2qfU77hmLc9qj0+Hybf+0Jss7HbCvq3r+H9amrU5m0isLQdJXkNZHWBLGIfM3zSEfyrSLWmnWPkqw8w8lu1Z6TrbRlpG+c9T61Hb28upSliG8kHkis07ep0SV99indPJeSEKTtByTURQLhQK0L94YP3EAGO7DvWh4X0c38jTzriKPue9Sk5OxXtFTj5DNC0uScBmUJH3Y9avXckEEbQxjlerDvV3VbuKCPyYPlQccVyWo6iWcrH+NaNRpo5ablXlcbqN6cFErLOSc96ccu3JyTViG1ZxnFYSvJ3PRjy00VRGx60Vfe12jJoqeQftgsT/pMv+7/AFroNK+XTz7/ADVz9jgSzn0U/wAxXQWYMdmoYf8ALMH8682R2D9HP/E03nptz+v/ANaqFxOr6nDKDybgZ/3au6YyxvNKeoGB9Mf/AF6yeWu7dgP4t+PY00Sa/hsLH41jz0l+Q++Qf/rVrosbXF1ozAAMvnRe/r/n3rJ0JV/tOGYn95Ey5P0wKuXErR+KLeQdFcA/Tb0/WnJk2FsQ9sTATzES6f7vdas2cyWWqDcqmwul2shHyjPb86ZqQ8u98ztuq29qJ1aEDK4DoPfvXPI6KbsdVpMh0m+jsL5zJaXQH2Wc8hh/dPvV7WdGGx1TgAEo2P0pvguK11zRn8P6nuITHlsOqN6j3H9a3dIhu7WWXR9WfzLu3O6GXHE0XqKlIqTPHbqJ7C8aOSMICeMDirUMgIDK2D7Hmux+IeiKUa4hT3rz2J3jbaTjFbpktnYaH4hurCQZZmX616d4W8cwzKqSlQR3rxO3kDKCetTJK8Tho3ZD6qcVSRi5WZ9P2Ov28sYcSq30q4fENvGvLGvlO88b6xpiM6SrKE7OOv5Vnr8WddlUqbS0GfQv/jWsKdy1K59Raj4oty5VJ19+a4T4g+ObLT9PkZrpNwHCrya8LvPiNrkisAlmmf8Apmx/rXJapqd7qVx517OZWH3RjCr+FdFOjbcG7i63qEuqapPfTE7pWyB6DsKqimg5pwrsirDSCikorSw7i4pMUuaM0xaCUUuaM0AKKenUUxakXpWkSiaPoKnQcZqulSqQBWyASbpVWSrEzcVWdsmoqO4iJutRmpGqM9a4ahDNK2bytLcg4LGszOc1euyUtI09uao1yVNzOHVmz4bRSLli7Ltj7AGoYQghLMOrGpNBA8i7coG2p1Kk4/HtRBG0iRRjuxJqqexjJ6sfbLbiUbtxHpmr6CzByyKuPSs+4triHJCfKO9Vx5jH5q2Whk1ctR3GyVo0PyE5+lWIle7lVVU7RxVKCJpHCr1NdLZxR2dsBxuxya0pq5hWkorTcbJ5dpD5aYBxyao3Fydm7d+FNu5jK5JPFRW1tLqF0IYl6DLHso9TVylbRGUIfaYmnWbanfEMcRKN0h9B61bvbpZ7smLi1hXy7dT2Hr9amvnEVt9lsiFtt4UEDBk9zWdHBJd3SWMCFnLYOBWa1N1Jv3nsP0yyl1a7WMH92pOW9BW3rL22mwm2t/l2rt3jv61t2thDoVm0YIDlfmPvXGTGTV9T8iL5lJ6mrceVeZzKp7SXNf3UJoentqV4ATiMclj6V12qXtvYQpb22EiVfzpvl22j6esKlQ4Hzn3rj9Vvpb+52xk7BwKpPkj5mS5sRO/2UR6rqLTuVQ8euar2mm3Fx83Cof4jV+2tYokVmOX/ALuK1LSHejySt5cIxuJFZpSm7yOxVFTVoIq2OnW8ecrwoyTS3SRxIG6ZGafcXb3YMVomLWNcsx4H1Y1lTyK4IOZm9egpystjKMZOXNIhkuE2MBkndxRVoaTKV8yUbF25AAxiis2pHUpQKdqD+9YdHIQfXP8A9auluVAs3cEbWYY9gP8A9Vc9oys0lumM4O8j8eK39UAWO3gXPJ/Tuf1rymrHolZyI7DJ+/IcD+n9KpQhnuYwByBireosGkWMdIx8v9KrWz4kIP324+lSgNvw/DullyM4bGfTHWrL2Ul3fLJDkuzfe9BmrunWf2LTNoX95KOD35rrdH0qOz0B7udcTyKFjFJkN2MY6ZHdQMQvziXaBXYeGPCj3bB1j3GJM4/pS+G7AN5YZMgct/U1678N9Pi+zl3jAZ3ycf3a1o0ed3Zz1K7jojzS78N3OgavbanBHvtZeCfXPY/59a6/VdO/tCzSW2UJeW5325Y/+ON7HpXpT6NZ3bXej3KBopgJ4CRwMnnH0PP41yd7ps+kXv2afnaeGA4YeooqUOVmlKs5K7PPtWtVv9F80JgHIK9SPavEvE1ubW/cKCOa+iZ4AtrO23h5nYfnXi/xLtFWUzFdvPNZrc6L3OVtJTxg1daQbcnisOxlwwFXLq4Cwn1rZGTWpgeJ7jKMFbqcYrEt+Eyau68csg9WzWezYXAropx6loWQ7mzTc5oorqTGANPzTCaQVaZQ+m0UVTZNx1FNH1oH1pcwC5ozSUU+YEPBqRT7VEDT1NawkWiQE0/ccHio1NPzxWtwGuaiY809zUTHmsakhPQTNIil5FA7mmg1NZDM2eyjNclRky2H6m4Lqg/hHNUQTUtwweZiKRVzjiufdkx2NrQkdbC7lMPmKUIz8/H5cfnVRpXRkKkjArS0kqmjXAO3LkIv7xgRn26GlW0WTkL90AGtYp20OSc0m7kVtqbD5JlyKW8aKRQ0WMt2FRXNsisx9KsaVamVtwHANaJNmUnHdF7SbURR+ZIBuPI9qbdTEk5PFLeTeWuxTg96yridz0Pzdqu9lZHPGLnK7HtI0sgijXLMcADua6W2tRY2L2yYY7v9IYt94/8APMf1qr4T0u4e7hCbRcXHEYI5Qf36teJbyGLFhY/6iAY3d3PrVJWjdiqyblyQMbUZgZ2EfJXhB7mu58DaKdN0o6rcD9++SgPUD6VzngLRBrWteZPk2kJ3SMRwfauw8darHa2r+X8iKMImelXTjdc5hiZt2owOP8Xak81wbeNidx596m0i2g0rTTdyYEzDjPWs3SYBIzaldnjPy57mlBu9cvvs8C/KDj2AqW7yuUoLl5FstyrqV3c6pdGKDJGeavjTRp1kZ5V/euMVtRw6ToMe2SRJrr+JR1rI8T6hLdRxthV3DCRj+EUXS16hGo5NQgrIzkeMDzJG/ClluRKmyViIgc+WOprLeTaTkZI6D3rpPCuiC9kSW4zhupqU5N2R0TSpx5mOsLJ9RIlnQRWi8RwoO/8AWrWmaZF9oa4mjPkq2UU/pXQXS21qJDFhYY12Lx2rKvtaRIvIh2nPUmtuWxwurOo9DK8V3QjXyUPzN1x2HpRWDq05nuWbOaK5Zv3j0KMLRVyzoMYwbk8bj+Q7VfvJQ18xJ+4oVf5n+lRWiiG1VcYOc/4VBdzqH4G6Vj92vKauesQXTyK77cZc5Ge1a3hTSZLi4WWRSYg253P8R7ge1UbK2Wa6BuAwX+6OpPpXoGhWM0iCUqsIbhVH8K+lQxSZo6RpzXmoKoCsobPI+7WzeyC+1NbW3IeG3OF2nKu3rVeR2jhbTbBt0zviWZe3sPeun8A6RL9sjsLq18q5f/VMfuyj0B9R6e9aUqbm7I46tSyOh8L6JiKNHA8yXA4/hHevTNG0prAIyAbAMH2qDQNIFmqtMP3grrbNVMXIzXoqMaUTnipSepVuMCazuV/5Zna3HQH/ACKf4n0ddY0Zo1ZUuAu6GTGdrVLJCd21B8pINaKttQLjpWNRqR004uJ4JqCvbxNZzIUliOHB7GvJPibDvtpW7AV9G/F/QGMR16zU5VcXKj+Iev4V88+PP3+mTMvpXM42OlSseUWJG45qRw0s+0Diq0L4Yj3rodD04yoZTnNNIbdjhvEQK3QT0rNrt9Z0ZbpZig+dWNcZdQvbyGORSCK64fCTGpFuxDS76aetG70qlIu440lKKK0TGLt96NvvSGkqrgFFFFACr1p/amL1p/arQCd6etM7mnCriNMkzS5pmacTWlyugjdDUZ605jwaibrWVR3JYdqsw/u7R2A+Y8ZqCNC7qo6k1avGHywr2HNck2Q2UlGTk0+MVK0e1R9KsaVbG4u4o+7OBWaRnKWhrOGj0+2tsBefPI+bv0ohlaNlx3OTUuoOJNTmEbZiVhEnpgdarXDLGWcn5ukYrojojhk7ysRXTmWbYo5JrUtVFvZ7Rw5FUNMhJBlcck8VLqU/lqEB5xVxdtSJavlRUupuWYnNSaJbLPcfabhSYI+W9/aqC75ZQoHFdVpFqZZobJF/dx/vZqS96Rc37ONupsQMdN0Z9Qmyk86BY9pxtHsa4llkvblYIwXklbAAra8baqLm88qHiGMbUUfzq78M9L824m1ieImK0BMeehetX7z5UYQXsoOpI660gg8PaJDpkBHnuuZ3/wBquG8QXT6vrSWoJ8mJucfxVp+KdZk2SMW3Tyk7eeQD/wDqrFsIlttP852Jd+WB7iqqSS91bHPQg43qPdktyY5mW1EgjtI+DJ/ePtSf2qkMf2XTQY16tJ1J9TWPcTTXnCJtRfeokdppEt48BQcsQOtYuR3Kl3LEskhuBLKGZc53Y60+8u2ec3EOVQJsyev4VNd3CeUtrHgkcEis+Zvk8odAaNxol0eza+v0j5K5yfpXoKyQaZb7Cdp24ArD8M28Wl6fJfz/AOsZfkBrG1TU5LmUlnJyatPkV2clZSqzt0LmsatJcMY43OwH86oRK5Rnc8mo7SNnBfbn0rVEYa3BIxinzOW47KmrIyIbR5JM4zRW6I1WEMpAHv3opckQ9uzGnvlBynJPQe1SadaTS3HmyAK5HyKeo96LGBElRY0Mtx2HUJ/9lXZaDoUn2hFvI5ZrpvuW0PLv9T2rwrvoe8Loem20TblAnJ6kHgV2/h7TtS1a4+y6ZaSy7Th5AMIn49q6nwh8PixS51x0iXtaQNgH/eavUtMtrWziW2s7dIIh0RBgCumlhZzV5HHVxC2Rz/gz4c2djDHJqEy3FxjnCfKteh2Gm2a2v2Q26AxsCoxx9RVW2bbEf9mrdtOSFjdst0jfpk+ldcYKmrIwvzO5bmiI27juZeAx/i+tSW0u1ufoR6UkUiyqUk4YdRVWRjDOsMjZJ/1bf3vY+9RJ3RsrI2FZWGQRTy3FZtvcfgasiYms7G0JElxFHcQtDKoZGGCDXzL8UfC8mja9dWBUm1nUvbHHBHdfwr6YD5rmviD4fXxDobxIF+1RDfbsf73938ahoqW9z4RtLCT+2ZLV1+ZJCK9M0TSvLsuR29Kr3+hfZvGkrPEULckf7XQ13UNltswNnapsTzXPA59Qa38SXUTH5RJxT/FGjJeWIvbdASRnisjxj+68UXgX5WEnNdL4Gv0uALGc5DcDPSuum7qxx1W6cuc80kVo3KsuCKQ12vj/AMNy2Nw86R/IeQR0rihx1pyjZnbQqxqxuhKUUHpSUdDbYKKKKdwCnmmU8U0wEpymkNJVpgSCkFJS1pcB26jNMzSijmuULmmdqdTTxWc2SWtOUGYsw4UZpM+bdO46U+zIjt5JG7jFQxZVGb1PFYPUyl1HyH5sCtfQ0WCG4vs/6sbIz/tkVjwKXbmti7YQQRWisu1R5kgU5BPb+dCMJvoELBQC5wq/N+NV3f7ROMd+lRSzMy7QeD1q1pUeD5rDIBwK0TMHGyuaC4ggyeMCsW8lMkpOas6hcszlQeKoRqXkyTwKcn0HRj9pl3SlCt5pGcdq6m0k/s7SJLhyBPcdD3C1gaPCZbqOFRxnLfSrPim9Dy+THjYgwBVLSNzKp787GSFlvr8Ig3F2xXpuoJHo3haDTYmAYJulA6kmuU+G2nefqv2iVQUi+cg1e+IGqCWdoosEu2OD29K0i+WPMc+IftaqpR2RgI32+/eeRtsKHkn0qvql61zObdcqpxkDsfSpbh4rK2S1Xltu+ZvU9hWSZfJjaYsfMk61jKVzup0ru/3D5bhkj8iI+xxUsQ8iIBT+8PJqpajOZGHXpU55INTc0n2JFLBgf4qvaLafabzdNxFH8zVTRWZ1RRljVy9u0srM2sLZkbmQj+VWnYxab91Emv6qZ5jFGcRrwAOlZ1knmy8jNUkzI2eta2nJsy1JNyeoSgqcbI1bCItKI0XgVdm2xuY2wMDpVK0uktYy38RNLFI00rSsc1sjhndlm1jea4y4/dLyPrRTBciONgD2oq7mfKzovBWiXWpzrZaJblIgxEt44yAPY+te5eEvDmneHrcR28YluG+9O4y7H607RrKz02yWK3hSGNBtRFFbGnwku08nA/lXLSw8Yu73O2eJnUVmatouFGeW71qW3BGByazoGTaGByKv2hz8/bt9a1bIgjQEirhAee/1qTdlapbyTz1qdW4qGbRRcgnL4yQJF6E96nlS3v7d7a6Q/MMHBxj/AGhWW+c5BwakWZht5+YdDWbRsmZi61NomqQ6VrcmUnOLS/b5Vl9Fk9H/ANrv+FdVHPjqKy9XsNP17SZbO7hSeJx0I5B9veuY0ae+8OarH4f1aVp7WY7bG9bvn/li3+16NU2uQpOnLbQ9CSVT3pxastJ+fvVZWQMoIrOUbHUpXPJPjP4YNtqEOv2ifu2kzIAOjf8A16zbR1nsFZD1Fey6naW+o6fNZXK7o5V2n6V4RqLT+H9Wlsbn7qMVz6jsayZSR87fE+1eDxnfsF+VpODWbpF3JaTrJkrgjBr0z4haRDqOs3bR/NvUOh+ua80S2bznspl2zIcY+lbYd3kY4iC5ddj2WC2h8VeGcABpY06+1eMeLdEl0y+dDGQM16D8KdYew1RbS4YhenPcGu0+K3hFNU043lnHukCZwq9a7pRujzKNV0qtlsfNmKNvvVi+tpLa5eGRcFTioBXPy2PdUlJXQyiiigoKKKKEA6iiirAdu9qN3tTc+1Gfai4BRTqQ0XAdTWGSAKdTrdN0oz0HNTJ3JZJJwixjvyaHPIA6CgfPKz9hSAZNZdTNsv6JAHuDM6kxwjc2KZPM0rvIzFmkJ69cVZYeRpaKpG64Yk5A4UfqKzgcndjgDiq3MnqOAywWtPzhFAFUYwKo26ZO40XEn3hiqWhm9XYY7FmzUlsp3Zx0pkYGM1PDx+NFxvRGxpjLa2U10f8AWN8q1hzu085OckmtG/lEdkkantzVTRIRNdKG9au97IxXupzZ3GgSR6Z4bdguy4mHU91xXJqwudUeeb5o4wzfXFb/AIou1i06OGNugG3HrXL3DmGwAU4klPI9quq+VJGGFp3bl3Kl3KZZj33vk/SqsmJrgIOgoLbVdv4ugotBhCe5Nc17npxXLEtDCgKO1OUd6jWpYvvc/dAyaoxLUUi20LTv1xhfrWQ8jTzFjzmlvrkytsXO0HgVNpsaqN7ik5a2NFHljzPctWcGyLLCrEcirxUE0+VCpUYOa0joc005M0EIkYA1YkuEjjwnArOSXag9akgjeUjPeruZOCRI0rSHmirDIkWOjMfQ0VViD6w0+F2w03X+QrQa4DkRR8RjrWVcXXIgj5dvSrtmnlqDLgnsKt6mMVqa9q5IEcfNayACJU7jk/WsvTVBlDnsua0FfnPrWTdjpgWFzxk1YXPHNVkPSp1YVk5G6RJTWOKdmo5GzU8xXKLbXHkz46Rk9fena9p1trWkTafdKAsg+Rx1U9iKqTcxkVLZXOVWFj8w6c0Ba8bGL4W1e4W5bQdYYrqtuMZIwtwnZx/tev4V1VvOQ2DXJ+PtH/tXT0u7YmK/tDvilTgiuQ0n4i6lbKsGp2YuWXgyq2x/x7GnyOSujKNX2ekj2VXrhPir4YGr2BvbaPN5EOABy49KgsvidojqBdJdRHufL3f+g1o6H410XXdQbT9PaaSVVLfPGVBA+tZOm1ubKvF7Hz7H814I5uqDaK4r4jaR9iv11W3GFON2O9e3fFrwx/ZupDXbJSLWU4uFA/1bf3seh/pXCa5bR3+mtGwDcGps4O6NlVjVTjLc89t5Dtg1SFsbcBgK+gPh3q8GueHktpWHmBcc81866erWGrz6ROfkkztJ/Su8+HurNomprExOwnjnqK9Sm1JXR4WKXsamv9Ib8avAMtq76rZxjb1kCjr714vIhRyDwa+3gtl4i0gowVldcYPNfNHxZ8CXOiX8l1bRlrckk4HSoqU+p6ODxF1Z7HmvemU9him1zNHqCUUUU0A80lKaSqQDaKKKQDzSU6kouA6p4xsgZ+7cCoUUvIqAdTVy5CiRIR0A5qZGcpWGQptj570tlC890I41JJ7AZNLMQgwDVjRGETzTOissaY5AOSenU/yqNzG+jZLqsnm3LhJjLGg8qNiR90dOwqiq8gVJhmPSnBcdavYi5IpEac1WY73JqSTk0wcUCSsOA2ipYSN4zUR5FKvWi4m7jrtmeTB5Fanha3Mt3noB1rMRN+T6GtnQZhauw/vCtI6O5jXdoWQ3xE6vfiFTlV4rA1OYvLx0Uba079y13NJnPPBrDuGDyHHc1nVlc2wsLRQjAkKtWYgFUAdqhiHzF/wFShgBiskdE+xIDmoruUquxTjPWlZwilj26VVBMj5PehsUY9SS1jLnc3SrRkGNqVBvAj2J+NPhXHJoW4p6kqDmpTxxUYOBS761TMWWYEDHJ6VaSReFWqKsxxgVNH196tMxmWHaimE4ODRVcxlY+s9PhFvGZZDunk7ntV23YBtzHJqtaW090+QMe/YVpWdiFkCyknHpVN2IhBo09Mb9y8nrhcVbXI7VWSWOB8HAX+Ee9Xo5I9oY96ykzphGwsbNwMVKrEdRSRvGDmpSUYdKwlI6IxuKH9aa7A9KYQexqvLKVbFSmNxHyPgkdqpzOYm8wVJK+5CQeRVZ3DqRnJAyPrWqM3oaNvcCVAwOezA1zPiDwdbanO09s6wO3VVHBq/bTGC4UH/Vy/o1aqSbDkjNNtx2J5YzWpxFr8OWMoM84K+y1p2nhmDQfEWn3tqTskJjcn1xXXxTBgMA025RZkUMPutuH1rN1H1KjhoqN0RXdvDe2s1rcRrJFICjKRkGvCfHWgTeF9VUKGlsJ+Y3649j/tDmvcbqRrdhKOQTgis7xFplj4i0eSxul+WQEqw6oezCrptXs9mY1qT+KHxHyp460tpbZdStB88fORUWhX51CxRSf9IhPPrXZ+JdJu9F1GXTL1c8ZBHR1/hI/WvMdSjm0PXg8ZPku2CK0g5UZ3+yzmqcuMp22kj2L4feJ30+6SG4YmNzjntXpXiLSLLxHo7AKj719K8Gs3WWBJkPyyD8j6V6P8OfFTQyJp15ISSfkJPWvQnG8eY8rD4jkn7OZ4J8R/Cs+g6rIqxnyH5U9h7VyRXFfXfxN8KWuv6RK6orbgSh/umvlXXNMn0vUprK4Uh42x061yShY+mw1fm0ZmMKAvvTmFAHWsjtGUUpGKSmAUUUUAFFFFAFvTV3Xi+1SXJxdMfQ0ujjN4B7Ul3gXTj3qJHPN6kch3VeVXj0yFOVWRzIRgYbHAPr61QNaGoMq3AhXeRFEFO8YOcc1JHQqmVR7Uvmof4q1rCyhfSnlltUypAjlyd80rjCRgdMDkn6UzUNBis5YY3vrdmkVjuDYQhTjqevOfypcw1EzuPUUuKtyeHNUEXmwiCdPWOUGs+W0voGxLbTofdDS5w5SXGWwBQ6Edag3SJ1DA+/FPlklicxzIQw7HgimmiOUt2yneE7HmpQxWfFU7e7Mc6uVbA46Velu7VyH5Dd61UlYxqQdypqMhWN8d6yQc1e1CZHUhc81RT71YTldnXRjaNiZThcelKDmmZ6UM2F+tJlWuMnfd8o6CnRjAAqMDJqaMbecULUp6KxIidzTyajaTAwKaDzVJmLTe5PuJpwpkYpwNaIlotwjCVKhAfcTVWF9p56Uy5uQr4WhuxlyOTsWLi4UPxRWYXLMSTRUuZoqCPurS5FittrfezzTXnAun2t6fyrMuLxY1BU9Tipo23I0lbM5blu7kdrGRgfm6irVpM0lonPOKzZ3/0Uj2qxp74tlwKUtjWL1NBpXEWN3SrNvd/uxls1lTSfuzT7aT5BWLjdFqVmbaXCGmXCBxuXrWZ56qRzVmO5B4zWTVjTm5tCGSXy5CGOPWq7yFJA6/dJxU2oDzELr1A4rOMpkt9p6gZ/GtoaozkixKxMUsQPzKd6/hyKvWVx9ptlyfm25+hrJhcNPG/dxsan2TmKWSMnG18fgen61pImOjNqCd1bk8jrV1ZGKg8c1iu5B8wdR96rdrOW+XNcskdMJX0LN6oe3YNWZbTGJiCfl/lVm5m3RsoPIODVIgYq6exE9yj428N2/iTTGichLuMbrabHRvT6GvnTxXok8sdzaXUZinhYqyEdDX05HIQu0nIHSuN+JHhwalbNqdnH/p0Y5VRzMnp9a6YcrXI9jzcTSlD95T3R85eENT8iRtKuGwQcJn+ddbDM6ybd2HjbIOK5jxVpBW6e9tkMcgOTg1dtb77Ro8V23LxtscDjGeldVKbi+SR52IpQq/vafXf1Pc/h/wCI11Cx+wXbhpVUA7u/vXD/ABz8E+fatqlrEDNGvJUdRXPaHqs9lcx3MLAMp617PpV9beI9DCkBmMeGFFWNpeRtg69tJdD44ZSDg8EU0rXe/FrwvJoeuSTRREW07Fl9jXEqBXNLQ+ipVOdFbaaAKnYCo34FSake33puM1Jim7fegYUlOopMC3pJxerS33/H2+PWjSFZrxdo6Uy5bdcSN/tGoloc0viLelwh7gO4zHF87fMoOB9etV5JnmleSQ7ndsk1bdEi0sEyZkmb7u1hhf5VUA4HtSEyw95ewi3SO8l/cZeNScrGT6fhTLm6vbgxi6ZZzGu1NyjgdcD86jzuNBNKw1IaruvSLYfVCRVmG+nRgwu72PH+3uxUSccmlKlztUZJOAKnlE5HSpcO3hxLiWMSzPcrHGzx5dkAy3H1KVl6zqLwa7dqgS4KsUdphuYnuM+3T8K6BI2sraOKZdzQIXZdvzQkYJH5IK4ZVaQtI5yzHJJ70NChbW5euL8T9NNtF916/wA6asjGMo1lbA4+8Wx3Hv8A5zVML822kyEY8A/WkUS63MZ7oOVtV+QDFuuE6fzqjHUl1KZPlG0L6AVGi/KKh7m0VZGz4b0K61yWaO2lgjaIKT5pbHP0Bq5q3g/UNPsJb2a5tHSPGQjMTyQPT3qb4b3yWWuGGQ4S5jMYOejZyP8AD8a9JvbSO9sZrSUsElXacGvPxGJqUatnsezg8FCvRclueSeG/D95rXn/AGWWBPJ27jIWxznH3QfQ1d1rwjqWmae97PPZvGhAIjdieTjuK9A8OaJb6LbyRRSPJJI2XZu57CsH4o3qx6bb2Kn97O28+yj/AOv/ACpU8bKrVtDYqeXwp0Oee550BUqCogOalQdOa9Wx8/IkFOAwpPpTN2ATUMszdAabkSo3JGlJFQbsmmls05KTlc0UbD1FFOUcUU7ibPr6/lC7QR/FWpbSbrZPeufvJN86gnvWzbtiNRXSebDcnupcREAVbsX/ANHWsa6lLPgHgVdtZMRDk1MtjRPU0J3/AHZptrISpFQSyDysVBaS7Zdvalb3S+ppSNyKkWTHasjVzI9pIkTFXKnBBwRXL+RqP/PzP/38NebisYqDSavc9bA5bPExck7WPQjPlMEVmtlLhk7NyK4/yb//AJ+p/wDv4afAmoRsHF3NuB43Pn+dc8M2gnsdkshqSXxHUrLiJj3jkzVpXBvEkJ+WZcfQ1z1reTrHIt2Nwb+Ja04rgPp8UqEHYc5Br0qWIjXjzRPHr4SphpWkjbhfO5W7cN/jTVdopto5HUfSq8UoMySD7si8/Ws7Xr6WMGC2x5o5J7gVnWqxpq7NMLh5158sDXvoYpmW6Sdbe4TgPj5GH91hVSw1KGdngZlW5jOHjBzn/aB7iuHubC5uJGknLyO3djmo/wCy3H8Neb/aiWyPZ/sHm+KWp6QzkU1JPauU0nUdRsSFlZ7qAcbGbkfQ+n+9+ldJBPFPaLdwNuik+6fQ+h9DXdh8XCoeRjMBUw7tLY8u+LXhfyZ31qxhHkTcXKAcKf79eXvbta6dfROMxHDg+nNfT10kdxBLbTIrxSAo6kcEV58fD9qQUNvEUP8ACYxW+Ix8cOkrXOTCZRLENuDsjyfT5QLOM9crXW+BfEbaPeKrMfJbgjPStnxHolvaeG9SmgtYQ8NpLJGREDtKoxrzuxLyWkUzH5m5rswWNjiYPTY8/M8rlgaid73PbPG2iW3ibQHwoaSRdyn/AGvWvmDXdMuNK1SeyuYyrxt+Y9a+iNDtL7+yrXdNKrGIEgMR1GaLrw5BdP5lzbxTyd3lRWP/AI9XlVc1jCbVj6XCZPPkU3LdHzMxzTGOK2fGM1vc+J797SOOOBJmjQIMAheM/jjP41qfD/wbd+KbxyS0VjAf38gGcn+6ue/8q7ZV4xhzyIjQlOpyROSAZjhVzT2trlU3tBIF9SpxX0jo/hLTtLtxBYWSQj+J8Zdvqepq9/Yx9B+VeTPOLO0UerHJ3a7Z8uUlfQ3iX4e6ZrFu5aCO2u+Sk8S4OfcfxCvC9e0e90TVZtN1CMxzxNjpwy9iPUGu7D42Nb1ODE4OdDfYbpgKRyTjsPlNU4VaWZYxyXNWp3MWmeWv8R617X8O/DdhceD9NuJLC0eR4cl3hDN1PejFYn2Kuc+EwrxE2kzyLXXAvIrMHKRRAZ24H8h/Ks8Gvoz/AIRXTNxJ060JPfyB/hTT4U0xuulWZ+sCf4V5/wDa3kelLIpfzHzsKbnFe66t8NNCv4WKW72cv/PSE4/TpXlfjLwjqfhi8WK8AkhlJ8q4RSFf2/2W9q7KGMhW23POxOXVcOrvVHP5q7os32e/SZTiSNWaPP8Aexx+tUvanWtrc311FY2cLzXE7hY0XqTXVJ2VzihG7sX4J9Qit725vpZsNF5KiUnLs/oD1+Xcc/41StreZ4gywyt8u75UJxXtXhD4a2mlQQ3F/EL2+xgs/KI3oob+f8q6v+yW/u15dTM1B2irnuUMldWPM3Y+Ym3JKwdGVh2NQuxOa+mb7wzZ30Xk3djFOh/hZM7fp6V5D8TfAdx4cU6nYxCTTZCAT1aFj2Pt6H8PrdDHwqS5XozPEZVKjHmTujz1uWp8Y4FRgHNeifBDTLbVNavorm2hmVbdSPMQMAd47GumpNQjzHJSoupNQRwG5lcMpII6EV1ml+O9XtoljuEiuwv8Umd/517X/wAIhpI/5hdn/wCAyf4V5D8ZtOt9M8Uw29vbxQIbRW2xqFGdzdhXHTrU8TLkkj0quFq4OPPGRDc/EG/kjZIrKCNj/EzM2K5O7uri8uHuLqV5ZnOWZj1rS8H6U+t+JLLS0Td58oVz6IOXP/fINfQB8J6XjjS7M/8Abun+FXVnRwjskTRo18bHWWh80U88AV7N8WdCstO8Hy3VvZW0DrNH8yxAEc14m7bhXVQxHtY8x5+JwroT5WxzuKiJzSc0qjpWu5hy2HKKkUYoUU4UyJMeozRTQ2KKrQh3PqdZd94vpW0kvyArXOWDZus1sB8DiupnnxJGcmTHrV2CXChfSsvfl6swtwKlmiNJnylVQ+ybOaaJV6ZqN3BJIqTRGov72SOMc7zjFXf7K9h+VVPDv7/VrKHu0oAr0caQo/gFfP5qvfR9VkT9xnm2srY6RYm91GQxwhggKq7EE9BgBjS6VHZ6rbC406dZ484OAQyn3Dcj8a0fjdZLb+DYnwB/p0Ix+Jqh4RuPL1q2hb7lyBCRnuen61hSwanSc1udNbMXSrqk9mWzpJ9vyrDnibSNb+wH/j01BDJbn/nnICdyn2OVP/fVes/2QAf/AK1cV8ZdNNr4Vg1VQA+n38EoYdtx8v8A9qUYCo6dUrMKSq0X5GTpiyXdrHD0dG6Y9KvvpmXLEZZupqX4d232vUruRFHlRRgjn+J//wBR/Ou3/srPp+VaZjU5qljDJaPLS5+rPO72zt7O0ku7qaOCCMZd34Cj61T0KfStbV3066EqKcHMTofrhwOPepPjpAHbQNCJ+S8u2lcD+JIgMKfbLL+VS+EkitNZtbMcRyHy/rms6eEU6TkjWvmbp4hU7XRZ/sj2H5Vjzk6B4mghfK2mq5xnoJlX190/9Ar1T+y/b9K4v426HE/gaW7G5XsriG5QocMuGCFgexCsxqMK+Soka5hT9tSbKsnLE9qcNKz2rH0u+lQpZ3zFpWTfDN0Ey/0PqK9TXSq68xd7Hn5JpzHlfjvTPL8D6+2M40y4P/kNq8K8J2/225sNNC/NcOqD8WxX1X8S9L2fDbxQ4HzLpF0R/wB+mrwr9nnRv7X8ZWJKbks4JLlvbHyj/wAeYV05ZU9nRmzzs9pe2xVOHdnrA0dVUKigKBjFZPjFP7H8M32oDAdItsZ9HYYT9WFeqHSlH8ArxH9qXU20+30DQbR9s1xObqYL2SM4XPsWY/8AfNeXhaPtq6PoMXW+q4VvsjwPxr4QudNntJLWLzBdbUAXqzngfma+lPBvgyLw/wCG7PTE2u0abpZAv+skP3iPx/TbWX8PLbT/ABZqOloyLI1vIsrBhnDR/MP/AB4D8q9r/sz2Fd+Yys1Dsebkf7yLqHANpW1dxXCj7xIxgVzeieJ/CGuay+k6XrdrdXaA4jwV3Y5O1iMP+BNbn7Rt2/h/4Q6vNE2ya62WiH/ffDD/AL43V8aeHNUuNH1uz1W1IE9pOkyZ6Eq2a5cLg/aQcpHoYnMHTmoI+1TpKDov6V5L+0l4Pjm8NQ+I4IczWMgWfaOsLHH6OR+Zr6Tt7CKeCKaNspIiupx2K5rJ8d+Fl1rwXrOk7A5urKVEOcbX2HYfzxWFDmpVEdGJgq1Fo/P7UJQSIl+6OK+rvg1p3n/DLQ5do+aA8nv8xr5IkJZyT6190/s/aas3wc8NyMoGbZuP+2j16WOd6Z5GVR5arI10jnoK4zSPHngXU71bO312JLh22rHNC8YLemXAX9a9xGkRj+EV+dV9xdTDPSRv51w4XDRqp8x34vGSw7S7n2udLrH8beDYvEHhm90oqPMkiLQORwkg5Rvz/TdW98C5rjXvhToOp3ZEk7QNC7n7zeXI8YJ/BRXcf2UvqtZRUqFU6JVFXo3Z+dB3AkOrKRwQexr2v9mnwgt39r8UXCbhG/2e0JHRtuXf8iB+LV5L4ziih8Ya3DAQYo9SuETH90SHFfaPwP8ADKaV8JPDsIUBp7UXLerNL+85/wC+8f8AAa9bFVuWl6nhZfQUq78it/ZfpXP+Ktf8M+F5oYtf1SGyklGY4yjOzD1wgJC+5r1w6X9Pyr4R+MurS6x8T9fuXOY472SCIA5xHGdgx+C5/GvOwuHjX+I9nGYt4eOm59XWVpb39lFeWU0dxbyoJIpY2yjg9CD3qLVvDUGq6Xcafew7obiMo3sD3HvXOfsf3r6r8ObvTZm8xtNvWWMMPuxyKHA/773V7UNLUnPAz2rGcFRqWRpSqKvRTZ+dWv6ZNo+vXmkXP+utJ3hfjuGxmvUv2XLf7T4k1ZcdLIH/AMfFR/tbaEdF+LEtwAAupWsd1x03cxt+sefxre/Ytt/tPi7XFP8ADYKf/Igr2Kr5sO2eJQjyYmx7YukD0r5t/aatvs3xAtowP+YdGf8Ax+Svs86WP7q18i/tiw/Z/ilaIAOdKiPH/XSWuDL1aoelmTvSsSfsv+F3vr/UfEEqExwKLaE9i7DL/kNv/fVe8f2T9Pyqx8DPBp8PfC/RraaPZdXMP2u5yPm3yfNg+4XA/Cu2/sse1ZYuXPVbNsBT9nSSPnv9ouw+zfDWd8D/AI+Yh+pr5eC5NfZf7WFisHwdu5CBxeQgf99V8aoOa9PAL92eNmj/AHwu3POKVRg9KSlWvQPMY7NBPFIx4qNjmk2SkOZuaKiailcvlR9Tac3zb60zJxWPYttWrpk4rrZ5dNaE6v8AvMVcjfistJPmq3FJwKRaRcLCoTJTDLxULPS2KN7wzc+Xq9q5P3JAa9I/tcf3zXkGnz+Vexvnoa6IavjOXxXz+aytUR9XkK/dMk+N2oCfwbGm4n/T4D1/2qxdIl26lYuCdyyx4/MVl/E/UVuPDkce7/l8i/nVvR5AlxFM54RMn/eq8LVjCg7mONpueLjY9e/tY/8APQ1x/wAZNSWb4caojkkboCBn+Lz48frVD+2QefMrlPibq/2jRbbTQSz3d0nH+yh3n+Qrgw+tZWPXxVlQlfsd58NLpbfS5Jy2GlWP9F/+vXXLrH/TSvLvD179k09Is4xgY/CtIat/tU8W/wB87k5av9nRS+Id2L74kaKhOVhspHX/AHi//wBjUsc3lanZyg4ZbhWH4Gub1O6+0fEe0fOdunkf+PNVi7umXV7YZ6Hd+lerhlageBi5WxXzPY/7Z/2zWH8QL5bzwTrVsXzusJ8fXYSP1xXNjVW/v1V1fVPN0i8jZvv28ifmDXiqdqp9NUV8OzPsI4tV8M20VznbJEjI68Mjr91gexFesR6viNV83OB1rxrwNcb/AArp5Y/djFdLHqu1dvmdK7se9Is8rKI2cjpfiBqnmeA/EEfm43aZcjOP+mL1yHwS02DR4LzVlYqt6kaBD/Dgkvj2bKVck1OOVGjk2uhUhlcZUr6GmRanDEojhWONB0VOAK5YYiUIOEep31cIqtaNSXQ9COrH1P518tfFjWj4m+KWq3odnt7ILYQD0EY+b/x4tXr+p669vpd1cwgPLBA7Rxk/fIBIFfN+mySLZ+a8heWRg7OerMf4v5/nXp5JBSqNvoeBxPXcKCgup6z+zleyReL7+MnCJZMwPodyD/Gvff7YH/PXNfNfwXvVt/EF9MD1tcY/4GDXq39sZ6cfjWGbStWOvhuP+yI5X9sDVTN8N9PthIctqqOfoIpf8RXyip5r3/8AaZvWufCumpuyBe5/8cavn9cZrswX8Azxy/2g+/fAuteb4J0KUycvptux+pjFbQ1X/bNeTeA9U2eBtAXcBt023X8oxW5/a/8A00rxakrVWe7TXNSVz408T262fiXU7RPuwXcsY+iuR/SvtD4C6iYfhD4cj3dLZv8A0J6+O/HOz/hN9eI6fbrjH/fxq+lfhHqXkfDjRIt+Ntt0/E16OMf7lM8jL1/tEkezf2wT/wAtDXwPp2h6tr2uyWGkWE95cvK2EiXOPm6k9APc8V9ef2uP79Mj1JE/1e1B/sjFcWHxXsU0elisEq9m+hu/DOwHhPwNpfh/eryWsX711+60jku+PbLGrPjnxtB4X8KahrU0i7reEmJD/wAtJDwq/icVzR1hgjFF3MBwM4y3pXzp8a/EnirWNXW11u0fTrSHJtrVW3If9vf0c/7Xbn3p4ePt6vvEYmSoUOVI85kdpJHkkbc7sWYnqSetfoHot4bHRrKyRhtgt44x+CgV+fcQJlXnoc19qDVB64H1rqzDSKicGTx5pSkd6dWI/ir88b25a5v7m5f780rSE/U5r7Pl1fMbKHJJGOtfFB++R708s1Q84Xwn0d+xhqH2aPxVCWIybRwPb96D/Svof+1hn/WGvlH9mG9+yXmvLu2744D+Rf8Axr3H+1/+mlcmO92szuy2N6KPKP20R9o1bw5qA53wTxf98lD/AOzVT/Y3ufsvi/WmzjdYKP8AyIKb+1Bc/a7PQGznZJOPzCf4Vk/szXH2XxLqj5xm0A/8fFdylfC3POtbG2Prr+1z/wA9D+VfOvxj0hfGH7R3h+xlTfbPZQvOMceUkkrsPxAx+Nelf2t/01rn7WBB8QbrxHLgldOis7c5/wBtmf8A9k/WvNw9VQbZ69eh7RL1PXv7Vx0Y/nSjVuerV5zqPiOGwt2mlkwAVXHqxYKB+ZFWV1h+71i5N6nRFdDG/aqvftHwjuIssc3sJx/wKvkIDFfSf7Quo/aPhzNHvyftMR/WvmvdkV7uXv8AdHzOafxhGHvTSaD1NNY+1dvMeYgLcikbk0AU4Cp3K2G7aKk20U7BzH0tbthBU5l4FZ6PipFlrrPMWhdSTLdKtxScCsqOX5ulWI5eKWxVzQ8w+lMZu9VfNNHm0Fk0s3lqZP7vNUzqoJJ3nNFyxkQpjrWf9jyfu185m/8AER9fkEb0mXJ76K5QJOiSqDuAdQQG9alXVNvR8etZF4ltaRedcyeUmcZAJ5qjLqemhcRfaJ2/urA4z+JwK4I061SNoI9WrUo0ZXk0mdKdXI/izXNpfPrXiSG7BLWdqdkbdmOOT+QC/hVOaHUNT/dGEWlmT8yEku49GP8AhWmI4rK0WKJAEGDgcc17OXYBwfPPc+ZzXM4yXJT2Ojur3yCvzfeXNVxqvJ+Y/nVa4T7TDE2M4WoRY9eK83MFauz3co97DRY6zvfN8b2zbif9FYfqa172TGrA5PyRk1zSR/ZPFenPnHmRSL/3zj/4qtl3M2pTEn/liQK9bDO+FufPY2P+2W8xx1hs/fqG/wBWY2U/z9ImP6VV+x5521T1yDydGupemIyPz4rwYa1kfVVVah8jpvA0mPDdnHnrEKgfVssSG20vh39xoVmq8OseDWe9mfMJUcdq9HMlaMTyclfNKRZm1tIoJJXf5Y0LkfSm2et/aELGKaHB6SLgkeo9qzdWsiNIvW2j/UP/AOgmr62vnaPYyKOUXaR/s1x0qPtKbl1R6Nev7OtGHRlr+1VH8R/OvKL6P7Jqd5aKuEhlIj5/gPzD9DXops/9iuP8eWZtNQtr5flSdDE49xyP5n8q7Mor8lbl7nlcSYP2uH50tix8O7v7PrE+ON0BH6iu4Gr/APTWvNvBrf8AE/WIcmRHUfXGf6V3X2L/AGaWbr98Phlf7LbzOT+Nl6Lrw3aAtnbdg/8AjjV5AnWvXfi1ZEeFBJjAjuFY/TDD+teQp94V24F/7OYZgrYmx9FeFdSEXhbSYy3K2UQ/8dFaI1Zv74rH0zTWh0u0jZcmOBEOPUCp3s1RN7DArwqk71j6CnH9ymeF+LJvP8VatOvSS7lP5ua9s8Dal9m8JabCXwVhAxXg07m61N3PWWXJ/E17j4btFfQrQqP+WfQ9fvHrXq47Sijxct1xEjoxrA/vVwifFtDMyz6TIqKcFkuAx/LaK6oWX+zXz1Kf38nH8Vc2BoxrJ8x25piJ0eXlPo/TvENvf2oubS4Ekb8Bgeh9DVHxFFZ69pklhfDcjcow6o/YiuE+Dm6ax1GCTOxJI3XnuwOf5Cu/+wj+5XPVX1etyxOnD2xVC81ueBX1tJZXs1rKP3kUhRvqD/8AWr6Mj1iMxq277wzXifxNtVtfFsgC7fNjST9Mf0r1HQYDdaLY3AXO+2jP/jtdmOm5UoyPPy6n7OtOBuf2sM/LIRXzMf8AWEV9FfYz/dr5+1WH7PqVzDtx5crJj0warK5bk5zDSJ6D8Dbn7NPqzZ+9HGP1avTxqy8/Ma8w+DVk0lpqMxHBdE/IMf6ivQFsx/drjx8r1mehlcLUEziPjdem7g0iJSWIeU/otUPgrctaazfseN1sB/4+K0fHFot1r9lZsvCQs+Pq3/2NWfB2hC21C4kHR48Y9Oa7VK2FseXJf7cdz/a3+3R/a/8A00qj9i/2aPsX+zXjLc+j5bK5g/EPxGTNpGlqfmlvI5ZMddqsMfr/ACrrhq5/v14rrd2L7x+rIx8qG5SNM9gGUH9c162LL/ZrtxMVTpRRw4Op7SpI5/4vX5ufBssW7JMyfzrxgpgV698U7YxeEpGA/wCWyfzryLPFeplztSPBzdctYhZeaTb7VKaQ9K7zyrkdFK3WkoGPoplFFhWPogSEU4SZqoJBSrICeK6TzS6kh3VOklUEbBqUPzQaI0A+aN1VY5Kk8wetS9CizAN8yL6nFaYsuvy1naTh9St0/vOBXaiy/wBmvnc3+NH2fDivSl6nnfj638rRomx/y8x/zqOB8RAetbnxWt/J8Mo2P+XuL/0KuZD7cD2ruypfuzy+INMQl5Ft2wKoaoSLFpB2qV3yKrXeZrKaFepBxXrxPnJuyubHh2RZVRV/Gt0WPX5a4fw1dSCNcNgjpXqGkPBfWYlT7y/K49DXg5thnz8yPr+HcUpU/ZPc5PxDpEs32W8tELzWk3m7R/EhGCP6/hUllY3T38kksRjTbgE967U2iHsPypPsaen6V5kMXOFJwR7tXKqdWsqttUc5/Z/+zXN+O1WKztLBAS15cKG/3F5b+lejyW8ccTyuwVEGWZjwBXlclyPEXiKfVFJ+xW37qzJ7r/f/ABI/IVrgaHtaikc+bV/Y0XHqzoLZBAfJA4CjFaP2DvtrJabBSYjOeDzXdLZZUHZ1rrzXoeZw8ruZxniOzKeHdSZR/wAukv8A6AabojbtKtR/s/8As1dD4ws9vhLWG2ZxYTnr/wBM2rlPDsn/ABKoD/s1ngI81OaNc3fsq0GbZseny1hePdHa98L3KxqPPgH2iI+6cn9M13djAs9nFNt4ZcipXsUdSjLlGBBHrXBGTpV010PaqUlicNJLqj5s0W7+x6xaXr/6uKZS/wBD1/TNe4CzV0DKua8P8UaY+j6/eaa4wsEpVPdezfj1/GvWvhBrlvrmhrp88wN/ZIFZW6yR9n/kD/8AXr2czpe1pKpE+W4eq+wrSoVB3izw8NY8PXmnx7RJLGdjMcAODkfqM15D4S+Huvz+I4IdR02a3s4pA87SLhWUdh/ez049a+lfsP8AsUn2H/Yry6OKnSg4o+mxGWwxM1N9DnvsY/uH8qwPiDcJpHg/Ubsrh2hMMeDj534GPz3fhXoP2I/3K8D+PPieLUNWXQdOkDQWUheeRejzdP8Ax3kfVjTwlL2tTmZOY1Y4ag4rc8xsE3X0K5xlutfRngW1jbwlYMFH3G/9DavnXSdovUd1yF5619QfCuAz/DzSJgmVkjYj2+dq9HMlamjwsi97EP0Jfsi/3a+dB4N8TXN40a6FqAJY8tblF/M4FfVYsj/do+xH+7XlYXFuhsj6DGZasTa72PO/h74Sbw9opinZGvJX8yfZyB6KPp/U10f2Mf3K6I2hIwVGK5X4keKdP8I6O7yuHv5Vxa2+fmc/3j/sD/61JqVepfqy5wp4Sjvojwv4szxz+OryOL7tsEh/ED5v/Hia9K+D1wmp+DIYuWls5GhfPDY6j9Dj8K8NuJ5bm5luJ5C8krl3Y9yeSa7T4O+KIvDvicR3suzT70CGZj0jP8Ln6ZIPszV7Neg5UeVdD5bA4pfW3N7M9x+x5/grxv4i+BNZbxLPd6bp09zb3TeYDEmdrnqD6c5P419ELZ71DIAQe9KLJ/SvIo15UXofU4jBxxcdTzn4d+Fn0Pw1Fa3CKLqRjNPg/dJ7fgoFdCLP/YrpBYnJJUGub+IesQ+HNEaWNla+ucx2cfdm4+b6L1/759azfNWq37jlCOFo+SPNbthf+Mr+c/NHCwgQ+yZVv1310nhSBZLyVW7Jn9a4uGdNF0iNWBkuZuVjHV2/xrp/g0JbrxFqX2iZp7oW6h9n+riG8fKP9qvXrx5aLR8phavtcYn3Z2f2L/ZrJ8XzjRvDd9qPCvHERGT/AHyML+pFdyLPP8NeafGYpdahpPhwk7XZrmdR/dHyL/49u/KvLwtNVKiTPqcwmqFByR5V4c0q9bULK4ENs8YuUZnWXcwG4V799iH9w15t9mtLC90yy06JY/tN5EpUDsHGTXtn2L/YrrzJbHj5A3NSbPKPjNbeX4IlZUP+vjH614fJAAOVK19HfHCxZ/AkkSLhnuYgPzrxC3tjbzjT9Tiw38Eh7114H+GcWd+7Xt5HNNHk8Uwhl6iutu/D7Ll4huXtWLd2M8JJaPK13czR4ySMvig9Klmj4+7tqEjFNSuFhmKKX8KKq6Ee5NNwahtrk/aCpqB5c1nzzMkwZTjFdR5dzqUkqZXrLspxLGpzzjmrYkxUmsS35hFCyYNVRJz3pwkHpQVY0tOvvsl9DdGPzPKbdszjdWs/j/U1chPDcLr6/wBo4/8Aadcxv9qUviuWrhqdZ3kjvw2Y1sOrU3Yu+L/Emp+INIFg+hxWqiVJTIL3zPunpjYPX1rNmbYuR2GKcZTUUh3KR61rSoxpK0TDE4mpiZc09xTISOlMR85qukvzmNjzQr4cit72ONorac8lrqc0W35d3Fdbo2p3enXHn20mw91bo49xXI3TKNQSbHORn34Na9tL+5HFRVipqzNsNVlSd4ncxePI0GbrSp3Pdrcq6j8CQR+tQzfEvTIyUh0nVZpR/AYkVfxOa5Pf7Vn20h/tGTj+E150ssot3se2s9xKVrmzrera94qxb3Qj03TWbcbaI5eQ/wC0e/0GFqW1hjtLdIYlAVRjgVEjDiklmwK6YUY0laJw18VUry5pskZ8pKvoc10EnjnUVYCHw/bzIBgOdQ2Z/Dy65GCUNcyKf4hgVYhbCBaVbDU6vxIMLjq2Gb9k7XNfWvFurano97p//CPQQ/abeSDzP7Q3bd6kZx5fPWs7SlktrKGKRcOq8jNNLihJMsAaVKjCmrJFYnG1cQ06judEnie70nSwkNhBdqhJ+e78rYP++TTIfHmqzJvi8N2rr6jU/wD7XXDeLWmuWjtWuY4LSJTLKXbAPPAqfRIri3xIrLtPvncKwlg6Undo3p5viKa5IvRGN8WFvr/UW1yfS0sMqsTbZ/NDnGM52jsFH4VxGm6pe6VqEV/p1xJb3MLbkkQ8D/Ee3vXp/jUNd+G7tCoZkTzBj2rxuQ4rtpwSp8nQ86pUlKr7Xqe6+FPjOs+nf8TnR5PMiXDvakHf/tbDjb+dXZvjj4SiyotNUZx/D5SD/wBmrxHw/JiGdcfeSue1BcXb/WuOeW0viPVw+d4lPlueqeNfjZq2rWcljoloumQupVpt26cj2bon4c+9eUA5qEVItaUqUKatFGNfF1azvUdyxbnYrt9K9V8F/GYeHPC9jon/AAjn2r7KhXzftoTdkk9PLOOvrXku7CEetMjPNVOlGorSJo4mpQblB2Pdv+F/f9Sl/wCVL/7XUc37QMm3bD4VVG9Wvcj/ANFivEu1NJz1rH6hQ7HUs4xf8x6lrfxw8VX0bQ2FvY6ch6PGheQfixx/47Xm2p395qV495f3U91cyHLyyuXZvxNVcU7titadCnT2Ry1sXWrfG7jMmgn3obvTK0sjBHp3w7+L2qeGLddPv4zqenJxGrtiSIegbuv+yf0r0W2+OnhR4g0trqsD918pG/XfXzXirekWrXeoRRBdy5y30rjq4SlUd2j08PmlejHlTPoXU/jNFNARoGhzzSsv7uW8wiD3wCxb8xXDajf3V9eya94iu2mlUYChcBR2RR2FUrZVXbsGFXoPSq2uXKLdxwyk+VDH9olHZvRaKWFp03eJjiswrV1aTIpZbme7QnIvrlflDfdt4T/Wuj8A+LovCLXdza6cL228vYzyS+W0sme3BzXHX0z2+mrO4b7TfyZYjqI+hFOj1K02tOoAS1G22gPc+pFdMqSmrM8+lVlRmpx3PW5fjPNBEJbrwvHbq33VfUhuP4eXXnfiTXP+Ei8TXeuX1nf24mCeVFASVjRRhRnC+5/Gs2HzFkQyIbvVLgbiH4WIVpXVtf2+ny3F1qUibU+7FwBU08NTpu6R1YjNK+Ijyzeg3SfEVv8A8JdZXfz+VakbVlOBwe9enar8W7mwff8A8Iwk1v3lGofKv1Hl8V4zpOnXb2Dak9rDdxycGJvvY9RV1lutNiW6hDSWb8ywOd2we1Oth4VviRnhsbVwqapvc73x94zvvFfhZ9PttHhtlaRZVmW934KHOMbAf1rlHji17R8lcXMYK57hh1qhZXR0y/WFXzp938yZOQh9BWiL7StLuHR2CPJ944606dGNNWRliMVVxEuabIvDF69zbta3B/fQfKc9TVu+s45VOVFYFzcwxeJIrq1kBjuOHxXRNLkGhhC9jl9T0pRkqtYF1aPEenFd3dOCmMc1k30UbDlRxUmpxzrzRWlfWwDHA4op3A9HkfANUpjubNTzSADNVDy+6u48do2NLfC4xV7zKyrI4q9uqTaOxYV2J6ipVcY5qkGpyvQaF0NmnF8iqqyYFNlm2xnnFSDJnnQMRTfNB6VjSzuZDg0sdyw6mqJbLNwdtwWpyTLu54NV2k3kk11vw+0qHVLa6ee3SYxyAKXUHHFY16/so8xthcO8TPkTOPun4dj/AAvxWrYzK0SjNeif8InZ7CPsFuM+kYoTwtbL920hH/bMV5zzVHsLIJLqcIXHrVKzcDUJGB6CvSj4Ztj962j/AO+RXHeP7NdG1LSYreGKNLlZ9+Fxu2+Xt/ma0o5hGrLlMsTlMqNPnvsMWb5ajmlyuPWqnnYrp/B+mJqthJdPGJF8zauVzwB/9eujEVfZR5mceFw7xEuVHNxyKkodj0q7vx2rsv8AhGYT/wAusf8A3wK5TxvaNpWpaeFVVguo5FO0Yw6YP8m/SuahjlUlytHdiMqlh4c9yv5mab5uDVNZuOtdN4S0xdRtJpWjDlZMc/SuutVjSjzM4sNQdefKjnNXEk2yeDbIyjEkRHDp9KpW3iA3TLptnblJ8bWJRlSIdy2ew7V3+taGLPRL65jhQPFaySKdg4KqSK4S1vJJ7dJZGyXGaww+JVaLklsbYnAvDzSb3NDUZoZLKWJ+VaIg/ka8RlOJGX0Jr6m/4RuMA/6PH/3wK8f+PGjWeiXWlfZLC3tfPSXf5UarvwV6469amjjVOfIka1csnTp+0bOJ0R8ZH94YrJ1H/j6Y+9dL8N4Uu/F2m2sqCRJpgrIRwRXvJ8C6E3LaJp7n1Nsn+FbYjFqlaLRjgcBOvJyT0PlilFdT8WrGLTPH2o2cEMcMMZj2IihQAY0PQfWu5+B3gu31LQrrV9RsILlJpvKhEsYYBV+8wz7nH4VEqyhDnZrDCyqVPZxPHm5GKRP5V9L+JvBWi2/hvU7iHRNPjkitJXVltkBBCMc9K+d/DsSy6/YQOqsktzGjKRkEFgKmliVNXRVfByoyUX1KgNI30r6kHgPQ++haZz/06L/hSnwDoA/5gGmf+Aqf4VjPMIJ2sdP9kyetz5ZpCSK+pf8AhBND7aFpn/gKn+FfPPji1is/HGp2sMMcMcV2yLGigKq56YrSjjI1LpIyxGXuhZt7nPtzTSK+qB4B0E9NC00f9uq/4VwXxf8ACthYR6bb2un2lt9o87LwwqhyoXHT61MMXGc+VF1cvlTp89zxTb710/he18m3adlw8nT6VtfBHSLfVfF9zZX1pDOsdo7lJUVwCHQZwfqa9rTwbpaKFGl2QUdAIE/wpYjF+ylyk4fAutHmueP264TJ71zuuSbru8EhYhpUiIAzhRXoFtZKfiRcaUbeL7PHdiNVCALtwOMV6IPBunKHP9l2m5zuY+QnJ/KsnjPZW03HTy11r2ex4Nb3tte+J4jGG8uGHauR2ptr/YmoyRtLIsV0rDIBxk5r3lfBulpL5g0qz3/3vITP54pqeB9GDbv7G09X3Bt/2VN2fXpQsyj/ACmn9jSPCdKkuBcamYnUXYOEJPRap6tqupNB/Z97ErHhpCvUivQfizplhoGtaNPBBb2YnWdpGjjC7yNmM4/3j+VcDp0wm1O8v5Y2k2rwF6mu+jU9pHmPJxFD2NRxNe01m2XSi1urEQLynSs+KdhrCxNK7Wt7FlQxzjNV5Ge5Rre1smtI5DmSV+KrXLvLeJ9kYBLSPl26HFaHPYmYltLubRuZLKTcp9qS51CwubeKS5hZ5guGOKoxXcsUdxLLC5E/G6llurcaOLcE+ZnP1oGkaEV1Y2ojkFgwDdGYVt/aQUBB6iuX1V91paQ4w3FXvtGI1XOOKiRpA0JbgZ5NUbq4681A8+KqSzZOag2FupN+BRVKaQbqKYjv5m+Q81TglcT7c04zKR1qKDmfNdux5T+I2rZ+BVtWrMgbBq3HJxSvc0RZ3UofFQb6N9GxpuWfMPpUF2+Y+lN8we9QzvuWkJoYopHFIr0jtxTuZtD0kxXsP7PFj9u07V2C52XEX/oLV4oxwa91/Zdv1ttI1sMBlriM8/7prjx6/dNnpZQv9oR6Bq2mfYtMu74wB1t4HkKZxvwM4/SvE7P4vX9zEJU8LW20/wDT6f8A4ivfPFOro3hrVF+T5rKYdP8AYNfG3h99umpXl4ShGqm5HvZlialGpFRe59gRaLJJGr7MblBxivIf2ibBrHU/DG4Abxdnp6eVXutrrMf2eL7n3F7ewrxP9qO+S51DwpjHyC8PH/bCow0V9Y0NsbJvCu55k0pzXv8A8LvDhi8C6Yzp806NOT6hySP/AB3bXzvEWlYJGMuxwBX13o15DYaVaWEQTy7aCOFeOyKB/Su7M5aKJ5OSQ/eORT/sMcfJXnPx80MweELXU1G0Wd9GX4/gfMZ/Vlr0Kz8YRTeN9T0Xcmy2sLaZRj+N3lDfoI6ofFyaLWPhnr9hhSxs3lQY6tH+8X/x5RXmUPcqJnu4te0oSSPm9Jc16/8AA3T/ALfoeoSYztuQP/HRXidrOskKOP4lBr3X9na/jtvDmpL8p3Xff/dFetjdaVz57KlbEWOh8baLs8G61J5f3dOnP/kNq+a9Ol/0SIcfdFfVfjvWI38D+IFwnOm3A6f9MjXyRpj/ALi3+grny3+HJHZm38WJ9dNofy/6s186/tf2Jsb7wyoXG+O4H6x19RNrUeOiflXzT+2lfLd3/hVlA+WO6PH+9HXPhf8AeDrxmmFPL/gxF5vxN0CHP3r1Bj1619m/2GvZBXxt8EZli+K/huRu16pxX3D/AGxH/dT8q2zJ2mjDJf4cj4j/AGg7SQfGfWrSOMly0Coi8kkwx8V9VeBfBC6B4R03R/KAe2t1Eu3vKeXP/fbNXkF1pMXiH9r28upY1+x6e8F9Me2I7eLbz/v7f1r6R/tmM/3fyrLF1LwjE6MHSvUlPzON8daK0fgnXX2fc0y4P/kM18T+C08zxfo8fXdfwD/yItfd3xB1WNvAevqMc6Zcj/yC9fCfgd9njPRm441CAn/v4K1wWsJGOZ/xon3g2hFf+WdeT/Gj4hv8PNes9MTRY737RafaN7XOzHzsuMYPpXuH9rxeor5R/bLuluvHejshHy6UAcf9dZK56MY1KtpHXipyhQvEP+GiJv8AoUof/A5v/iK8s1W7uPFnjC51KG0MLXlz5hQHITLetY+lWTX1/HbjoT8x9B616NpFrHbyRrENqqw4r0+SEFojwniKlWSUmfXZ0U/8868Y/aYtV02Tw47DbuN1+OBHXv7a2non5V8+/tl6gJrLw15WN+66UEe4iry6Glc93FL/AGY5D9liwW/+IuoSsu4yWUpX6eZHX00dDQf8sx+VfOH7Jc62vxAuc8ImkyJ/wLzI6+pf7aiI6J+VPFu9QnLl+6PlLxLff2B8YtXvVtlm+yX6uYi2N3yjjNdLYfFq8u9XsLN/C9qqXVxHAzi7JKB3Vc42+9cb8VJll+K3ieVOVa7B/wDHRVDwlKo8W6MzcYv4P/Ri10SpwcFoebHE1IVmk+p9Z/2GB/yyryj4vfEI+APEtrov9ixXxubRboPJcmPGXdcdD/cr286zH6J+VfLH7Xdwl78RNNJiz/xKIwpUchvNlrnoU4zqWPUxleVOlzo5T4o+NpvFwtLu80WKwFoJURVm83ez7Oeg6bf1riobZre1Sc3vkPIMgMaTUhK0VvZK+6X7x4qGaK7NwjXEJkSIbePSvZhBQVkfLVajqy5mWWlDxlbjUcr/AHVPWlX98ojjXybUDLuerUxCM/u7FAfVx0pk5LLi6nwP7iVTZnYlkmF1KkcfFvEOSe9RyXlqs+0wKVHQgVVllaQCCBNkfc1FcbEQQpy1IfKSyTfa71WXIVP5Vad6p2sexPQmpJDgetJlpDnlNQSSmkkaoJGpbFCSuaKikbJopgdhPMyxHtVrTHLRhyaz9RG1MVa0p8QCuw8yxsRvyDU6PVBJOlSrIBSZoi8H9xS+ZVMSc08ScVLLRYaQ1HI3GKiL5prvTSBjg2KCagZ8UCT1p7EWHSGvSvgjqP2Sw1Nd2N0yH9DXmT8j6V0vgO5kt7e7CA/NIDx9K4cwl+5Z6mUR/wBoR67r+tbtEvl8zrbyD/xw1886G+LFRXouq31ydNuhg/NC4/SvMtFfFuue1eflsrwkennStVgz6Yh1zbBH+8/gFea/HDUPtmo6B82di3P6+TUsd9d+UvFcn4/uZJL/AErzR083H/jlY4WX+0Hdj42wbJvCSLN4isQ3KrOjMP8AZByf5V7d/bjD/lpXh3hRmXVVmRdzRqSOffFdV9unPY/nV5lPmqJHPk8OSjKRN4d8Qs/xj1y7D/u5YhbKP9xV/qrfnXoEusxvE8ch3JICCPUGvnvwxfP/AG5/aCk757pmz67i3+Nd99uuvU1lXfJKLR1YK9WMk+5wVipt0ktHIL20rwsf90kV6h8JL/7Ho12u7buuM/oK8w1INDrupKR9+bzv++hk/rmui8IXk8dnOqAtmXt9BXdiKnNh7nkYOHJjHE9P8W6yH8L6tH5n3rGcf+OGvBtObFrEf9mu512+uTod+Cp5tpB/46a8/sHxax/7tZZa/ckdObx/exPpM66SMb68S/aWvftl5oOTu8uOcfqldN9vn9a85+Mk7zXOmFznCSY/8drnwcv9pOzHR/2QyvhfM0Pj7Rpxxsul/rX1EdcYfx18neB5GTxXpzJwwnGK9qOoXJ/irbM3+8RzZLC9JnTeHmSy8W+I9bfAk1CaGNG9Y44lH88/lW6viWOS4e3E371I0dl9FJIX/wBAavPBfz/3jXNeEdduNQ1/XblCZELxRrz/AALvC/1P41xa1IuT6Hq2VNpLqer+Mdc3+FNYTzfvWE4/8htXyn4VfZ4p01/7l7Ef/HxXtniG9uG8P6gNpwbaQf8AjjV4doZ267ZEdRcR/wDoQruy93pyPMzOP76J9jf27/t1k6xb6DrNxHPq+k2F9NGmxGuIlcgZzjn61xov5/WsLxH4s1HTtRS1t4Y2Dpvy+QfvFf6V58OaVS0Nz0qjhGknPY7nWNJ8LWWhajNaeH9LglW1kZHjt0BDBDj+teT2E6iGKRhhiQTVy88Wazd2k9s8FqFliaMnee64rBWVo1RF6jANepRhUUXznh4idKpUSpH0uddH/PQVjeJbPQ/Ev2f+27GO9+yljFvdl2A4z0I9B+VcgdQuPWsfxN4wfQVt2ntnm84sBtbGMY/xrzI80qlo7nuS5Y0rz2PQfD+m+GvD1695pOmxWs8iNGzoznIJBxyT/dFb/wDb/wDtivG/DvjRtZvHtYrOaIpEXBZgR1H+Nba30/8AeNKo5xlaRVD2co3p7HCeNbg3HjzXZ+u+5B/8dFReHpAniDTm9LuL/wBDFU9bkY+JdUZ+WM3P5Ck0pz/adqRwwnTB/wCBCvWX8P5HzU1+/wDmfS39uY/jrwn9oPUbiXxxYzxJ5irpyDGP+mklde2oT+teefEi4kl8SwPIcsbNR/489cWDl+8PYzCH+zHFRTNLeNcSDy/lwuacNRuEmEcmwg/xCrkwRxh1DD3FUJ7SJmyMr9K9m58tyiXs0j3CMHIQ8HBqqQi3LCdmOOmTU4tQHBLsce9SNAHfcy7jRcLFczs/yQJx6063tSG3yHLGrUUBXooUU84UUXGkRmJQKrykAVLPKAKpyyZoKGSN7VXkbNOkcE8VETTACc0UlFMDrNQkDIMdansGxAKzZ5MyVdtXxEBXVe55xopIeKkVyaqI3SpFfjpUlFtXp4aqquaeHFSWizuppORiod1IXp3AcxpA1RSPzUQk5psRaLcV2Xwyg+0W182M4kUfoa4RpMivUvgXb/aLDVDtziZB+hrhzDSgz1sljfEpGjqdhjSL1tvSFz/46a8X0h823brX0lr1jt0O/bb0tpD/AOOGvmXRn/0b8a4Ms+CR6ufR/ewPdotPyi/L/CK4f4qweRfaLxjd5/8A7Tr2O207/R4vl/5ZivL/AI9QfZrzw+cdftH/ALSrnw3+8Ho5jD/YvuG/D2x+0W95dFMgsIlP/jx/mK6v+zQP4RUnws0th4MtZnT5p3eU/ngfoBUnxKvZ/DvhC61K1CC6V40i3rkZZlU/pmpxKdSu0i8FTjRwqlLa1yhHoVtEwMVrAmOmIwKn/s846CvOB488Vdrix/78V7H4YB1Pw9p+oNgvPbq0hAwN2Pm/XNRXoVKceaQ8Hi6OIk40zyP4h2T2Ov2soXalzbsD7lG/wYVs/Dy2Fxp902M4mx+lanxv0xotE0/UFGfJuvLY+iuhH8wKd8F4PtOi3zKM7brH/jorrc+bCnnxocmYeo7xFYBPD2pNtzi0lP8A44a8m0yTfawjGMivpC60mO6tZbaeLfFKhR19VIwRWFF8NvDESBY9NIHp9ol/+KrDC4qNGLT6nZmOVzxFSLXQpGwH9z9K8v8Ajpb+TNpGBjcsv/sle/8A9nH+5WN4i8E6J4gaFtWsftJhyE/eumM4z90j0FRh6sadbnZ0YrBzqYfkW582+AU8zxlpkfrOK9+Gnf7NeTWWl2+n/HOHS7GHyoIb9I4kyTgY9W5r6GFgf7n6V05i1JxkjhySi4wlF9Geb+PJRo/hW9vAwWUJshx1DHgY+nX8K5D4EWv2i31duuHiH6PV39pHUDDLYaFG+QAbqQduchP/AGf8xU/7M1uZ7bXDycGAcf8AbSiFLkwrfcmpUU8corodN4m08r4b1NtnS0lP/jhr588Pru8Q2A9bmMf+PCvqrxdYkeE9XfB+Wxn7/wDTNq+XvCNtJceJdPKr8v2uPJ/4EKrL/wCHIjN48taB9EjTgP4a89+JcPk+KLYYxm1B/wDH3r27+z/Y1j634J0nWLuO61C1aSVI9gIkI4ySOh964qFRU6vMz0sTg518PyxPCmOD0pETMoJ9a9p/4Vt4c/59Jv8Av+/+NeTeKrSDTfGF7pdopWC3mREBOTyob+tepHExqppHz08uq4RqUj1L+zwf4a85+Nlo0K6RtXq038kr3P8As/5fu15d8ebcQS6EdvVp/wD0GOvOw38c9zHR/wBjucf8I4XbX5AVHFqx6f7S16oNOH92uK+DUX2jxZMqqvFm5/8AH0r2Iad7UYz+ILKY3oHzj4nAi8WapH6Tf0FRaOd+r2af3riMf+PrWh46iRfHetrjpcAf+OiqugQo+v6cuWH+lxdD/tivTir0vkeDU0xVvM9gOnD+7Xl3xZh8jxRbLjGbJT/4+1e+tpp/u14t8dLPHjCzjyVzpytkf9dZK83CfxD3cxjbCnnbuO5phOaleyw3E3500QSoecEeor3D5IYEqVQF7ikb5R0qJnxQKw+R8dqrSycUssmBVSWSi4Dbh8kVVkbPFOlaoSaoQhOaSiimAUUUUAbYOZMVdgOFrOQ7pMVcQ4GK6LnBYuxtyKmVqpxv0qUPSuMtCSnrJVUNS54qbl7lnfSM9Vw3NLupgOL5qNmNK2KQ4ouTYAxwetd18MPH2k+ErW+h1G1v52uJEdPsyo2MDvuYVwcjBVyapSSL1FRVpqrHlkb4fETw8+eG57jqnxk8OXml3VnFpmsh54njUmGPAJBA/jrxPSTtgIqAPkU+xflx71FHDRoxfKdGJzKriWnPoe9xfGHQI1WNtL1p9qgZEUWD/wCRK4X4t+MrDxXPpRsLLUIPsRlD/aI0G7fsxjax/umuMRximykZrOGDhGXMjepm1arDklsexaD8VvD2j6LZaYNL1eQ20CozRwx4JA5P+s9f5VznxU+Idh4r0O102wsdSgKXazSNPGgUqoZccMe5X8q4BW4pHOaFhKanzdQnmtaVL2XQsI+a9S8FfFDTNA8NWmk3tnqc8sG75oIkK7SxI+849a8mQ4qTfg1dahGqrSObCYuphp88D1H4hfEnR/EPhO70m20zVUuJSjRNJDGoVlcHnEh9MVnfDTx7pfhbTbq2v7K/neeUSr9mjRsDAXnLD0rgvMAFUw2ZmNZrCU1Hk6G8szquqqvU90b40eHhwNJ1z/vxF/8AHKcPjP4eP3dH13P/AFxi/wDjleGSn90aW0k/d9Kz/s+l2Ot5/iD6B0H4o6PrOs22lwadrEUtw21GljjCA4zzhzXafaf9rP4V83eB5obXxbp89xOkUUcuWeRsKOD3r2keJ9FP/MZ03/wKj/xrz8VhFBrkR7OXZq6kG5vU8U8R6tb6L8dLnWLpJDBa36yOI1BbAA6ZIr0c/HHwwP8AmH62f+2UX/xyvFviTcxXfjzVp4Zo5onnyskZDAjA6GsUlpEKIjMT6V6X1aNSKcjw3mNSjUl7N6Nml4719/E3i7UNXYMiTy/ulc/MsYGFB99oH4113wY8e6R4Mi1IarDeT/bPK8v7LGhxs35zuYf3hXAWej3M3LFYh/tGrVzo8cewid25wa0lSTjyvY5YYuUavtE9T2/W/jL4c1XQtR0y00/WBLdWskKloY9oLKVGf3nTmvJPDTx6deWdyUZ1hmSRwo5OCCap28McMYSNdvqfWpgMVnToQpxcYm1fH1MRJSl0PcT8afD28qNK1s47+TF/8cpf+FzeH/8AoE63/wB+ov8A45XiKkCnFxWTwdPsdizmuup7b/wubw//ANAnW/8Av1F/8cryfxLrEOs+LtQ1i0imjgnmR0SYAPhVA5wSO3rWWW4qMttqqeGhB6IwxOZ1q6Sl0Pb3+M/h1W2/2drJx/0yh/8AjlcN8VfG2n+LpNKGm2l9B9kMvmG4VQDvCYxhj6Vw3mYphlGKcMLTg7pE1czrVafs5bHY/DnxNZeFdel1C9huZoWtWiVYVVmySrfxEelehH42eGB/zDdb/wC/EX/xyvCDJzwKftDDmiphoTd2PDZnWoQ5Imt4n1221jxPqeq2sUqW93N5say7Q4GAOcE+lQ6PqcNpq1leSKzJBcRysE+9hSCcVmNGB3qncFYyCTiteVcvKcrqydTn6n0GfjX4bOP+JdrP/fiL/wCOV5t8T/Fll4p8SQajp1vdwRRWgiYXCBTuDuexPy/MK8+Nyo/iNL9rA5DfrWMMNGDujrq5hVrU/Zyeho3s37wbamgnUxjNYUlyS2S9OS7wPvV0Hns3S0Z61QuApk+Q4qr9s/2qiFzmXcaAJJw6P83T1qszZqa4uFdOTVJmzTBiyHNRU5jTaYBRRRQAUUUUAasZ5zVlWqqMg4IqQGug4mWVfmp0fiqJNTRPwBSeoXLgk9qdvquG9qdu9qjcZL5ntR5ntUOaM1QXJvMpPMqAtTS1ILhfTHbgVTD5xTpyXOecUiLnAFUkJserYp9i3zt9aiIxkU61JWT60CuaO6myMSKZuprNSKJo2OKc1V1an+YoHWiwx6tg4p5bOKgV8npQXwRSGWS5xVVG/eGnM5K5A6CmW8bbix70m7A3cllb90aLQ4j4NOKA9aVUjUYCn86VwsNvGZ7Zx1+XgVjwafPNg/cU9zW2QpGMUoJxilY0jJx2KlrpcEYBkLO314rRREjXCIq/QUwGnFscU0ir3JAxFR3ODH9DS7qZcH9w/sKGTpcrp9admqyPwKXNZmpY8ygyVXzRmkMlMpJpS+agaVRTC7OetAE5bJFRu2WwKTn1ptAiRFyRmrKnjFUw+OgqOa4kViMdKARZnYq2BUUixyrtkHFZ8lxM781IkzgDcKBkN1YSJ80ZDr+oqmVI68Vsxy57GmzwxSINy8nvQK5kUVbezYH5W4qsyMr7SOaBjaKXBopgNJJ6mm06m0wCiiigAooooAKKKKAOqsP9V+NaEXaiiulHB0JJOlWLLtRRQCNNKmXvRRUFIWmSUUU0DK0tVLv7hoopiZz6f8f5+pq9c/6k/hRRTRLH2n+qH+6KbpP/ACEJvoKKKGCOgToKJ/uUUUiyG1/j/wB6if8ApRRQgHWHarU3+qf6UUUhoik/1tv/AL/9DW0Pu0UVDBFafqKSPqKKKRZYHShetFFUMmHQUtFFNFdAqG+/485v9w0UUpCW5ykX+rFXIP8AViiisWbDzUMneiikwZRi/wCPk1oJ1FFFJCZDdffqs1FFMQ1/uGsLVPvL/uiiihjMkf6yr0P3BRRSRRYt6v2X3moopkPc0I+lZOvf8ej/AFH86KKTLRzR+9TTRRTBkZ602iiqAKKKKACiiigAooooA//Z</binary></FictionBook>
