<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Сломанная роза</book-title><author><first-name>Unknown</first-name><last-name>Author</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/unknown-author</home-page></author><annotation><p>Мирьем Оксой — её сердце было запечатано ненавистью и презреньем к кровавому миру, в котором она живёт. Миру, где красота женщины стоит выше её души, где уродство приравнивается к смерти, а любовь выдают под расписку с пометкой «выгодная партия». Она давно смирилась с ролью тени в собственном доме — до тех пор, пока на её пути не встаёт тот, кто не видит лиц, кто читает людей по-другому. Дьявол в человеческом обличье, который не станет спасать Мирьем, но с наслаждением разобьёт оковы её клетки, чтобы закрыть в свою. Арман Демирель - глава самого жестокого клана Турции. Однажды Шахин Оксой решит навредить его семье и это станет отправной точкой в истории Армана и Мирьем.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>trillery</genre><genre>proza</genre><genre>boevik</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 04:19:01">17.11.2026 04:19:01</date><id>slomannaia-roza</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Сломанная роза</p></title><section><title><p>1 Глава</p></title><p>"Быть некрасивой в семье, где красота женщины - единственная ценность, значит быть мертвой при жизни."</p><p>Комплексы. Казалось, из них состоит вся моя никчемная жизнь. Я стесняюсь своего лица, стесняюсь своего тела. Я не могу спокойно смотреть на себя в зеркало: каждый раз я смотрю на то уродство, что в нем отражается, и в голове сразу же появляется вопрос: почему? Почему Бог так поступает со мной? Почему же моей сестре досталась вся красота матери, в то время как я была лишь ошибкой природы. (Так, собственно, все называли меня в нашей семье, если, конечно, так можно назвать сброд людей, которые собственноручно топили меня в море комплексов.)</p><p>Ненависть в моём сердце никогда не угасала: ни к самой себе, ни к семье, ни к девушкам из нашего окружения, которые были эталоном красоты. Я ненавидела каждую из них, ненавидела их лица, которые были нарисованы словно рукой самых талантливых художников. Ненавидела их фигуры, которые были словно выточены руками самых умелых скульпторов. Но в то же время я понимала, что они ни в чём не виноваты: не виноваты в том, что меня стыдится собственная семья, не виноваты, что меня душит собственная зависть и ненависть.</p><p>Со стороны, может быть, моя жизнь и похожа на сказку. Старшая дочь (после старшего сына) главы клана Шахина Оксой. Огромный особняк, автопарки, в которых находились самые дорогие марки машин, какие только есть во всём мире. Самая лучшая одежда, бриллиантовые побрякушки, которыми были забиты несколько шкатулок в моей комнате. У меня было всё, ничем в этой жизни я не была обделена, кроме любви, понимания и принятия меня такой, какая я есть.</p><p>Наша семья была безупречной картинкой в нашем мире, полном крови и ненависти. Наша семья была примером для всех остальных. В то время как я была белой вороной, тенью в собственном доме. Тенью, которую терпели лишь потому, что фамилия Оксой обязывает сохранять видимость благополучия.</p><p>Отец никогда не поднимал на меня руку - ему хватало ледяного молчания за ужином, когда все взгляды скользили по мне, как по пустому месту. Мать же изредка бросала короткие фразы: «Надень платье с закрытым вырезом», «Не позорь нас перед гостями», «Почему ты не можешь быть хотя бы немного похожа на Айнур?»</p><p>Айнур. Моя младшая сестра. Та, что улыбалась, и мир замирал, восхищённый её фарфоровой кожей и глазами, в которых отражалось само солнце. Ей прощали всё: капризы, грубость с прислугой, даже ту историю с сыном соседнего клана, когда она разбила его машину и рассмеялась в ответ на претензии. «Айнур - живое сокровище», - говорил отец. Мне же доставались лишь приказы и напоминание о том, что я «ошибка, которую природа решила подкинуть в благородное гнездо».</p><p>Помню, как в четырнадцать лет я впервые услышала, как мать сказала своей сестре по телефону: «Старшая - это наказание Аллаха. Такая невзрачная, неуклюжая. Кто её замуж возьмёт? Придётся приплачивать, чтобы какой-нибудь бедняк согласился». Я стояла за дверью и сжимала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Тогда я впервые подумала, что, если бы не сестра, если бы не эта вечная красота матери, переданная ей по наследству, может быть, меня бы любили. Хотя бы чуть-чуть.</p><p>Я научилась прятаться. В своей комнате, похожей на роскошную клетку, я просиживала часами перед зеркалом, пытаясь найти в своём отражении хоть что-то достойное. Но видела только нос с горбинкой, тонкие губы, угловатые плечи и непослушные кудрявые волосы. Я пробовала макияж - и он превращал меня в пародию на женщину.</p><p>В шестнадцать я возненавидела все зеркала в доме. Приказала слугам убрать их из моей спальни, оставив лишь одно в ванной, но мать, узнав, рассмеялась: «Испугалась собственной внешности? Правильно, нечего на себя смотреть». Тогда я разбила самое большое зеркало в холле - то, в антикварной раме, которое передавалось в семье три поколения. Отец впервые закричал на меня. Не за то, что я уничтожила семейную реликвию, а за то, что осмелилась устроить сцену перед гостями. Меня заперли в комнате на неделю, оставляя только воду и хлеб.</p><p>Я лежала на шёлковых простынях и смотрела в потолок, украшенный лепниной. У меня было всё, о чём могут мечтать миллионы. Но я была пуста. Абсолютно. Как драгоценная ваза, в которую забыли налить воду.</p><p>Единственным человеком, кто смотрел на меня без презрения, был старший брат Ильяс. Он был моим спасением в этом аду, моим ангелом-хранителем, без которого я не прожила бы и дня в этом особняке.</p><p>В день моего совершеннолетия отец устроил бал. Весь цвет нашего мира - старые кланы, новые деньги, политики, бандиты в дорогих костюмах. Я надела платье, которое выбрала не я, а мать - мешковатое, тёмное, прячущее всё, что можно. На Айнур же было алое платье, открывающее плечи и спину, с разрезом до бедра. Она сияла, и все виновники торжества - десятки гостей - поздравляли её с моим днём рождения.</p><p>Я стояла у окна, сжимая бокал с соком, который никто не удосужился заменить на шампанское. И смотрела, как отец вручает сестре ключи от новой машины - той, о которой я мечтала два года. «Тебе, дочка, для поездок по городу», - сказал он Айнур. Мне же он бросил мимолётное: «Иди, поздоровайся с господином Орханом. Он вдовец, ему пятьдесят, но это выгодная партия».</p><p>В тот вечер я впервые подумала о побеге. Но куда? У меня не было ни друзей, ни денег, которые я могла бы назвать своими. Все счета контролировались отцом, все связи - его людьми. Я была пленницей в золочёной клетке, и единственным моим преступлением оказалось то, что я родилась некрасивой.</p><p>А потом случилось то, что перевернуло всё. В моей жизни появился дьявол. Он был чудовищем, которое провело меня по всем кругам ада. В то время как я думала, что уже прошла их все в своей семье, он придумал новые и протащил меня по ним, сжимая моё истекающее кровью сердце в своих руках...</p></section><section><title><p>2 Глава</p></title><p>"В жизни есть моменты, когда выбор становится невыносимой ношей, а судьба — тёмной бездной, из которой невозможно выбраться."</p><p>Мерьем</p><p>Стоя в шикарном белом свадебном платье перед зеркалом, я еле сдерживала рвущиеся из груди рыдания. Мои руки дрожали, а в карих глазах застыли слёзы, но я сдерживала их и не позволяла им пролиться. Никто не увидит моих слёз, не позволю, никогда не унижусь! Как говорит мой отец, слёзы — это признак слабости, а слабой я никогда не была и не буду.</p><p>Я никогда не думала, что этот день настанет, и предпочла бы, чтобы он никогда не наступил, но судьба распорядилась иначе…</p><p>И вот я стою в свадебном платье словно в саване, ожидая своей скорой смерти. Именно смерти, потому что иначе это не назвать. Орхан Сизер ждал меня внизу. Ему было пятьдесят семь, он трижды вдовец, и, поговаривали, ни одна из его жён не умерла своей смертью. Но моему отцу было всё равно — сделка, скреплённая подписями, стоила дороже дочерней жизни.</p><p>— Мерьем… — из-за своих размышлений я не сразу поняла, что нахожусь в комнате не одна. Пришёл Ильяс. Мой родной и самый любимый человек на всём белом свете, мой брат.</p><p>— Да, брат? — обернулась я, стараясь изобразить подобие улыбки.</p><p>Я посмотрела в его глаза и была уверена, что моё сердце разбилось на тысячу маленьких осколков. В его взгляде была такая боль, которая никогда ни с чем не сравнится.</p><p>Он подошёл ко мне, обхватил моё лицо своими большими ладонями и заставил посмотреть в его глаза. Мои губы дрожали, но я сжимала их в тонкую линию, дабы не расплакаться.</p><p>— Только скажи, сестрёнка, скажи — и я спущусь вниз и пущу пулю ему в голову, — с ненавистью прошипел брат.</p><p>Я улыбнулась брату, повторив его жест: обхватила его лицо руками.</p><p>— Ничего не изменить, Ильяс. Так нужно, — сдержанно сказала я.</p><p>Он сжал челюсти так, что я услышала скрежет зубов.</p><p>— Нужно? — голос Ильяса дрогнул, превратившись в хриплый шёпот. — Мерьем, посмотри на себя! Ты в свадебном платье, а выглядишь так, будто идёшь на собственную казнь!</p><p>Боль разрывала на части, но я не позволила ей вырваться наружу.</p><p>— Прими судьбу так же, как приняла её я, брат. Ничего уже не изменишь. Не лезь на рожон, я не выдержу, если потеряю тебя.</p><p>Я почувствовала, как руки Ильяса дрожат — он сдерживал себя из последних сил. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, словно он сам боролся с желанием разнести эту комнату, этот дом, этот проклятый день.</p><p>— Ты просишь меня смотреть, как ты уходишь к чудовищу? — его голос сорвался на шёпот, в котором слышалась такая глубокая боль, что у меня заныло в груди. — Как я смогу жить дальше, зная, что не защитил тебя?</p><p>— Ты защитишь меня тем, что останешься жив, — твёрдо сказала я, хотя внутри всё сжималось от страха за него. — Ильяс, посмотри на меня.</p><p>Он поднял глаза — влажные, красные, но ни одной слезы не пролилось. Мы были похожи в этом. Отец воспитал нас воинами, даже меня.</p><p>— Я буду жить, — продолжила я. — Что бы ни случилось, я выживу. Я обещаю тебе. Но если ты погибнешь из-за меня… — мой голос на секунду прервался, но я взяла себя в руки. — Тогда я действительно умру. Часть меня умрёт навсегда. Ты хочешь этого?</p><p>Он молчал. Сжал мою ладонь и прижал к своей груди, там, где колотилось сердце.</p><p>— Клянусь тебе, Мерьем, — проговорил он глухо. — Я сделаю всё возможное, чтобы вытащить тебя из этого ада. И мне будет плевать на цену.</p><p>— Хорошо, — прошептала я, понимая, что спорить бесполезно. — Только обещай мне, Ильяс, что с тобой всё будет в порядке.</p><p>Он долго смотрел на меня, и я видела, как в нём борются ярость и любовь. Наконец он кивнул:</p><p>— Обещаю.</p><p>Дверь открылась, и вошёл отец. Отец переступил порог, и воздух в комнате стал тяжёлым, словно свинцовым. Я почувствовала, как руки Ильяса у моих щёк дрогнули и медленно опустились. Он выпрямился, и его лицо в одно мгновение превратилось в каменную маску — ту самую, которую он надевал всегда в присутствии родителя.</p><p>— Ильяс, оставь нас, — голос отца прозвучал ровно, без единой эмоции. Он даже не смотрел на брата — только на меня. Разглядывал меня, как товар на рынке, проверяя, не потеряла ли я цену за последние минуты.</p><p>— Отец… — начал Ильяс, и в его голосе проскользнула злость, которую он так отчаянно пытался скрыть.</p><p>— Я сказал, оставь нас, — повторил отец, и на этот раз в его словах зазвенел металл. — Это не обсуждается.</p><p>Ильяс сжал кулаки. Я видела, как побелели костяшки. Один миг — и он мог бы сорваться, броситься на отца, разнести вдребезги все эти годы беспрекословного подчинения. Но он не сделал этого. Не ради отца. Ради меня. Потому что знал: если он поднимет руку на родителя, меня это уничтожит быстрее, чем любой Орхан Сизер.</p><p>— Я буду внизу, — глухо сказал брат, не глядя больше ни на кого.</p><p>Он вышел, плотно притворив дверь. Я осталась наедине с человеком, который продал меня.</p><p>— Посмотри на себя, — отец медленно обошёл меня вокруг, словно оценивая товар. — Ты прекрасна. Орхан будет доволен.</p><p>Я молчала. Смотрела прямо перед собой, в зеркало, где отражалась чужая девушка в белом платье-саване. Мои губы больше не дрожали. Руки перестали трястись. Я взяла себя в железные тиски — как учил он же.</p><p>— Ты зла на меня, — он не спрашивал. Он утверждал. Остановился у меня за спиной, и я почувствовала его холодное дыхание на своей макушке. — Думаешь, у тебя был выбор?</p><p>— Выбора не было только у меня, — ответила я тихо. — У вас он был. Но вы выбрали сделку.</p><p>Отец усмехнулся — коротко и безрадостно.</p><p>— Ты дочь главы рода. И твой долг — служить этому роду. Неужели я воспитал в тебе эту слабую девчонку, что ноет о своей судьбе?</p><p>— Нет, — я подняла глаза, встретила его взгляд в зеркале. — Вы воспитали воина. И воин принимает удар. Но не просите меня улыбаться, отец. Этого я вам не дам.</p><p>Он помолчал. Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, тень уважения, может быть, нечто, похожее на давно забытую боль.</p></section><section><title><p>3 Глава</p></title><p>«Кровь семьи не смывается. Ни чужая — с рук, ни своя — с сердца.» Арман Демирэль ©</p><p>Арман.</p><p>Семья… Сколько всего в одном этом простом слове. Моя семья — это мои братья, сестра и маленький племянник. Никто другой в этом грёбаном мире мне не нужен. В этом тесном кругу — вся моя вселенная. Мы — друг другу и дом, и опора, и тихая гавань. Никто со стороны не в силах занять место рядом с нами, потому что наша кровная связь не терпит чужих. Мы сами для себя — целый мир, и этого хватит навсегда.</p><p>Я утопил руки в чужой крови — в крови тех, кто ослушался меня. Каждый, кто предал моё слово, кто пошёл против моего приказа, теперь лежит глубоко в сырой земле. Эта участь постигла и моего отца. Он не стал исключением: я сам, его собственное дитя, оборвал его жизнь тем же клинком, который он когда-то направил на меня.</p><p>Но самая жестокая участь постигла тех, кто смел проливать кровь моей семьи, — тех, кого я считал своим воздухом. Этих людей я запоминал не по лицам — по запаху страха, который они источали, когда до них доходило, кого они тронули.</p><p>Шахин — жалкий самоубийца, которому жизнь опостылела. Он решил, что может прикоснуться к тому, что свято для меня, к тому, что я оградил от всего мира. Моя Дефне. Моя сестра, которая заплатила за его наглость своей болью.</p><p>Они напали на мою сестру и племянника, расстреляв их машину из автоматов. Дефне, моя младшая, закрыла Дениза своим телом — грудью приняла пули, что были предназначены её сыну. Неделю она провела на грани жизни и смерти, в реанимации, где наши семейные врачи буквально выцарапывали её у смерти. А маленький Дениз, перепачканный маминой кровью, дрожал в углу и повторял: «Мама, мама…»</p><p>Я помню ту ночь, как будто она продолжается до сих пор. Я мчался в больницу с единственной мыслью: если она умрёт, я сожгу этот город дотла. Когда я вошёл в реанимационную палату и увидел её — бледную, опутанную трубками, с закрытыми глазами, — у меня внутри что-то оборвалось. Я не плакал. Я не умею. Но мои руки тряслись так, что я не мог сжать кулак.</p><p>А потом я увидел Дениза. Ему пять лет. Он смотрел на меня мокрыми глазами, и в них был не просто страх. В них был вопрос: «Дядя, почему? Почему мама не встаёт?» Я взял его на руки, прижал к себе — и поклялся. Поклялся не громко, не перед богами. Просто прошептал в его спутанные волосы: «Каждая капля крови твоей мамы вернётся им сторицей. Я обещаю».</p><p>В ту неделю, пока Дефне боролась за жизнь, я не спал. Я стоял у дверей реанимации, как пёс, который охраняет свою стаю. А внутри меня росла такая тьма, что даже мои братья обходили меня стороной. Шахин подписал себе приговор. Но я решил: он умрёт не сразу. Сначала я заставлю его узнать, что значит смотреть, как твоё сердце умирает у тебя на глазах. Так же, как смотрел я.</p><p>Дефне выжила. Чудо? Нет. Это был не Бог — это были мои деньги, мои врачи и моя ярость, которая не позволила ей уйти. Но она до сих пор не может спать без света. А Дениз иногда просыпается с криком. И каждый раз, когда это случается, я вспоминаю лица тех, кто это сделал.</p><p>Шахин Оксой сделал фатальную ошибку, навредив моей семье. В моём мире семья неприкосновенна, и те, кто нарушил это правило, будут гореть заживо.</p><p>И начну я с его дочери — Мерьем Оксой.</p><p>Я — Арман Демирель. И я — та стена, о которую разбиваются все, кто забывает главное: ты можешь охотиться на меня. Но тронь моих — и земля сотрёт даже воспоминание о тебе.</p></section><section><title><p>4 Глава</p></title><p>Мерьем.</p><p>Сознание потихоньку начало ко мне возвращаться. Я чувствовала под собой нежный шёлк и мягкий матрас, в котором будто утопала. В комнате пахло чем-то приятным, но моё затуманенное сознание не могла разобрать — чем. Я осторожно приоткрыла глаза: высокий потолок с лепниной, тяжёлые шторы цвета слоновой кости, приглушённый свет из окна. Где я? Последнее, что помню, — холод, темнота и чей-то голос, зовущий по имени. А теперь шёлк, тишина и странное спокойствие. Пальцы сами сжали край простыни — настоящей, плотной, дорогой. Я попробовала приподняться, но тело слушалось нехотя, словно каждая клетка ещё спала. Голова кружилась, но не болезненно, а мягко, как на качелях. Рядом на прикроватном столике стоял стакан воды — кто-то был здесь. И кто-то ждал, когда я открою глаза.</p><p>Я с трудом поднялась с кровати, прижимая ладони к вискам — голова раскалывалась так, будто её сжимали в тисках. Взгляд упал вниз, на себя. Свободное платье алого цвета, длиной чуть ниже колен, облепляло тело. Алый... Алый... Этот цвет полоснул по сознанию, как нож, — и воспоминания обрушились лавиной, тяжёлыми валунами, выбивая из груди последний воздух. Везде была кровь. Моё платье пропиталось ею насквозь. Орхан — мёртв. Я видела, как он падает. А потом... Брат. Ильяс. Его тело на белом мраморе, расползающаяся лужа...</p><p>Слова застряли в горле, не в силах превратиться в крик. Я замерла, глядя в одну точку перед собой, и вдруг поняла: брат умер. Моё сердце хотело верить в лучшее, но память безжалостно рисовала картину за картиной: синие глаза убийцы, выстрел, Ильяс, падающий лицом вниз. Я не слышала, чтобы он стонал. Не видела, дышит ли.</p><p>— Брат! — Крик вырвался из самой глубины — дикий, нечеловеческий, такой, что, казалось, стены содрогнулись. Я рухнула на колени, и боль от удара о пол даже не достигла сознания — его затмило другое, гораздо более страшное: осознание того, что Ильяса больше нет. Мой брат. Мой защитник. Единственный, кто любил меня по-настоящему, не за сделки и не за выгоду. Он лежал там, на том проклятом мраморе, захлёбываясь кровью, а я ничего не могла сделать. Даже проститься с ним не успела. Моё тело сотрясали беззвучные рыдания, а слова «мёртв», «убили», «навсегда» впивались в мозг раскалёнными иглами. Я сжимала пальцами ткань платья, комкала её, рвала — но боль не уходила. Она заполнила каждую клетку, каждую щель в душе, где раньше был свет. Свет погас. Ильяс погасил его своей смертью.</p><p>Меня трясло в жестоком, судорожном плаче. Я каталась по холодному полу, вцепившись в собственные волосы, и единственное, что осталось в моём разбитом сознании, — один обезумевший, жгучий вопрос к небесам: за что? За что Тот, кто там, наверху, смотрит на мои страдания и молчит? Разве я мало плакала? Разве мало задыхалась от боли, когда отец не обращал на меня внимания, когда мать назвала уродиной, когда меня, словно овцу, повели на заклание к старому убийце? За что теперь он забрал Ильяса? Единственного, кто укрывал меня своим телом от всего этого ада. Я билась лбом о ножку кровати, пытаясь заглушить внутреннюю агонию внешней болью, но ни один удар не мог перекричать тот голос внутри, который твердил: «Ты одна. Совсем одна. И никогда уже не будет по-другому».</p><p>Слёзы кончились так же внезапно, как и начались. Я лежала на боку, свернувшись калачиком, и тупо смотрела на ворс ковра под щекой. Дышать было больно — рёбра саднило, горло саднило, глаза жгло. В комнате было тихо. Очень тихо. Только моё хриплое дыхание и редкие удары собственного сердца, которые почему-то казались чужими, словно оно билось уже не для меня.</p><p>Комната замерла в тяжёлой, вязкой тишине. Я лежала на полу, свернувшись в клубок, и смотрела на ворс ковра. Каждая клетка тела болела, но та боль, что разрывала грудь изнутри, была в тысячу раз сильнее. Ильяс. Его имя пульсировало в висках, как последний удар колокола.</p><p>Я не слышала, как открылась дверь. Только почувствовала — воздух стал другим. Тяжёлым, холодным, чужим. По спине пробежал озноб, не имеющий ничего общего с температурой. Кто-то вошёл. И этот кто-то не спрашивал разрешения.</p><p>— Встань.</p><p>Один короткий, низкий голос. Без интонации. Приказ, не терпящий возражений.</p><p>Я не шевельнулась. Не потому, что боялась — просто внутри меня не осталось сил даже на то, чтобы поднять голову. Лучше бы он выстрелил. Лучше бы добил. Тогда бы эта пытка закончилась.</p><p>Шаги приблизились. Тяжёлые, уверенные. Прямо к тому месту, где я лежала.</p><p>— Я сказал — встань, — повторил голос, и в нём проскользнули первые нотки стали.</p><p>Сильная рука схватила меня за плечо и рывком поставила на ноги. Мир качнулся, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я не удержалась бы, если бы он не вцепился в моё предплечье — больно, почти ломая кость.</p><p>Я подняла глаза. И встретилась с ледяной синевой.</p><p>Тот самый взгляд. Со свадьбы. Холодный, чужой, безжалостный — и в то же время какой-то пугающе живой. Он стоял передо мной во весь рост: широкие плечи, тёмная одежда, короткие чёрные волосы и такая же щетина. И глаза — эти проклятые глаза, которые я видела перед уколом. Которые смотрели на брата в тот миг, когда палец нажал на спуск.</p><p>— Ты, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло, как у старой вороны. — Ты убил его.</p><p>Внутри что-то оборвалось, и вместо боли пришла ярость. Слепая, животная, не знающая пощады. Я рванулась вперёд, вцепившись ногтями ему в грудь, пытаясь добраться до горла.</p><p>— Убийца! Тварь! Я убью тебя!</p><p>Он даже не вздрогнул. Перехватил мои руки, заломив их за спину, и прижал меня к стене так, что я хрустнула позвоночником. Лёгкие сжались, из горла вырвался сдавленный стон.</p><p>Я выла, извиваясь в его железных руках, как раненый зверь. Каждое моё движение разрывало мышцы, но боль была слаще, чем это ледяное спокойствие, которым он давил на меня.</p><p>— Ненавижу! — голос сорвался на хрип, слёзы и слюна летели в сторону. — Ненавижу, тварь! Убью! Слышишь? Убью!</p><p>Он даже не шелохнулся. Только держал крепче, вжимая меня в стену так, что лопатки трещали. А я билась, кусалась, царапалась — но всё было бесполезно. Пустота внутри меня выла громче, чем я сама. Не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Брата больше нет. Дома нет. Будущего нет. Только этот человек перед глазами — палач, который забрал всё.</p></section><section><title><p>5 глава</p></title><p>Арман.</p><p>Она снова провалилась в сон.</p><p>Я смотрел, как её тело обмякает в моих руках — безвольное, горячее, всё ещё содрогающееся от недавних рыданий. Алый цвет платья казался чёрным в полумраке комнаты. Цвет крови. Цвет боли. Цвет, который она, кажется, носила в себе задолго до того, как я появился в её жизни.</p><p>— Отпусти, — сказал я брату, и тот сразу убрал шприц, сделал шаг назад.</p><p>Я подхватил её на руки — легче, чем ожидал. В ней не было ни грамма лишнего веса, только напряжённые мышцы, которые даже во сне не хотели расслабляться. Она что-то прошептала — неразборчиво, почти беззвучно. Может быть, имя брата. Может быть, проклятие.</p><p>Я отнёс её на кровать.</p><p>Оставшись с ней наедине, я сел рядом, убирая пряди волнистых волос с её лица. Вроде и не было в ней ничего особенного. Смуглая кожа, большие карие глаза, нос с горбинкой. Но что-то в ней цепляло. Что-то, чему я не мог подобрать названия.</p><p>Она дышала тяжело, прерывисто — снотворное не могло заглушить ту бурю, что бушевала внутри. Даже во сне её пальцы сжимались в кулаки, словно она всё ещё пыталась драться. С кем? Со мной? С судьбой? С отцом, который продал её, как мешок с зерном?</p><p>Я знал эту ярость. Я сам просыпался с ней по ночам. И каждый раз, открывая глаза, вспоминал: отец мёртв. Его больше нет. Я убил его. Но легче не стало.</p><p>— Ты сильнее, чем кажешься, Мерьем, — сказал я тихо. — Жаль только, что сила твоя сейчас бесполезна.</p><p>Она вздохнула во сне — жалобно, по-детски. И я вдруг понял, что она совсем молода. Двадцать? Двадцать два? Её могли выдать замуж в шестнадцать — в этих кругах такое не редкость. Но отец держал её до последнего, выжидая, когда цена поднимется выше. И дождался. Орхан Сизер. Трижды вдовец. Старый хищник, который задушил бы её в первую же брачную ночь.</p><p>Я спас её от него, но вот от меня ей уже не спастись, не в этой жизни. Она будет помнить меня всегда — даже если и люто ненавидит — после того, что ей придётся пройти со мной.</p><p>— Ты не заслужила того, что с тобой сделали, — сказал я тихо, проводя пальцем по её скуле. Кожа была тёплой, гладкой, и от этого прикосновения по телу пробежала странная дрожь. — Но ты заплатишь за то, что сделал твой отец. Так устроен этот мир. Не я придумал правила.</p><p>Она вздохнула во сне, и я отдёрнул руку, словно обжёгся.</p><p>— Брат, — раздался голос Эмира, приглушённый деревом, — Кенан приехал. Он говорит, что пришло сообщение от наших людей в Анкаре.</p><p>Я кивнул, хотя Эмир не мог этого видеть.</p><p>— Иду.</p><p>Осторожно, чтобы не разбудить, я поправил одеяло, укрывая её плечи. Она что-то пробормотала во сне — неразборчиво, но в голосе снова проскользнула боль.</p><p>Я поднялся и вышел из комнаты, плотно притворив дверь. В коридоре меня ждал Эмир — как всегда с ухмылкой и горящими глазами.</p><p>— С ней никто не будет находиться, — распорядился я. — Еда и вода — три раза в день. Если проснётся и станет буйствовать — не применяй силу. Просто жди, пока успокоится, и сообщите мне.</p><p>— Слушаюсь и повинуюсь, господин, — ухмыльнулся он.</p><p>— Брат, эта девушка обезумела. Ты видел, как она вырвалась, готова была глотку тебе перегрызть. Если она навредит себе...</p><p>— Не навредит, — перебил я. — В ней слишком много злости, чтобы умереть. Злость — лучший якорь для жизни.</p><p>— Чувствую, намечается веселье, — предвкушающе потёр он ладони, улыбаясь.</p><p>В его понимании грядущая война была не неизбежным злом, а долгожданным спектаклем, где можно вдоволь наиграться чужой болью. Для таких, как Эмир, хаос — это та же свобода, а чужая кровь смывает скуку.</p><p>Я спустился в кабинет, где меня уже ждал Кенан. Брат стоял у окна с бокалом в руке, глядя на двор, окружённый охраной. Услышав мои шаги, он обернулся.</p><p>— Ты долго, — заметил он.</p><p>— Думал.</p><p>— О чём? — Кенан усмехнулся. — Или о ком?</p><p>Я не ответил на провокацию, сел за стол и кивнул на экран ноутбука, где мигало непрочитанное сообщение.</p><p>— Что там?</p><p>Кенан стал серьёзным, поставил бокал на столик.</p><p>— Шахин Оксой объявил вендетту. Говорит, что Арман Демирэль напал на свадьбу его дочери, убил жениха и похитил невесту. Он требует, чтобы все кланы объединились против «северной угрозы». Под «северной угрозой», как ты понимаешь, он подразумевает нас.</p><p>— Быстро, — заметил я без удивления. — Он не терял времени.</p><p>— Он также заявил, что его сын, Ильяс, тяжело ранен, и что если ты не вернёшь Мерьем в течение трёх дней, он лично поведёт людей на Стамбул.</p><p>Я откинулся в кресле, потирая переносицу. Усталость навалилась свинцовой тяжестью.</p><p>— Три дня, значит.</p><p>— Три дня, — подтвердил Кенан. — Но есть и хорошие новости. Наши люди в Анкаре перехватили разговор Шахина с главой восточного клана Явуза. Оказывается, старик не так уверен в своей победе. Он боится, что если начнётся война, его же люди первыми перейдут на нашу сторону.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что он старый, жадный и его никто не любит. А ты, брат... — Кенан усмехнулся, — ты хоть и тиран, но справедливый. Ты защищаешь своих. И все это знают.</p><p>Я промолчал. Справедливость — понятие растяжимое. Для своих — я ангел. Для чужих — тот самый дьявол, которым меня называла Мерьем.</p><p>— Что ещё?</p><p>— Ещё... — Кенан замялся, и это было на него не похоже. — Есть разговор о самой девушке. Некоторые главы шепчутся, что ты украл её не случайно. Что тебе нужна не месть, а... она сама.</p><p>Я поднял на брата холодный взгляд.</p><p>— Пусть шепчутся. Пока они шепчутся, они не воюют. А когда решат, что знают правду... будет поздно.</p><p>Кенан не стал спорить. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: если я решил не говорить всего, то не вытянешь и клещами.</p><p>— Как хочешь, — пожал он плечами. — Но знай: если ты действительно задумал что-то с этой девушкой, кроме войны... будь осторожен. Такие, как она, либо ломаются полностью, либо сжигают всё вокруг. И ни один из вариантов не сулит тебе покоя.</p><p>Он вышел, оставив меня одного.</p><p>Я подошёл к окну, глядя на тёмное небо. Звёзд не было — только тяжёлые тучи, нависшие над городом. Где-то там, наверху, спала Мерьем. Спала и видела сны, в которых, наверное, убивала меня снова и снова.</p></section><section><title><p>6 глава</p></title><p>Особняк на окраине Стамбула встречал утро привычной суетой.</p><p>За длинным дубовым столом, накрытым белоснежной скатертью, собралась моя семья. Те, кого я считал семьей. Дефне сидела напротив, наливала сок Денизу и что-то тихо выговаривала племяннику за то, что тот опять не выспался. Кенан листал новости на планшете, хмурясь. Эмир с наслаждением вгрызался в слоеный кекс, измазав пальцы в шоколадной глазури.</p><p>— Дядя Арман, а почему у тебя под глазом синяк? — спросил Дениз, жуя тост.</p><p>Тишина накрыла стол. Дефне замерла с ложкой в руке. Эмир поперхнулся и закашлялся, пряча усмешку. Кенан медленно поднял взгляд.</p><p>— Дениз, — мягко начала Дефне, — неприлично задавать такие…</p><p>— Кошка поцарапала, — ответил я спокойно, беря чашку с черным кофе.</p><p>— Большая кошка? — не унимался племянник. Светлые волосы вихрами торчали в разные стороны, он был вылитая мать — тот же острый ум и привычка задавать неудобные вопросы.</p><p>— Очень большая, — подтвердил я, усмехнувшись уголками губ. — И очень злая.</p><p>Дефне бросила на меня быстрый, тревожный взгляд. Она не знала всех деталей — я специально держал её подальше от грязи. Но сестра всегда чувствовала больше, чем ей полагалось.</p><p>— Сынок, иди в сад, я скоро выйду, и мы поиграем, — улыбнулась она сыну, поцеловав в лоб.</p><p>Дениз, не задавая лишних вопросов, встал из-за стола и радостно побежал на улицу. А ведь совсем недавно этот ребёнок захлёбывался слезами, боясь потерять свою мать. От этих мыслей у меня заныло в груди. Тот же холодный осколок, что засел там с того момента, как я узнал, что случилось с Дефне.</p><p>— Арман, что происходит? Зачем ты похитил бедную девушку? — спросила Дефне.</p><p>— Ты забыла, что они сделали с тобой и твоим сыном? — спросил я, приподняв бровь.</p><p>Дефне побледнела. Её руки, ещё минуту назад уверенно лежавшие на столе, дрогнули. Она спрятала их под скатерть, словно стыдясь этой слабости.</p><p>— Я ничего не забыла, — ответила она тихо, с таким холодом, что воздух между нами, казалось, потрескался. — Я помню каждую секунду того дня. Но похищать девушку ради мести её отцу — это не выход, брат.</p><p>Я почувствовал, как во мне нарастает волна гнева. Дефне всегда была такой. Хрупкой и невинной, словно ангел, не способный никому причинить боль. Да только жизнь к ней всегда была несправедлива, но я сделаю всё возможное, чтобы справедливость восторжествовала и все, кто причинил боль моей душе, моей сестре и её ребёнку, поплатились.</p><p>— Дефне, не вмешивайся в это, всё равно я сделаю так, как считаю нужным, — отстранённо произнёс я, делая глоток обжигающе-горького кофе.</p><p>Дефне не отступила. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и посмотрела на меня тем особенным взглядом, который всегда выводил из себя, — в нём смешались разочарование, усталость и стальное упрямство.</p><p>— Ты всегда так говоришь. Но прошу: не заходи слишком далеко. — Она кивнула на синяк под моим глазом. — Эта девушка тебя ещё и не так отделает, если продолжишь в том же духе.</p><p>Эмир, наконец проглотив кекс, хмыкнул и вытер пальцы салфеткой.</p><p>— О, я бы на это посмотрел. — В его голосе звенело неприкрытое удовольствие. — Девчонка вцепилась в Армана так, что пришлось вкатить ей двойную дозу. У неё когти, как у рыси. И характер, подозреваю, такой же.</p><p>— Ты её вообще видел? — Кенан отложил планшет и впервые за утро посмотрел на брата с живым интересом. — Или только шприц?</p><p>— Видел, — усмехнулся Эмир, потянувшись за вторым кексом. — Темноволосая, кудрявая, глаза огромные, карие. Худая, но жилистая. И злая, как сотня чертей. — Он облизнул шоколад с пальца. — Такая, знаешь, если прижмёт к стенке — мало не покажется. Даром что мелкая.</p><p>— Прекрати говорить о ней, как о трофейной зверушке, — осадила его Дефне с ледяной вежливостью. — Она дочь человека, который чуть не забрал мою жизнь. Но она не виновата в его грехах.</p><p>Эмир вскинул брови, но спорить не стал — только перевёл взгляд на меня, ожидая реакции.</p><p>Я поставил чашку на стол, обвёл всех медленным взглядом. Дефне — напряжённая, сжатая пружина. Кенан — внешне спокоен, но в глазах холодное любопытство. Эмир — открытый цинизм и предвкушение хаоса.</p><p>— Вы все правы по-своему, — наконец произнёс я, и тишина за столом стала плотной, как предгрозовой воздух. — И не правы одновременно.</p><p>Кенан откинулся на спинку стула, прищурившись. Эмир перестал жевать и отложил кекс — редкий признак того, что он действительно заинтересовался. Дефне замерла, ожидая.</p><p>— Мерьем Оксой — не просто дочь моего врага, — продолжил я, крутя в пальцах остывшую чашку. — Она — живое доказательство того, что Шахин Оксой не всесилен. Я забрал её прямо из-под носа у него, на глазах у всех кланов. И он опозорился. Теперь каждый глава в этой стране знает: старик не может защитить даже собственную кровь. Репутация рушится быстрее, чем он успеет собрать своих шавок в стаю.</p><p>— То есть ты используешь её как символ? — Кенан нахмурился, обдумывая. — Как знамя, которым ты машешь перед носом у Шахина?</p><p>— Именно, — сказал я.</p><p>— Арман, — тихо начала Дефне, — я понимаю твою боль. Но эта девушка…</p><p>— Она не предмет обсуждения, — оборвал я. Поднялся из-за стола, одёрнул пиджак. — Вы все сказали, что хотели. Я услышал. Но решение принимаю я. И оно окончательное.</p><p>Кенан медленно выдохнул, постукивая пальцами по столешнице.</p><p>— Окончательное — это хорошо. Но у окончательных решений бывают последствия. Ты готов к ним?</p><p>— Всегда готов, — ответил я холодно.</p><p>— Даже к тому, что эта девчонка однажды всадит тебе нож в спину? — Эмир растянул губы в усмешке, но глаза оставались серьёзными. — Или, что хуже, в сердце? В переносном смысле, разумеется.</p><p>Я промолчал. Потому что Эмир попал в точку, а признавать это вслух не хотелось.</p><p>Не говоря больше ни слова, я направился на выход из столовой.</p><p>— Передавай привет своей пленнице, — бросил мне в спину Эмир, прекрасно зная, куда я направляюсь.</p><p>Мерьем</p><p>Сквозь пелену сна я почувствовала, как оторвалась от пола, на котором вчера заснула, и крепкие руки обхватили моё тело.</p></section><section><title><p>7 глава</p></title><p>Тишина в доме всегда была обманчивой.</p><p>Я сидел в кабинете, просматривая отчёты с трёх вчерашних встреч, когда в дверь постучали — резко, отрывисто, не как обычно.</p><p>— Войдите, — бросил я, не поднимая головы.</p><p>На пороге возник один из охранников — Мехмет, кажется. Лицо бледное, глаза бегают. Сердце пропустило удар ещё до того, как он открыл рот.</p><p>— Господин Арман… там это… девушка.</p><p>Я поднял голову.</p><p>— Что с ней?</p><p>Он сглотнул.</p><p>— Исчезла. Эмир… его нашли без сознания на полу её комнаты. Весь в крови. Ваза разбита.</p><p>Я не помнил, как встал. Не помнил, как вышел из кабинета. Помнил только, что ноги несли меня сами, а внутри разрасталась тяжёлая, пульсирующая тишина — та, что всегда предшествует буре.</p><p>Комната встретила меня разгромом. Осколки керамики хрустели под подошвами. На ковре — коричневые пятна чая, растоптанный кекс, лужица молока. Эмир сидел на полу, привалившись спиной к стене, и держался за голову. Его рубашка была залита чем-то тёмным — кровью? Нет, чаем. С облегчением я понял, что крови почти нет. Только шишка на затылке — внушительная, сине-багровая, но не смертельная.</p><p>Кровать пуста. Окно закрыто, решётки целы. Дверь открыта — едва заметная щель, через которую можно протиснуться. И поднос на полу.</p><p>— Она вырубила меня, — простонал Эмир, морщась. — Ва… вазой. По голове. Я даже не успел…</p><p>— Я вижу, — перебил я. Голос звучал ровно, слишком ровно. — Где охрана?</p><p>— В саду, — ответил Мехмет. — Никто не видел, как она вышла. Дверь чёрного хода не охранялась.</p><p>— Почему?</p><p>Он промолчал. Правильно сделал — любой ответ сейчас прозвучал бы как оправдание. А оправданий я не принимал.</p><p>Я вышел в коридор, прошёл к чёрной лестнице. Дверь на улицу была прикрыта неплотно — сквозь щель тянуло утренней прохладой. Я толкнул её, вышел на задний двор.</p><p>Сад. Розы. Дорожка к ограде. И внизу, у старой ивы, — примятая трава и следы. Босые следы.</p><p>Я присел на корточки, провёл пальцами по отогнутому пруту забора. Ржавчина. Земля на ней — свежая. Она пролезла здесь.</p><p>— Арман, — Кенан подошёл со спины, бесшумный, как тень. — Охрана прочёсывает территорию. Думаю, она ушла в лес.</p><p>— Не думай. Знай.</p><p>Я поднялся, выпрямился во весь рост. Лес тёмной стеной стоял за оградой — густой, враждебный.</p><p>Кенан кивнул и ушёл.</p><p>Я стоял у забора, глядя в чёрный провал между деревьями. Внутри клокотало странное чувство — не гнев, не тревога. Скорее, уважение. Смешанное с досадой.</p><p>Дикая кошка, мать её.</p><p>Она выбралась. Босиком. С пустыми руками. После двух дней наркоза.</p><p>— Умная, — сказал я тихо. — Но недостаточно умная, чтобы понять: лес не прощает ошибок.</p><p>Я повернулся к дому, коротко бросил Кенану:</p><p>— Собак. И людей. Через десять минут выходим.</p><p>— Арман, уже темнеет, — начал было он.</p><p>— Темнеет — значит, времени меньше.</p><p>Кенан не стал спорить — только кивнул и исчез в глубине коридора. Я прошёл в свою комнату, переоделся в чёрное, проверил крепление кобуры под мышкой. Пистолет привычно лёг в ладонь — холодный, тяжёлый, живой.</p><p>Надежда на то, что она сама вернётся, была смехотворной. Такие, как Мерьем, не возвращаются. Такие умирают в лесу с открытыми глазами, проклиная своих палачей последним дыханием.</p><p>Я не собирался давать ей умереть.</p><p>— Не дождёшься, — сказал я своему отражению в тёмном окне.</p><p>Лес встретил нас сыростью и густым, тягучим полумраком. Солнце уже клонилось к закату, прячась за кронами старых дубов, и тени вытягивались, превращаясь в длинные чёрные пальцы, тянущиеся к нам из чащи.</p><p>Собаки рвались с поводков — низкие, хриплые голоса немецких овчарок разрезали тишину. Мехмет держал одного пса, Кенан — другого. Третий бежал впереди на длинном поводке, ведя за собой четверых охранников.</p><p>— След свежий, — сказал Кенан, пригибаясь к земле. — Часа три, не больше. Она шла сюда, потом свернула к ручью.</p><p>— Веди, — сказал я.</p><p>Мы углубились в чащу. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили на мокрых корнях. Где-то ухал филин, и этот звук смешивался с нашим дыханием и топотом. Я шёл молча, не отрывая взгляда от спины впереди идущего пса.</p><p>Собаки вели нас по петляющему следу. Она бежала не прямо — бросалась то вправо, то влево, словно пыталась запутать погоню. Иногда след обрывался у ручья, и собаки начинали кружить, теряя нить. Но каждый раз брали её снова — улавливали запах крови на царапинах и тот животный страх, который не скроешь даже в ледяной воде.</p><p>Она была близко.</p><p>— Арман, — Кенан подошёл, понизив голос. — Стемнеет через час. Если мы не найдём её до темноты…</p><p>— Найдём.</p><p>Я сказал это так, словно не допускал иного варианта. Потому что не допускал.</p><p>Солнце село. Лес погрузился в серый, а потом и в чёрный сумрак. Мы включили фонари — узкие белые лучи заплясали по стволам, выхватывая из темноты мох, грибы, чьи-то кости. Собаки шли тяжелее — выдыхались, сбивались. Охранники устали, но никто не жаловался.</p><p>В какой-то момент старый пёс, шедший впереди, вдруг остановился, поднял морду и завыл — протяжно, жутко.</p><p>— Что с ним? — спросил Мехмет, напрягаясь.</p><p>— Чует, — ответил я, ускоряя шаг. — Она рядом.</p><p>Мы побежали. Фонари скакали, тени метались, ветки впивались в лица. Барс рванул вперёд, натянув поводок так, что охранник едва удержался на ногах.</p><p>И вдруг лес расступился.</p><p>Поляна. Небольшая, окружённая старыми кривыми деревьями. В центре, на влажной земле, лежала она.</p><p>Свет фонарей ударил по её фигуре, и я замер.</p><p>Мерьем лежала на боку, скорчившись в позе эмбриона, лицом в землю. Волосы рассыпались грязными космами, платье — то самое алое, в котором она пыталась сбежать, — превратилось в рваные лохмотья, местами пропитанные тёмными, почти чёрными пятнами.</p><p>Вокруг правой ноги, чуть выше щиколотки, тускло блестела старая, проржавевшая сталь. Зубья ловушки сомкнулись на её тонкой лодыжке, впившись в кожу. Кровь запеклась тёмной коркой, но под ней ещё сочилась свежая — нога была изранена глубоко.</p></section><section><title><p>8 глава</p></title><p>Он ушёл.</p><p>Дверь закрылась — мягко, почти бесшумно, но мне показалось, что грохот этого щелчка разнёсся по всей комнате, по всему дому, по всему миру. Я осталась одна.</p><p>Я лежала на спине, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Не от слабости — от того, что внутри всё заледенело. Каждая клетка тела кричала от боли, но где-то глубже, под рваными ранами и ушибами, зарождалось что-то другое.</p><p>Что-то, чего я боялась больше, чем смерти.</p><p>— Ты проклята, — прошептала я в пустоту. — Ты проклята, Мерьем. Потому что ненависть — это всё, что у тебя осталось. И если ты потеряешь даже её…</p><p>Я не договорила.</p><p>Повернула голову к окну. За плотными шторами угадывался серый, размытый рассвет. Я проспала всю ночь? Или провалялась в забытьи? Я не помнила. Помнила только его лицо — нависающее надо мной, с горящими глазами, и его слова, врезавшиеся в память раскалённым железом.</p><p>«Единственное, что может нас разлучить, — это смерть. Моя или твоя».</p><p>— Чудовище, — повторила я. — Настоящее, бездушное чудовище.</p><p>Но тогда почему, когда он наклонялся ко мне, когда его дыхание касалось моего уха, у меня перехватывало дыхание? Почему я не оттолкнула его? Почему сжимала простынь, а не вцепилась ему в горло?</p><p>Потому что ты слабая, Мерьем. Потому что ты лежишь здесь, перевязанная, разбитая, и даже стакан воды не можешь удержать без дрожи.</p><p>Я ненавидела себя. Ненавидела так же сильно, как ненавидела его. Может быть, даже сильнее.</p><p>Я не заметила, как снова провалилась в сон. Но очнулась от того, что кто-то осторожно трогал мою ногу.</p><p>Рука сама метнулась к лицу — ударить, царапнуть, оттолкнуть, но пальцы наткнулись на пустоту.</p><p>— Тише, тише, — женский голос, мягкий, с лёгкой хрипотцой. — Я не сделаю тебе больно.</p><p>Я открыла глаза.</p><p>На краю кровати сидела женщина — невысокая, полноватая, с седыми прядями в тёмных волосах. Её лицо было добрым и усталым одновременно, как у всех матерей на этом свете. В руках она держала бинты и баночку с мазью.</p><p>— Кто вы? — спросила я осипшим голосом.</p><p>— Меня зовут Лейла, — она улыбнулась, и от этой улыбки что-то кольнуло в груди. — Я здесь… помогаю. Арман-бей попросил присмотреть за тобой.</p><p>— Арман, — имя обожгло язык. — Конечно. Он везде. Он всё контролирует. Даже то, кто меняет мне бинты.</p><p>— Детка, — Лейла покачала головой, продолжая осторожно распутывать старые повязки, — я не знаю, что между вами произошло. И знать не хочу. Но сейчас ты ранена. И я просто делаю свою работу.</p><p>Я хотела сказать ей, что она делает работу палача. Что забота Армана — это цепь, только мягкая и тёплая, чтобы её труднее было заметить. Но слова застряли в горле.</p><p>Потому что её руки были такими тёплыми. А бинты — такими свежими. А в воздухе пахло травами и ещё чем-то родным, домашним, от чего наворачивались слёзы.</p><p>— Не надо, — прошептала я, когда почувствовала, что глаза начинают щипать. — Не будьте со мной доброй. Мне легче, когда меня ненавидят.</p><p>Лейла замерла на секунду, потом вздохнула и продолжила перевязку.</p><p>— Кто тебе сказал такую глупость, дочка?</p><p>— Жизнь, — ответила я. — Жизнь сказала.</p><p>Она ушла через час, оставив на тумбочке тарелку с бульоном, кусок хлеба и стакан апельсинового сока, моего любимого.</p><p>— Поешь, — сказала она перед уходом. — Не для него. Для себя.</p><p>Я смотрела на еду и чувствовала, как желудок сводит голодной судорогой. Я не ела со вчерашнего утра — нет, с позавчерашнего? — я потеряла счёт времени. В лесу я пила воду из ручья, но это было не едой.</p><p>Я взяла ложку.</p><p>И застыла.</p><p>Потому что в моей голове прозвучал его голос: «Либо ты глотаешь мою еду, либо я кормлю тебя через трубку».</p><p>— Ненавижу, — прошептала я, зачерпывая бульон. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.</p><p>Я ела. Быстро, жадно, обжигаясь. Бульон был вкусным — наваристым, с зеленью.</p><p>Я вытерла тарелку хлебом, выпила сок. И почувствовала, как тепло разливается по телу, как силы возвращаются, как боль в ноге становится просто болью, а не чем-то всепоглощающим.</p><p>— Что ты делаешь, Мерьем? — спросила я себя. — Ты ешь его хлеб. Скоро ты начнёшь благодарить его за заботу.</p><p>Нет. Никогда.</p><p>Я отодвинула пустую тарелку, откинулась на подушку и уставилась в потолок.</p><p>«Я тот самый дракон, который сожжёт любого, кто посмеет прикоснуться к моему».</p><p>— К твоему, — повторила я. — Я не твоя, Арман. Ты можешь запереть меня, приковать к кровати, сломать мою ногу, но ты никогда не сделаешь меня своей.</p><p>Никогда.</p><p>Я закрыла глаза и попыталась представить, как сбегаю. Через окно? Но я на втором этаже, а нога не держит. Через дверь? Но там охрана. Через подвал? Я не знаю этого дома.</p><p>Впервые в жизни я чувствовала себя не просто пленницей — я чувствовала себя слепой. Беспомощной. Как птица с подрезанными крыльями, которую посадили в клетку, но даже не закрыли дверцу — потому что она всё равно не взлетит.</p><p>День тянулся медленно, как патока.</p><p>Лейла приходила ещё, меняла бинты и молчаливо улыбалась. Она была хорошей женщиной. Я чувствовала это. И боялась этого больше, чем его злых глаз.</p><p>Потому что доброта обезоруживает. А у меня нет права быть обезоруженной.</p><p>К вечеру пришёл Ариф-бей, осмотрел ногу, покивал довольно:</p><p>— Заживает. Хорошо. Молодая, сильная. Ещё дней пять — и швы сниму.</p><p>— А ходить когда смогу? — спросила я.</p><p>Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость.</p><p>— Не торопись, дочка. Ноге нужно время. Ещё пара недель покоя — и встанешь. А пока… — он кивнул на костыли, прислонённые к стене, которых я раньше не заметила. — Пока можешь учиться ходить с ними. Но не переусердствуй.</p><p>Костыли.</p><p>Что ж, выбора у меня не было, впрочем, как и всегда.</p><p>Он пришёл ночью.</p><p>Я не спала — лежала с открытыми глазами, слушая, как дождь стучит по крыше. Дверь открылась без стука — мягко, плавно, словно кто-то входил сюда сотни раз.</p><p>Я не повернула голову. Не хотела видеть его. Но он подошёл ближе — я узнала его шаги — и сел на край кровати, туда же, где днём сидела Лейла.</p></section><section><title><p>9 глава</p></title><p>Кабинет тонул в полумраке. Только настольная лампа бросала жёлтый круг света на дубовую столешницу, оставляя углы комнаты во власти теней. Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в одну точку на противоположной стене — туда, где висело старое охотничье ружьё, доставшееся от деда.</p><p>Щека горела.</p><p>Я провёл пальцами по тому месту, куда пришлась её ладонь — и усмехнулся. Сильная девочка. Злая. Ударила так, что кровь выступила. Потом ещё и губу разбила — туда же, по краю, профессионально, с расчётом. Где она научилась так бить? В уличных драках? Или это врождённое — умение делать больно тем, кто к ней приближается?</p><p>Я слизнул кровь с губы. Металлический, солоноватый вкус смешивался с другим — её вкусом. Теплым, сладковатым, от которого у меня до сих пор сжимались челюсти.</p><p>— Чёрт, — выдохнул я в пустоту.</p><p>Что я творил?</p><p>Зачем я её поцеловал? Я же знал, чем это кончится. Знал, что она не покорится. Знал, что она скорее вцепится мне в горло, чем ответит. Так зачем? Зачем я подставился под её удар? Зачем я вообще туда пошёл — посреди ночи, как мальчишка, не способный справиться с собственным влечением?</p><p>Я ударил кулаком по столу. Стакан с виски подпрыгнул, звонко стукнувшись о графин, и несколько капель выплеснулись на полировку.</p><p>— Ты слаб, Арман, — прошептал я сам себе. — Ты чертовски слаб.</p><p>Но это было не совсем так. Слабость — это когда не можешь взять то, что хочешь. А я мог. Я всегда мог. Вопрос был в другом: хочу ли я брать силой?</p><p>Она не игрушка. Не очередная девица, которую можно купить бриллиантами или запугать угрозами. Она — дикая кошка, которую поймали в капкан, но не сломали. И я... я почему-то не хотел её ломать.</p><p>Хотя должен был.</p><p>Отец учил меня: «Если враг не сдаётся — уничтожь его. Если женщина не подчиняется — сломай её. Не оставляй за спиной того, кто может вонзить нож».</p><p>Я поднял стакан, сделал большой глоток. Виски обжёг горло, но не согрел. Внутри всё равно было холодно — как в той комнате, где она лежала сейчас, перевязанная, разбитая, но несломленная.</p><p>— Мерьем, — произнёс я её имя вслух, пробуя на вкус, с каким-то надломом внутри. — Мерьем.</p><p>Отец был бы мной недоволен.</p><p>Пальцы сами сжались в кулак.</p><p>Я вспомнил её лицо, когда она узнала. Вспомнил, как смотрела на меня — не как на врага, а как на чудовище. И в этом взгляде не было страха. Только ненависть. Чистая, незамутнённая, как пламя газовой горелки.</p><p>Почему меня это заводило?</p><p>Почему её ненависть будоражила сильнее, чем чужая любовь?</p><p>— Потому что ты чёртов психопат, Арман, — ответил я себе и допил виски одним глотком.</p><p>Я налил ещё. Не хотел пьянеть — хотел просто заткнуть голос в голове, который твердил: «Ты поступаешь неправильно. Ты теряешь контроль. Ты привязываешься к той, кого должен использовать и выбросить».</p><p>Моё отражение в тёмном окне смотрело на меня с укором. Или мне только казалось?</p><p>За окном моросил дождь — тот самый, что стучал по крыше весь вечер. Я слушал его монотонный шум и думал о том, что завтра утром нужно будет вызвать Арифа-бея, чтобы он проверил её ногу. И Лейлу попросить не отходить от неё. И охрану у дверей удвоить — не от неё, от меня. Чтобы я не сорвался и не пошёл к ней снова.</p><p>Потому что если я приду ещё раз...</p><p>Я сжал стакан так, что тот едва не треснул.</p><p>...я не уйду.</p><p>Я поднялся, прошёлся по кабинету — от стены к стене, как зверь в клетке. Шаги глухо отдавались в паркете, смешиваясь с дождём и моими собственными мыслями. Нужно было выпить ещё. Или закурить. Или и то, и другое.</p><p>Я взял сигарету, щёлкнул зажигалкой — и замер.</p><p>Шум.</p><p>Сначала я подумал, что показалось. Но нет — где-то в доме, этажом ниже, раздался крик. Не тот тихий, сдавленный, к которому я привык за последние дни. Настоящий крик — полный ужаса, от которого волосы встают дыбом.</p><p>Я бросил сигарету в пепельницу и уже через секунду был у двери. Ручка холодила ладонь, но я не чувствовал холода — только пульсирующую в висках тревогу.</p><p>Что случилось?</p><p>Пожар? Нападение? Она сбежала?</p><p>Я рванул дверь на себя и чуть не столкнулся с Арифом-беем. Старый врач стоял в коридоре, бледный, как полотно, в одном халате, наспех накинутом на пижаму.</p><p>— Арман-бей, — голос его дрожал, — там... Мерьем-ханым...</p><p>— Что с ней? — схватил я его за плечи, встряхнул.</p><p>— Кровь, — он сглотнул. — Много крови. Она... она поранилась. Сильно.</p><p>Мир рухнул.</p><p>Я не помнил, как бежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Не помнил, как влетел в её комнату, распахнув дверь с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив вмятину. Не помнил, как оттолкнул Лейлу, которая стояла над кроватью с разведёнными в стороны руками.</p><p>Помнил только одно.</p><p>Кровь.</p><p>Она была везде — на простынях, на халате, на полу, на её пальцах, которыми она судорожно сжимала... что? Нож? Столовый нож, покрытый алым, тускло блестел в свете ночника, и лезвие его было мокрым.</p><p>— Мерьем! — заорал я так, что стёкла задребезжали.</p><p>Она не отвечала. Глаза закрыты, лицо белое, как бумага, губы синие — не от холода, от потери крови. На левом запястье зияла глубокая, рваная рана — она не просто порезала себя, она пыталась вскрыть вены.</p><p>— ЧТО ВЫ СТОИТЕ?! — рявкнул я на Арифа-бея, который маячил в дверях. — ЖГУТ! БИНТЫ! НЕМЕДЛЕННО!</p><p>Старик засуетился, выбегая в коридор, а я рухнул на колени перед кроватью, дрожащими руками хватая её запястье. Кровь хлестала — горячая, липкая, она заливала мои пальцы, мои рукава, мою рубашку. Я прижал рану ладонью, изо всех сил, сдавливая, пытаясь остановить этот алый поток, который уносил её жизнь.</p><p>— Ты не смеешь! — прошипел я, глядя в её бледное лицо. — Ты не смеешь умирать, слышишь меня, Мерьем?! Я не позволю!</p><p>Она не отвечала. Только веки чуть дрогнули — наверное, от боли, когда я сильнее сжал её руку.</p><p>— Не смей, — повторил я, и голос мой сорвался на хрип.</p><p>Лейла подбежала с полотенцами, и я накинулся на них, как голодный зверь, наматывая на запястье, перетягивая, затягивая узлы зубами, потому что руки тряслись и не слушались.</p></section><section><title><p>10 глава</p></title><p>Кабинет утопал в сигарном дыму. Я сидел во главе стола, откинувшись в кресле, и смотрел на языки пламени в камине — они плясали, извивались, пожирали поленья, но не давали тепла. Или это я просто перестал его чувствовать.</p><p>Кенан расположился слева — как всегда, собранный, в идеально отглаженной рубашке, с планшетом под рукой, хотя сейчас он к нему не притрагивался. Эмир развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу и лениво стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. На его затылке всё ещё красовался пластырь — память о вазе, которой Мерьем вырубила его три дня назад.</p><p>Три дня. А казалось — вечность.</p><p>— Итак, — нарушил тишину Кенан, отставляя стакан с виски, — может, объяснишь, что произошло? Я думал, мы похитили дочь врага, чтобы давить на Шахина, а не для того, чтобы она пыталась покончить с собой в нашем доме.</p><p>— Она не «пыталась покончить с собой», — поправил я глухо. — Она пыталась сбежать. От меня.</p><p>— Сбежать в могилу? — Эмир поднял бровь, усмехнувшись краем губ, но без обычного ехидства. — Эффективный, надо признать, способ побега. Никто не догонит.</p><p>— Эмир, — осадил его Кенан, бросив предупреждающий взгляд.</p><p>— А что? Я серьёзно. — Эмир затушил сигару и подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Девчонка два дня назад вырубила меня вазой и рванула босиком в лес. Потом, когда её принесли обратно полуживую, она через сутки вскрывает себе вены тупым ножом. Это не просто «не хочу быть пленницей». Это что-то другое. Что-то, что мы упускаем.</p><p>Кенан перевёл взгляд на меня. Я чувствовал его — тяжёлый, изучающий, как у следователя, который допрашивает не подозреваемого, но уже знает ответ.</p><p>— Арман, — начал он осторожно, — ты был у неё той ночью. Перед тем, как это случилось.</p><p>Утверждение. Не вопрос.</p><p>Я поднял стакан, сделал глоток. Виски обожгло горло — приятно, отрезвляюще. Молчание затянулось, и я знал, что они ждут. Знал, что рано или поздно придётся сказать.</p><p>— Да, — произнёс я наконец, глядя в камин. — Я был у неё.</p><p>— И? — Эмир нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику.</p><p>— И я поцеловал её.</p><p>Тишина повисла в кабинете, словно кто-то выключил звук. Даже огонь в камине, казалось, замер на мгновение, прежде чем продолжить свой танец.</p><p>Эмир присвистнул — коротко, мелодично, как мальчишка, узнавший пикантную новость. Кенан не шелохнулся, только пальцы, сжимавшие стакан, побелели.</p><p>— Поцеловал, — повторил Кенан ровным голосом. — Ты поцеловал пленницу, которую держишь в заложниках. Дочь человека, который чуть не убил нашу сестру с племянником. И ожидал, что она обрадуется?</p><p>— Я ничего не ожидал, — ответил я холодно. — Я действовал.</p><p>— О, это заметно, — хмыкнул Эмир, разводя руками. — Действие, судя по результату, было... впечатляющим. Девушка предпочла смерть твоим объятиям. Знаешь, брат, обычно женщины реагируют на тебя иначе. Теряешь хватку?</p><p>— Заткнись, Эмир.</p><p>— Да я серьёзно! — он даже привстал, и в его глазах, обычно полных циничного веселья, мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство. — Ты понимаешь, что это значит? Она не просто ненавидит тебя — она тебя настолько сильно ненавидит, что готова убить себя, лишь бы не доставаться тебе. Это не бытовая неприязнь, Арман. Это... я даже не знаю, как назвать. Высший пилотаж.</p><p>— Я в курсе, — сухо бросил я.</p><p>— Нет, ты не в курсе, — Эмир поднялся и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Эта девочка — боец. Она вырубила меня вазой. Она сбежала босиком через лес. Она прошла там, где взрослый мужик сдох бы от страха. И она не сломалась, даже когда попала в капкан. А теперь — она режет вены? Из-за поцелуя?</p><p>Он остановился напротив меня, скрестив руки на груди.</p><p>— Либо ты ядовитый змей, что после твоего поцелуя она захотела попрощаться с жизнью, — он усмехнулся, но тут же посерьёзнел, — либо дело не в поцелуе.</p><p>Кенан, всё это время молчавший, наконец заговорил:</p><p>— Дело в том, что этот поцелуй стал для неё последней каплей. — Он посмотрел на меня прямым, тяжёлым взглядом. — Ты отнял у неё свободу. И, как она думает, убил её брата. Ты держишь её в клетке. Всё это она могла терпеть, потому что это была борьба. Враг против врага. Пленница против тюремщика. Но когда ты поцеловал её, ты пересёк черту. Ты превратил политическое противостояние в личное. И она почувствовала себя не воином, проигравшим битву, а женщиной, которую унизили.</p><p>— Я не унижал её, — резко возразил я.</p><p>— А ей откуда знать? — пожал плечами Кенан. — Ты — мужчина, который держит её взаперти. Ты — тот, кто отдаёт приказы. Ты — тот, кто может сделать с ней что угодно, и она никак не может это остановить. И когда ты поцеловал её, она подумала только об одном: «Что он сделает со мной в следующий раз?»</p><p>Камин трещал, разбрасывая искры. Я смотрел на них, и перед глазами стояло её лицо — искажённое ужасом, когда я отстранился. Не ненавистью. Не злостью. Ужасом.</p><p>— Она думала, что я её изнасилую, — произнёс я медленно, и эти слова упали в тишину, как камни в воду. — Она испугалась не поцелуя. Она испугалась того, что, по её мнению, должно было за ним последовать.</p><p>Эмир перестал расхаживать и замер у окна. Кенан опустил глаза.</p><p>— Ты бы это сделал? — тихо спросил Эмир, не оборачиваясь. — Если бы она не остановила тебя, ты бы...</p><p>— Нет, — отрезал я, и это была чистая правда. — Я не насилую женщин. И никогда не унижусь до такого.</p><p>— Но она-то этого не знает, — заметил Кенан. — Она знает тебя только как убийцу брата и похитителя. С какой стати ей верить в твоё благородство?</p><p>Я допил виски и со стуком поставил стакан на стол.</p><p>— Я ошибся, — сказал я, и эти слова дались мне тяжелее, чем любой приказ о ликвидации. — Я пошёл к ней ночью, потому что... — я замолчал, подбирая слова, — потому что хотел её увидеть. Потому что, чёрт возьми, она не выходила у меня из головы с того момента, как я вынес её из леса. Потому что, когда я смотрел на неё, я чувствовал что-то, чего не чувствовал уже много лет.</p></section><section><title><p>11 глава</p></title><p>Две недели.</p><p>Четырнадцать дней тишины, нарушаемой лишь шагами Лейлы, мерным стуком капельницы (которую убрали на третий день) да редким щебетом птиц за окном. Четырнадцать ночей, проведённых в одиночестве на широкой кровати, под белоснежными простынями, пахнущими лавандой — такой неуместно-мирной, такой не вяжущейся с местом, где меня держали взаперти.</p><p>Дьявол не появлялся. Ни разу. С того самого утра, когда я очнулась после своей неудавшейся попытки уйти из этого мира, он не переступал порога моей комнаты. И за это я была благодарна небесам. Искренне. Яростно.</p><p>Моя нога заживала. Ариф-бей, приходивший каждые два дня, качал головой, бормотал что-то о «молодом организме» и «хорошей регенерации», менял повязки и уходил. Швы на левом запястье — уродливые, стянутые чёрными нитками — потихоньку превращались в розовые рубцы, которые, как сказал врач, со временем побледнеют. «Шрамы останутся, но не грубые», — добавил он, и в его старческом голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. Я промолчала. Мне было всё равно. Внешние шрамы — ничто по сравнению с теми, что разверзлись внутри.</p><p>На пятый день Лейла принесла костыль. Неуклюжий, деревянный, пахнущий лаком. Я встретила его с презрением, но уже через час была вынуждена признать: без него я не могла сделать и шага. Так началось моё медленное, мучительное возвращение к подобию жизни.</p><p>Сперва я просто стояла у окна, держась за подоконник, и смотрела на сад. Всё тот же ухоженный английский газон, те же розовые кусты, та же высокая кованая ограда, за которой темнел лес — немой свидетель моего побега. Иногда я видела охранников, прохаживающихся по периметру. Иногда — машины, въезжающие в ворота. Но никогда — его. Армана. Словно он исчез, растворился, оставив меня гнить в этой золотой клетке под присмотром прислуги.</p><p>И тем лучше, убеждала я себя каждое утро, просыпаясь в одиночестве. Тем лучше.</p><p>На седьмой день мне разрешили выходить в коридор. Лейла, ставшая моей постоянной тенью, шла рядом, пока я ковыляла на костыле, и тихо объясняла, куда ведут те или иные двери. Библиотека — на первом этаже, слева от гостиной. Столовая — прямо по коридору. Сад — через стеклянную дверь, но туда можно только в сопровождении охраны. Кухня — в цокольном этаже, но «госпожа вряд ли захочет туда спускаться».</p><p>Госпожа. Это слово резало слух, но я не поправляла её. Лейла была единственной, кто разговаривал со мной по-человечески — пусть и с этой нелепой формальностью. Она приносила мне еду, меняла постель, помогала мыться в первые дни, когда я была слишком слаба, чтобы стоять в душе без опоры. Она не заслуживала моего гнева.</p><p>Чего нельзя было сказать о других.</p><p>Эмир заглянул однажды — на третий день после того, как я пришла в себя. Вошёл без стука, с неизменной ухмылкой и пакетом шоколадных конфет, словно мы были старыми друзьями, а не тюремщиком и пленницей.</p><p>— Привет, кошечка, — начал он, и я швырнула в него книгой.</p><p>Книга попала в плечо — тяжёлый томик турецкой классики, который Лейла принесла мне накануне. Эмир охнул, выронил конфеты и выскочил за дверь, крикнув уже из коридора: «Понял, понял, дикая! Заходить только с белым флагом!» Больше он не появлялся.</p><p>А дьявол… дьявол держал слово. Не приходил. Не писал записок. Не передавал приказов через Лейлу — кроме одного, озвученного ею на десятый день моей «полусвободы»:</p><p>— Госпожа может передвигаться по дому свободно, в пределах первого и второго этажей. Библиотека, гостиная, сад в сопровождении охраны — всё в её распоряжении. Но есть условие: госпожа никогда, ни при каких обстоятельствах не должна заходить в восточное крыло особняка.</p><p>— Почему? — спросила я, хотя ответ был очевиден.</p><p>— Там кабинет Армана-бея и личные покои его братьев, — ответила Лейла, опуская глаза. — Господин был предельно ясен. Это не обсуждается.</p><p>Я кивнула, сделав вид, что соглашаюсь. Но внутри уже зрел план — маленький, опасный, искрящий адреналином в кончиках пальцев.</p><p>Восточное крыло. Кабинет. Если где-то в этом доме и хранилась информация, способная помочь мне вырваться на свободу, то именно там. Карты. Документы. Возможно, оружие. Что угодно, что могло бы стать ключом к моему освобождению.</p><p>Оставалось только выбрать момент.</p><p>Дни тянулись медленно, похожие один на другой, как капли дождя на оконном стекле. Я читала. Много. Брала книги в библиотеке — старомодной, с высокими стеллажами и запахом пыли и кожи — и проглатывала одну за другой, пытаясь заполнить пустоту внутри. Любовные романы отметала сразу — тошнотворная сладость чужого счастья вызывала только горечь. Исторические хроники, биографии, даже трактаты по ботанике — что угодно, лишь бы отвлечься.</p><p>Лишь бы не думать о нём.</p><p>Но дьявол всё равно просачивался в мои мысли, как вода сквозь трещины в камне. Я ловила себя на том, что смотрю в окно и думаю: где он сейчас? Спит? Ест? Убивает? Почему он не пришёл? Почему сдержал слово — он, который не держал ни одного обещания, данного мне?</p><p>— Потому что ты ему надоела, — шептала я себе, лёжа ночью в темноте. — Потому что сломленная игрушка — скучная игрушка. Он получил, что хотел. Потешил своё эго. А теперь забыл.</p><p>Но даже произнося эти слова, я знала: это неправда. Такие, как Арман Демирель, не забывают. Они выжидают.</p><p>К исходу второй недели я научилась ходить без костыля, хоть и прихрамывая. Швы с запястья сняли, оставив после себя тонкий розовый рубец — я прятала его под длинными рукавами, но не стыдилась. Этот шрам был моим напоминанием: я дошла до самого дна и выплыла. Больше никаких попыток. Никакой слабости. Если я и умру, то не здесь. Не так. И уж точно — не из-за него.</p><p>На пятнадцатый день моего заточения всё изменилось.</p><p>Я не спала, долго лежала, глядя в потолок. Дом был тих — та особенная, густая тишина, которая бывает только перед самым сном.</p><p>Восток. Кабинет.</p><p>Я поднялась, стараясь не шуметь, накинула тёмный халат поверх ночной рубашки и сунула ноги в мягкие тапочки. Нога почти не болела — только ныла тупой, привычной болью при каждом шаге. Я выскользнула в коридор, прижимаясь к стене, и двинулась туда, где, по моим расчётам, должно было находиться запретное крыло.</p></section><section><title><p>12 глава</p></title><p>Ночь ещё не успела остыть после разговора с Мерьем, а я уже стоял у окна в своём кабинете, глядя на тёмный двор и прокручивая в голове дальнейшие шаги. Слова, брошенные ей в лицо, всё ещё висели в воздухе — тяжёлые, как свинец. Я видел её глаза. В них больше не было того лихорадочного, самоубийственного отчаяния, что толкнуло её на край две недели назад. Теперь там горело нечто иное — холодное, расчётливое, опасное пламя.</p><p>Она не сломалась. Она перековала свою боль в оружие.</p><p>И это, признаться, вызывало во мне странную смесь досады и невольного уважения.</p><p>Но сейчас было не время для рефлексий. Часы показывали три утра, а дел предстояло больше, чем мог вместить один день. Я нажал кнопку интеркома и коротко бросил в динамик:</p><p>— Кенан, Эмир — в кабинет. Немедленно.</p><p>Они явились быстро. Кенан — как всегда безупречный, в свежей рубашке, словно и не ложился вовсе. Эмир — взъерошенный, в мятом свитере, но с азартным блеском в глазах, который появлялся у него всякий раз, когда пахло действием.</p><p>— Что случилось? — спросил Кенан, опускаясь в кресло. — Мерьем опять что-то разбила?</p><p>— Мерьем знает, что Ильяс жив, — ответил я, не оборачиваясь.</p><p>Эмир присвистнул. Кенан нахмурился.</p><p>— Откуда? Мы же контролировали информацию, никто не должен был...</p><p>— Подслушала наш разговор, — перебил я. — Стояла за дверью, пока мы обсуждали убежище Шахина. Я понял это по её глазам. Она слышала достаточно.</p><p>— И что теперь? — Эмир опустился на подлокотник дивана, поигрывая зажигалкой. — Она снова попытается сбежать? Или, того хуже, опять схватится за нож?</p><p>— Нет, — я покачал головой. — Она больше не будет себя убивать. Теперь у неё есть цель. И эта цель — я.</p><p>Кенан и Эмир переглянулись.</p><p>— Тогда, может, стоит усилить охрану? — осторожно предложил Кенан.</p><p>— Уже распорядился, — я повернулся к ним, засунув руки в карманы брюк. — Но речь не о ней. Речь о том, что игра перешла в новую фазу. Мерьем знает — значит, времени на подготовку у нас меньше, чем я рассчитывал. Мы нанесём удар сейчас.</p><p>Эмир подался вперёд, предвкушающе улыбнувшись.</p><p>— Я ждал этих слов.</p><p>— Кенан, — я перевёл взгляд на старшего брата, — твоя задача — Ильяс Оксой. Дом под Анкарой, где его прячет Шахин. Я знаю, что твои люди уже отследили точку. Возьми отряд, выдвигайтесь немедленно. Мне нужен Ильяс в нашем подвале к завтрашнему вечеру. Живым. Относительно здоровым. Всё остальное — по обстоятельствам.</p><p>Кенан кивнул — коротко, по-военному.</p><p>— Будет сделано.</p><p>— А что насчёт Шахина? — спросил Эмир, прищурившись. — Он ведь не дурак. Поймёт, что мы взяли его щенка.</p><p>— Не просто поймёт, — я усмехнулся краешком губ. — Я лично ему об этом сообщу. Завтра вечером — встреча глав кланов. Нейтральная территория, загородный особняк Явуза. Шахин будет там. И я тоже.</p><p>Эмир понимающе кивнул.</p><p>— Хочешь устроить спектакль.</p><p>— Хочу, чтобы он увидел, что у него не осталось козырей. Ни дочери, ни сына. Ни репутации, ни союзников. Хочу, чтобы он понял: каждый его шаг, каждый его вдох с этого момента принадлежит мне. Так же, как каждое мгновение страха, которое пережила Дефне, лёжа под капельницами, каждую секунду принадлежало ей.</p><p>В кабинете повисла тишина. Даже Эмир, обычно находящий повод для шутки в любой ситуации, на этот раз промолчал.</p><p>— Арман, — Кенан поднялся и подошёл ближе, понизив голос, — ты уверен, что мы не переходим черту? Похитить девушку — одно. Похитить раненого парня, чтобы шантажировать отца перед всеми кланами... это может обернуться против нас. Некоторые главы и так считают нас выскочками с севера.</p><p>— Пусть считают, — отрезал я. — Мне плевать на их мнение. Важно лишь то, что они увидят своими глазами: Шахин Оксой не способен защитить даже собственную кровь. Сначала я забрал его дочь прямо со свадьбы. Теперь я заберу сына. И каждый из сидящих за тем столом дважды подумает, прежде чем заключать союзы с человеком, который теряет всё, к чему прикасается.</p><p>Кенан помолчал, потом кивнул.</p><p>— Хорошо. Я выезжаю через час.</p><p>— Эмир, — я повернулся к младшему брату, — ты останешься здесь. Охрана особняка, и главное — Мерьем. Она знает, что Ильяс жив, и она только что выслушала от меня то, что я собираюсь с ней сделать. Она будет искать выход. Твоя задача — чтобы она его не нашла.</p><p>— Приставить к ней круглосуточный конвой? — предложил Эмир.</p><p>— Нет. Она должна думать, что у неё есть свобода манёвра. Пусть ходит в библиотеку, в сад, пусть чувствует, что может дышать. Но каждый её шаг должен быть под контролем. Каждое слово. Каждый вздох. Ты понял?</p><p>— Понял, — Эмир ухмыльнулся. — Присмотрю за твоей дикой кошкой.</p><p>— Она не моя, — холодно поправил я. — Она — пешка. Инструмент. Средство достижения цели. Запомни это.</p><p>— Это ты себе скажи, брат, — негромко бросил он, поднимаясь с дивана. — А то я уже начинаю сомневаться, кто тут пешка, а кто игрок.</p><p>Я не удостоил его ответом. Только проводил взглядом, когда оба брата покинули кабинет, и вновь повернулся к окну.</p><p>На востоке небо начало сереть — приближался рассвет.</p><p>---</p><p>Следующие сутки прошли в лихорадочной подготовке.</p><p>Кенан выехал с отрядом в четыре утра. К полудню я получил первое сообщение: «На месте. Объект обнаружен. Охрана Шахина минимальная — старик уверен, что убежище не раскрыто. Жду темноты». Я коротко ответил: «Действуй», — и продолжил готовиться к встрече глав.</p><p>Особняк Явуза, расположенный в двух часах езды от Стамбула, был традиционным местом для подобных собраний — нейтральная территория, равноудалённая от зон влияния всех кланов. Старый лис Явуз, глава восточного клана, славился своим умением усидеть на двух стульях, но сейчас, по моим данным, он склонялся к союзу с нами. Шахин терял поддержку с каждым днём — мои люди хорошо поработали, распространяя слухи о его слабости.</p><p>К вечеру я стоял перед зеркалом в своей гардеробной, застёгивая запонки. Чёрный костюм, белая рубашка, никаких украшений, кроме фамильного перстня с печаткой Демирелей — достаточно, чтобы напомнить, кто я такой. Пистолет в наплечной кобуре, скрытой под пиджаком — стандартная мера предосторожности.</p></section><section><title><p>13 глава</p></title><p>Подвал встретил меня сыростью и тусклым светом одинокой лампы, свисавшей с низкого потолка на голом проводе. Где-то в углу мерно капала вода — кап-кап-кап, — и этот звук, размеренный, как метроном, отдавался в висках тупой, ноющей болью.</p><p>Я спустился по бетонным ступеням, и мои шаги гулким эхом разнеслись под сводчатым потолком. Двое охранников, стоявших у входа в дальний отсек, вытянулись при моём появлении.</p><p>— Свободны, — бросил я коротко. — Ждите снаружи.</p><p>Они переглянулись, но спорить не посмели. Через несколько секунд тяжёлая металлическая дверь за ними закрылась, и я остался наедине с пленником.</p><p>Ильяс Оксой сидел на бетонном полу, привалившись спиной к стене. Руки его были скованы наручниками за спиной — мера предосторожности, учитывая, что даже раненый, он оставался опасным противником. Лицо, некогда красивое и надменное, теперь представляло собой сплошной синяк: распухшая скула, разбитая губа, запёкшаяся кровь у виска. Один глаз заплыл полностью, но второй — карий, точь-в-точь как у сестры — смотрел на меня с неприкрытой, обжигающей ненавистью.</p><p>— О, великий Арман Демирель почтил меня своим присутствием, — прохрипел он, растягивая разбитые губы в подобии усмешки. — Какая честь для простого пленника.</p><p>Я не ответил. Подошёл ближе, остановился в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. Смотрел на него сверху вниз, изучая. Даже избитый, даже скованный, он не выглядел сломленным. Та же гордая посадка головы, тот же упрямый блеск в глазах. Семейная черта, ничего не скажешь.</p><p>— Мерьем, — произнёс я наконец, и его здоровый глаз дёрнулся. — Она думала, что ты мёртв. Две недели оплакивала тебя. Две недели рыдала в подушку и царапала стены. Даже вены себе вскрыла — думала, что без тебя незачем жить.</p><p>Ильяс дёрнулся, как от удара током. Лицо его исказилось — не от физической боли, от той, что была куда страшнее.</p><p>— Что ты с ней сделал? — прошипел он, подаваясь вперёд, и цепи наручников звякнули о бетон. — Если ты хоть пальцем её тронул, я...</p><p>— Ты — что? — я приподнял бровь. — Убьёшь меня? Посмотри на себя, Ильяс. Ты сидишь в моём подвале, избитый, скованный, беспомощный. Твоя сестра — в комнате наверху. Твой отец — опозорен перед всеми главами кланов. Что именно ты собираешься мне сделать?</p><p>Он зарычал — низко, утробно, как раненый зверь, — и рванулся вперёд, забыв о наручниках, забыв о слабости. Цепи натянулись, врезались в запястья, и он рухнул обратно на пол, тяжело дыша.</p><p>— Я убью тебя, — выдохнул он. — Рано или поздно. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но однажды ты отвернёшься, потеряешь бдительность — и я перережу тебе глотку. Клянусь Аллахом.</p><p>Я опустился на корточки, так что наши лица оказались на одном уровне. Теперь я видел его лучше — каждую царапину, каждую ссадину, каждую каплю запёкшейся крови.</p><p>— Ты прав, — сказал я тихо. — Ты убьёшь меня. Если выживешь. Если я позволю тебе выжить. Но сейчас твоя жизнь — и жизнь твоей сестры — зависит не от твоей ненависти. А от моего решения.</p><p>— Чего ты хочешь? — спросил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то помимо ярости. Страх. Не за себя — за неё. — Чего ты хочешь от Мерьем?</p><p>— А ты как думаешь? — я усмехнулся уголком губ. — Она — дочь моего врага. Красивая, гордая, невинная. Как ты полагаешь, что мужчина может хотеть от такой женщины?</p><p>— Тварь, — выплюнул он. — Только попробуй. Только попробуй к ней прикоснуться. Я тебя из-под земли достану.</p><p>— Ты уже ничего не достанешь, — ответил я, выпрямляясь. — Ты бессилен. Твой отец бессилен. Весь ваш клан бессилен. И чем раньше ты это осознаешь, тем легче будет всем. Особенно твоей сестре.</p><p>Он опустил голову, и я увидел, как его плечи задрожали — не от слабости, от бессильной ярости, которую некуда было выплеснуть.</p><p>— За что? — спросил он глухо. — За что ты так с нами? Что мы тебе сделали?</p><p>— Не вы, — ответил я. — Твой отец. Он приказал расстрелять машину моей сестры. Мой племянник был в той машине, Ильяс. Ему пять лет. Он до сих пор просыпается по ночам с криком. А твоя сестра — она всего лишь разменная монета в этой войне. Пешка, которой я нанесу последний удар.</p><p>— Она не пешка! — вскинулся он. — Она...</p><p>— Она — всё, что у меня есть, чтобы заставить твоего отца страдать так же, как страдал я, — перебил я холодно. — И я использую её до конца. А теперь отдыхай, Ильяс. Скоро ты с ней увидишься.</p><p>Я развернулся и направился к выходу.</p><p>— Арман! — его крик догнал меня уже у лестницы. — Арман, я убью тебя! Слышишь? Убью!</p><p>Я не обернулся. Просто поднялся по ступеням, кивнул охранникам и закрыл за собой дверь.</p><p>Его крики ещё долго эхом отдавались в моих ушах, смешиваясь с мерным стуком капель.</p><p>Мерьем</p><p>Я не спала всю ночь.</p><p>Сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в стену. Мысли метались в голове, как испуганные птицы, не находя выхода. Ильяс жив. Мой брат жив. Но где он? В каком состоянии? Что с ним сделали люди Армана, когда вывозили из убежища?</p><p>И главное — что Арман собирается делать дальше?</p><p>Его слова, брошенные мне в лицо прошлой ночью, всё ещё жгли, как клеймо. «Я возьму твою честь. И об этом узнают все». Он не шутил. Я видела его глаза — холодные, расчётливые, без тени сомнения. Этот человек не бросает слов на ветер. Если он что-то решил — он сделает.</p><p>Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полукруглые отметины. Боль отрезвляла. Боль напоминала, что я ещё жива, ещё борюсь, ещё не сдалась.</p><p>Когда за окном забрезжил серый, пасмурный рассвет, я наконец поднялась. Подошла к зеркалу, висевшему над туалетным столиком, и всмотрелась в своё отражение.</p><p>На меня смотрела чужая женщина. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с заострившимися скулами и плотно сжатыми губами. Я похудела за эти две недели — еда не лезла в горло, даже когда Лейла приносила самые изысканные блюда. Но в глазах — тех самых карих глазах, которые мать называла «коровьими», — горел огонь. Не тот, что раньше — не яростный пожар, сжигающий всё на своём пути. Нет. Теперь это был холодный, ровный, расчётливый огонь. Огонь воина, который знает: битва ещё не проиграна.</p></section><section><title><p>14 глава</p></title><p>Я смотрел на дверь, за которой только что исчезла Мерьем, и не мог пошевелиться. Кровь всё ещё сочилась из пореза на предплечье, пропитывая некогда белый платок и капая на ковёр — размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий секунды моей собственной глупости.</p><p>— Чёрт, — выдохнул я в пустоту и, сжав руку сильнее, прошёл к бару.</p><p>Виски полилось в стакан неровной струёй — левая рука дрожала, и я мысленно выругал себя за то, что порезал именно её. Хотя какая разница? Боль отрезвляла. Боль возвращала в реальность, из которой я едва не выпал несколько минут назад.</p><p>Когда она стояла передо мной — обнажённая, дрожащая, с этим проклятым вызовом в глазах, — я был на волосок от того, чтобы сорваться. На волосок от того, чтобы забыть всё: и данное ей слово, и собственные принципы, и ту грань, которую я сам для себя обозначил.</p><p>Она даже не представляла, насколько близка была к катастрофе.</p><p>Я сделал большой глоток, и спирт обжёг горло. Хорошо. Пусть жжёт. Может, хоть так я смогу выжечь из памяти её образ — этот лихорадочный блеск в карих глазах, эту гордую посадку головы, эту тонкую талию, которую я мог бы обхватить ладонями...</p><p>— Хватит, — приказал я себе вслух и со стуком поставил стакан на стол.</p><p>Нужно было обработать рану. Я достал из ящика стола аптечку, которую держал там на всякий случай — жизнь главы клана располагает к предусмотрительности, — и принялся неуклюже накладывать повязку. Бинт ложился неровно, и я дважды перетягивал его заново, прежде чем добился хоть какого-то подобия аккуратности. Ариф-бей завтра будет ворчать. Ну и пусть.</p><p>Закончив, я закатал рукав рубашки, скрывая следы своей выходки, и подошёл к окну. Дождь, ливший весь вечер, наконец прекратился, и в разрывах туч показалась луна — бледная, холодная, точь-в-точь как её лицо, когда она сказала: «Ты должен сдохнуть».</p><p>Мерьем.</p><p>Я знал, что она ненавидит меня. Знал с самого начала. Но сегодня вечером я впервые увидел в её глазах не только ненависть. Там было что-то ещё — что-то, отчего моё сердце пропустило удар. Растерянность. Непонимание. Словно я сломал в её голове какой-то важный механизм, который делил мир на чёрное и белое.</p><p>И это было хорошо.</p><p>Потому что враг, который тебя понимает, — это уже не просто враг. Это что-то гораздо более опасное. И для неё, и для меня.</p><p>В дверь постучали — коротко, твёрдо, по-деловому.</p><p>— Войдите, — бросил я, не оборачиваясь.</p><p>Кенан вошёл и замер у порога, окидывая взглядом комнату: бутылка виски, окровавленный платок на ковре, бинты, разбросанные по столу.</p><p>— Я всё устроил, — сказал он ровно, но я чувствовал, как его глаза буравят мой затылок. — Ильяса отвезли в клинику доктора Йылмаза. Охрана выставлена по периметру. Он в безопасности.</p><p>— Хорошо, — коротко ответил я.</p><p>— Арман, — он сделал паузу, и я знал, что сейчас последует вопрос, которого я не хочу слышать, — что здесь произошло?</p><p>Я обернулся. Кенан стоял, скрестив руки, и смотрел на меня тем самым взглядом, которым смотрел всю нашу жизнь — с тех пор, как мы остались сиротами после того, как отец убил нашу мать, а потом я его убил. Взгляд младшего брата, который чувствует ответственность за старшего, даже если старший превратился в того, кого называют чудовищем.</p><p>— Ничего, — ответил я. — Всё, что должно было произойти.</p><p>— На ковре кровь. Твоя кровь. Это и есть «всё, что должно было произойти»?</p><p>Я отвёл глаза.</p><p>— Это была инсценировка. Завтра весь город будет знать, что я обесчестил дочь Шахина. Я позабочусь о том, чтобы слухи разлетелись мгновенно. Простыни, которые Лейла вынесет из этой комнаты утром, будут достаточно красноречивы.</p><p>Кенан помолчал, переваривая услышанное.</p><p>— То есть ты её не тронул.</p><p>— Я же сказал.</p><p>— Тогда чья кровь на простынях?</p><p>Я вскинул левую руку, показывая забинтованную руку. Кенан перевёл взгляд на повязку, потом — на моё лицо. Его брови поползли вверх.</p><p>— Ты порезал себя, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ты, Арман Демирель, человек, который не моргнув глазом отправлял на тот свет целые семьи, порезал себя, чтобы сохранить честь девушки, которую должен был использовать и сломать.</p><p>— Я никому ничего не должен, — огрызнулся я. — Я делаю то, что считаю нужным. И эту ночь я счёл нужным провести именно так.</p><p>Кенан покачал головой, и на его губах появилась странная полуулыбка — не насмешливая, скорее задумчивая.</p><p>— Знаешь, что сказал бы отец, если бы увидел это?</p><p>— Мне плевать, что сказал бы отец.</p><p>— Он сказал бы: «ты слаб, потому что влюбился».</p><p>Я резко развернулся к нему, и воздух между нами накалился до предела.</p><p>— Не смей, — прорычал я. — Не смей произносить это слово в моём присутствии. Никакой любви нет. Есть расчёт, есть стратегия, есть война. Я не влюблён. Я использую её так же, как использовал бы любого другого заложника. Просто... по-другому.</p><p>— По-другому, — эхом повторил Кенан. — Конечно.</p><p>Он опустился в кресло у камина, вытянул ноги и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.</p><p>— Арман, я знаю тебя всю свою осознанную жизнь. Я видел тебя в бою, видел в ярости, видел в отчаянии. Но я никогда — слышишь, никогда — не видел, чтобы ты резал себя ради женщины. И я не знаю, пугает меня это или... обнадёживает.</p><p>— Пугает, — отрезал я, наливая себе ещё виски. — Определённо пугает. И меня в том числе.</p><p>— Но ты не остановишься.</p><p>— Не остановлюсь. Не могу.</p><p>Кенан кивнул, принимая это как данность. Мы оба знали: война с кланом Оксоев должна быть доведена до конца. Потому что, как я уже говорил: «Ты можешь охотиться на меня. Но тронь моих — и земля сотрёт даже воспоминание о тебе». Даже если теперь среди этой войны появилась женщина, которая смотрела на меня так, будто я был самой смертью.</p><p>— Что дальше? — спросил он.</p><p>— Дальше — Шахин. Сегодняшний совет глав был только первым актом. Завтра я отправлю ему личное послание. Скажу, что его дочь опозорена, и единственное, что он может сделать, — это публичное отречение и изгнание.</p></section><section><title><p>15 глава</p></title><p>Я стояла у окна своей комнаты и смотрела на сад, когда услышала, как ворота особняка открылись, впуская чёрный «Мерседес». Машина плавно подкатила к крыльцу, и из неё вышел Арман в сопровождении Кенана. Я видела его лицо в отражении стекла — спокойное, непроницаемое, как маска. Никаких следов триумфа, никакой усталости. Только ледяная уверенность человека, который только что сделал то, что задумал.</p><p>— Сволочь, — прошептала я, и мои пальцы, сжимавшие подоконник, побелели от напряжения.</p><p>Он даже не взглянул в мою сторону. Прошёл в дом, не поднимая головы, и исчез за массивной дубовой дверью. Через минуту я услышала, как хлопнула дверь его кабинета — на первом этаже, в восточном крыле. Звук был глухим, но я ощутила его каждой клеточкой.</p><p>Он вернулся с совета глав. С того самого совета, где объявил всему миру, что я... что я опозорена. Что он взял мою честь, хотя на самом деле не прикасался ко мне. Ложь, обёрнутая в слова, которые теперь будут преследовать меня до самой смерти.</p><p>Я отошла от окна и заметалась по комнате, как зверь в клетке. Мысли рвались наружу, путались, кричали — и ни одна не находила выхода. Мне нужно было действовать. Нужно было что-то делать, а не сидеть здесь, в этой золочёной темнице, и ждать, когда он решит мою судьбу снова.</p><p>В коридоре раздались шаги. Твёрдые, уверенные, неспешные. Я замерла, прислушиваясь. Не его. Нет, его шаги я узнала бы из тысячи — они были тяжелее, весомее. Эти были легче, почти наглые. Эмир.</p><p>Дверь открылась без стука — привычка, свойственная всем Демирелям. Эмир стоял на пороге с неизменной кривой усмешкой на губах, и в его руке была чашка кофе, от которой поднимался пар.</p><p>— Привет, дикая кошка, — произнёс он, входя в комнату так, словно был у себя дома. — Как спалось?</p><p>Я смерила его взглядом, в котором не было ни капли дружелюбия.</p><p>— Тебе что-то нужно? Или ты просто решил проведать пленницу, пока твой брат празднует свою «победу»?</p><p>Он рассмеялся — легко, беззлобно, но в этом смехе я услышала что-то, отчего мои руки сжались в кулаки.</p><p>— Празднует? Ну да, можно и так сказать. Хотя, знаешь, после того, что он там устроил, я бы на его месте не стал праздновать. Слишком много врагов за один вечер — это даже для нас чересчур.</p><p>— Что значит «устроил»? — я шагнула к нему, и Эмир не отступил. Только усмехнулся шире.</p><p>— А ты не знаешь? Ну конечно, откуда же... — он отпил кофе и лениво облокотился плечом о дверной косяк. — Твой отец был на совете. Арман объявил всем, что ты больше не невинна. Показал им... э-э... «доказательства». Окровавленную простыню, если быть точным. — Он подмигнул, но в его глазах не было насмешки. Только холодное любопытство. — Теперь весь город будет говорить, что Арман Демирель взял то, что хотел, от дочери Шахина Оксоя. А твой отец, между прочим, поклялся отомстить. Так что веселье только начинается.</p><p>Я смотрела на него, и внутри меня закипала ярость. Такая горячая, такая острая, что я почти физически чувствовала, как она прожигает вены.</p><p>— Он сделал это, — сказала я сквозь зубы. — Он действительно сделал это.</p><p>— А ты сомневалась? — Эмир пожал плечами. — Арман всегда добивается своего. И если ему нужна война — он получит войну. Если ему нужна ты — он получит тебя. Вопрос только в том, как именно. — Он сделал паузу, и его глаза на мгновение потемнели, утратив привычное веселье. — Знаешь, я думал, он переступит черту. Когда он привёл тебя в спальню, я был уверен, что он сделает это по-настоящему. Но он не стал. Хотя мог бы. И я до сих пор не понимаю, почему.</p><p>— Может, потому что он не такой уж и монстр? — выплюнула я, хотя сама не верила в эти слова.</p><p>Эмир рассмеялся — громко, искренне, от души.</p><p>— О, Мерьем. Ты даже не представляешь, насколько он монстр. Но ты права в одном: он переступил черту. Просто не так, как ты думаешь. — Он отставил чашку на подоконник и скрестил руки на груди. — Он порезал себя, чтобы не прикасаться к тебе. — Не от удара, не от случайности. Он сам захотел, чтобы его кровь пропитала простыни, а не твоя. Чтобы создать видимость того, чего не было. Зачем? Не знаю. Может, чтобы оставить тебе жизнь. Может, чтобы сохранить свою собственную иллюзию благородства. А может...</p><p>Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у меня мурашки побежали по спине.</p><p>— Может, он просто боится, что если прикоснётся к тебе по-настоящему — уже не сможет отпустить.</p><p>Я стояла, не в силах пошевелиться. Его слова пронзили меня, как осколки стекла — каждый по-своему, каждый глубоко. Я не хотела верить. Не хотела даже думать о том, что Арман мог... что он мог чувствовать ко мне что-то кроме ненависти и желания отомстить.</p><p>— Ты врёшь, — прошептала я, но голос мой дрогнул. — Ты просто пытаешься запутать меня. Сделать так, чтобы я перестала ненавидеть его.</p><p>— Нет, — Эмир покачал головой, и его лицо стало серьёзным — почти по-взрослому серьёзным, чего я раньше не видела. — Я не пытаюсь тебя запутать. Я просто говорю тебе правду. Арман порезал себя, чтобы не трогать тебя. Арман объявил тебя своей женщиной перед всем городом, хотя ты никогда не была ею. Арман освободил твоего брата, хотя мог бы держать его в подвале до конца дней. — Он шагнул ближе, и теперь нас разделяло не больше двух шагов. — Он просто сделал. И если я знаю своего брата, он и сам не понимает, почему. Но я понимаю.</p><p>— И что же ты понимаешь? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, словно я долго кричала.</p><p>— Что он влюбился в тебя, Мерьем. И что это его погубит.</p><p>Мы смотрели друг на друга, и в воздухе между нами повисла тишина. Я слышала только биение собственного сердца — громкое, сбивчивое, испуганное. Влюбился. Это слово стучало у меня в висках, как молот, отказываясь укладываться в голове. Арман Демирель, чудовище, разрушившее мою жизнь, — влюбился в меня?</p><p>— Это невозможно, — сказала я. — Он ненавидит меня. Он ненавидит весь мой род.</p><p>— Можно ненавидеть клан и любить одну его представительницу, — философски заметил Эмир. — Нелогично, но человечно. Хотя, учитывая, что он Арман, «человечно» — не самое подходящее слово. Но факт остаётся фактом.</p></section><section><title><p>16 глава</p></title><p>День тянулся бесконечно, как наказание.</p><p>Я просидела в своей комнате до самого вечера, не в силах заставить себя выйти в коридор, не говоря уже о том, чтобы спуститься вниз. Лейла приносила еду — я не притронулась. Предлагала чай — я отказалась. Она смотрела на меня с той смесью жалости и страха, которая начала появляться в глазах прислуги за последние дни, но ничего не говорила. Только молча убирала нетронутые подносы и так же молча исчезала за дверью.</p><p>Я слышала, как в доме кипит жизнь. Шаги охранников, приглушённые голоса Кенана и Эмира в холле, звон посуды, доносившийся с кухни. Всё как обычно. Всё, кроме одного: в особняке не было того, чьё присутствие я научилась чувствовать кожей. Не было его низкого, хриплого голоса. Не было тяжёлой поступи, от которой пол дрожал под ногами. Не было атмосферы напряжения, которая сгущалась вокруг него, как грозовая туча.</p><p>Арман уехал. К своей любовнице.</p><p>И эта мысль жгла меня изнутри, как раскалённое железо.</p><p>Я не имела права ревновать. Я не имела права чувствовать вообще ничего, кроме ненависти. Но каждое слово Эмира, брошенное небрежно, с той поганой ухмылкой, врезалось в память, как зазубренный нож. «Ну, скажем так, постоянная спутница». «Всегда была». «Не жди его сегодня». Он говорил о ней с какой-то лёгкостью, будто Арман имел право на эту Нурай, будто их связь была вещью само собой разумеющейся.</p><p>Я сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови.</p><p>— Думай о главном, — прошептала я, глядя в темнеющее за окном небо. — Он твой враг. Он разрушил твою жизнь. Какая разница, с кем он проводит ночи? Пусть хоть со всеми женщинами Стамбула переспит — это ничего не меняет.</p><p>Но голос внутри меня, голос, которому я отказывалась верить, шептал другое: «Если бы он действительно хотел тебя, он бы остался. Если бы его слова о „чести“ и „границе“ имели хоть каплю смысла — он бы пришёл. А он уехал к другой. Ты для него ничто. Просто игрушка, пешка, которую он использовал, чтобы уничтожить твоего отца».</p><p>Я зажмурилась, прогоняя эти мысли. Но они не уходили.</p><p>К ночи я наконец заставила себя выйти из комнаты. Не потому, что хотела есть или дышать. А потому, что сидеть в четырёх стенах, пережёвывая собственные мысли, было невыносимо. Я спустилась вниз, надеясь, что никого не встречу, но в холле, как назло, сидел Кенан с книгой в руках и чашкой чая на столике. При моём появлении он поднял голову, и в его глазах мелькнуло любопытство.</p><p>— Не спится?</p><p>— Тебя волновать не должно, сплю я или нет, — резко ответила я, проходя мимо.</p><p>Он не обиделся. Только проводил меня взглядом, когда я направилась в сторону зимнего сада. Стеклянные двери вели туда, и я знала, что там есть небольшая терраса, выходящая в сад. Прохлада ночного воздуха должна была помочь успокоить мысли.</p><p>Я стояла на террасе, вдыхая влажный воздух, пахнущий землёй и мокрой листвой, и пыталась убедить себя, что мне всё равно. Что я не думаю о нём. Что имя Нурай не застряло в горле, как рыбья кость.</p><p>Но убедить себя не получалось.</p><p>Я вернулась в свою комнату только под утро, когда небо на востоке начало сереть. Спать не хотелось — я просто лежала на кровати, глядя в потолок, и ждала. Чего? Я и сама не знала.</p><p>За окном рассвело. Дом проснулся. Где-то зазвенела посуда, зашуршали шаги прислуги. В коридоре раздался голос Эмира — он что-то весело обсуждал с Кенаном, но я не разбирала слов. Только уловила имя — «Арман», — и сердце моё пропустило удар.</p><p>Он не вернулся. Ночь прошла, а его нет.</p><p>— Ну и пусть, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал глухо в пустой комнате. — Пусть остаётся там, где ему лучше. Мне наплевать.</p><p>Я почти поверила в это.</p><p>Но когда солнце перевалило за полдень, и я поняла, что он всё ещё не появился, внутри меня что-то надломилось. То, чему я отказывалась давать имя, вдруг заявило о себе с новой силой — тоскливое, горькое, болезненное. Я ненавидела себя за это чувство. Я презирала себя за то, что не могу от него избавиться.</p><p>— Он твой враг, — повторила я в сотый раз. — Он уничтожил твою семью. Он опозорил тебя перед всеми. Он не достоин ни единой твоей мысли.</p><p>Но мысли, проклятые мысли, продолжали возвращаться к нему.</p><p>День тянулся бесконечно. Я спустилась в библиотеку, надеясь найти отвлечение в книгах, но буквы расплывались перед глазами, и я снова и снова ловила себя на том, что прислушиваюсь к звукам за окном — не подъехала ли машина, не хлопнула ли дверь.</p><p>К вечеру я окончательно выбилась из сил. Села в кресло у камина в гостиной и уставилась на огонь, чувствуя, как внутри меня разрастается пустота. Ненависть была здесь, никуда не делась. Но теперь она смешалась с чем-то другим — с болью, которой не должно было быть.</p><p>— Нурай, — прошептала я одними губами, пробуя это имя на вкус. Оно было горьким, как полынь. — Какая она? Красивая? Нежная? Или такая же хищная, как он?</p><p>Я представила её — длинноногую брюнетку с ярким макияжем, как у женщин из дорогих ресторанов, или, наоборот, скромную и тихую, вроде тех, кого мужчины любят за «простоту». Я не знала. Но ненавидела эту вымышленную женщину так же сильно, как ненавидела его самого.</p><p>— Почему ты мне об этом рассказал, Эмир? — прошептала я в пустоту. — Зачем ты сделал это?</p><p>Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Отчаяние и злость смешались в коктейль, от которого хотелось разбить что-то вдребезги.</p><p>Дверь в гостиную открылась.</p><p>Я не слышала шагов — так глубоко я погрузилась в свои мысли, что звуки внешнего мира перестали до меня доходить. Но когда дверь распахнулась и в проёме появился силуэт человека, я вздрогнула и резко обернулась.</p><p>Он стоял на пороге.</p><p>Арман.</p><p>В чёрном пальто, наброшенном на плечи, с каплями дождя на волосах и на воротнике. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на скулах играли желваки. Но в его взгляде, когда он встретился со мной глазами, не было ни усталости, ни сожаления. Только сталь — холодная, непроницаемая.</p></section><section><title><p>17 глава</p></title><p>Вот исправленный текст с устранёнными</p><p>Дождь моросил весь вечер, казалось, что небо плакало вместе с ней. Я смотрел, как капли разбиваются о стекло машины, превращая мир за окном в размытую акварель. Я только что оставил Мерьем в гостиной — оставил с её криками, с её ненавистью, с той болезненной ревностью, которую она так отчаянно отрицала. И теперь мне нужно было ехать туда, где всё было ясно и просто. Туда, где меня любили без условий, где не было войны, где не было этой женщины, разрывающей мою душу на части.</p><p>Особняк нашей семьи находился в двух часах езды от особняка, в котором находилась пташка. Достаточно близко, чтобы быть рядом в случае опасности, но достаточно далеко, чтобы не подвергать их прямому риску. Дефне заслужила покой. После того, что случилось, после той проклятой машины, расстрелянной людьми Шахина, она имела право на спокойную жизнь.</p><p>Машина остановилась у ворот, и я вышел под дождь, не взяв зонта. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с усталостью, которая въелась в кости. Я поднялся по ступеням и уже на пороге услышал голос, от которого внутри меня что-то размягчалось — тот самый голос, который всегда напоминал мне о том, зачем я всё это делаю.</p><p>— Дядя Арман!</p><p>Маленький вихрь в пижаме с супергероями влетел в меня, едва я переступил порог. Дениз, мой племянник, пятилетний сорванец с копной светлых волос и глазами, похожими на небо в ясный день, повис на моей ноге, не давая мне сделать и шагу.</p><p>— Я тебя заждался! Ты обещал показать мне, как управлять радиоуправляемой машиной, но так и не приехал!</p><p>Я улыбнулся — впервые за последние дни. Искренне, легко, не притворяясь.</p><p>— Прости, чемпион. Было много дел. Но я привёз тебе подарок. — Я наклонился, подхватил его на руки, и он обхватил мою шею своими маленькими ручонками, пахнущими детским шампунем и шоколадом. — Настоящий квадрокоптер. С камерой. Будешь учиться управлять.</p><p>Его глаза загорелись таким восторгом, что даже мрачный дождь за окнами казался теперь солнечным.</p><p>— Правда? Самый настоящий? С камерой?! Мама говорила, что это опасно, но я знал, что ты меня не подведёшь!</p><p>— Никогда, — сказал я, и эти слова прозвучали как клятва.</p><p>Я поставил его на пол, и он тут же побежал в гостиную, крича направо и налево о том, что дядя Арман приехал и привёз ему самый лучший подарок в мире. Я вошёл следом, и меня встретил тёплый свет камина, запах домашней еды и голос Дефне, доносившийся из кухни:</p><p>— Арман, ты вовремя! Ужин почти готов. Садись, я сейчас всё подам.</p><p>Я прошёл в гостиную, где уже сидели Кенан и Эмир. Кенан, как всегда, читал что-то в своём планшете, попивая чай. Эмир развалился в кресле, поигрывая телефоном, и, когда я вошёл, ухмыльнулся той самой ухмылкой, от которой мне хотелось свернуть ему шею.</p><p>— Ну что, братец, — протянул он, — как прошёл визит к нашей дикой кошке? Я слышал, она не оценила твою заботу.</p><p>— Эмир, — предупреждающе произнёс Кенан, не поднимая глаз от планшета. — Не начинай.</p><p>— А что? Я просто поинтересовался, — притворно обиделся Эмир. — Между прочим, я был очень деликатен и даже рассказал ей про Нурай. Думал, это её успокоит.</p><p>Я остановился посреди комнаты и посмотрел на младшего брата с той ледяной отстранённостью, которая заставляла его обычно замолкать. Но сегодня он, видимо, был в ударе.</p><p>— Ты рассказал ей про Нурай, — повторил я, и мой голос звучал ровно, слишком ровно.</p><p>— Ну да, — Эмир пожал плечами, делая вид, что не замечает, как я сжимаю кулаки. — Она спросила, где ты, и я объяснил, что ты с подругой. Знаешь, для её же блага. Чтобы она не надеялась на что-то большее.</p><p>Я шагнул к нему, и в этот момент из кухни вышла Дефне с большим блюдом в руках. Она остановилась на пороге, переводя взгляд с меня на Эмира и обратно, и нахмурилась.</p><p>— Прекратите. Мы собрались здесь ради семейного ужина, а не для того, чтобы выяснять отношения. Арман, садись. Эмир, оставь брата в покое. Дениз, не бегай с игрушкой по гостиной!</p><p>Дениз, державший квадрокоптер в руках, тут же замер, сделав виноватые глаза. Маленький хитрец, не иначе.</p><p>Я медленно выдохнул и сел во главе стола. Эмир, уловив мой взгляд, счёл за лучшее отодвинуться подальше и уткнулся в телефон. Дефне поставила блюдо на стол и села напротив, наливая мне чай.</p><p>Дефне улыбнулась — той тёплой, мягкой улыбкой, которая всегда напоминала мне о матери.</p><p>— Ты выглядишь уставшим, брат, — сказала она, протягивая мне чашку. — Всё в порядке?</p><p>Я взял чай и отпил глоток. Горячий, чуть сладкий, с мятой — она всегда знала, что приготовить, чтобы меня успокоить.</p><p>— Всё хорошо, — ответил я коротко. — Просто был трудный день.</p><p>— Я слышала, — она помедлила, и в её глазах мелькнула тревога. — Эмир рассказал. Ты объявил на совете глав, что дочь Шахина опозорена. И что Ильяс теперь свободен. Это правда?</p><p>— Правда, — сказал я, не отводя взгляда. — Так было нужно.</p><p>Дефне вздохнула и покачала головой.</p><p>— Арман, я не просила тебя мстить за меня. Я просила тебя защитить нас, — она перевела взгляд на Дениза, который сидел рядом и с серьёзным видом изучал квадрокоптер. — Ты мог бы просто уехать со мной. Мы могли бы начать новую жизнь где-нибудь за границей, подальше от всей этой крови.</p><p>— Нет, — отрезал я. — Шахин не остановится. Ты его знаешь. И даже если бы это что-то решило, я бы никогда не стал сбегать как трус. Единственный способ быть в безопасности — это уничтожить его. Окончательно и бесповоротно.</p><p>Дефне опустила глаза. Она не спорила, потому что знала: я прав.</p><p>— А девушка? — спросила Дефне тихо, почти шёпотом. — Мерьем... она ведь не виновата в том, что сделал её отец. Ты не думал об этом?</p><p>Я сжал чашку так, что побелели костяшки пальцев.</p><p>— Думал, — ответил я глухо. — Каждую ночь. Каждую минуту. Но это ничего не меняет. Она — дочь Шахина. И она — рычаг, с помощью которого я сломлю его.</p><p>— И ты действительно... — Дефне запнулась, подбирая слова, — ты действительно обесчестил её? По-настоящему? Или это просто слух?</p></section><section><title><p>18 глава</p></title><p>Ильяс.</p><p>Дом встретил меня запахом старых ковров и дорогого дерева, смешанным с приторным ароматом духов матери, который пропитал каждый уголок дома. В этом доме не было тепла, не было семьи, а лишь холодная роскошь, где каждая вещь стояла на своём месте, но ни одна не грела душу. Здесь царила идеальная чистота без жизни, порядок без уюта, и тишина, которая давила сильнее любых ссор. Этот дом был не крепостью, а витриной, а мы в нём — экспонатами, которые давно разучились смотреть друг на друга. Я стоял у входа, держась за бок, который ужасно болел, но это было ничто по сравнению с той болью, что я нёс в груди. Болью за Мерьем. За ту, которую я не смог защитить.</p><p>— Ильяс! — голос матери разнёсся по холлу, и я увидел, как она спускается по лестнице — величественная, с идеальной осанкой, в безупречном платье, будто не прошло и дня с момента моего пленения. — Слава Аллаху, ты жив! Я так молилась!</p><p>Она заключила меня в объятия, пахнущие розовой водой, и я позволил ей обнять себя, но не ответил. Мои руки висели вдоль тела, как плети.</p><p>— Мама, — сказал я сухо. — Где Айнур?</p><p>— В своей комнате, — она отстранилась, окинула меня быстрым взглядом с головы до ног и поморщилась, заметив синяки на моём лице. — Тебя нужно показать врачу. Я вызову Халит-бея, он...</p><p>— Не нужно, — перебил я. — Меня уже осмотрели в клинике. Прислали от Демиреля.</p><p>При упоминании этого имени лицо матери исказилось отвращением.</p><p>— Демирели, — прошипела она, словно это было проклятие. — Эти выродки. Эти собаки. Мало того, что они похитили Мерьем, так ещё и тебя... — она не договорила, но я понял. Она не хотела говорить о моём пленении вслух, словно сам факт того, что я был в руках врага, был позором.</p><p>— Где отец? — спросил я, хотя знал ответ. Шахин Оксой был у себя в кабинете, прячась за стенами, как трусливый шакал.</p><p>— В кабинете. Он не выходит, — мать покачала головой, и в её глазах мелькнула тень беспокойства, которую она тут же подавила. — После совета глав... ты знаешь, что объявил Арман Демирель?</p><p>— Знаю, — ответил я, и мой голос дрогнул. — Я знаю всё.</p><p>Мать изучающе посмотрела на меня, прищурившись.</p><p>— Мерьем опозорена, Ильяс. Навсегда. Никто теперь не возьмёт её в жёны. Ни один уважающий себя клан не захочет породниться с падшей женщиной. Это позор на всю нашу семейную честь!</p><p>— Она сделала это ради меня, — сказал я, и слова дались мне с трудом, потому что внутри меня всё кипело от ярости и боли. — Она отдала себя, чтобы спасти меня. Демирель поставил её перед выбором: моя жизнь или её честь. И она выбрала мою жизнь.</p><p>Мать уставилась на меня так, словно я сказал что-то непристойное.</p><p>— Ты хочешь сказать, что она легла с этим чудовищем добровольно? Что она сама... — она не договорила, но в её глазах я увидел осуждение. Чистое, неистовое осуждение женщины, которая всегда считала мою сестру слабой и недостойной.</p><p>— Она спасла мне жизнь! — выкрикнул я, и голос мой разнёсся по холлу. — Она сделала это, потому что любит меня! А ты... ты сидишь здесь, в своей роскоши, и говоришь о позоре?!</p><p>— Не смей повышать на меня голос, Ильяс! — мать вскинула подбородок, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты забываешься. Ты пришёл в дом своего отца, и ты обязан уважать своих старших.</p><p>— Своего отца? — я рассмеялся — горько, безрадостно. — Отца, который не смог защитить своих детей? Отца, который спрятался, пока его дочь торговала собой, чтобы спасти сына? Какого такого отца я должен уважать?</p><p>Мать побледнела. Её губы сжались в тонкую нить, а глаза стали холодными, как лёд.</p><p>— Ты устал с дороги, — сказала она ледяным тоном. — Иди в свою комнату. Отдохни. Мы поговорим, когда ты придёшь в себя.</p><p>Она развернулась и уплыла в глубь дома, оставив меня стоять в холле.</p><p>Я поднялся на второй этаж, где находились наши комнаты. Моя — та, в которой я вырос, — казалась чужой и пустой. Мебель, покрытая тонким слоем пыли, аккуратно заправленная постель, книги на полках — всё на месте, но ничего не имело значения. Ничего не имело смысла без неё. Без Мерьем.</p><p>Я остановился перед дверью в комнату сестры. Дверь была приоткрыта, и я толкнул её, войдя внутрь. Комната Айнур, нашей младшей сестры, была яркой, цветастой — она всегда любила всё броское, кричащее, как и сама её натура. Айнур сидела на кровати, поджав ноги, и листала что-то в телефоне. При моём появлении она подняла голову, и на её губах заиграла та усмешка, которую я ненавидел с детства.</p><p>— О, мой героический братец вернулся! — пропела она, откладывая телефон. — Я слышала, тебя держали в подвале, как крысу. Вид у тебя, кстати, соответствующий.</p><p>— Айнур, — сказал я, стараясь сдерживаться. — Мне нужно поговорить с тобой.</p><p>— Валяй, — она пожала плечами, развалившись на кровати с видом королевы. — Только учти: если ты хочешь поговорить о нашей дорогой сестричке, которая опозорила всю семью, то я не в настроении.</p><p>— Замолчи, — приказал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Ты не имеешь права говорить о ней с таким пренебрежением.</p><p>— А что, она теперь святая? — Айнур скрестила руки на груди, и её глаза загорелись злым огнём. — Она легла с врагом нашей семьи, Ильяс! Она добровольно отдалась человеку, который убил её жениха, похитил её брата и разрушил наш клан! Ты называешь это подвигом? Я называю это предательством!</p><p>— Ты ничего не знаешь! — я шагнул к ней, и она инстинктивно отодвинулась к стене, но не испугалась. — Мерьем сделала это ради меня! Она пожертвовала собой, чтобы я остался жив!</p><p>— И что с того? — Айнур прищурилась, и в её голосе зазвенела та же сталь, что и у матери. — Она сделала выбор. И теперь мы все платим за этот выбор. Ты хоть представляешь, что говорят о нас? Что дочь Шахина Оксоя стала шлюхой Демиреля! Наша репутация разрушена. Никто теперь не захочет иметь с нами дело.</p><p>— Закрой рот, — прошипел я.</p><p>Айнур рассмеялась — тонко, едко, как всегда.</p><p>— Не закрою. И что ты мне сделаешь?..</p><p>Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и, развернувшись, вышел, не дав ей возможности добавить ещё что-нибудь.</p></section><section><title><p>19 глава</p></title><p>Утро встретило меня серым рассветом и головной болью. Я лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась заставить себя пошевелиться. Тело ломило, словно после долгой болезни, а в душе было пусто — ни злости, ни горечи, ни той испепеляющей ненависти, что сжигала меня последние недели. Только усталость и странное, тягучее безразличие.</p><p>Вчерашний разговор с Арманом оставил во мне странный осадок — липкий, как смола. Я прокручивала в голове каждое слово, каждый жест, и чем больше я думала, тем меньше понимала этого человека.</p><p>Но имя Нурай я запретила себе вспоминать. Вырвала его из памяти, как сорную траву из сада. Какое мне дело до того, с кем он проводит ночи? Какое мне дело до его женщин, до его чувств, до его жизни? Пусть катится в ад со своей любовницей. У меня есть цель. Ильяс жив, и я должна связаться с ним, чего бы это ни стоило.</p><p>С этой мыслью я заставила себя подняться и привести себя в порядок.</p><p>Кухня в особняке Демирелей была просторной, светлой и до отвращения современной — вся эта сверкающая сталь, мраморные столешницы и панорамные окна в сад казались мне оскорбительно красивыми. Я ненавидела эту кухню так же, как и всё остальное в этом доме. Но именно здесь, по утрам, Лейла готовила для меня завтрак, и я могла хотя бы на несколько минут почувствовать себя почти свободной.</p><p>— Госпожа спустилась! — Лейла, как всегда, всплеснула руками при моём появлении. — А я как раз хотела подняться к вам. Садитесь, я приготовила вам ваш любимый омлет с зеленью и свежий хлеб. И чай, как вы любите.</p><p>Я села за стол, чувствуя, как от запаха свежей выпечки у меня закружилась голова. В последние дни я почти ничего не ела, и организм требовал своё.</p><p>— Спасибо, Лейла, — сказала я, беря вилку.</p><p>Она суетилась вокруг меня, поправляя салфетки, доливая чай, пододвигая вазочку с мёдом, и я вдруг поймала себя на мысли, что она — единственный человек в этом доме, к кому я не испытываю ненависти. Простая женщина, оказавшаяся не в том месте и не в то время, просто выполняющая свою работу. Она ни в чём не была виновата.</p><p>— Ой, — вдруг спохватилась Лейла, — я совсем забыла. Мне же нужно бежать в прачечную. Нужно, чтобы всё постельное бельё заменили к вечеру. — Вы пока кушайте, я мигом обернусь. Ничего не трогайте, я потом уберу.</p><p>— Хорошо, — кивнула я, не поднимая глаз.</p><p>Лейла выпорхнула из кухни, и дверь за ней захлопнулась. Я осталась одна.</p><p>Я ела механически, не чувствуя вкуса, и мои мысли снова вернулись к Ильясу. Где он сейчас? Добрался ли до дома? Как его встретили? Я представляла, как он, раненый и измученный, предстанет перед отцом, перед матерью, перед Айнур — и что они скажут ему? Станут ли обвинять меня? Или, что ещё хуже, жалеть?</p><p>Я отодвинула тарелку и поднялась, чтобы налить ещё чаю. И тут мой взгляд упал на столешницу — туда, где Лейла, уходя, оставила свой телефон.</p><p>Сердце забилось быстрее.</p><p>Я замерла, прислушиваясь. В доме было тихо — только приглушённые голоса охраны где-то в холле да шум ветра за окном. Лейла вернётся не раньше чем через пятнадцать минут.</p><p>Я схватила телефон.</p><p>Пальцы дрожали, когда я набирала номер Ильяса. Я знала его наизусть — тот самый номер, который был забит в моей памяти с детства, как и его лицо, как и его голос. Гудки показались мне вечностью.</p><p>— Алло? — раздался в трубке хриплый, усталый голос, и у меня перехватило дыхание.</p><p>— Ильяс, — прошептала я, оглядываясь на дверь. — Это я. Мерьем.</p><p>На том конце повисла тишина — такая глубокая, что я испугалась, что связь оборвалась. А потом я услышала его голос, дрожащий от слёз и облегчения:</p><p>— Мерьем! Сестрёнка! Слава Аллаху, ты жива! Я... я столько думал о тебе. Мне сказали... мне сказали, что Демирель... что он...</p><p>— Ильяс, послушай, — перебила я, потому что знала, о чём он хочет спросить, и не могла говорить об этом. Не сейчас. Не по телефону. — У меня мало времени. Я украла телефон, меня могут застукать в любую минуту.</p><p>— Как ты? — спросил он, и в его голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Он не причиняет тебе боли? Ты в порядке?</p><p>— Я в порядке, — ответила я, стараясь говорить твёрдо. — Со мной всё хорошо. Не переживай. Я... я справляюсь.</p><p>— Прости меня, — вдруг сказал он, и я услышала, как его голос сорвался. — Прости, что не смог тебя защитить. Прости, что тебе пришлось... что ты... — он не договорил, но я поняла, что он имел в виду.</p><p>— Не надо, — резко сказала я. — Не извиняйся. Ты ни в чём не виноват. И... то, что случилось той ночью... это был мой выбор. Только мой.</p><p>Ложь далась мне легко. Я не хотела, чтобы он знал правду — что Арман не прикоснулся ко мне, что он порезал себя, что это было игрой. Потому что если бы Ильяс узнал, что я... что между мной и дьяволом не было ничего, кроме инсценировки, он бы начал спрашивать. А я не знала, как объяснить то, что и сама не понимала до конца.</p><p>— Он заплатит за это, — глухо произнёс Ильяс. — Клянусь тебе, Мерьем. Я заставлю его заплатить за каждую твою слезу. За каждый миг твоего унижения.</p><p>— Нет, Ильяс, — сказала я быстро. — Не делай глупостей. Ты ранен. Отец... отец пытался, но Демирель слишком силён. Мы не можем действовать силой. Нужно что-то другое.</p><p>— Что? — спросил он с надеждой и отчаянием одновременно.</p><p>Я оглянулась на дверь. Тишина.</p><p>— Я придумаю, — сказала я. — Но для этого мне нужно, чтобы ты знал, где я. Я отправлю тебе геолокацию с этого телефона. Ты будешь знать, где находится особняк. И когда настанет время... когда я найду способ выбраться... ты будешь ждать меня.</p><p>— Я понял, — ответил он. — Отправляй. Я сохраню.</p><p>Я быстро открыла приложение с картами, нашла значок «поделиться геопозицией» и ввела номер Ильяса. Несколько секунд — и на экране высветилось: «Местоположение отправлено».</p><p>— Готово, — сказала я в трубку. — Ильяс, я должна идти. Если меня застукают...</p><p>— Береги себя, сестрёнка, — перебил он, и голос его звучал уже твёрже. — Помни: я люблю тебя. И я приду за тобой. Слышишь? Я приду за тобой, чего бы это ни стоило.</p></section><section><title><p>20 глава</p></title><p>Прошла неделя — или мне казалось, что прошла. Время в особняке Демирелей текло иначе, чем за его стенами: тягучее, как патока, оно растягивало минуты в часы, а часы — в бесконечность.</p><p>Арман не появлялся. Ни разу с того вечера, когда я пыталась ударить его в гостиной, а он перехватил мою руку и сказал, что я ревную. Ни разу с той минуты, когда я кричала ему в спину, что ненавижу его, а он вышел, не оборачиваясь, и уехал в ночь. Сначала я ждала его с напряжением, вздрагивая от каждого звука мотора за окном. Потом — с облегчением. Потом — с недоумением. А потом...</p><p>Нет. Я не ждала его. Я просто отмечала факт его отсутствия. Факт, который не имел для меня никакого значения.</p><p>Кенан появлялся в доме редко — всегда занятой, всегда с планшетом в руке, всегда с этим холодным, оценивающим взглядом, который я чувствовала кожей. Эмир, напротив, бывал часто — слишком часто. Он заходил без стука, усаживался в кресло, закидывал ногу на ногу и начинал болтать. О чём угодно: о погоде, о новостях, о своих бесконечных похождениях. Он словно получал удовольствие от того, что раздражает меня, и я давно перестала скрывать, насколько сильно он меня раздражает.</p><p>— Ты похожа на дикую кошку в клетке, — заметил он как-то, разглядывая меня с ленивым любопытством. — Ходишь кругами, смотришь в окно, ни с кем не разговариваешь. Ещё немного — и начнёшь шипеть на людей.</p><p>— Может, потому что так и есть? — огрызнулась я, не оборачиваясь от окна. — Или ты думал, что я буду благодарна за этот золочёный плен?</p><p>— Ну, могла бы быть и поблагодарнее, — пожал плечами Эмир. — Арман, между прочим, обеспечил тебе такие условия, о которых другие заложники только мечтают. Комната с видом на сад, трёхразовое питание, личная горничная. Чего тебе ещё не хватает?</p><p>Я резко обернулась, и мои глаза, должно быть, сверкнули так, что даже Эмир на мгновение перестал улыбаться.</p><p>— Свободы, — сказала я ледяным тоном. — Свободы, которой вы меня лишили.</p><p>Он помолчал, потом пожал плечами — уже без прежней беспечности — и поднялся.</p><p>— Свобода — понятие относительное, Мерьем. Ты думаешь, что за этими стенами ты была бы свободнее? С твоим отцом? С твоей матерью? С тем, что теперь о тебе говорят? — Он направился к двери, но у порога задержался. — Может быть, именно здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было ещё. Просто ты этого пока не понимаешь.</p><p>Он ушёл, а я осталась стоять у окна, переваривая его слова. Они звучали как издёвка, но где-то глубоко внутри я знала: в них была доля правды. Мой отец... что бы он сделал, если бы я вернулась? Принял бы? Или отвернулся, как от испорченного товара? А мать? А Айнур? Я вспомнила разговор с Ильясом — тот самый, украденный на кухне, — и его голос, полный боли и отчаяния. Только он по-настоящему любил меня. Только он.</p><p>Но даже Ильяс не знал всей правды.</p><p>Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и снова уставилась в окно. День клонился к вечеру. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, и сад погрузился в глубокие синие сумерки. Охрана сменилась — я слышала, как переговариваются двое мужчин у ворот, обмениваясь короткими, ничего не значащими фразами. Скоро ночь. Ещё одна ночь в этом доме. Ещё одна ночь в этой клетке.</p><p>Я не могла больше сидеть в четырёх стенах. Воздух в комнате казался спёртым, и даже открытое окно не спасало от удушающего ощущения замкнутости, которое преследовало меня каждую минуту. Мне нужно было выйти. Хотя бы в сад. Хотя бы на полчаса.</p><p>Я накинула лёгкий плащ, висевший в шкафу — его оставила Лейла, сказав, что вечерами бывает прохладно, — и выскользнула в коридор. В доме было тихо. Охрана у входа в гостиную не обратила на меня внимания — они уже привыкли к тому, что я иногда спускаюсь вниз и брожу по первому этажу, как призрак, ни с кем не разговаривая и никого не трогая. Я прошла через холл, толкнула стеклянную дверь, ведущую в зимний сад, и вышла на улицу.</p><p>Вечерний воздух был прохладным и влажным — пахло травой, прелыми листьями и чем-то цветочным, что росло вдоль дорожек. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, и медленно пошла по гравийной аллее, ведущей вглубь сада.</p><p>Территория особняка была огромной — я поняла это ещё в ту ночь, когда пыталась сбежать через лес. Но сейчас, в спокойных сумерках, сад казался почти мирным. Высокие деревья отбрасывали длинные тени, где-то вдалеке журчал фонтан, и дорожки из белого гравия петляли между кустами роз, уже начавших увядать к осени. Если забыть о решётках на окнах, о колючей проволоке поверх забора, о мужчинах с оружием, патрулирующих периметр, — можно было почти представить, что я в обычном поместье, а не в тюрьме.</p><p>Я шла медленно, позволяя прохладе остудить разгорячённое лицо. Мысли текли лениво, не задерживаясь ни на чём конкретном, и это было почти приятно. Почти спокойно. Почти...</p><p>Я замерла.</p><p>Прямо передо мной, метрах в десяти, на дорожке стоял волк.</p><p>Настоящий. Живой. С серой, чуть серебристой шерстью, огромными лапами и глазами, горящими в сумерках жёлтым, янтарным огнём. Он стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел прямо на меня. Его уши были насторожены, но хвост не был поджат — он не выглядел испуганным. Он выглядел так, словно ждал.</p><p>Я перестала дышать.</p><p>Страх — холодный, липкий, животный — пронзил меня насквозь, пригвоздив к месту. Я не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд. Мне казалось, что малейшее движение — и этот зверь бросится на меня, сомкнёт челюсти на моём горле, и тогда...</p><p>Волк сделал шаг вперёд.</p><p>Я услышала собственный всхлип — тихий, жалкий, — и зажмурилась. Вот так. Вот так всё закончится. Не от рук Армана, не от ножа убийцы, подосланного моим отцом, а от клыков дикого зверя, которого здесь вообще не должно быть. Какая нелепая, глупая смерть.</p><p>Но удара не последовало.</p><p>Вместо этого я услышала низкий, грудной голос, раздавшийся откуда-то из глубины сада:</p><p>— Тайфун. Ко мне.</p><p>Волк навострил уши и, бросив на меня последний долгий взгляд, развернулся. Его движения были плавными, текучими — он не бежал, а будто стелился над землёй, исчезая среди деревьев. Я стояла, всё ещё не в силах пошевелиться, и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.</p></section><section><title><p>21 глава</p></title><p>Я вернулся в кабинет, когда последние отблески заката уже погасли за окнами, уступив место глубокой, бархатной темноте. Тайфун, получив свою порцию мяса на кухне, устроился у камина, положив огромную голову на лапы, и следил за мной янтарными глазами, в которых читалось молчаливое понимание. Он единственный в этом доме не задавал вопросов. Единственный, кто принимал меня таким, какой я есть, — без осуждения, без страха, без попыток заглянуть в душу, которую я сам предпочёл бы не видеть.</p><p>Я налил себе виски — на два пальца, не больше, потому что ночь обещала быть долгой, — и опустился в кресло, вытянув ноги к огню. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, заставленные книгами, которые я никогда не читал. Этот кабинет достался мне от отца вместе с домом, титулом и войной, и иногда мне казалось, что сам воздух здесь пропитан насилием. Здесь принимались решения, которые стоили людям жизни. Здесь подписывались приговоры. Здесь я стал тем, кем стал.</p><p>Разговор с Мерьем в саду не выходил у меня из головы.</p><p>«Ты имеешь для меня значение, Мерьем. Большее, чем ты можешь себе представить. И именно поэтому я не могу тебя отпустить».</p><p>Я сам не ожидал, что скажу это. Слова вырвались сами, будто их кто-то другой произнёс моими губами. Но они были правдой — той самой правдой, которую я отказывался признавать даже перед самим собой. Она имела значение. Она стала той переменной в моём тщательно выстроенном уравнении, которая грозила обрушить всю конструкцию. И чем дольше она оставалась в этом доме, чем чаще я видел её — то в саду, то в гостиной, то на лестнице, с этим её вечным вызовом в глазах и гордо поднятым подбородком, — тем сложнее мне было помнить, зачем я вообще начал эту войну.</p><p>Я сделал глоток, позволяя виски обжечь горло. Тайфун поднял голову, навострил уши, но тут же успокоился — видимо, просто птица за окном.</p><p>Передо мной на столе лежал планшет с отчётами Кенана. Финансовые сводки, данные о передвижениях людей Шахина, донесения информаторов. Всё как обычно. Никаких тревожных сигналов. Шахин затаился — после совета глав он ушёл в глухую оборону, зализывал раны, пытался сохранить остатки влияния. Я знал, что это затишье перед бурей, но пока мой враг был слаб, у меня было время.</p><p>Время, которое я тратил не на подготовку к следующему удару, а на мысли о женщине, которую должен был ненавидеть.</p><p>Дверь открылась без стука — так входить в мой кабинет имели право только двое: Кенан и Эмир. Судя по шагам — лёгким, почти бесшумным, — это был Кенан.</p><p>— Ты ещё не спишь, — произнёс он, опускаясь в кресло напротив.</p><p>— Как видишь. — Я кивнул на графин с виски. — Будешь?</p><p>— Нет. Мне нужна ясная голова. — Он помолчал, глядя на огонь, и я знал, что он собирается сказать что-то, что мне не понравится. Кенан всегда брал паузу перед трудными разговорами — привычка, выработанная годами. — Я был в городе. Встречался с нашим информатором в клане Явуза. Есть новости.</p><p>— Говори.</p><p>— Шахин собирает сторонников. Точнее, пытается. После того, что ты объявил на совете, от него отвернулись почти все. Но есть те, кто считает, что ты перешёл черту. Что обесчестить дочь врага — это одно, но держать её в своём доме после этого — совсем другое. Они видят в этом слабость, Арман. Они думают, что ты не убил её, потому что...</p><p>— Потому что что? — перебил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел.</p><p>Кенан посмотрел мне прямо в глаза — так, как умел только он: спокойно, без страха, но с той долей осторожности, которая говорила, что он ступает на тонкий лёд.</p><p>— Потому что ты привязался к ней, — закончил он. — Люди не слепые. Эмир болтает. Прислуга шепчется. Никто не знает точно, что между вами происходит, но все видят: ты относишься к ней иначе, чем к обычной заложнице. Ты дал ей личную горничную. Ты позволяешь ей гулять по саду. Ты не тронул её, хотя мог бы. Это замечают. И это используют против тебя.</p><p>Я сжал стакан с такой силой, что он едва не треснул.</p><p>— Пусть болтают. Мне плевать.</p><p>— Нет, не плевать, — Кенан покачал головой, подавшись вперёд. — Ты всегда говорил, что репутация — это оружие. Что страх перед твоим именем делает половину работы за тебя. И сейчас ты сам разрушаешь этот страх. Из-за неё.</p><p>— Я не разрушаю страх, — процедил я сквозь зубы. — Я демонстрирую силу. Я взял дочь врага, я держу её в своём доме, и я делаю с ней то, что считаю нужным. Если кто-то видит в этом слабость — это их проблема. Я готов доказать им обратное. С оружием в руках, если потребуется.</p><p>— Ты готов убивать людей, потому что они считают, что ты влюбился в дочь Шахина? — спросил Кенан с горькой усмешкой. — Арман, ты сам себя слышишь? Это безумие.</p><p>Я встал, отставив стакан на каминную полку, и подошёл к окну. За тёмным стеклом угадывались очертания сада — того самого, где час назад она стояла передо мной и спрашивала, где я был. И я ответил ей правду, хотя мог бы солгать. Мог бы сказать что-то резкое, колючее, что вернуло бы между нами привычную стену ненависти. Но не сказал.</p><p>— Я знаю, что это безумие, — тихо произнёс я, глядя в темноту. — Я знаю, что это противоречит всему, что я делал до сих пор. Но, Кенан... — я повернулся к брату, и, наверное, в моих глазах было что-то, чего он раньше не видел, потому что он замер, не дыша, — я не могу её отпустить. Я не могу причинить ей боль. Я не могу относиться к ней как к врагу. Я пытался — и не смог.</p><p>В комнате повисла тишина. Только дрова в камине потрескивали, да Тайфун тихо вздохнул во сне. Кенан смотрел на меня, и на его лице сменяли друг друга эмоции — удивление, недоверие, тревога и, наконец, что-то похожее на сочувствие.</p><p>— Ты действительно любишь её, — произнёс он, и это был не вопрос. Утверждение. — Аллах, Арман. Ты любишь дочь своего заклятого врага.</p><p>— Я не знаю, что это за чувство, — сказал я, отворачиваясь к окну. — Я никогда не испытывал ничего подобного. Это не похоже на то, что я чувствовал к другим женщинам. Это... это как болезнь. Как одержимость. Я думаю о ней каждую минуту. Когда я вижу её, я хочу быть рядом. Когда я не вижу её, я хочу её увидеть. Когда она кричит, что ненавидит меня, я хочу... хочу, чтобы она кричала громче, потому что даже её ненависть лучше, чем равнодушие. Это ненормально, Кенан. Это разрушает меня.</p></section><section><title><p>22 глава</p></title><p>Грохот выстрела ещё стоял в ушах, когда я увидела, как он падает.</p><p>Арман. Человек, которого я ненавидела больше всего на свете. Человек, который разрушил мою жизнь, растоптал мою честь, держал меня в клетке. Человек, который только что стоял передо мной — живой, тёплый, с этим проклятым спокойствием в серых глазах — и говорил: «Стреляй».</p><p>И я выстрелила.</p><p>Пистолет всё ещё дымился в моей руке. Запах пороха наполнил комнату — едкий, удушающий. Мои пальцы, сжимавшие оружие, онемели, и я смотрела на чёрное дуло, из которого только что вылетела смерть, с тем же непониманием, с каким смотрела на распростёртое у моих ног тело.</p><p>Он лежал на полу — на боку, неестественно подвернув руку. Чёрная рубашка на груди стремительно пропитывалась чем-то тёмным, влажным, и это тёмное расползалось по ткани, как чернильное пятно по бумаге, — быстро, неумолимо, страшно.</p><p>Кровь.</p><p>Его кровь.</p><p>Пистолет выпал из моих пальцев и с глухим стуком ударился о ковёр. Я отшатнулась, прижимаясь спиной к стене, и сползла по ней вниз, не в силах оторвать взгляд от его лица. Оно было спокойным. Таким же спокойным, как минуту назад, когда он направил дуло моего пистолета себе в сердце. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. На скулах — тени от камина. Красивый даже сейчас.</p><p>— Я... я убила его, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, незнакомым, будто принадлежал кому-то другому. — Я убила его...</p><p>Я ждала облегчения. Ждала, что эта тяжесть, этот камень, который лежал у меня на груди все эти недели, наконец исчезнет. Что воздух станет легче, что сердце перестанет болеть, что ненависть, пожиравшая меня изнутри, наконец утихнет, насытившись.</p><p>Но ничего этого не было.</p><p>Вместо облегчения пришла пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота, которая разверзлась у меня под ногами и засасывала в себя всё: мысли, чувства, слёзы, крики. Я смотрела на его неподвижное тело и чувствовала только одно — боль. Острую, раздирающую, невыносимую боль, которая не имела ничего общего с торжеством.</p><p>— Нет, — прошептала я, протягивая дрожащую руку к его лицу. — Нет, нет, нет, пожалуйста...</p><p>Я не знала, к кому обращаюсь. К Богу? К дьяволу? К самому Арману, который уже не мог меня слышать? Я не знала. Я знала только, что сделала что-то непоправимое. Что-то, что нельзя отыграть назад.</p><p>— Пожалуйста, не умирай, — слова срывались с губ помимо моей воли, и я не узнавала собственный голос. — Пожалуйста... я не хотела... я не...</p><p>Я не хотела? Но как же так? Разве не об этом я мечтала каждую ночь? Разве не этого желала каждой клеткой своего тела — чтобы он исчез, чтобы он умер, чтобы он перестал существовать?</p><p>Но теперь, глядя на его неподвижное лицо, на кровь, пропитывающую ковёр, на безвольно лежащую руку, которой он ещё несколько минут назад касался моей щеки, — я поняла, что врала себе. Всё это время. Всю эту проклятую неделю. Я не хотела его смерти. Я хотела...</p><p>Я не знала, чего я хотела.</p><p>Я хотела, чтобы он открыл глаза. Чтобы посмотрел на меня с этой своей невыносимой усмешкой. Чтобы сказал что-нибудь — резкое, колючее, что угодно. Что угодно, только бы не эта тишина. Только бы не эта кровь.</p><p>Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и с грохотом отскочила обратно.</p><p>— Что здесь, чёрт возьми...</p><p>Эмир замер на пороге, и его лицо — обычно такое насмешливое, такое легкомысленное — побелело как полотно. Он смотрел на тело брата, на кровь, на пистолет, валяющийся на ковре, на меня, скорчившуюся у стены, — и в его глазах загорался тот самый огонь, который я так хорошо знала. Огонь ярости. Чистой, неразбавленной, смертоносной.</p><p>— Ты! — выдохнул он и бросился ко мне, но в этот момент в комнату вошёл Кенан.</p><p>Одного взгляда ему хватило, чтобы оценить ситуацию. Он побледнел — я увидела, как кровь отхлынула от его лица, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край пиджака, — но он не закричал. Не бросился на меня. Только перехватил Эмира за плечо, удерживая его на месте.</p><p>— Эмир, стой.</p><p>— Стоять?! — взревел Эмир, вырываясь. — Ты видишь, что она сделала?! Она застрелила его! Застрелила Армана! Я убью её! Я собственными руками...</p><p>— Ты ничего не сделаешь! — голос Кенана прозвучал как удар хлыста. Он развернул младшего брата к себе и посмотрел ему в глаза. — Возьми себя в руки. Сейчас не время для истерик. Позвони Арифу. Живо.</p><p>Эмир тяжело дышал, и его взгляд, полный ненависти, метнулся ко мне. Я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются — словно он уже представлял, как сомкнёт их на моём горле. Но Кенан был непреклонен.</p><p>— Эмир. Врача. Сейчас.</p><p>Что-то в голосе старшего брата пробилось сквозь пелену ярости, и Эмир, коротко выругавшись, вылетел из комнаты. Я слышала, как его шаги простучали по коридору, как он кричал в телефон, как внизу, в холле, началась суматоха — топот ног, встревоженные голоса, звон ключей.</p><p>Кенан опустился на колени рядом с братом. Его движения были точными, выверенными — он прижал пальцы к шее Армана, нащупывая пульс, и по его лицу я не могла прочитать ничего. Только желваки на скулах ходили ходуном — единственный признак того, что он тоже на грани.</p><p>— Жив, — сказал он коротко, и это слово ударило меня, как пощёчина. Жив. Он жив. — Пульс слабый, но есть.</p><p>Он поднял голову и посмотрел на меня. И этот взгляд был страшнее любого крика, страшнее любой угрозы. В нём не было истерики — только холодная, расчётливая ярость, которая была гораздо опаснее, чем бешенство Эмира.</p><p>— Ты, — произнёс он, и его голос звучал обманчиво спокойно, — будешь молиться, чтобы он выжил. Потому что если он умрёт, я забуду, что ты женщина. Я забуду, что он... что ты была ему дорога. Я забуду всё, что он говорил мне о тебе. И я сделаю с тобой такое, что ад покажется тебе милосердием.</p><p>Я не ответила. Я не могла говорить. Я только смотрела на Армана — на его лицо, которое становилось всё бледнее, на кровь, которая продолжала сочиться из раны, на плавно вздымающуюся и опускающуюся грудь.</p></section><section><title><p>23 глава</p></title><p>Мерьем.</p><p>Я сидела на краю кровати и смотрела на пятно на ковре. Оно уже начало темнеть, впитываясь в ворс, превращаясь в бурое, некрасивое напоминание о том, что я сделала. Запах крови всё ещё стоял в комнате — сладковатый, тошнотворный, — и я вдыхала его с каждым вздохом, чувствуя, как он проникает в лёгкие, в кровь, в самую душу.</p><p>Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, но я упрямо прошла к окну и распахнула его настежь, впуская холодный ночной воздух. Он ударил в лицо, отрезвляя, выметая запах пороха и крови, но не выметая воспоминаний. Они остались — въелись в каждую клетку моего тела.</p><p>Он жив. Он должен быть жив. Кенан сказал, что пульс есть.</p><p>Я сжала подоконник, вглядываясь в темноту за окном. Луна скрылась за тучами, и сад утонул в непроглядной черноте, только ветер шевелил кроны деревьев, и они шумели, как голоса — осуждающие, насмехающиеся, требующие ответа.</p><p>Что я наделала?</p><p>Я тряхнула головой, прогоняя эту мысль. Нет. Я сделала то, что должна была сделать. Он — мой враг. Он разрушил мою жизнь. Он опозорил меня. Он держал меня в клетке, играл со мной, как кошка с мышкой. Он заслужил смерть. Каждое его слово, каждый его взгляд, каждое прикосновение — всё это было отравой, и я имела право вырвать эту отраву с корнем.</p><p>— Он заслужил, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, сорванно. — Он заслужил это. Я не жалею. Я не жалею.</p><p>Я повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, пытаясь убедить себя. Но внутри меня, где-то глубоко, под слоями ненависти и гнева, что-то ныло — тупо, навязчиво, неотвязно. Это не было сожалением. Это было чем-то другим. Чем-то, чему я отказывалась давать имя.</p><p>Я отошла от окна и заметалась по комнате, как зверь в клетке. Шаги гулко отдавались в тишине, нарушая звенящую пустоту. Я сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заглушить эту боль физической болью. Но ничего не помогало. Лицо Армана стояло перед глазами — спокойное, почти умиротворённое, с этой его проклятой усмешкой, которая не сходила с губ даже в момент, когда он смотрел в дуло собственного пистолета.</p><p>Почему он не сопротивлялся? Почему он просто стоял и смотрел, как я нажимаю на курок?</p><p>Я остановилась посреди комнаты и прикрыла глаза. В ушах снова зазвучал грохот выстрела. Снова запах пороха. Снова его тело, падающее на пол. И мой собственный крик — тот самый, который вырвался из меня, когда я увидела кровь.</p><p>— Я не жалею, — сказала я громче, с вызовом, обращаясь к пустоте. — Я не жалею. Он получил то, что заслужил. Я должна была сделать это. Это было правильно. Это было...</p><p>Я запнулась, потому что слова застряли в горле. Правильно? Было ли это правильно? Я видела смерть, но никогда не была убийцей. Я переступила черту, и обратной дороги нет.</p><p>Но это был Арман. Арман Демирель. Человек, который разрушил всё, что я любила. Который украл мою свободу, мою честь, мою семью. Который сделал меня своей пленницей и заставил всех поверить, что я его женщина.</p><p>— Он заслужил, — прошептала я, и в голосе моём зазвенели слёзы. — Он заслужил. Он заслужил. Он заслужил.</p><p>Я повторяла это, пока слова не превратились в бессмысленный шум, пока они не потеряли всякое значение, превратившись просто в звуки, которые я произносила, чтобы заглушить тот тихий, настойчивый голос внутри, который шептал: «Ты не хотела этого. Ты не хотела его смерти. Ты хотела... ты хотела, чтобы он посмотрел на тебя. Чтобы сказал, что ты имеешь значение. Чтобы коснулся тебя снова».</p><p>— Нет! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на крик. — Нет, нет, нет! Я ненавижу его! Я ненавижу его каждую секунду! Я хочу, чтобы он умер! Я хочу, чтобы он исчез из моей жизни навсегда!</p><p>Я рухнула на пол, прямо на то самое место, где впиталась его кровь, и обхватила голову руками. Слёзы текли по щекам — злые, горячие, бессильные. Я не плакала от жалости. Я плакала от собственного бессилия. От того, что не могла контролировать собственные чувства. От того, что ненависть, которая была моей опорой, моим щитом, моей единственной правдой, вдруг дала трещину. И в эту трещину просачивалось что-то тёмное, липкое, чего я боялась больше всего на свете.</p><p>Я не знаю, сколько я так просидела — минуты, часы. Время остановилось, застыло, как смола в янтаре. Я слышала только собственное дыхание, собственные всхлипы, собственное сердце, колотящееся где-то в горле. А потом я услышала шаги. Это был Кенан.</p><p>Дверь открылась без стука — он даже не постучал. Я подняла голову, вытирая слёзы, и посмотрела на него с вызовом, пряча за этим вызовом свою слабость. Он стоял на пороге, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Только глаза — холодные, серые, как зимнее небо, — смотрели на меня с той смесью оценки и презрения, которую я уже привыкла видеть.</p><p>Я поднялась с пола, отряхивая платье, хотя на нём всё ещё были пятна крови — его крови. Я не могла смотреть на эти пятна, но не могла и отвести взгляд. Они были доказательством. Доказательством того, что я сделала. Того, что я была сильной. Того, что я не сдалась.</p><p>Кенан молчал долго. Так долго, что тишина начала давить на уши, и я уже хотела что-то сказать — резкое, колючее, чтобы разорвать эту звенящую пустоту, — но он опередил меня.</p><p>— Он жив, — произнёс он, и его голос звучал ровно, без эмоций, как у человека, сообщающего сухую статистику. — Операция прошла успешно. Пуля извлечена. Ариф-бей говорит, что он будет жить.</p><p>Я застыла. Слова ударили меня, как пощёчина — неожиданно, больно, отрезвляюще. Жив. Он жив. Я не убила его. Я почти убила его, но он жив. И теперь я должна была… что? Радоваться? Плакать? Смеяться?</p><p>Я смотрела на Кенана, и внутри меня всё переворачивалось. Облегчение? Нет, не облегчение. Это было что-то другое. Что-то, что я отказывалась признавать. Что-то, что я должна была подавить, вырвать, уничтожить.</p><p>— Жаль, — сказала я, и мой голос прозвучал холодно, ровно, даже с оттенком разочарования. — Жаль, что он не умер.</p><p>Кенан прищурился. Его лицо осталось непроницаемым, но я видела, как дрогнул его глаз, как на скулах заиграли желваки. Ему стоило огромных усилий не сорваться, не наброситься на меня с кулаками. Но он сдержался — потому что был Кенаном, потому что всегда держал себя в руках, потому что знал, что эмоции — это слабость.</p></section><section><title><p>24 глава</p></title><p>Пистолет лежал на столе, и я смотрел на него так, словно он мог заговорить.</p><p>Маленький, дамский, с перламутровой рукоятью — почти игрушка, если не знать, что именно из него неделю назад мне всадили пулю в грудь. Той самой пули, что прошла в полусантиметре от сердца и оставила после себя шрам, который будет напоминать о Мерьем до конца моих дней. Впрочем, шрамы на коже — не самое страшное, что она мне оставила.</p><p>Я взял пистолет в руки. Он был лёгким, почти невесомым после моего «Глока», но сейчас, в полутьме кабинета, его вес казался мне неподъёмным. Я провёл большим пальцем по стволу, по затвору, по рукояти — по тем самым местам, которых касались её пальцы. Холодная сталь хранила отпечатки её ладоней, её страха, её ненависти. Или мне только казалось.</p><p>Тайфун поднял голову от камина и насторожил уши, уловив перемену в моём настроении. Я не посмотрел на него. Я смотрел на оружие, которое она держала в ту ночь, когда я стоял перед ней и говорил: «Стреляй».</p><p>Она выстрелила.</p><p>Я помнил всё: вспышку, грохот, боль — острую, разрывающую, ослепляющую, — и её лицо, искажённое ужасом, в те самые секунды, когда темнота уже поглощала меня. Я помнил, как падал, как мир рассыпался на осколки, как её крик звучал где-то далеко-далеко, за пеленой наступающего небытия. И помнил, как, уже теряя сознание, подумал: «Вот и всё. Вот так это заканчивается».</p><p>Но не закончилось.</p><p>Ариф-бей вытащил меня с того света, а когда я открыл глаза и увидел серый рассвет за окнами, первое, что я почувствовал, была не благодарность за спасённую жизнь. Первое, что я почувствовал, была злость. На неё — за то, что посмела. На себя — за то, что позволил. На Ильяса — потому что пистолет не мог взяться из ниоткуда.</p><p>Я знал это с первой секунды, как только Кенан положил оружие на мой стол. Маленький, аккуратный, с серийным номером, спиленным начисто. Такие игрушки не продают на чёрном рынке случайным людям. Их заказывают, подбирают под конкретную руку, под конкретную цель. И у меня не было сомнений, кто именно заказал эту игрушку для моей пташки.</p><p>Ильяс.</p><p>Её драгоценный брат, ради которого она отдала бы свою честь. Тот самый, кого я отпустил, поступившись собственной выгодой, потому что смотрел в её заплаканные глаза и не мог поступить иначе. Тот, кто принял мой дар и ответил на него ударом в спину. Точнее, её рукой — в грудь.</p><p>Я сжал пистолет так, что побелели костяшки. Где-то в груди, под свежими бинтами, снова запульсировала рана, напоминая о себе глухой, ноющей болью. Боль отрезвляла. Она не давала мне забыть, что я жив, — и не давала забыть, что я должен сделать.</p><p>Он посмел. Посмел передать оружие в мой дом. Посмел вложить его в руку моей пленницы. Посмел сделать её убийцей, не задумываясь о том, что будет с ней, если она промахнётся. Или если попадёт. Он не думал о ней. Он думал только о мести. О той самой мести, которая сжигает человека изнутри и заставляет его совершать ошибки.</p><p>И он совершил ошибку.</p><p>Дверь кабинета открылась. Я не поднял головы — знал, что это Кенан. Только он входил без стука в такое время суток, когда дом уже погружался в сон, а я оставался один на один с демонами.</p><p>— Ты всё ещё не спишь, — произнёс он, опускаясь в кресло напротив.</p><p>— Не хочу, — ответил я, не отрывая взгляда от пистолета.</p><p>Кенан проследил за моим взглядом и нахмурился.</p><p>— Откуда он у неё? — спросил он, хотя наверняка уже знал ответ.</p><p>— От Ильяса, — сказал я. — Больше некому. Кто-то пробрался в сад и передал ей оружие. Телефон, вероятно, тоже. Я проверял камеры, но запись за тот вечер была подчищена. Профессионально. Мой человек не заметил, как это сделали.</p><p>Кенан выругался сквозь зубы — тихо, сдержанно, но я уловил в его голосе ту же ярость, что кипела во мне.</p><p>— Как он вообще сумел подобраться так близко? — спросил он, подавшись вперёд. — Охрана по периметру усилена, посты проверяются каждые два часа. Чтобы пройти незамеченным, нужен...</p><p>— Нужен человек, который знает нашу систему, — закончил я за него. — Человек, который служил в нашем клане или имел доступ к информации. Ильяс не так прост, как кажется. Он не просто мальчишка, которого мы держали в подвале. Он — сын Шахина, и он унаследовал от отца не только имя, но и мозги. Если он смог организовать передачу оружия в мой дом, значит, он способен на большее.</p><p>— И что ты собираешься делать? — Кенан смотрел на меня, и в его глазах я читал готовность действовать. Он всегда был таким — не задавал лишних вопросов, не сомневался, не отговаривал. Он доверял мне. И я должен был оправдать это доверие.</p><p>Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. Ночь была тихой, безветренной, и в саду, залитом лунным светом, не было ни души. Где-то там, среди деревьев, неделю назад прошёл человек Ильяса. Прошёл неслышно, как призрак, оставив после себя оружие, которое едва не оборвало мою жизнь.</p><p>— Склад на восточной окраине, — произнёс я, глядя в темноту. — Тот, что Шахин использует для транзита оружия через границу. Сколько там сейчас людей?</p><p>Кенан задумался на мгновение, прикидывая в уме.</p><p>— По последним данным — около пятнадцати. Может, больше, если они усилили охрану после совета.</p><p>— Когда следующая поставка?</p><p>— Через два дня. Грузовики пойдут через горный перевал, как обычно. Охрана будет усилена.</p><p>Я кивнул, всё так же глядя в окно. План уже складывался в голове — чёткий, холодный, беспощадный. Не просто месть за выстрел. Не просто наказание за дерзость. Это будет урок. Урок для Ильяса, для Шахина, для всех, кто решит, что можно поднять руку на Армана Демиреля и остаться безнаказанным.</p><p>— Взорви склад, — сказал я, не оборачиваясь. — В ночь перед поставкой, когда оружие уже будет на месте. Я хочу, чтобы Шахин проснулся и увидел зарево на горизонте. Хочу, чтобы Ильяс понял, что это мой ответ. Что каждая его попытка ударить меня будет стоить ему втрое дороже.</p><p>Кенан поднялся и встал рядом. Я чувствовал его взгляд — изучающий, оценивающий.</p><p>— Ты уверен? — спросил он тихо. — Это вызовет ответную реакцию. Шахин не простит потерю склада.</p></section><section><title><p>25 глава</p></title><p>Я бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. Слёзы душили меня, застилали глаза, и я дважды споткнулась, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Его слова всё ещё звучали в ушах — «твоё наказание — я» — и от них внутри всё переворачивалось, горело, разрывалось на части. Я ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша, словно за мной гнались.</p><p>— Ненавижу, — прошептала я, сползая по двери на пол. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу...</p><p>Слёзы катились по щекам, горячие, злые, бесконечные. Я не могла остановить их, не могла унять дрожь в руках, не могла выкинуть из головы его лицо — это спокойное, невозмутимое лицо, с которым он сообщил мне, что уничтожил склад моего отца. Склад. Люди. Всё, что моя семья строила годами. А он говорил об этом так, словно рассказывал о погоде за окном.</p><p>Я сидела на полу, обхватив колени руками, и ненавидела его так, как не ненавидела никогда прежде. Ненавидела за то, что он сделал. Ненавидела за то, как он смотрел на меня. Ненавидела за то, что он заставил меня перевязывать его рану — рану, которую я сама же и нанесла, — и за то, что его кровь всё ещё была у меня под ногтями. Ненавидела за то, что часть меня — маленькая, тёмная, подлая — не хотела, чтобы он умирал.</p><p>Я уткнулась лбом в колени и зажмурилась, пытаясь вытравить из себя эту мысль. Она была предательством. Она была слабостью. Она была тем, за что мой отец отрёкся бы от меня, а брат — единственный, кто любил меня по-настоящему, — смотрел бы с презрением.</p><p>И в этот момент, когда слёзы уже почти стихли, когда в груди осталась только выжженная пустота, в тишине комнаты раздалась вибрация. Я вздрогнула, подняла голову и замерла. Звук доносился из-под матраса — глухой, настойчивый, отчаянный. Телефон. Тот самый телефон, который передал мне человек Ильяса. Я забыла выключить на нём звук.</p><p>На мгновение меня парализовало. Если бы он зазвонил в тот момент, когда Арман был рядом... Если бы кто-то из охраны услышал... Я выругалась сквозь зубы и бросилась к кровати. Руки тряслись, когда я вытаскивала телефон из-под матраса и смотрела на экран.</p><p>Один пропущенный вызов. Ильяс.</p><p>А потом телефон завибрировал снова.</p><p>Я сглотнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и нажала «ответить».</p><p>— Мерьем! — Его голос ударил в ухо — резкий, срывающийся, полный ярости и боли. — Слава Аллаху, ты взяла трубку! Я звонил, я не знал, что делать... Он взорвал склад, Мерьем! Наш склад! Ты слышишь меня? Взорвал этой ночью!</p><p>— Я знаю, — ответила я, и мой голос прозвучал глухо, безжизненно. — Он сказал мне. Только что.</p><p>— Сказал? — Ильяс замолчал на мгновение, и я услышала, как он тяжело дышит в трубку, словно пробежал много миль. — Какой же он... — он осёкся, не договорив. — Люди погибли, Мерьем. Двое наших. Сгорели заживо. Отец в ярости, мать плачет, а Айнур... — он снова замолчал, и в его голосе зазвенела та самая горечь, которую я знала слишком хорошо. — Айнур говорит, что это из-за тебя. Что пока ты у него, он будет уничтожать нас по кусочкам.</p><p>Я закрыла глаза. Слёзы снова обожгли веки, но я не позволила им пролиться.</p><p>— Она права, — прошептала я. — Из-за меня. Всё из-за меня.</p><p>— Не смей, — резко оборвал Ильяс. — Не смей так говорить. Ты спасла мне жизнь. Ты пожертвовала собой. Ты ни в чём не виновата, слышишь? Это он. Это всё он. — Его голос задрожал от ненависти. — И я не оставлю это просто так. Не оставлю, Мерьем. Ты слышишь меня?</p><p>— Слышу, — ответила я, и в груди у меня что-то сжалось. — Но что мы можем сделать, Ильяс? Ты сам знаешь, что мы не можем напасть на него. У нас нет людей. Нет союзников. Нет ничего.</p><p>— Поэтому мы должны действовать иначе, — сказал он, и его тон изменился — стал ниже, твёрже, расчётливее. — Я думал об этом. Много думал. И у меня есть план.</p><p>Я прижала телефон крепче к уху, чувствуя, как в сердце, выжженном ненавистью и слезами, что-то оживает. Надежда? Или её тень?</p><p>— Какой план? — спросила я.</p><p>— Ты должна усыпить его бдительность.</p><p>Я нахмурилась, не сразу понимая, что он имеет в виду.</p><p>— Что? О чём ты?</p><p>— Он... — Ильяс запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Он ведь к тебе... он смотрит на тебя не так, как на пленницу. Я видел это ещё там, в подвале. Когда он привёл тебя туда. Я заметил, Мерьем. Он смотрит на тебя как на женщину, в которой нуждается.</p><p>Я почувствовала, как щекам приливает жар, а внутри всё сжимается от отвращения и стыда.</p><p>— Ильяс, прекрати...</p><p>— Нет, выслушай! — перебил он. — Я не прошу тебя... я не прошу тебя быть с ним. Но ты нужна мне, чтобы убедить его выехать куда-нибудь. Вдвоём. Без охраны. Только он и ты.</p><p>— Зачем? — выдохнула я, не понимая, к чему он клонит.</p><p>— Потому что если он будет без охраны, у нас появится шанс, — голос Ильяса стал жёстким, беспощадным. — Ты возьмёшь с собой телефон. Я включу геолокацию. Когда ты окажешься с ним в том месте, я буду знать, где вы. И я приду за тобой.</p><p>— Придёшь? Каким образом? У нас нет людей, ты сам сказал...</p><p>— Я найду людей, — отрезал он. — Деньги решают многое, Мерьем. Я уже связался с теми, кто готов помочь. Им плевать на кланы, им нужна оплата. Если ты сможешь вытащить его из этой проклятой крепости, я смогу забрать тебя. И убить его.</p><p>Я молчала, переваривая услышанное. В голове гудело. План был безумным. Опасным. Самоубийственным. Но он был единственным.</p><p>— Как я убежу его? — спросила я наконец, и голос мой прозвучал тихо, неуверенно.</p><p>— Ты знаешь как, — ответил Ильяс, и я почувствовала, как его слова режут меня, словно ножом. — Ты же женщина. Ты красивая. Притворись, что сдаёшься. Что устала бороться. Что хочешь... — он снова запнулся, и я услышала, как он сглатывает. — Что хочешь побыть с ним. Вне этих стен. Подальше от всего.</p><p>— Ты предлагаешь мне соблазнить его.</p><p>— Я предлагаю тебе использовать его слабость, — отрезал Ильяс. — Точно так же, как он использует твою.</p><p>Я закрыла глаза. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, всё-таки прорвались — горячие, обжигающие, бессильные. Я ненавидела этот план. Ненавидела себя за то, что уже обдумывала его. Ненавидела Армана за то, что он поставил меня в это положение. Ненавидела всех.</p></section><section><title><p>26 глава</p></title><p>Просыпаться рядом с ней было странно.</p><p>Я лежал на спине, не открывая глаз, и слушал её дыхание — тихое, ровное, почти невесомое, как шелест листвы за окном. Она спала, свернувшись у меня под боком, уткнувшись лбом в плечо, и её волосы щекотали кожу, разметавшись по подушке чёрным шёлком. Моя рука всё ещё лежала на её талии — там, где изгиб тела переходил в бедро, — и я не спешил её убирать. Напротив, мне хотелось прижать её ближе, вдохнуть запах её волос, убедиться, что эта ночь не была сном.</p><p>Это не было сном.</p><p>Я вспоминал всё — каждое прикосновение, каждый стон, каждый изгиб её тела, который она, сама того не осознавая, открывала мне с той пугающей, обезоруживающей доверчивостью, какая бывает только у тех, кто устал бороться. Она пришла ко мне сама. Легла в мою постель. Позволила мне прикоснуться к себе — и не просто позволила, а отвечала, выгибалась, шептала моё имя так, словно это было единственное, что имело значение.</p><p>Я медленно повернул голову и посмотрел на неё.</p><p>Рассвет ещё не наступил — только серая полоса на горизонте, просачивающаяся сквозь щель в занавесках, разбавляла темноту. В этом полумраке её лицо казалось выточенным из перламутра — бледное, нежное, с припухшими от поцелуев губами и тенью усталости под глазами. Во сне она не хмурилась, не сжимала челюсти, не смотрела с вызовом. Она просто была — женщина, которая на одну ночь перестала быть моим врагом.</p><p>И я был доволен.</p><p>Нет, не то слово. Я был пьян. Пьян ею, этой ночью, этой победой, которую не смог бы одержать ни один арсенал в мире. Она сдалась. Не телом — телом она сдалась ещё в тот вечер, когда я целовал её у стола, среди свечей, и она отвечала. Нет, сегодня сдалось что-то большее. Что-то, что она берегла даже под дулом пистолета, даже под градом моих оскорблений, даже в ту минуту, когда спускала курок.</p><p>Она не просто пришла. Она попросила забыться. И я дал ей это забвение — нежно, глубоко, так, как умел только я. А потом, когда всё закончилось, она не ушла. Осталась. Уснула в моих руках. И это было лучше любых признаний.</p><p>Я не строил иллюзий. Я знал, что утром она снова наденет свою броню, снова посмотрит на меня с этой непередаваемой смесью ненависти и страха, снова скажет что-нибудь колкое, от чего у меня сведёт челюсти. Но это будет потом. А сейчас — сейчас она была моей. По-настоящему. Целиком. И я позволил себе насладиться этим мгновением.</p><p>Она вздохнула во сне и пошевелилась. Её ресницы дрогнули, губы приоткрылись, и она прижалась ко мне теснее, словно искала тепла. Моя ладонь скользнула по её спине — вверх, к лопаткам, к шее, — и она замерла. Я понял, что она просыпается, ещё до того, как её дыхание изменилось. Напряглась. Замерла.</p><p>А потом её глаза распахнулись.</p><p>Она смотрела на меня несколько секунд, не моргая, — в её взгляде плескались растерянность, страх и что-то ещё, что она пыталась спрятать за стеной привычного равнодушия. Щёки залил румянец — тот самый, который она ненавидела в себе и который я обожал, потому что он выдавал её с головой. Она медленно отстранилась, натягивая простыню до подбородка, хотя ещё ночью я целовал каждый сантиметр её тела.</p><p>— Доброе утро, — произнёс я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно, — спросонья и от того, что я всё ещё хотел её.</p><p>Она не ответила. Только сглотнула, отводя взгляд.</p><p>— Ты жалеешь? — спросил я, приподнимаясь на локте. — О том, что произошло?</p><p>Она молчала, глядя куда-то в сторону, на смятые простыни, на разбросанную одежду, на тлеющие угли в камине. Потом тихо, едва слышно, покачала головой:</p><p>— Нет.</p><p>— Тогда почему ты выглядишь так, будто сейчас расплачешься?</p><p>Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы — но это были не те слёзы, что я видел прежде. Ни злости, ни бессилия. Что-то другое. Что-то, отчего у меня свело в груди.</p><p>— Потому что я не знаю, кто я после этой ночи, — прошептала она.</p><p>Я сел, опираясь спиной на изголовье, и притянул её к себе — не резко, не властно, а так, как притягивают того, кого боятся спугнуть. Она не сопротивлялась. Позволила обнять себя, уткнулась лицом в мою грудь, и я почувствовал, как её слёзы — горячие, тихие — капают мне на кожу.</p><p>— Ты всё та же Мерьем, — сказал я, гладя её по волосам. — Просто теперь ты знаешь то, о чём раньше не хотела думать.</p><p>— И что же это? — спросила она, не поднимая головы.</p><p>— Что между нами есть не только ненависть.</p><p>Она замерла. Я почувствовал, как её дыхание сбилось, как пальцы, лежавшие на моём животе, напряглись. Она не ответила — ни да, ни нет. Просто лежала в моих руках, и это молчание было красноречивее любых слов.</p><p>Мы провели так несколько минут. Я гладил её волосы, её плечи, её спину, а она молчала, приходя в себя. Потом она вдруг подняла голову и посмотрела на меня — уже без слёз, но с той особенной, едва уловимой решимостью, которая появлялась в её глазах, когда она что-то задумывала.</p><p>— Арман, — начала она, и голос её дрогнул. — Ты можешь... ты можешь вывезти меня отсюда? Куда-нибудь. Хотя бы на день.</p><p>Я напрягся. Опустил взгляд на её лицо.</p><p>— Зачем?</p><p>— Я задыхаюсь здесь, — ответила она, и в её голосе не было лжи. — Эти стены... они давят на меня. Я просыпаюсь каждое утро и вижу одно и то же окно, один и тот же сад, одни и те же лица. Я хочу... — она запнулась, подбирая слова. — Я хочу увидеть что-то другое. Почувствовать себя живой. Хотя бы на один день.</p><p>Я смотрел на неё, пытаясь понять, что за этим стоит. Выход за пределы особняка — это всегда риск. Но она просила не о побеге. Она просила о передышке. И что-то в её глазах — та самая усталость, которую я видел ночью, — говорило мне, что она не лжёт.</p><p>— Куда ты хочешь поехать? — спросил я.</p><p>Она замялась, и впервые за всё утро на её губах появилась тень улыбки — робкой, неуверенной, почти детской.</p><p>— К морю, — сказала она. — Я с детства не была на море. Отец не позволял. Говорил, что это пустая трата времени. А мне всегда хотелось... хотя бы раз. Увидеть волны. Вдохнуть солёный воздух. Почувствовать песок под ногами.</p></section><section><title><p>27 глава</p></title><p>Машина рванула с места так, что меня вдавило в спинку сиденья. Я сидела, вцепившись в ручку двери, и смотрела в окно, не видя ничего, кроме серой, размытой скоростью полосы шоссе. Море исчезало позади — тёмное, тяжёлое, незнакомое, — и вместе с ним исчезало всё, что произошло на этом проклятом берегу.</p><p>Только не его лицо.</p><p>Его лицо не исчезало. Стояло перед глазами, как выжженное калёным железом: избитое, окровавленное, с этим странным, нечеловеческим спокойствием, с которым он смотрел на меня, когда я вырывала своё запястье из его хватки. Не злоба. Не мольба. Ничего. Только пустота, от которой у меня до сих пор сводило внутренности.</p><p>Он остался на берегу. Избитый. На коленях. Но живой.</p><p>Я повторяла это про себя, как молитву. Он остался на берегу. Он жив. Они не убили его. Ильяс не посмел. Он просто оставил его там, на песке, под серым небом, одного, истекающего кровью, но живого. Кто-нибудь проедет мимо. Кто-нибудь увидит. Его найдут. Обязательно найдут.</p><p>Я не знала, так ли это. Но цеплялась за эту мысль, потому что она была единственным, что не давало мне закричать.</p><p>Рядом сидел Ильяс. Молчал. Смотрел прямо перед собой, сжимая руль, и на его лице застыло то самое выражение, которое я ненавидела в мужчинах больше всего, — самодовольное, сытое, как у кота, сожравшего канарейку. Он победил. Он вытащил меня. Он уничтожил Армана Демиреля. И теперь вёз меня домой, как трофей, как доказательство того, что наша семья ещё способна наносить удары.</p><p>А я не чувствовала ничего.</p><p>Ни радости. Ни облегчения. Ни благодарности.</p><p>Только пустоту. Огромную, чёрную, выжженную до дна. Ту самую пустоту, которая появилась во мне в тот момент, когда я в последний раз увидела его глаза. Это длилось секунду. Меньше, чем удар сердца. Но этого хватило, чтобы я поняла то, что боялась признавать с самого начала.</p><p>Я не хотела, чтобы он умирал.</p><p>Не тогда. Не так. Не от рук моего брата.</p><p>— Ты в порядке? — спросил Ильяс, не поворачивая головы.</p><p>Голос его прозвучал буднично, как будто мы возвращались с обычной прогулки, а не с места, где только что решилась чья-то судьба. Я сглотнула, не отвечая, и он бросил на меня короткий взгляд.</p><p>— Мерьем?</p><p>— Я в порядке, — выдохнула я, и голос мой был чужим, сиплым, как после долгого крика.</p><p>— Ты молчишь.</p><p>— Я устала.</p><p>Он помолчал, потом кивнул, и в машине снова повисла тишина, нарушаемая только шумом шин и завыванием ветра за окнами. Я прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встала картина: его лицо, склонённое над моим, когда он спросил: «Ты жалеешь?» И мой ответ: «Нет». Тогда я не жалела. Тогда я ещё верила, что смогу пройти через это, не запачкавшись. Что смогу использовать его и остаться чистой.</p><p>Как же глупо.</p><p>Как же по-детски глупо.</p><p>— Он не умрёт, — произнесла я вслух, не открывая глаз. Не то спросила, не то утверждая. — Ты же не убил его. Ты просто оставил его там.</p><p>Ильяс усмехнулся — коротко, с лёгким презрением, которое заставило меня распахнуть глаза.</p><p>— Он получил по заслугам, — сказал он. — А умрёт он или выживет — решит судьба. Нам это уже не важно.</p><p>— Не важно? — я повернулась к нему, не узнавая собственного голоса. — Ты оставил его на берегу, избитого, без оружия, без машины! Если он выживет, он придёт за нами, Ильяс! За тобой! За мной! Ты хоть понимаешь, что ты сделал?!</p><p>— Я сделал то, что должен был, — отрезал он, и его пальцы сжались на руле. — Я вернул тебя. Я показал ему, что наша семья не сломлена. А если он выживет... — он запнулся, и на его лице мелькнула тень сомнения, которую он тут же подавил. — Если выживет, мы будем готовы.</p><p>Я отвернулась, не в силах смотреть на него. В груди разрастался ледяной ком, сдавливающий горло. Мы будем готовы. Мы. Как будто я всё ещё была частью этого «мы». Как будто после всего, что случилось, я могла вернуться в дом отца, сесть за общий стол и делать вид, что ночи в особняке Демиреля не было.</p><p>Не было его губ на моей коже.</p><p>Не было его шёпота в темноте.</p><p>Не было утра, когда я проснулась в его руках и впервые за долгое время почувствовала, что жива.</p><p>Я снова закрыла глаза, но это не помогло. Память подбрасывала кадры один за другим, и каждый из них отзывался болью где-то под рёбрами. Море. Ветер. Его пальцы, сомкнувшиеся на моём запястье. И мой крик: «Пусти!»</p><p>Боже.</p><p>Я кричала, чтобы он отпустил. Я вырывалась. Я бежала от него к брату, как от прокажённого, а он смотрел на меня с этим невозможным спокойствием, как будто уже всё понял. Как будто знал, что я предам. Знал ещё до того, как я сама решилась на это.</p><p>И всё равно повёз меня к морю.</p><p>И всё равно согласился остаться один.</p><p>— Куда мы едем? — спросила я, не открывая глаз.</p><p>— Домой, — ответил Ильяс. — Отец ждёт.</p><p>— Он знает?</p><p>— Да. Я позвонил, как только всё закончилось.</p><p>Я молча кивнула. Дом. Отец. Мать и Айнур с их вечными упрёками. Все они будут смотреть на меня и ждать, что я скажу. Что я сделаю. Что я почувствую. А я не знала, смогу ли выдавить из себя хотя бы слово.</p><p>Дорога до дома была долгой и мучительной, но когда мы свернули с шоссе на знакомую дорогу, я не почувствовала облегчения. Я смотрела на проплывающие мимо пейзажи — серые, унылые, пропитанные осенней сыростью, — и не узнавала их. Всё казалось чужим, как будто я вернулась не домой, а в декорации, нарисованные по памяти.</p><p>Ворота отцовского дома открылись, и машина въехала во двор, вымощенный старым камнем, по которому я бегала ещё ребёнком. Всё здесь было до боли знакомым — и одновременно бесконечно чужим, как будто я смотрела на дом сквозь толщу воды. Те же стены, те же окна, в которых я всегда думала, что буду в безопасности. Теперь он душил.</p><p>Ильяс заглушил двигатель, но не спешил выходить. Посидел секунду, глядя на парадную дверь, потом повернулся ко мне:</p><p>— Готова?</p><p>Я не ответила. Просто открыла дверцу и вышла в серую, сырую прохладу, пропитанную приближающимся дождём. Ноги были ватными, как после долгой болезни. Я поднялась по ступеням, толкнула дверь и вошла.</p></section><section><title><p>28 глава</p></title><p>Кенан</p><p>Вечер опустился на особняк быстро, по-осеннему резко, словно кто-то задёрнул тяжёлый занавес. За окнами гостиной сгущалась тьма, и только свет камина да несколько ламп с тёплым, янтарным оттенком разгоняли её по углам. Я стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на подъездную аллею, залитую серебристым светом луны, которая то выглядывала из-за рваных туч, то снова пряталась.</p><p>Телефон в моей руке молчал.</p><p>Я ждал.</p><p>За моей спиной, на диване, тихо всхлипывала Дефне. Она сидела, поджав ноги к груди. Её лицо осунулось, глаза покраснели, и слёзы текли по щекам, не переставая. Она не вытирала их, не пряталась. Она плакала и смотрела в одну точку — на дверь, в которую должен был войти тот, кого мы все ждали с самого утра.</p><p>Эмир мерил шагами гостиную. Его шаги были тяжёлыми, резкими, как удары сердца в гневе. Он ходил от камина к двери, от двери к окну, потом снова к камину, и каждый раз его рука сжималась в кулак. Челюсть была сведена так сильно, что я видел, как играют желваки под кожей. Он не плакал. Не кричал. Но от него исходила такая ярость, что воздух в комнате, казалось, накалился до предела.</p><p>— Где он?! — вдруг рявкнул Эмир, останавливаясь посреди комнаты и оборачиваясь ко мне. — Почему мы до сих пор ничего не знаем?! Прошло больше восьми часов, Кенан! Восемь!</p><p>Я не повернул головы, оставив Эмира без ответа. Смотрел на аллею, на ворота, на чёрные деревья, которые качал ветер.</p><p>Я закрыл глаза.</p><p>Где-то глубоко, под толщей ледяного спокойствия, которое я культивировал в себе годами, поднималась волна. Глухая, тяжёлая, тёмная. Я не позволял ей вырваться. Не показывал. Не мог. Потому что если бы я позволил себе хоть каплю того, что чувствовал, — я бы разнёс этот особняк по кирпичу.</p><p>Арман был не просто моим старшим братом. Он был тем, кто научил меня держать удар. Кто заслонял меня от отца, когда тот приходил в ярость. Кто вытаскивал нас из кошмаров, в которые превращалось наше детство. Тем, кто убил бы за нас — и умирал за нас. И теперь его не было.</p><p>Его не было, потому что он поверил женщине.</p><p>Я всегда знал, что это плохо кончится. Знал с того самого дня, когда он привёз её в этот дом. С того момента, как он впервые посмотрел на неё не как на пленницу, а как на ту, кто может его сломать. Я видел, как он меняется рядом с ней. Видел, как в нём просыпается то, что он годами давил в зародыше, — нежность, привязанность, безумие. И я молчал. Думал, что он справится. Что он удержит себя в руках. Что он не позволит этой девчонке вскрыть старые раны.</p><p>Ошибся.</p><p>Любовь сгубила его. Та самая, которую он высмеивал в других, та самая, которую он считал слабостью. Она оказалась сильнее и страшнее любого врага.</p><p>— Кенан! — позвала Дефне, и я наконец обернулся.</p><p>Она смотрела на меня снизу вверх, в её глазах было столько боли, что у меня защемило где-то под рёбрами.</p><p>— Он ведь жив? — прошептала она. — Скажи мне, что он жив.</p><p>Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Врать не хотел. А правда была слишком жестокой.</p><p>— Мы найдём его, — сказал я.</p><p>— Живым?</p><p>Я промолчал.</p><p>Эмир снова выругался и отошёл к камину. Оперся ладонями о полку, опустив голову, и я видел, как его плечи дрожат от едва сдерживаемой ярости. Он был вспыльчив, как порох, и сейчас этот порох готов был взорваться от малейшей искры. Я не винил его. Я сам еле держался. Но кто-то из нас должен был оставаться в сознании. Кто-то должен был думать.</p><p>И этим кем-то всегда был я.</p><p>В кармане завибрировал телефон. Я вынул его, взглянул на экран и, коротко кивнув, поднёс к уху.</p><p>— Да, — коротко ответил я, отходя к окну, чтобы разговор не слышали остальные.</p><p>Голос начальника охраны звучал напряжённо, с тем особым, едва различимым дребезжанием, которое появляется у людей, вынужденных сообщать плохие новости. Я знал этот тон. Слишком хорошо знал. С ним мне сообщали о смерти матери.</p><p>— Мы нашли его телефон, Кенан-бей. И машину. На пляже.</p><p>— Говори.</p><p>— Там... — он запнулся, и я услышал, как он сглатывает. — Там много крови. Очень много. Песок пропитан. Следы борьбы. Пистолет остался в бардачке. Машина цела, но пуста.</p><p>— Арман?</p><p>— Не нашли.</p><p>Я сжал телефон так, что он жалобно скрипнул.</p><p>— Что значит — не нашли?</p><p>— Берег чист. Мы прочесали всё в радиусе километра. Никого. Только кровь. И следы. Похоже, его тащили к воде. А дальше... — он снова замялся. — Дальше следы обрываются. Мы не знаем, ушёл ли он сам или его унесли.</p><p>— Вода?</p><p>— Да. Кромка у самой воды. Наши люди уже прочёсывают берег ниже по течению. Но, Кенан-бей... — он понизил голос, как будто боялся, что его услышит сам дом. — Если его бросили в море в таком состоянии... шансов мало.</p><p>Я молчал.</p><p>Где-то в груди, там, где у нормальных людей бьётся сердце, разлился холод. Не волна, не вспышка — просто ледяная пустота, которая медленно, но неотвратимо заполняла всё изнутри. Я знал этот холод. Он приходил, когда эмоции грозили разорвать на части. Он спасал меня, когда нужно было принимать решения, а не предаваться чувствам. И сейчас он был кстати.</p><p>— Ищите, — произнёс я. Голос мой прозвучал ровно, безжизненно. — Расширьте периметр. Подключите местных. Рыбаков, если придётся. Но без огласки. Ни одна живая душа не должна узнать, что Арман Демирель пропал. Понял?</p><p>— Да, Кенан-бей.</p><p>— И ещё, — я помедлил, глядя, как за окном качаются верхушки кипарисов. — Девушка. Мерьем. Её брат. Мне нужны их координаты. Все передвижения за последние сутки. Любые камеры, любые свидетели. Поднимите всё, что есть.</p><p>— Будет сделано.</p><p>— Держи меня в курсе. Каждые два часа.</p><p>Я отключился и опустил телефон в карман.</p><p>— Ну?! — голос Эмира ударил в спину, как хлыст. — Что они сказали?</p><p>Я обернулся. Он стоял у камина, вцепившись в каминную полку, и смотрел на меня с тем отчаянием, которое он так старательно прятал за яростью. Дефне замерла на диване, затаив дыхание. Только Дэниз, её сын, не спавший, несмотря на поздний час, ворочался в кресле у окна, прижимая к себе плюшевого льва, с которым не расставался с рождения.</p></section><section><title><p>29 глава</p></title><p>Я пришёл в себя от холода.</p><p>Не от того холода, что заставляет поёжиться и натянуть одеяло до подбородка, — нет. Это был холод, пробиравший до костей, до самого нутра, такой глубокий, что казалось, будто он поселился во мне навсегда. Он поднимался откуда-то изнутри, растекался по венам вместе с кровью, и каждый вдох отдавался в груди острой, режущей болью.</p><p>Я лежал на спине.</p><p>Надо мной было небо — бескрайнее, ночное, тёмное, без единой звёздочки. Оно висело так низко, что, казалось, давило на грудь, мешало дышать. Где-то сбоку, совсем рядом, шумело море. Его ровный, глухой ритм проникал в уши, в голову, в каждую клетку тела, и от него меня мутило.</p><p>Я не помнил, как оказался здесь.</p><p>Помнил только воду. Ледяную, тёмную, смыкающуюся над головой. Помнил, как она заполняла рот, нос, лёгкие, как тянула вниз, в чёрную бездну, где не было ни боли, ни страха, ни ненависти. Помнил её лицо — её глаза, полные ужаса и вины, — когда она уходила прочь, не оглядываясь. Помнил крик. Свой? Её? Не знал.</p><p>А потом — ничего.</p><p>Пустота.</p><p>Я попытался пошевелиться. Тело отозвалось такой болью, что из горла вырвался хриплый, нечеловеческий стон. Казалось, каждая кость была сломана, каждая мышца разорвана, каждая клетка кричала от невыносимой, изматывающей агонии. Я сжал зубы, прикрыл глаза и заставил себя дышать — медленно, неглубоко, чтобы не потревожить рёбра.</p><p>Правая рука не слушалась. Я с трудом приподнял голову — мир качнулся, поплыл перед глазами — и увидел, что рукав разорван в клочья, а кожа под ним вспухла и потемнела. Пальцы не двигались. Боль пульсировала в предплечье, будто кто-то методично бил по одному и тому же месту.</p><p>Ноги… Я попытался пошевелить пальцами ног — кажется, они двигались. Это уже было что-то.</p><p>Я повернул голову в сторону. Каменистый берег, перемешанный с песком. Чуть дальше — скалы, чёрные, обточенные морем. Вода была повсюду: в ушах, в горле, в лёгких. Я чувствовал её вкус — соль, песок, что-то затхлое, рыбное — и меня снова скрутило рвотным спазмом. Изо рта выплеснулась вода, смешанная с кровью. Я повернулся на бок, насколько хватило сил, и закашлялся так, что перед глазами вспыхнули белые пятна.</p><p>Чёрт.</p><p>Я выплюнул сгусток крови на камни, вытер рот тыльной стороной левой, здоровой руки и снова лёг на спину. В голове гудело. Каждый удар сердца отдавался в висках тупой, навязчивой болью. Но я был жив.</p><p>Жив.</p><p>Эта мысль не принесла ни облегчения, ни радости. Только усталость. Глухую, бескрайнюю, как море, что всё ещё шумело где-то рядом.</p><p>Они оставили меня умирать. Избили, швырнули в воду, как собаку, и уехали. А море — море, которое я ненавидел всей душой, — не приняло меня. Выплюнуло на берег, как что-то несъедобное. Может, оно тоже не хотело иметь со мной дела. Может, оно знало, что я ещё не закончил.</p><p>Я снова закрыл глаза. Память подбросила картинку: её лицо, белое, как мел, когда она кричала Ильясу, чтобы он остановился. Её слёзы. Её ладони, прижатые к губам. Она смотрела на меня так, будто видела призрак. И в этом взгляде было всё — вина, страх, отчаяние, — но не было главного.</p><p>Не было понимания того, что она только что подписала себе приговор.</p><p>Она не знала. Ещё не знала, что предательство для меня — не просто слово. Это клеймо, которое я не забываю никогда. Те, кто однажды вонзил мне нож в спину, заплатили за это собственной кровью. Каждый. Без исключений. Я не прощал. Не умел. Не хотел. И чем ближе был человек, тем страшнее была расплата.</p><p>Она была ближе всех.</p><p>И за это я не убью её.</p><p>Смерть для неё была бы милосердием. Лёгким выходом, которого она не заслужила даже в качестве подачки. Нет. Для неё я придумаю иное. То, от чего она будет молить о смерти как о высшей награде. То, что заставит её пожалеть о каждом слове, каждом прикосновении, каждом вздохе, который она подарила мне в ту ночь. Я заставлю её понять, что значило предать Армана Демиреля.</p><p>Не сейчас. Позже. Когда затянутся раны, когда я встану на ноги, когда снова стану тем, кем был. Но мысль об этом уже жила во мне — холодная, ясная, твёрдая, как клинок. Она станет моим топливом. Моей целью. Моим тёмным обещанием, которое я сдержу во что бы то ни стало.</p><p>— Ты просчиталась, пташка, — прошептал я, и голос мой был чужим, сиплым. — Ты не знаешь, с кем связалась.</p><p>Она не знала, что я не умираю так легко. Не знала, что море, которое должно было стать моей могилой, уже однажды не смогло убить меня. Тогда, в детстве, когда отец приказал бросить меня в воду, чтобы наказать этим маму.</p><p>И сейчас я тоже вернусь.</p><p>Ради братьев. Ради Дефне. Ради дэниза, который, должно быть, не спит сейчас, ждёт меня, сжимая своего плюшевого льва.</p><p>И ради неё.</p><p>Ради того дня, когда она увидит меня снова — живым, целым, неумолимым, как рок, — и поймёт, что её предательство не осталось безнаказанным. Что от меня нельзя сбежать. Что я — то самое море, которое она так хотела увидеть: оно всегда возвращает то, что ему принадлежит.</p><p>Я снова попытался приподняться. На этот раз удалось — с третьей попытки, с невыносимой болью, с хрустом в рёбрах, с тошнотой, подкатившей к горлу. Я сел, опираясь на здоровую руку, и огляделся. Берег был пуст. Ни машин, ни людей, ни лодок. Только чайки, что с криком кружили над водой, да ветер, что задувал под разорванную одежду, выстуживая и без того ледяное тело.</p><p>Мне нужно было встать.</p><p>Я не знал, сколько времени прошло. Час? Два? А может, день? Может, больше. Мышцы окоченели, кровь запеклась на лице чёрной коркой, и каждая попытка пошевелиться давалась с трудом. Но я знал одно: если останусь здесь, то умру. Замёрзну. Истеку кровью. Или просто потеряю сознание и больше не очнусь.</p><p>А я не собирался умирать.</p><p>Не здесь. Не сейчас. Не так.</p><p>Я упёрся левой рукой в камень, подтянул ноги и медленно, с чудовищным усилием, поднялся. Мир качнулся, поплыл, но я устоял. Стоял, пошатываясь, как пьяный, на подкашивающихся ногах, и смотрел на бескрайнее серое море, которое швыряло волны к моим ногам.</p></section><section><title><p>30 глава</p></title><p>Я больше не мог сидеть.</p><p>Каждая секунда в этом доме, в этой проклятой гостиной, где всё напоминало о брате, выкручивала меня наизнанку, как мокрую тряпку. Я смотрел на Кенана — на его ледяное, бесстрастное лицо, на эти чёртовы руки, сцепленные за спиной, как будто мир не рушился, как будто наш старший брат не лежал где-то с пробитой головой или не качался на волнах, как кусок дерьма, выброшенный за ненадобностью, — и ненавидел его за это спокойствие. Ненавидел, потому что сам так не умел. Потому что внутри меня всё клокотало, кипело, разрывалось на части, и единственное, чего я хотел, — это рвать, крушить, убивать.</p><p>— Я не могу здесь больше находиться, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как из-под земли.</p><p>Кенан обернулся. Медленно, с той своей невыносимой, сводящей скулы манерой, будто каждое моё слово — лишний шум, который он вынужден терпеть.</p><p>— Эмир, — начал он.</p><p>— Нет, — оборвал я. — Не надо. Я всё уже слышал. «Жди», «будь спокоен», «мы всё выясним». Ты хоть понимаешь, как это звучит, когда Арман, возможно, уже мёртв? Когда его, как шелудивого пса, бросили умирать на земле, а ты стоишь тут и разыгрываешь из себя статую?</p><p>Он смотрел на меня, не мигая, и в его глазах — тёмных, почти чёрных в этом тусклом свете — не было ни тени эмоций. Только та самая непробиваемая стена, за которую он прятался с детства. Я ненавидел эту стену. Ненавидел его за то, что он может так. За то, что он умеет держать себя в руках, когда у меня всё внутри горит.</p><p>— Если ты сейчас сорвёшься, будет только хуже, — произнёс он ровно.</p><p>— Хуже? — я рассмеялся, и смех этот был злым, надломленным. — Куда уж хуже, Кенан? Арман пропал. Возможно, умер. А я должен сидеть и ждать, пока твои люди прочёсывают берег, как идиоты, которые даже следов не могут найти?! Я должен смотреть, как Дефне в своей комнате плачет, как Дэниз спрашивает, где его дядя, и молчать?! Нет уж. Хватит.</p><p>Я развернулся и пошёл к двери.</p><p>— Эмир! — окликнул он, и в его голосе впервые за вечер мелькнуло что-то живое — тревога? Нет, скорее раздражение.</p><p>— Я не сделаю глупостей, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Но и сидеть не буду.</p><p>Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, отрезая меня от тепла и света. В коридоре было темно и тихо, только где-то наверху слышались приглушённые всхлипы Дефне. Я остановился на секунду, прижавшись лбом к холодной стене, и зажмурился. Слёзы, которые я сдерживал весь вечер, жгли глаза, но я не позволил им пролиться. Не сейчас. Не здесь. Слёзы — это для слабых. А слабость — это то, что погубило Армана.</p><p>Он поверил ей. И за это получил нож в спину по самую рукоять.</p><p>Я оттолкнулся от стены и пошёл на выход. Плечи сводило от напряжения, кулаки сжимались сами собой, и каждая мысль, каждая клетка тела кричала одно и то же: найди её. Найди её и посмотри в глаза. Найди и заставь заплатить.</p><p>Я не знал, что буду делать, когда найду. Знал только, что должен. Должен, потому что иначе сойду с ума, потому что иначе эта ночь не закончится, потому что иначе я взорвусь и разнесу всё вокруг. Лучше уж пусть взрыв случится там, где ему самое место. В логове Оксоев.</p><p>Войдя в гараж, не стал брать тот чёрный внедорожник, что стоял первым, — слишком заметный, слишком «демирелевский». Взял неприметный серый седан, на котором обычно ездил водитель Дефне, и, не зажигая фар, выехал за ворота.</p><p>Ночь была беззвёздной, глухой, как будто само небо оплакивало моего брата. Дорога стелилась под колёса чёрной лентой, и я гнал, не разбирая поворотов. В груди кипела ярость — дикая, животная, требующая выхода. Она пульсировала в висках, дрожала в руках, сжимавших руль до хруста, и я позволял ей заполнять себя целиком, потому что только она и осталась у меня вместо страха и боли.</p><p>Оксой.</p><p>Как же я их ненавидел.</p><p>Ненавидел их клан, их дом, их самодовольные рожи, их притворную набожность, их грязные делишки, прикрытые разговорами о чести. Ненавидел старика, который воспитал свою дочь как оружие. Ненавидел Ильяса, который строил из себя героя, а на деле был таким же шакалом, как все его предки. И её. Больше всех — её.</p><p>Мерьем.</p><p>Имя это обжигало, как калёное железо. Я не знал, что Арман в ней нашёл. Красивая? Да, красивая. Даже слишком. Но красота её была ядовитой, как цветок олеандра, — притягивала и убивала. Я видел, как он смотрел на неё. Видел, как менялся, когда она входила в комнату. Видел, как он — стальной, несгибаемый, беспощадный — становился уязвимым, почти растерянным, как мальчишка, впервые влюбившийся не в ту.</p><p>Я должен был убить её ещё тогда. В первый же день, когда он привёз её в особняк. Должен был настоять, чтобы он не оставлял её. Должен был предвидеть, чем всё закончится. Но я промолчал. Решил, что Арман знает, что делает. Решил, что он не позволит какой-то девчонке сломать то, что мы строили годами.</p><p>И вот теперь он где-то там, на холодном берегу, а она сидит в тёплом доме, в кругу своей поганой семейки, и, может быть, даже не вспоминает о том, что сделала.</p><p>У меня не было плана. Только имя и адрес. Даже не уверен, что помню дорогу к их особняку, — не бывал там ни разу, только видел фотографии из досье. Но я знал, что не заблужусь. Знал, что ненависть выведет.</p><p>Особняк Оксоев показался из-за поворота — мрачный, большой, с большими окнами и высокой стеной. Он выглядел так, как я его себе представлял: холодный, надменный, фальшивый, как все его обитатели. Я сбавил скорость, проехал мимо, вглядываясь в тёмные окна. Свет горел только на первом этаже — тусклый, жёлтый. Значит, не спят. Значит, совесть не даёт покоя? Или празднуют?</p><p>Я сжал руль так, что костяшки побелели.</p><p>Они там. Все. Живые, в тепле, сытые. А мой брат…</p><p>Внезапно ворота начали открываться.</p><p>Я едва успел прижаться к обочине и заглушить фары. Из ворот выехал тёмный внедорожник — чёрный, блестящий, с тонированными стёклами. Он вырулил на дорогу и рванул в противоположную от меня сторону, быстро набирая скорость.</p><p>Ильяс.</p></section><section><title><p>31 глава</p></title><p>Мерьем</p><p>Дождь не прекращался.</p><p>Я сидела на подоконнике, поджав ноги, укутавшись в плед, и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя за собой извилистые дорожки. За окном было темно — хоть глаз выколи. Только редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из мрака мокрые деревья, пустую дорогу и чёрные ворота, за которыми начинался мир, ставший для меня чужим.</p><p>В доме было тихо. Слишком тихо для того, что творилось у меня внутри. Казалось, даже стены затаили дыхание, прислушиваясь к моим мыслям, к моей боли, к тому хаосу, что разрывал меня изнутри. Я не знала, сколько времени просидела вот так — час, два, целую вечность. Время утратило смысл, как и всё остальное.</p><p>Я думала о нём.</p><p>Об Армане.</p><p>О нас...</p><p>Мы были словно Аид и Персефона — он, властелин своего тёмного царства, не знающий пощады, и я, похищенная, уведённая в его мрак против воли. Но даже Персефона в конце концов возвращалась к свету, а я… я уже не знала, где мой свет. И есть ли он вообще.</p><p>Он забрал меня из дома, который я считала крепостью, и сделал пленницей в своём особняке, среди людей, которые смотрели на меня как на врага. Я ненавидела его. Мечтала о побеге. Считала каждый день в его доме проклятием.</p><p>Но чем дольше я оставалась рядом с ним, тем меньше понимала, кто из нас двоих на самом деле был пленником.</p><p>Аид тоже не был свободен. Его держало подземное царство — долг, власть, тьма, от которой он не мог отказаться. И Арман был таким же: скованным по рукам и ногам своей семьёй, своей войной, своей жестокостью, которая стала для него второй кожей. Он не умел иначе. Не умел быть мягким. Не умел просить. Не умел любить без боли.</p><p>А я… я стала той, кто напомнил ему, что он всё ещё живой.</p><p>Он смотрел на меня так, как не смотрел ни на кого. Я видела это. В его глазах, в его молчании, в его руках, которые замирали в сантиметре от меня, будто он боялся прикоснуться. Боялся, что если дотронется, то уже не сможет отпустить. И я боялась этого вместе с ним.</p><p>Но я всё равно предала его.</p><p>Заманила в ловушку, зная, что он пойдёт за мной, потому что… потому что я имела для него значение. Так он сказал. И я использовала это.</p><p>Я закрыла глаза и уткнулась лбом в холодное стекло. Дождь за окном уже не просто стучал — он рыдал, захлёбываясь, как будто само небо оплакивало то, что я натворила. И, может, так оно и было. Может, там, наверху, кто-то знал, что этой ночью я убила не только Армана Демиреля, но и ту часть себя, которая ещё могла верить в прощение.</p><p>И теперь из-за меня он где-то там. На холодном берегу. Один. Избитый. Возможно, мёртвый.</p><p>Я зажмурилась, пытаясь отогнать эту мысль, но она впивалась в меня, как заноза, которую невозможно вытащить. Она пульсировала в висках, отдавалась в груди, разливалась по венам ледяным ядом. Если он умер...</p><p>Нет. Я не могла думать об этом. Не сейчас. Не так.</p><p>Дверь скрипнула.</p><p>Я не обернулась. Знала, кто это. Слышала его тяжёлые, неровные шаги, чувствовала запах дождя, который он принёс с собой. Ильяс вошёл в комнату, остановился у порога и молчал. Я слышала его дыхание — сбитое, хриплое, как после долгой драки.</p><p>— Мерьем, — позвал он.</p><p>Я не ответила. Продолжала смотреть в окно, хотя видела в нём только его отражение — смутное, искажённое, как призрак.</p><p>Я разглядела его в стекле. Разбитую губу. Тёмный кровоподтёк на скуле. Ссадины на лбу. Рубашку, порванную на плече. Костяшки пальцев, содранные до мяса.</p><p>Он выглядел так, будто побывал в аду.</p><p>— Что с твоим лицом? — спросила я, не оборачиваясь.</p><p>Ильяс замер. Он явно не ожидал этого вопроса. Молчал долго, так долго, что я уже решила — не ответит. Но потом он тяжело вздохнул и прошёл в комнату, опускаясь на край кровати.</p><p>— Встретил на дороге одного старого знакомого, — сказал он, и в голосе его звякнула кривая усмешка. — Младший Демирель. Эмир.</p><p>Я медленно повернула голову. Теперь я смотрела на него напрямую, не через отражение. В груди что-то сжалось.</p><p>— Эмир? — переспросила я. — Он напал на тебя?</p><p>— Подрезал на трассе. Выскочил из машины, как бешеный. Требовал сказать, где его брат. — Ильяс хмыкнул и потёр скулу, размазывая засохшую кровь. — Ну, я ему сказал. В общих чертах.</p><p>Я сглотнула. Сердце забилось быстрее, хотя я не хотела, чтобы это было заметно.</p><p>— И что было дальше?</p><p>— Драка. — Он пожал плечом, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Он зверь, этот Эмир. Но вспыльчивый. Совсем не думает головой. Если бы не его братец Кенан, который приехал его вытаскивать, я бы, может, и не уехал оттуда.</p><p>— Кенан? — Я нахмурилась. — Они оба там были?</p><p>— Да. Старший приехал, как всегда, в последний момент. Развёл нас, как детей. Увёз своего щенка. — Ильяс откинулся на кровати, запрокинув голову. — Но мне плевать. Пусть бесятся. Пусть ищут. Всё равно уже поздно.</p><p>Я отвернулась к окну. Дождь продолжал барабанить по стеклу. Внутри у меня всё дрожало, но я не показывала этого. Не хотела, чтобы Ильяс видел, как сильно меня задело то, что он рассказал.</p><p>Эмир напал на него.</p><p>Эмир, который всегда был горячим, несдержанным. Эмир, который ненавидел меня с первого дня и не скрывал этого. Эмир, который сейчас, наверное, рвёт и мечет, потому что потерял брата.</p><p>Потерял из-за меня.</p><p>— Ты злишься, что я подрался? — спросил Ильяс, неверно истолковав моё молчание.</p><p>— Нет, — ответила я тихо.</p><p>— А что тогда? Опять эти твои мысли? — Он приподнялся на локтях, вглядываясь в мой затылок. — Мерьем, я не жалею. Ни о чём. И не буду жалеть. Этот пёс Демирель получил то, что заслужил. И его братья пусть захлёбываются в своей злобе. Мне всё равно.</p><p>Он говорил жёстко, уверенно.</p><p>— Ильяс, — сказала я, и голос мой прозвучал так глухо, что он замолчал. — А ты знаешь, где Арман сейчас?</p><p>— Зачем тебе? — Он напрягся.</p><p>— Просто ответь.</p><p>Он молчал. Долго, как будто решал, стоит ли говорить мне правду. Потом сел, сцепил руки в замок и уставился в пол.</p></section><section><title><p>32 глава</p></title><p>Я очнулся от запаха табака.</p><p>Резкий, с примесью чего-то травянистого — так пахло в доме старого рыбака, в его пропитанных солью стенах, в его грубых шерстяных одеялах, которыми он меня укрыл. Я лежал на чём-то жёстком — кажется, на деревянной лавке, застеленной старым матрасом, — и смотрел в потолок, по которому метались тени от огня.</p><p>Сколько я пролежал? Час? День? Два?</p><p>Тело отозвалось болью, как только я попытался пошевелиться. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав — всё кричало, протестуя против малейшего движения. Но я заставил себя приподняться, опираясь на локоть. Перед глазами поплыло, к горлу подкатила тошнота, и я на секунду замер, пережидая.</p><p>— Очнулся, — раздался голос.</p><p>Я повернул голову. Старик сидел у печи, на низком табурете, и набивал трубку. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая карта, было спокойным и сосредоточенным. Он не смотрел на меня, но я чувствовал, что он следит за каждым моим движением — как следят за зверем, который может броситься в любой момент.</p><p>— Сколько я... — голос сорвался, и я закашлялся.</p><p>— Считай, ночь и полдня, — ответил он, не поднимая головы. — Ты был плох. Я уж думал, не очнёшься.</p><p>Я опустился обратно на матрас, глядя в потолок. Печь гудела, в доме было тепло, но холод не уходил — он засел глубоко, в костях, в крови, в самом нутре, и я не знал, уйдёт ли он когда-нибудь вообще.</p><p>— Где я? — спросил я.</p><p>— У моря, — хмыкнул старик. — Там же, где ты и лежал.</p><p>Я молчал. Перед глазами снова всплыло: вода, смыкающаяся над головой, её вкус — солёный, ледяной, отвратительный. И лицо Мерьем, искажённое слезами, когда её волокли к машине. Она оглянулась. Она всё-таки оглянулась. И в этом взгляде было то, что я не мог забыть, сколько бы ни пытался.</p><p>— Ты кого-то ищешь? — спросил старик, выбивая трубку о край печи.</p><p>— Нет, — ответил я. — Меня ищут.</p><p>Он кивнул, как будто этот ответ его устроил. Поднялся, подошёл к столу, налил что-то из тёмной бутылки в кружку и протянул мне.</p><p>— Пей. Это не лекарство, но полегчает.</p><p>Я взял кружку. Жидкость пахла травами и спиртом. Я сделал глоток — горло обожгло, но я не поморщился. Наоборот, боль показалась мне отрезвляющей, возвращающей к жизни.</p><p>— Ты не спрашиваешь, кто я и что со мной случилось, — произнёс я, возвращая кружку.</p><p>— А зачем? — старик пожал плечами. — Я старый человек, сынок. Я видел много таких, кого жизнь выбрасывает на берег. Одни хотят говорить, другие — нет. Ты из вторых. И я тебя не виню. Иногда слова не помогают.</p><p>Я закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала она — её волосы, разметавшиеся по подушке, её дыхание, тихое, как шелест листвы. Я слышал её голос: «Ты можешь вывезти меня отсюда? Куда-нибудь. Хотя бы на день». И я повёз. Потому что не мог отказать. Потому что она была единственной, ради кого я готов был встретиться с морем, которое ненавидел больше всего на свете.</p><p>И она это знала.</p><p>И всё равно привела меня туда.</p><p>— У тебя есть телефон? — спросил я, не открывая глаз.</p><p>— Есть, — ответил старик. — Только связь здесь плохая. Иногда ловит, иногда нет. А тебе куда звонить?</p><p>— Неважно. Дайте мне его.</p><p>Он не стал спорить. Вышел в соседнюю комнату, чем-то погремел, вернулся и положил на край лавки старый, потёртый мобильник с треснувшим экраном. Я взял его, повертел в руках.</p><p>— Работает? — спросил я.</p><p>— Если выйти на улицу, — ответил старик. — В доме почти не ловит.</p><p>Я сел. Это было ошибкой — боль в рёбрах прострелила так, что перед глазами потемнело. Но я сдержал стон, сжав зубы. Старик наблюдал за мной с тем же спокойным, изучающим вниманием, как и в первый раз.</p><p>— Тебе надо лежать, — сказал он.</p><p>— Мне надо идти, — ответил я.</p><p>— Далеко уйдёшь? — он усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. — На ногах не стоишь. И рука у тебя сломана. Я, конечно, вправил как мог, но кость ходит. Нужен врач.</p><p>— Обойдётся.</p><p>— Как знаешь.</p><p>Я поднялся. Медленно, опираясь на здоровую руку, превозмогая боль, которая отзывалась в каждом мускуле. Ноги дрожали, но я стоял. Старик смотрел на меня и качал головой.</p><p>— Гордость — вещь хорошая, — произнёс он. — Но только до тех пор, пока не загонит в могилу.</p><p>Я не ответил. Сделал шаг к двери, второй, третий. На пороге остановился, схватившись за косяк, чтобы не упасть. Ветер ударил в лицо, принеся запах моря и гниющей рыбы. Шум прибоя здесь был ближе, оглушительнее, и от него внутри всё сжималось.</p><p>Я вышел во двор.</p><p>Небо было серым, низким, набухшим дождём. Вдалеке, за редкими домиками рыбаков, угадывалась тёмная полоса моря. Чайки с криками носились над берегом, дрались за объедки. Где-то лаяла собака.</p><p>Я поднял телефон, пытаясь поймать сеть. Пальцы не слушались, руки тряслись. Я отошёл дальше от дома и наконец увидел на экране два деления.</p><p>Набрал номер.</p><p>Гудки. Один. Второй. Третий.</p><p>— Да, — голос Кенана был резким, как удар хлыста. Он не любил незнакомые номера. Особенно сейчас.</p><p>— Это я, брат.</p><p>Тишина. Короткая, звенящая, как натянутая струна.</p><p>— Арман? — в его голосе я услышал то, чего не слышал никогда прежде. Не тревогу. Не облегчение. А что-то надломленное, почти хриплое. — Ты... ты жив?</p><p>— Жив, — ответил я. — Избит, но жив.</p><p>— Где ты?!</p><p>— Недалеко от моря, в доме у старика.</p><p>— Я найду, — сказал Кенан. — Не выходи на дорогу. Сядь и жди.</p><p>— Кенан, — я помедлил, собираясь с силами. — Она знала. С самого начала знала.</p><p>Он не ответил сразу. Только короткий выдох — и снова тишина.</p><p>— Мы это обсудим, когда я тебя заберу, — сказал он наконец. — А сейчас сиди и не дёргайся. Понял?</p><p>— Понял.</p><p>— И ещё, Арман... — он запнулся. — Эмир чуть не убил Ильяса.</p><p>Я сжал телефон.</p><p>— Что?</p><p>— Он поехал к Оксоям. Выследил Ильяса. Подрезал на дороге и избил. Если бы я не вмешался... — Кенан не договорил. — Короче, возвращайся. У нас есть незаконченные дела, брат. Они поплатятся за всё.</p><p>— Возвращаюсь, — сказал я и отключился.</p></section><section><title><p>33 глава</p></title><p>Месяц.</p><p>Целый месяц я собирал себя по кусочкам — так, как собирают разбитую вазу, зная, что трещины останутся навсегда, но она снова сможет держать воду. Врачи вправляли кости, сшивали рваные раны, выводили соль из лёгких, а Кенан — Кенан делал то, что умел лучше всех: превращал мою боль в оружие.</p><p>Никто не знал, что я жив.</p><p>Мир считал, что Арман Демирель исчез. Что море забрало его, как забирало многих, кто осмелился перейти дорогу не тем людям. Оксои праздновали. Шахин, старый лис, наверняка поднимал бокал за то, что его дочь оказалась лучшей приманкой, чем целая армия. Ильяс, должно быть, чувствовал себя героем. А Мерьем...</p><p>Я стоял у окна своей спальни и смотрел, как за стеклом сгущаются сумерки. Месяц. Тридцать дней и тридцать ночей, каждая из которых была пропитана её именем, её лицом, её предательством, которое я прокручивал в голове, как заезженную пластинку. Я не позволял себе ни одной слабости. Ни одного момента, когда рука сама тянулась к телефону, чтобы узнать, как она там, в своём отчем доме, среди своих.</p><p>Вместо этого я работал.</p><p>Кенан докладывал каждое утро. Мы перехватывали переговоры Оксоев, внедряли людей в их окружение, пускали ложные сведения через подставных партнёров. И когда Шахин клюнул на предложение «иностранных инвесторов» — тех самых, что сулили ему контракт на поставку оружия через порт, — я понял: пора.</p><p>Сегодня Оксои устраивали приём. Большой, пафосный, в их родовом особняке, куда съедутся все главы кланов, чтобы отпраздновать сделку, которая должна была вознести Шахина на вершину. Он не знал, что сделка — фальшивка. Что инвесторы — мои люди. Что каждый документ, который он подписал, — петля на его шее.</p><p>Он должен мне баснословные деньги.</p><p>И сегодня я приду за ними.</p><p>Я поправил манжеты рубашки — чёрной, как и весь костюм, сшитый на заказ специально для этого вечера. Пальцы двигались легко, уверенно, без следа той дрожи, что преследовала меня первые недели. Сломанная рука срослась — не идеально, но достаточно, чтобы держать оружие. Рёбра всё ещё ныли по ночам, напоминая о себе. Но боль я давно научился превращать в топливо.</p><p>В отражении окна я видел себя — бледного, осунувшегося, с новым шрамом, рассекающим бровь. Я выглядел так, как должен выглядеть человек, вернувшийся с того света. И это было кстати.</p><p>— Ты готов?</p><p>Я обернулся. В дверях стоял Кенан — чёрный костюм, безупречная рубашка, холодное, сосредоточенное лицо. Он не спрашивал о моём состоянии. Знал, что я отвечу одинаково в любом случае.</p><p>— Готов, — ответил я, беря со стола запонки.</p><p>Кенан шагнул в комнату, тихо прикрыв за собой дверь.</p><p>— Машины поданы. Эмир и Дефне ждут внизу. Нурай тоже.</p><p>Я кивнул, не оборачиваясь.</p><p>— Дэниз?</p><p>— Остаётся с Лейлой. Она знает, что делать, если что-то пойдёт не так.</p><p>— Хорошо.</p><p>Я застегнул запонки — серебряные, с гравировкой «Д» — и одёрнул пиджак. В зеркале отразился человек, которого я не видел уже давно. Не тот, что лежал на берегу, истекая кровью. Не тот, что задыхался ледяной водой. А тот, кого боялись. Тот, чьё имя произносили шёпотом. Тот, кто возвращался, чтобы забрать своё.</p><p>— Арман, — позвал Кенан, и в его голосе мелькнуло что-то, что он редко позволял себе показывать. — Ты уверен, что не хочешь отложить? Ты не до конца восстановился. Мы могли бы...</p><p>— Нет, — оборвал я. — Сегодня.</p><p>Он не стал спорить. Просто кивнул и вышел, оставив меня одного.</p><p>Я бросил последний взгляд в окно. Где-то там, в нескольких часах езды, она сейчас, наверное, стоит перед зеркалом, выбирая платье для вечера, который должен был стать триумфом её семьи. Она ещё не знает, что этот вечер станет началом конца. Что человек, которого она оставила умирать на берегу, войдёт в зал, как хозяин, и заставит её смотреть мне в глаза.</p><p>Я улыбнулся — медленно, холодно, зная, что эта улыбка не сулит ничего хорошего.</p><p>Спустившись в холл, я сразу уловил напряжение, повисшее в воздухе. Эмир стоял у лестницы, скрестив руки на груди, и сверлил взглядом Нурай, которая, в свою очередь, делала вид, что не замечает его, поправляя волосы перед большим зеркалом в позолоченной раме. Дефне сидела на диване, нервно теребя край тёмно-синего платья, и бросала то на одного, то на другую короткие, нечитаемые взгляды.</p><p>Нурай.</p><p>Она обернулась, едва услышав мои шаги, и её лицо озарилось той особенной, собственнической улыбкой, которую я знал слишком хорошо. Высокая, стройная, с копной блестящих тёмных волос и глазами цвета расплавленного янтаря, она была красива — той красотой, что бросается в глаза сразу, бьёт по чувствам, не оставляя времени на раздумья. Её отец, Айхан, был одним из моих самых доверенных партнёров по теневому бизнесу, а сама Нурай — моей любовницей, когда мне требовалась просто разрядка.</p><p>Она подошла ко мне, не скрывая улыбки, и поправила лацкан моего пиджака.</p><p>— Ты выглядишь убийственно, — сказала она, понизив голос, но достаточно громко, чтобы слышали все. — Впрочем, как всегда.</p><p>— Нурай, — коротко кивнул я.</p><p>— Дорогой, — она склонила голову, и в её глазах блеснуло лукавство. — Я скучала.</p><p>— Мы виделись вчера.</p><p>— Это было вчера.</p><p>Я не ответил. Прошёл мимо неё к Дефне, которая поднялась с дивана и шагнула мне навстречу. Она выглядела уставшей, но собранной. В её глазах читалась тревога, которую она не могла скрыть полностью, как бы ни старалась.</p><p>— Арман, — тихо произнесла она, беря меня за руку. — Ты правда этого хочешь?</p><p>— Так надо.</p><p>— Я знаю, что надо. Но... — она запнулась, бросив быстрый взгляд в сторону Нурай, — это будет тяжело. Для всех.</p><p>— Я справлюсь.</p><p>— Я знаю. — Она чуть сжала мою ладонь. — Но, Мерьем...</p><p>— Дефне, — перебил я, но мягко, не позволяя в голосе прозвучать ни капли раздражения. — Я знаю, что делаю.</p><p>Она кивнула, отпустила мою руку и отступила. Я видел, что она не убеждена, но не будет спорить. Дефне умела поддерживать, не навязываясь. За это я ценил её больше, чем мог бы выразить.</p></section><section><title><p>34 глава</p></title><p>Я осталась одна.</p><p>Дом опустел. Гости разъехались быстро, без лишних слов, как бегут с тонущего корабля. Их лица, ещё недавно расплывавшиеся в угодливых улыбках, теперь были напряжёнными, почти испуганными. Они исчезали один за другим, растворяясь в ночи, как будто сам воздух нашего дома стал для них ядовитым. И я не винила их. Я сама задыхалась в этих стенах.</p><p>Скорая увезла отца. Мать поехала с ним. Ильяс тоже. Айнур уехала следом, вся в слезах, растерянная, злая. Меня никто не позвал с собой. Никто не сказал ни слова. Просто оставили здесь, в пустом, гулком доме, как вещь, о которой не вспомнили в суматохе.</p><p>Так было всегда. Я была либо объектом оскорблений для матери, либо обузой. Никогда — человеком.</p><p>Я сидела на полу в гостиной, привалившись спиной к холодной стене. Вокруг царил хаос: опрокинутые бокалы, смятые салфетки, чьи-то забытые перчатки на кресле, разбитая ваза у камина. Пахло алкоголем, духами и страхом. Где-то наверху хлопнула дверь, но я не вздрогнула. Мне было всё равно.</p><p>Голова кружилась. Всё ещё.</p><p>Я так и не смогла прийти в себя после его появления. Каждое воспоминание об этом вечере — о нём, о Нурай, о том, как он смотрел сквозь меня, — вспыхивало в сознании, как молния, и оставляло после себя чёрный, выжженный след. Меня мутило. Я не помнила, когда в последний раз нормально ела. Кажется, утром. А может, и вчера.</p><p>Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Платье сбилось, туфли я давно сбросила. Меня бил озноб, хотя в доме было тепло. Всё тело казалось чужим — лёгким, пустым, как оболочка, из которой вынули душу.</p><p>Я винила себя.</p><p>Во всём.</p><p>В том, что отец в больнице. В том, что мать плакала — я никогда не видела, чтобы она плакала так искренне, так отчаянно. В том, что Ильясу снова приходится склонять голову. В том, что Айнур смотрела на меня с ненавистью, хотя это её обычное состояние. В том, что Демирели вошли в наш дом, как хозяева, и уничтожили всё, что нам было дорого.</p><p>Но самое страшное — я винила себя не только за это.</p><p>Я винила себя за то, что не смогла. Не смогла доиграть свою роль до конца. Не смогла остаться холодной, когда увидела его. Не смогла скрыть то, как сильно он всё ещё владеет мной.</p><p>И за это я ненавидела себя больше всего.</p><p>Если бы меня не было… Если бы я не родилась в этой семье… Если бы я не существовала вообще…</p><p>Всё было бы иначе.</p><p>Отец не был бы доведён до удара. Мать бы не стыдилась меня. Ильяс не лез бы в самое пекло, чтобы вытащить меня из лап врага. Арман никогда не узнал бы, каково это — быть преданным той, которую он…</p><p>Нет.</p><p>Он никогда не любил меня. Он хотел обладать. Хотел сломать. Хотел отомстить. А я дала ему оружие против собственной семьи.</p><p>Я закрыла глаза и прислонилась затылком к стене. Слёз уже не было. Они закончились, как заканчивается вода в пересохшем колодце. Вместо них осталась глухая, звенящая пустота, которая заполняла меня изнутри, как чёрная вода — трюм тонущего корабля.</p><p>Не помню, как встала.</p><p>Просто в какой-то момент ноги сами подняли меня, и я пошла. Через гостиную, через холл, мимо зеркала, в котором не узнала себя. Толкнула дверь и вышла в ночь.</p><p>На улице было холодно. Пронизывающий ветер тут же пробрался под платье, но я не остановилась. Шла босиком по гравию, по мокрой от недавнего дождя траве, по тёмным аллеям, где фонари горели через один. Я не чувствовала ни холода, ни боли. Только пустоту. И странное, почти блаженное спокойствие.</p><p>Всё кончено.</p><p>Эта мысль пришла не как удар — мягко, как будто кто-то накрыл меня одеялом. Всё кончено. Больше не нужно бороться. Не нужно притворяться. Не нужно нести на себе груз, который сломал мне плечи.</p><p>Я шла и шла, не разбирая дороги. Город был пуст — ни машин, ни прохожих. Только ветер да я. И тени, что качались в свете редких фонарей. В голове было тихо, как перед грозой. Все мысли исчезли. Осталось только одно — тихое, ровное, как пульс: «Хватит. Хватит. Хватит».</p><p>Мост.</p><p>Он вырос передо мной внезапно, из тумана, как спасение. Высокий, каменный, старый, он нависал над рекой, чёрной и неподвижной внизу. Я стояла на его краю, держась за холодные перила, и смотрела в воду. Она была как зеркало — тёмная, глубокая, без единой ряби. Казалось, она звала меня. Казалось, она ждала.</p><p>Ни одной души вокруг. Только я и ночь. И мост. И вода.</p><p>Я перекинула ногу через перила.</p><p>Это оказалось легче, чем я думала. Просто движение — и вот я уже сижу на краю, спиной к пустоте, лицом к городу. Ветер толкает в спину, как будто подгоняет: давай. Не тяни. Всё кончено.</p><p>Я разжала руки.</p><p>И в этот момент чьи-то пальцы сомкнулись на моих запястьях.</p><p>Я не успела даже вскрикнуть. Меня рвануло назад — сильно, грубо, — и я впечаталась спиной в чью-то твёрдую, широкую грудь. Меня обхватили руками, крепко, до боли в рёбрах, прижимая к себе, не давая шевельнуться. Знакомый запах ударил в нос — сандал, табак, холодный ночной ветер.</p><p>Арман.</p><p>Я задрожала, попыталась вырваться, но он сжал меня сильнее.</p><p>— Пусти, — прошептала я, не узнавая собственного голоса. — Пусти.</p><p>— Что ты творишь? — его голос прозвучал над самым ухом. Низкий, хриплый, злой. В нём не было ни капли нежности. Только ярость, сдерживаемая усилием воли. — Решила утопиться?</p><p>— Тебе какое дело?</p><p>— Такое, — он развернул меня к себе резко, так, что мои волосы хлестнули по лицу. — Ты думаешь, я позволю тебе так легко уйти? Думаешь, после всего, что ты сделала, я дам тебе просто спрыгнуть с моста?</p><p>Я посмотрела на него. Его лицо было в тени, но я видела глаза — тёмные, горящие синим пламенем, бешеные. Он смотрел на меня, как на врага. Как на вещь, которую он не позволит сломать, потому что она принадлежит ему.</p><p>— Это моя жизнь, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — И я вправе решать.</p><p>— Твоя жизнь? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Ты давно себе не принадлежишь, Мерьем. Ты принадлежишь мне. Я платил за тебя кровью. Ты — мой должник. И я не позволю тебе умереть, пока ты не заплатишь.</p></section><section><title><p>35 глава</p></title><p>Я стоял у окна своего кабинета, глядя, как дождь размывает огни города. В воздухе висел запах табака и виски — привычный коктейль, который давно перестал меня успокаивать. На столе лежал телефон. Я ждал звонка.</p><p>Он зазвонил ровно в восемь.</p><p>— Господин Демирель, — голос начальника охраны звучал ровно, без эмоций. — Шахин Оксой очнулся. Час назад. Врачи говорят, стабилен, но слаб. Речь сохранил, память тоже. Охрана на месте, но мы можем обеспечить доступ.</p><p>— Хорошо, — я отключился, не дослушав.</p><p>Я накинул пальто, не торопясь, хотя внутри всё горело нетерпением.</p><p>Больница встретила меня холодным светом и тем самым запахом, который был только у них. Я шёл по коридору третьего этажа, и охранники расступались передо мной, как волны перед носом корабля.</p><p>У дверей палаты стояла семья Оксой.</p><p>Мать Мерьем — худая, с лицом, застывшим в маске ненависти, — стояла первой. Увидев меня, она шагнула вперёд, преграждая путь. Её пальцы дрожали, но голос был твёрд, как камень:</p><p>— Ты... — она выдохнула это слово, как проклятие. — Как ты смеешь? Как ты смеешь приходить сюда, после всего, что ты сделал? Ты разрушил нашу семью! Ты довёл моего мужа до больничной койки!</p><p>Я остановился. Посмотрел на неё сверху вниз — без злости, без насмешки. Просто отметил про себя, как она изменилась всего за день после того, как её муженёк слёг. Как сломалась осанка, как потухли глаза. Она всегда была холодной, но теперь в ней не осталось ничего, кроме злобы.</p><p>— Я пришёл поговорить с Шахином, — сказал я ровно. — Не с вами.</p><p>— Ты не войдёшь! — она почти кричала, и её голос сорвался на визг. — Ты не имеешь права! Ты — чудовище! Ты — проклятие нашей семьи! Будь ты проклят, Демирель! Будь ты проклят вместе со своим родом!</p><p>Я выдержал её взгляд. Внутри не дрогнуло ничего.</p><p>— Ваши проклятия, ханым, — произнёс я тихо, — я слышал от людей и пострашнее. От тех, кто умирал с моим именем на губах. И, как видите, я всё ещё здесь. Так что оставьте их для тех, кто верит в силу слов.</p><p>Она отшатнулась, как от пощёчины. Айнур, стоявшая чуть поодаль, сжала кулаки, но промолчала — умнее матери, или просто трусливее. А Ильяс шагнул вперёд. Он встал между мной и дверью, скрестив руки.</p><p>— Ты не войдёшь, — сказал он глухо.</p><p>Я посмотрел на него. На человека, который держал Мерьем за руку на том берегу. На того, кто отдал приказ избить меня до полусмерти и бросить в море.</p><p>— Ильяс, — произнёс я, и в голосе моём не было ни капли эмоций. — Если ты сейчас не отойдёшь, я сделаю так, что вы не только лишитесь всех денег, сделок и партнёров, но ещё и останетесь без крыши над головой. Но если сейчас ты не будешь стоять у меня на пути, у вас будет возможность всё это вернуть. Ты меня понял?</p><p>Он смотрел на меня. Долго. Я видел, как в его глазах борются ненависть, страх и что-то ещё — может, понимание, что всё кончено. Потом он отступил. Молча. Не сказав ни слова.</p><p>Дверь открылась.</p><p>Шахин лежал на кровати, опутанный трубками, с лицом серым, как пепел. Увидев меня, он дёрнулся — слабо, беспомощно, — и в его глазах вспыхнул страх.</p><p>— Дьявол... — прошептал он, и голос его был хриплым, сорванным.</p><p>— Он самый, — я подошёл к кровати, не садясь, и посмотрел на него сверху вниз. — Живой. Вопреки всему, что ты планировал.</p><p>Он сглотнул. Пальцы на одеяле сжались в кулак.</p><p>— Что тебе нужно?</p><p>— Мне нужно, чтобы ты выслушал, — я говорил спокойно, размеренно, как говорят с человеком, у которого нет выбора. — Я не пришёл тебя убивать. Не пришёл мстить. Я пришёл предложить тебе сделку.</p><p>— Сделку? — он усмехнулся, и это было жалкое зрелище — усмешка на лице полудохлого. — После всего, что ты сделал? После того, как ты уничтожил мой склад, убил моих людей, довёл меня до инфаркта?</p><p>— Твои люди погибли, потому что ты позволил своей дочери играть в игры, которые ей не по силам, — ответил я. — А инфаркт ты заработал сам, когда понял, что подписал бумаги, которые отдают мне всё, что у тебя есть. Включая дом. Включая счета. Включая имя.</p><p>Он побледнел ещё сильнее. Я видел, как трубки задрожали, как забился пульс на виске.</p><p>— Что ты хочешь? — выдавил он.</p><p>Я наклонился чуть ближе.</p><p>— Я хочу Мерьем.</p><p>Он замер. Посмотрел на меня — долго, изучающе, как будто пытался понять, шутка это или безумие. Потом хрипло рассмеялся.</p><p>— Ты... ты хочешь мою дочь? После всего, что ты сделал ей? После того, как она тебя предала? После того, как она тебя чуть не убила?</p><p>— Именно поэтому, — ответил я. — Я хочу, чтобы она была моей. Официально. По закону. Я женюсь на ней. И тогда всё, что я забрал, вернётся к вам. Склад. Деньги. Имя. Всё.</p><p>Шахин молчал. Я видел, как в его глазах мелькают мысли — быстрые, лихорадочные. Он считал. Взвешивал. Искал подвох. И не находил.</p><p>— Ты... ты серьёзно? — прошептал он.</p><p>— Абсолютно.</p><p>— И что даст тебе этот брак? Неужели ты влюблён в неё?</p><p>— Это не твоя забота, — отрезал я. — Твоя забота — сказать «да». Или «нет». И если «нет» — я ухожу. И ты остаёшься ни с чем. Ни дома, ни денег, ни имени. Твоя жена будет проклинать тебя до конца дней. Твоя старшая дочь никогда не выйдет замуж, потому что все кланы Турции знают, что между нами было. А твой сын... — я выдержал паузу, — твой сын будет до конца жизни скрываться от моих людей. Я найду его. Везде. И он ответит за то, что сделал на том берегу.</p><p>Шахин закрыл глаза.</p><p>Я видел, как он борется с собой. Как в нём борются гордость и страх. Жадность и что-то, что ещё осталось от отца. Но я знал, что он выберет. Знал с самого начала. Шахин Оксой любил только одного человека — себя.</p><p>— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Хорошо. Я согласен.</p><p>Я кивнул. Не испытывая ни торжества, ни радости. Просто отметил про себя: ещё один шаг сделан.</p><p>— Детали обсудим позже. Пока — никому. Ни жене, ни сыну. Ни ей. Особенно ей. Ты меня понял?</p><p>— Понял, — прошептал он.</p><p>Я развернулся и вышел.</p><p>В коридоре стояли они — все трое. Мать, Айнур, Ильяс. Они смотрели на меня с ненавистью, страхом и бессилием. Я прошёл мимо, не удостоив их взглядом. Они больше не имели значения.</p></section><section><title><p>36 глава</p></title><p>Ночь я провёл в кабинете.</p><p>Не спал — просто сидел в кресле у окна, смотрел, как дождь размывает огни Стамбула, и пил виски, которое давно перестало согревать. В голове крутились обрывки вчерашнего разговора с Шахином, её лицо в больничном холле, её тело, обмякшее в моих руках. Врачи сказали — истощение. Стресс. Ничего серьёзного. Но я видел её глаза, когда она падала. Пустые. Как у человека, который уже смирился с тем, что не проснётся.</p><p>Я не должен был думать об этом.</p><p>Я не должен был думать о ней.</p><p>Но мысли возвращались снова и снова, как волны, которые бьются о скалы, — упрямые, неизбежные, разрушающие. Я ненавидел себя за эту слабость. За то, что позволил ей остаться в своей голове. За то, что не смог выжечь её оттуда, как выжигают клеймо.</p><p>К утру дождь стих. Небо было серым, низким, тяжёлым. Я принял душ, переоделся в чёрную рубашку и костюм и спустился в столовую, где уже собралась семья.</p><p>Кенан сидел по правую руку от моего места, изучая какие-то бумаги. Эмир, мрачный и невыспавшийся, ковырялся вилкой в тарелке с омлетом, не проявляя к еде ни малейшего интереса. Дефне — с левой стороны, а рядом с ней Дэниз, играющий в планшет и болтающий ногами под столом.</p><p>Когда я вошёл, все подняли головы.</p><p>— Доброе утро, — сказал я, усаживаясь во главе стола.</p><p>— Доброе, — отозвался Кенан, откладывая бумаги. — Как ты?</p><p>— Хорошо.</p><p>Он кивнул, не задавая лишних вопросов. За годы, что мы провели вместе, он научился понимать, когда я не хочу говорить. Эмир, в отличие от него, не умел молчать.</p><p>— Ты видел её? — спросил он резко, глядя на меня в упор.</p><p>Я почувствовал, как что-то внутри сжалось, но не подал виду. Спокойно взял чашку с кофе, отпил.</p><p>— Видел.</p><p>— И? — он отложил вилку. — Что ты собираешься делать? Она в больнице. Её отец в больнице. Весь их клан — в руинах. Ты получил, что хотел. Так почему ты всё ещё... — он запнулся, подбирая слово, — ...ходишь с таким лицом, будто тебе кирпич на голову упал?</p><p>— Эмир, — предупреждающе произнесла Дефне, бросив на него взгляд.</p><p>— Что? Я правду говорю. Он должен был радоваться. Он победил. Но вместо этого сидит тут с таким видом, будто его самого похоронили.</p><p>Я поставил чашку на стол. Медленно. Аккуратно. И посмотрел на брата.</p><p>— Ты закончил? — спросил я тихо.</p><p>Эмир замер. Уловил. Отвёл глаза.</p><p>— Прости, — буркнул он. — Я просто... не понимаю.</p><p>— Я знаю, что ты не понимаешь, — ответил я, и голос мой прозвучал ровно. — И не надо. Это моё дело. И моё решение.</p><p>Повисла тишина. Дэниз поднял голову от планшета, посмотрел на нас — на меня, на Эмира, на Дефне — и что-то почувствовал. Дети всегда чувствуют. Даже когда не понимают слов.</p><p>— Дядя Арман, — позвал он.</p><p>Я повернулся к нему. Его лицо — открытое, чистое, без тени тех теней, что преследовали нас, взрослых. Я заставил себя улыбнуться.</p><p>— Что, малыш?</p><p>— Ты сегодня грустный, — сказал он просто. — Как будто потерял что-то.</p><p>Я замер.</p><p>Дефне положила руку на плечо сына.</p><p>— Дэниз, ешь.</p><p>Но мальчик не отводил от меня глаз. И в этом взгляде было столько понимания, что мне стало не по себе.</p><p>— Я не потерял, — ответил я. — Я нашёл.</p><p>— Что нашёл? — не понял он.</p><p>— Кое-что важное, — я отвёл взгляд, снова беря чашку. — Ешь. Потом поговорим.</p><p>Он кивнул и вернулся к игре. А я сидел, чувствуя, как внутри что-то сжимается от его слов. «Как будто потерял что-то». Мальчик был прав. Я терял. Каждый день. Каждый час. Себя. Свои ориентиры. Свою способность ненавидеть так же сильно, как раньше.</p><p>Днём я поехал в офис.</p><p>Дел было много. Слишком много. Склад Оксоев нужно было переоформить, людей — перераспределить, бумаги — подписать. Я работал как машина, не позволяя себе ни минуты передышки. Встречи, звонки, доклады.</p><p>Но где-то к вечеру, когда все ушли, я поймал себя на том, что снова смотрю в окно. Привычного дождя не было, но небо оставалось серым, и в этой серости было что-то, что напоминало мне о ней. Её глаза. Карие. Пустые. Усталые.</p><p>Я не должен был ехать.</p><p>Всю дорогу до больницы я говорил себе это — снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было остановить меня. Я не должен был. Не имел права. Не после всего. Не после того, как сам же сказал ей: «Выходи из машины. И больше не пытайся со мной заговорить». Не после того, как поклялся себе, что ноги моей больше не будет рядом с ней. Что она — прошлое. Что её имя выжжено из меня, как клеймо, которое больше не болит.</p><p>Но машина сама свернула к больнице.</p><p>Я не помнил, как оказался у её палаты. Не помнил, как прошёл мимо поста медсестры — её не было, как и охраны, которую я сам же и снял, приказав оставить её одну. Не помнил, как открыл дверь.</p><p>Помнил только, как замер на пороге.</p><p>Она спала.</p><p>Палата была погружена в полумрак — только тусклый свет от настольной лампы у кровати разгонял темноту по углам. За окном моросил дождь, и его капли стекали по стеклу, оставляя за собой извилистые дорожки. В комнате пахло лекарствами, сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, знакомым. Её запахом.</p><p>Мерьем лежала на боку, свернувшись калачиком, как ребёнок. Волосы разметались по подушке чёрным шёлком, одна прядь упала на лицо, закрывая щёку. Ресницы отбрасывали тени на бледную кожу. Губы были чуть приоткрыты, и дыхание — тихое, ровное — было единственным звуком в этой стерильной тишине.</p><p>А рука... Её рука была прижата к животу, будто защищаясь.</p><p>Я замер.</p><p>Не дышал. Не двигался. Просто стоял и смотрел на неё — на эту женщину, которая предала меня, которая привела меня на смерть, которая разорвала меня на части и выбросила, как ненужный хлам. Она спала, и во сне её лицо было спокойным. Безмятежным. Ангельским.</p><p>Ангельским.</p><p>Я усмехнулся — беззвучно, горько, — чувствуя, как внутри всё сжимается от этой картины. Ангел. Святая. Невинная жертва. Именно такой она и казалась, когда я привёз её в свой дом в первый раз. Именно такой она была, когда смотрела на меня широко раскрытыми глазами и говорила, что ненавидит. Именно такой она пришла ко мне в ту ночь — с опущенными ресницами, с дрожащими губами, с ложью, которую я принял за правду.</p></section><section><title><p>37 глава</p></title><p>День выписки отца выдался на удивление ясным.</p><p>Солнце, робкое, осеннее, но всё же солнце, пробивалось сквозь серые тучи и заливало больничный двор бледным, негреющим светом. Я стояла у окна в своей палате, одетая в привезённое Айнур платье — тёмно-серое, строгое, почти траурное, — и смотрела, как санитары выкатывают отца на каталке к машине. Он выглядел лучше, чем в тот вечер, когда его увозили. Щёки порозовели, взгляд стал осмысленным, движения — увереннее. Врачи говорили, что кризис миновал, что сердце справляется, что при соблюдении режима он проживёт ещё долго. Долго. Я слышала это слово и не знала, радоваться ему или бояться.</p><p>Мать суетилась рядом с каталкой, что-то говорила врачам, отдавала распоряжения. Она не смотрела в мою сторону. С того дня, как узнала о беременности, она вообще перестала смотреть мне в глаза. Как будто я стала чем-то грязным, чего нельзя касаться взглядом, чтобы не запачкаться. Как будто я перестала быть её дочерью и превратилась в ошибку, которую нужно исправить.</p><p>Я знала, что она скажет, когда мы вернёмся домой.</p><p>Знала, что этот разговор неизбежен.</p><p>И всё равно шла к машине, не сопротивляясь. Потому что сопротивляться было некому и незачем. Потому что я устала. Потому что внутри меня, под сердцем, билась крошечная жизнь, ради которой я должна была держаться. Даже когда всё внутри кричало: «Беги».</p><p>Я села в машину — на заднее сиденье, рядом с матерью. Отец устроился впереди. Ильяс, мрачный и молчаливый, сел за руль второй машины, в которой ехала Айнур. Мы тронулись. Город поплыл за окнами — серый, мокрый, чужой. Я смотрела на него и не узнавала. Как будто за те дни, что я провела в больнице, мир изменился. Или это я изменилась. Или и то, и другое.</p><p>Мать молчала всю дорогу.</p><p>Это молчание было тяжелее любых слов. Оно давило на плечи, заполняло салон, вытесняло воздух. Я чувствовала его кожей — липкое, холодное, враждебное. И знала: она ждёт. Ждёт, когда мы останемся одни. Ждёт, когда сможет сказать то, что вертелось у неё на языке с того самого дня.</p><p>Отец тоже молчал. Но его молчание было другим — задумчивым, тяжёлым, как у человека, который несёт в себе что-то, что не решается произнести. Он смотрел в окно, и в его отражении я видела морщины, которых раньше не замечала, и седину, которой стало больше. Он постарел за эти дни. Сильно. И это тоже было моей виной.</p><p>Дом встретил нас тишиной.</p><p>Той самой звенящей, гулкой тишиной, которая бывает в местах, где недавно было горе. Слуги попрятались по своим углам, боясь показаться на глаза. Айнур сразу ушла к себе, буркнув что-то неразборчивое. Ильяс помог отцу дойти до гостиной и усадил его в кресло у камина, где тот всегда сидел. Я стояла в дверях, не зная, куда себя деть. Уйти к себе — значит показать, что боюсь. Остаться — значит принять бой, к которому я не была готова.</p><p>— Мерьем, — позвала мать. Голос её прозвучал ровно, почти ласково. Но я знала этот тон. Так она говорила перед тем, как ударить. — Сядь. Нам нужно поговорить.</p><p>Я села. На самый край дивана, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Как на допросе. Как на казни. Сердце билось где-то в горле, и я чувствовала, как под платьем, под тонкой тканью, холодеет кожа.</p><p>Ильяс хотел выйти, но мать остановила его:</p><p>— Останься. Это касается всех.</p><p>Он замер, нахмурился, но подчинился. Встал у камина, скрестив руки, и уставился на огонь. Айнур, которая уже поднималась по лестнице, тоже остановилась и, помедлив, вернулась. Села в кресло в углу, поджав ноги, и приготовилась смотреть. Смотреть, как меня будут разрывать на части.</p><p>Отец сидел в своём кресле, глядя на нас. Лицо его было непроницаемым, но в глазах — я видела — таилось что-то. Что-то, чего я не могла разгадать.</p><p>— Шахин, — начала мать, поворачиваясь к нему. — Я должна тебе кое-что сказать. О твоей дочери.</p><p>Отец кивнул. Медленно. Как будто уже знал, что услышит.</p><p>Мать выдержала паузу. Долгую, театральную, как актриса перед монологом. Потом произнесла — чётко, раздельно, глядя на меня, а не на него:</p><p>— Мерьем беременна.</p><p>Тишина.</p><p>Такая густая, что я слышала, как потрескивают дрова в камине, как тикают часы на стене, как бьётся моё собственное сердце. Ильяс дёрнулся, как от удара. Айнур приоткрыла рот, и в её глазах вспыхнуло что-то — не удивление, нет. Что-то более злое. Зависть? Торжество? Я не поняла.</p><p>Отец не двинулся. Только сжал подлокотники кресла — я видела, как побелели костяшки.</p><p>— От него, — продолжала мать, и её голос стал жёстче. — От Армана Демиреля. От человека, который уничтожил нашу семью. От нашего врага. Она носит его ребёнка. И я скажу тебе, что мы должны сделать.</p><p>Она повернулась ко мне. Прямо. Открыто. Без тени сомнения.</p><p>— Она сделает аборт.</p><p>Это слово ударило меня.</p><p>Не как пощёчина. Хуже. Как нож в живот. Я сжалась — инстинктивно, неконтролируемо, — обхватив себя руками, прижимая ладони к тому месту, где под сердцем билась крошечная жизнь. Мне стало больно. Физически больно. Как будто кто-то уже потянулся ко мне, чтобы вырвать её. Как будто слово «аборт» было не звуком, а лезвием, которое полоснуло по живому.</p><p>Я замотала головой. Молча. Не в силах произнести ни слова.</p><p>— Это не обсуждается, — отрезала мать. — Завтра я отведу её к врачу. Есть клиника, где делают чисто. Никто не узнает. Она избавится от этой... ошибки. И мы забудем. Всё. Как страшный сон.</p><p>— Нет, — прошептала я.</p><p>Все повернулись ко мне.</p><p>— Что? — мать прищурилась.</p><p>— Нет, — повторила я громче. Голос дрожал, но внутри — я чувствовала — поднималась та самая злость, которая всегда спасала меня. Та самая, которая заставила меня выстрелить в Армана. Та самая, которая не давала сдаться. — Я не буду делать аборт.</p><p>— Ты не в том положении, чтобы решать, — мать шагнула ко мне. — Ты опозорила семью. Ты предала нас. Ты принесла в дом ребёнка от нашего врага. И теперь ты думаешь, что имеешь право голоса?</p><p>— Имею, — я поднялась с дивана, чувствуя, как дрожат ноги. — Потому что это мой ребёнок. Мой. И я не позволю его убить.</p></section><section><title><p>38 глава</p></title><p>Доктор был пожилым, с усталыми глазами и мягкими руками. Он говорил ровно, без эмоций, но каждое его слово падало в меня, как камень в стоячую воду.</p><p>— Срок — пять недель, — произнёс он, глядя в бумаги. — Плод развивается нормально, но тонус матки повышен. Это опасно. Вам нужен полный покой, Мерьем-ханым. Никаких стрессов, никаких физических нагрузок. И... — он помедлил, подняв на меня глаза, — я обязан спросить. Вы рассматривали возможность прерывания? Учитывая обстоятельства, это было бы...</p><p>— Нет, — оборвала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я не рассматриваю.</p><p>Он кивнул, не споря. Что-то записал. Выписал витамины, магний, что-то ещё — я не слушала. Смотрела в окно, на серое небо, и думала о том, что скоро меня здесь не будет. Ни в этом кабинете, ни в этом городе. Ни в этой жизни.</p><p>Когда я вышла из кабинета, коридор был пуст. Я шла медленно, придерживаясь за стену — голова кружилась, хотя врач сказал, что это нормально, что это от давления, что это пройдёт. Но я знала, что не пройдёт. Это было не от давления. Это было от жизни. От всего, что я несла внутри — и ребёнка, и вину, и страх.</p><p>Я толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу.</p><p>И замерла.</p><p>Он стоял у чёрного внедорожника. Прислонившись к капоту, скрестив руки на груди. Сигарета в углу рта, дым поднимается в холодный воздух. Он смотрел прямо на меня. Ждал.</p><p>Арман.</p><p>Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как кровь отливает от лица. Как сердце проваливается куда-то вниз. Он не должен был быть здесь. Не должен был знать, что я здесь. Что я вообще выхожу из больницы. Что я... что я беременна.</p><p>Он не знает.</p><p>Эта мысль была единственной, за которую я держалась. Он не знает. Он просто... просто следит за мной. Просто контролирует. Просто играет в свою игру. Это не связано с ребёнком. Это не может быть связано с ребёнком.</p><p>Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги двигались сами, как будто тело уже знало, что нужно идти, а голова ещё отказывалась верить. Я подошла к нему. Остановилась в шаге. Ближе, чем хотела. Ближе, чем позволяла себе.</p><p>— Что ты здесь делаешь? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, сорванно.</p><p>Он вынул сигарету изо рта, выдохнул дым в сторону. Посмотрел на меня — тем самым взглядом, от которого у меня всегда подгибались колени, хотя я никогда бы в этом не призналась.</p><p>— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — ответил он ровно. — Что ты делаешь в больнице в восемь утра?</p><p>— Я не обязана перед тобой отчитываться, — я скрестила руки, пытаясь придать себе уверенности. — Мы ещё не женаты.</p><p>— Пока не женаты, — поправил он, и в его голосе мелькнула та самая насмешка, которую я ненавидела. — Но это ненадолго.</p><p>— Что это значит?</p><p>— Это значит, что через две недели ты станешь моей женой. И тогда, дорогая, ты будешь обязана отчитываться передо мной. Во всём. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую минуту своей жизни.</p><p>Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё кипит. Ярость. Отчаяние.</p><p>— Зачем ты приехал? — спросила я тише. — Следишь за мной?</p><p>— Слежу, — ответил он без тени смущения. — Ты думала, я оставлю тебя без присмотра? После всего, что было? После того, как ты пыталась сбежать? После того, как... — он замолчал, затянулся, выдохнул. — Ты думала, я позволю тебе снова что-то выкинуть?</p><p>— Я не собираюсь ничего выкидывать, — соврала я. — Ты сам сказал — у меня нет выбора.</p><p>— У тебя нет, — согласился он. — Но это не значит, что я тебе верю.</p><p>Он оттолкнулся от капота, шагнул ко мне. Так близко, что я почувствовала запах табака и его одеколона — сандал, что-то древесное, что-то, от чего у меня всегда кружилась голова. Я отступила на шаг. Он заметил. Усмехнулся.</p><p>— Боишься меня?</p><p>— Нет.</p><p>— Врёшь.</p><p>— Не вру, — я подняла на него глаза. — Я тебя не боюсь, Арман. Я тебя... — я замолчала, не договорив. Не сказав того, что чуть не сорвалось с языка.</p><p>Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Как будто пытался прочитать то, что я прятала. И, может быть, ему это почти удалось. Может быть, он почти увидел. Может быть, если бы он подождал ещё секунду, он бы понял. Он бы догадался. Он бы...</p><p>— Поехали, — сказал он резко, отворачиваясь. — У нас сегодня дела.</p><p>— Какие дела?</p><p>— Платье. Свадебное. Ты забыла?</p><p>Я не забыла. Как я могла забыть? Я думала об этом с того самого дня, как отец объявил о сделке. Думала о том, как буду стоять перед зеркалом в белом платье, которое никогда не хотела надевать. Как буду улыбаться людям, которых ненавижу. Как буду лгать, что счастлива.</p><p>Я думала об этом каждый день.</p><p>И каждый день ненавидела себя всё сильнее.</p><p>— Я помню, — сказала я тихо.</p><p>— Тогда садись в машину.</p><p>Он открыл дверь. Не для меня — просто открыл и стоял, глядя, как я подхожу. Я не хотела садиться. Не хотела быть с ним в одной машине. Не хотела чувствовать его рядом. Но выбора не было. Выбора никогда не было.</p><p>Я села.</p><p>Он захлопнул дверь и обошёл машину. Сел за руль. Завёл двигатель. Мы тронулись.</p><p>В машине было тихо. Только шум мотора, да редкие сигналы других машин, и моё собственное сердце, которое билось слишком громко, слишком часто, слишком отчаянно. Я смотрела в окно. На проплывающие мимо улицы. На людей, которые шли по своим делам.</p><p>— Ты сегодня бледная, — сказал он вдруг.</p><p>Я вздрогнула.</p><p>— Что?</p><p>— Бледная. Усталая. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Ты плохо спишь?</p><p>Я не ответила. Смотрела в окно и молчала. Потому что если бы я ответила, если бы я сказала хоть слово, я бы не выдержала. Я бы рассказала ему всё. О ребёнке. О страхе. О том, что я не знаю, как жить дальше.</p><p>— Мерьем.</p><p>— Что? — резче, чем хотела.</p><p>— Я задал вопрос.</p><p>— Я не обязана отвечать.</p><p>Он усмехнулся. Коротко. Без веселья.</p><p>— Ты всегда была упрямой. С самого начала. Даже когда молчала, даже когда смотрела в пол, даже когда делала вид, что покорилась — ты всё равно оставалась упрямой. Это... — он помолчал, подбирая слово, — ...раздражает.</p></section><section><title><p>39 глава</p></title><p>Глава 27</p><p>Арман</p><p>Кабинет тонул в полумраке — только настольная лампа бросала жёлтый круг на бумаги, да огонь в камине отбрасывал неровные тени на стены. Я сидел во главе стола, развалившись в кресле, с бокалом виски в руке, и слушал, как Эмир в сотый раз пересказывает вчерашнюю стычку с людьми Оксоев на границе склада.</p><p>— …и этот щенок, сын Шахина, заявляет мне, что они не отдадут товар без письменного распоряжения! — Эмир стукнул кулаком по столу, и бокалы звякнули. — Письменного! Будто мы в банке, а не в контрабанде!</p><p>— Ты мог просто позвонить мне, — Кенан не поднял глаз от бумаг. — Я бы решил вопрос за пять минут.</p><p>— А я не хотел решать за пять минут! Я хотел решить быстро и жёстко, чтобы они запомнили!</p><p>— И поэтому ты устроил драку на глазах у их охраны? — Кенан отложил бумаги и посмотрел на брата. — Гениально, Эмир. Теперь у Оксоев есть доказательство, что мы не контролируем ситуацию.</p><p>— Мы её контролируем!</p><p>— Правда? Тогда почему я узнаю о твоих подвигах от начальника охраны, а не от тебя?</p><p>Я сделал глоток виски, не вмешиваясь. Их перепалки давно стали фоном моей жизни — привычным, почти успокаивающим. Эмир вспыхивал, Кенан гасил. Эмир бросался в драку, Кенан просчитывал ходы. Я же... я был тем, кто решал, когда всё это переставало быть игрой.</p><p>— Хватит, — сказал я, и оба замолчали. — Эмир, ты был неправ. Но и Кенан прав не во всём. Оксои должны чувствовать, что мы следим за каждым их шагом. Но не так, как ты это сделал. В следующий раз, если хочешь что-то доказать, доказывай мне. Не им.</p><p>Эмир хмурился, но кивнул.</p><p>— Я понял.</p><p>— Хорошо.</p><p>Я поставил бокал на стол и потянулся за папкой с документами по складу. Нужно было проверить отчёт о поставках, который Кенан подготовил к утру, — но мысли упорно возвращались к другому.</p><p>К ней.</p><p>К Мерьем.</p><p>Я не видел её с того дня в свадебном салоне. Не звонил. Не следил. Приказал охране не докладывать о её передвижениях, если ничего экстраординарного не произойдёт. Хотел дать ей время. Хотел дать время себе. Потому что после той примерочной, после того, как я целовал её, как голодный зверь, после того, как она смотрела на меня с этой смесью ненависти и чего-то ещё, чего я не мог прочитать, — я понял, что теряю контроль.</p><p>А я не мог терять контроль.</p><p>Не сейчас. Не с ней.</p><p>Стук в дверь раздался неожиданно.</p><p>Я поднял голову.</p><p>— Войдите.</p><p>Дверь приоткрылась, и на пороге появился начальник охраны — Селим, высокий, седой, с лицом, которое всегда оставалось непроницаемым. Но сегодня что-то в нём было не так. Что-то в осанке. Что-то во взгляде.</p><p>— Господин Демирель, — начал он, — прошу прощения за беспокойство. К вам посетитель.</p><p>— Кто? — я не любил неожиданных гостей.</p><p>— Мужчина. Средних лет. Не из наших. Говорит, что у него есть информация... — Селим помедлил, подбирая слово, — ...касающаяся вашей будущей жены.</p><p>Тишина.</p><p>Я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Медленно. Холодно. Как пружина, которую сжали до предела.</p><p>Эмир выпрямился в кресле. Кенан отложил бумаги и посмотрел на меня — внимательно, оценивающе. Оба ждали.</p><p>— Проводи его сюда, — сказал я ровно.</p><p>Селим кивнул и исчез.</p><p>Дверь закрылась. Я откинулся в кресле, положил руки на подлокотники и уставился в огонь. Внутри всё было напряжено до предела, но лицо оставалось спокойным. Я умел ждать. Я умел не показывать, что чувствую. Особенно когда чувствовал слишком много.</p><p>— Что это значит? — спросил Эмир.</p><p>— Не знаю, — ответил я. — Сейчас узнаем.</p><p>Кенан молчал. Но я видел, как его рука легла на подлокотник кресла — ближе к кобуре, которую он всегда носил. Он тоже не любил неожиданностей.</p><p>Дверь открылась снова.</p><p>Мужчина, который вошёл, был ничем не примечателен. Средний рост, среднее телосложение, серое пальто, которое видало лучшие дни. Лицо обычное, каких тысячи, — с той особенной усталостью во взгляде, какая бывает у людей, привыкших к неудачам. Он остановился на пороге, оглядел кабинет, нас троих, и я заметил, как его кадык дёрнулся. Нервничал.</p><p>— Господин Демирель, — сказал он. Голос был хриплым, простуженным. — Спасибо, что согласились принять.</p><p>— Вы сказали, что у вас есть информация, — я не предложил ему сесть. — О моей будущей жене.</p><p>— Да.</p><p>— Кто вы?</p><p>Он помялся.</p><p>— Меня зовут Ахмет. Ахмет Йылмаз. Я... — он сглотнул, — ...я занимаюсь... перевозками. Людьми. Когда нужно, чтобы кто-то исчез. Или появился.</p><p>Я не дрогнул. Только чуть сузил глаза.</p><p>— Продолжайте.</p><p>— Я пришёл, потому что... — он снова замолчал, и я видел, как он борется с собой. Как страх борется с жадностью. Жадность побеждала. — Мне предложили работу. Две недели назад. Перевезти человека через границу. В Грецию. Женщину.</p><p>Что-то внутри меня оборвалось.</p><p>— Какую женщину? — спросил я, и голос прозвучал ровно. Слишком ровно.</p><p>— Мерьем Оксой, — сказал он, и его глаза метнулись к двери, как будто он уже жалел о том, что сказал. — Вашу... вашу невесту.</p><p>Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже огонь в камине, казалось, замер.</p><p>Я не двигался. Не менялся в лице. Но внутри меня что-то рушилось — медленно, с грохотом, как стена, которую подорвали изнутри. Я знал. Знал, что она что-то задумала. Знал с того самого дня, как привёз её домой из больницы. Но слышать это вот так, от чужого человека, который пришёл продать её тайну за деньги, — это было другое.</p><p>— Кто вас нанял? — спросил я.</p><p>— Её брат, — ответил Ахмет. — Ильяс Оксой. Он приходил ко мне. Сказал, что нужно вывезти сестру. Тайно. В день свадьбы. Утром, пока все будут заняты приготовлениями. Он предложил хорошие деньги.</p><p>— Сколько?</p><p>— Достаточно.</p><p>Я усмехнулся. Медленно. Холодно.</p><p>— И вы пришли сюда, потому что...</p><p>— Потому что я не идиот, — сказал он, и в его голосе впервые появилась твёрдость. — Я знаю, кто вы, господин Демирель. И я знаю, что бывает с теми, кто переходит вам дорогу. Я не хочу быть одним из них. Я хочу жить.</p></section><section><title><p>40 глава</p></title><p>Утро свадьбы началось с тишины.</p><p>Не той благословенной тишины, что бывает в предрассветные часы, когда мир ещё спит и кажется, что всё возможно. Нет. Это была тишина, которая бывает перед бурей, — тяжёлая, звенящая, пропитанная предчувствием чего-то неизбежного. Я лежала в своей комнате, в своей постели, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрела на бледный рассвет, просачивающийся сквозь щели в шторах.</p><p>Сегодня.</p><p>Сегодня я сбегу.</p><p>Эта мысль билась где-то на периферии сознания — тихо, настойчиво, как второе сердце. Я повторяла её про себя, как молитву, как заклинание, как что-то, во что нужно было верить, иначе я бы просто сошла с ума. Сегодня я сбегу. Сегодня я оставлю всё это позади. Сегодня я начну новую жизнь.</p><p>Но почему-то радости не было.</p><p>Была только пустота. Та самая, что поселилась во мне с того дня, как я узнала о беременности. Та самая, что разъедала меня изнутри, как кислота, — медленно, но верно. Та самая, что не давала мне спать по ночам и заставляла просыпаться с чувством, будто я забыла что-то важное.</p><p>Я прижала ладонь к животу. Под пальцами — ничего. Никаких изменений. Но я знала, что она там. Маленькая. Крошечная. Целый мир, который зависел от меня одной.</p><p>— Сегодня, — прошептала я. — Сегодня мы уйдём. Обещаю.</p><p>Дверь распахнулась без стука.</p><p>— Вставай! — голос матери ударил по ушам, как хлыст. — Ты что, хочешь опоздать на собственную свадьбу?</p><p>Я медленно села. Мать стояла в дверях — уже одетая, уже с причёской, уже с этим выражением лица, которое говорило: «Ты — моя самая большая ошибка». За ней, в коридоре, суетились какие-то женщины — визажистка, парикмахер, ещё кто-то. Свадебная команда. Люди, которые пришли, чтобы сделать меня красивой для человека, который ненавидел меня.</p><p>— Вставай, — повторила мать, входя в комнату. — У нас два часа. Потом приедет машина.</p><p>Я поднялась. Медленно. Ноги были ватными, как после долгой болезни. Голова кружилась, и я схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть.</p><p>— Ты бледная, — сказала мать, оглядывая меня. — Опять не ела?</p><p>Я не ответила.</p><p>— Ладно. Садись. Сейчас тебя приведут в порядок.</p><p>Меня усадили перед зеркалом. Женщины окружили меня, защебетали, засуетились. Чьи-то руки касались моих волос, лица, плеч. Я сидела неподвижно, как кукла, и смотрела в зеркало, где отражалась незнакомая девушка с пустыми глазами.</p><p>Платье.</p><p>Оно лежало на кровати — белое, красивое. Платье, которое выбрал он. Платье, которое должно было стать моим саваном.</p><p>— Надень его, — сказала мать.</p><p>Я надела. Ткань легла на тело, как вторая кожа. Тяжёлая. Плотная. Корсет сдавил рёбра, и я почувствовала, как трудно дышать. Но это было даже хорошо. Физический дискомфорт отвлекал от того, что творилось внутри.</p><p>Я села обратно перед зеркалом.</p><p>Женщины снова засуетились. Чьи-то пальцы скользили по моим волосам, собирая их в сложную причёску. Пудра, тени, помада. Я смотрела в зеркало и видела, как из-под слоёв косметики проступает чужое лицо. Красивое. Бледное. Мёртвое.</p><p>— Готово, — сказала визажистка, отступая. — Посмотрите.</p><p>Я посмотрела.</p><p>В зеркале стояла невеста. Белое платье, идеальная причёска, безупречный макияж. Глаза — огромные, испуганные — казались единственным живым, что осталось в этом лице. Всё остальное было маской. Фарфоровой. Холодной. Чужой.</p><p>— Хорошо, — сказала мать, оглядывая меня. — Хоть на что-то ты годишься.</p><p>Я не ответила.</p><p>Внизу что-то грохнуло. Потом ещё раз. Потом послышались голоса — громкие, взволнованные. Мать нахмурилась, подошла к двери, выглянула в коридор.</p><p>— Что там?</p><p>— Не знаю, — ответила одна из женщин. — Кажется, что-то с охраной. Кто-то приехал.</p><p>Мать выругалась сквозь зубы и вышла. Дверь осталась приоткрытой. Я слышала, как она идёт по коридору, как стучат её каблуки по лестнице, как голоса внизу становятся громче.</p><p>Момент.</p><p>Я поднялась. Медленно. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги дрожали, но я заставила себя идти. К двери. В коридор. К задней лестнице.</p><p>Ильяс ждал меня там.</p><p>Он стоял у чёрного хода — в тёмной куртке, с сумкой в руке, с лицом, на котором застыло напряжение. Увидев меня, он не улыбнулся. Только кивнул.</p><p>— Быстро, — сказал он. — У нас мало времени.</p><p>Я схватила его за руку, и мы пошли. Через задний двор, мимо гаража, к калитке, которую он открыл своим ключом. За калиткой стояла машина.</p><p>Ильяс открыл дверь, и я села на заднее сиденье. Платье зашуршало, зацепилось за что-то, но я не обратила внимания. Смотрела прямо перед собой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.</p><p>Ильяс сел за руль. Завёл двигатель. Машина тронулась с места.</p><p>— Получилось? — спросила я.</p><p>— Получилось, — ответил он, не глядя на меня. — Я подкинул им проблему. Небольшую. Но достаточную, чтобы все отвлеклись. У нас есть минут двадцать, пока они не поймут, что тебя нет.</p><p>Двадцать минут.</p><p>Я смотрела в окно. Мимо проплывали улицы — знакомые с детства, но сейчас чужие, как будто я видела их впервые. Дома, деревья, люди. Люди, которые шли по своим делам, не зная, что в этой машине едет невеста, которая сбегает со своей собственной свадьбы.</p><p>Я сбегала.</p><p>От него. От Армана. От человека, который хотел меня сломать. От человека, который был отцом моего ребёнка.</p><p>Ребёнка.</p><p>Я снова прижала ладонь к животу. Под пальцами — ничего. Но я знала, что она там. Она. Или он. Я не знала. И это было неважно. Важно было только то, что я защищала его. Спасала. Увозила прочь от того, кто мог его забрать.</p><p>— Ильяс, — сказала я тихо.</p><p>— Что?</p><p>— Спасибо.</p><p>Он молчал. Долго. Потом сказал:</p><p>— Не благодари. Просто... просто будь счастлива. Там. Далеко. Без нас.</p><p>Я закрыла глаза.</p><p>Счастлива. Какое странное слово. Я уже забыла, что оно значит.</p><p>Порт встретил нас запахом рыбы, соли и дыма. Утро было серым, хмурым, как и всё в этой жизни. Чайки кричали над водой, и их крики резали слух.</p><p>Ильяс остановил машину у третьего причала. Я вышла. Платье цеплялось за всё подряд — за дверь, за сумку, за какие-то ящики. Я не обращала внимания. Смотрела на корабль — старый, потрёпанный, с облупившейся краской на борту. «Айя-София». Название было написано выцветшими буквами, и от этого почему-то стало ещё тоскливее.</p></section><section><title><p>41 глава</p></title><p>Помню только холод мрамора под ладонями, шёлк платья, прилипший к ногам, и тишину. Такую глубокую, что в ней было слышно, как потрескивают дрова в камине, как капает вода где-то в глубине дома, как бьётся моё собственное сердце — неровно, сбивчиво, как у загнанного зверя.</p><p>Я сидела, привалившись спиной к кровати, и держала себя за живот. Обеими руками. Крест-накрест. Как будто могла удержать внутри то, что грозило выскользнуть.</p><p>Боль ушла. Растворилась. Осталась только тупая, тянущая тяжесть внизу — и страх. Такой огромный, что он заполнял меня целиком, вытесняя всё остальное. Страх, что я потеряла его. Что та вспышка боли была не просто испугом, а началом конца. Что я осталась одна в этой комнате не только телом, но и душой — пустая, выпотрошенная, никому не нужная.</p><p>Я заставила себя дышать.</p><p>Медленно. Глубоко. Как учил врач — вдох через нос, выдох через рот, считая до пяти. Я повторяла это снова и снова, пока не почувствовала, что пальцы перестали дрожать. Пока сердце не замедлилось. Пока не смогла открыть глаза и посмотреть вокруг.</p><p>Комната была красивой.</p><p>Я не заметила этого раньше — не до того было. Теперь, в тишине, я видела всё: высокие потолки с лепниной, окна, за которыми чернел ночной сад, камин с потрескивающим огнём, кровать, кресла у окна, туалетный столик с зеркалом в золочёной раме. Всё было подобрано с тем безупречным вкусом, который говорил о деньгах, о власти, о породе.</p><p>И всё это было чужим.</p><p>Я поднялась. Медленно, держась за кровать. Ноги были ватными, но держали. Я сделала шаг. Потом ещё. Дошла до туалетного столика и посмотрела в зеркало.</p><p>Оттуда на меня смотрела незнакомая женщина. Бледная до синевы, с размазанной по щекам тушью, с искусанными в кровь губами, с причёской, которая когда-то была идеальной, а теперь напоминала птичье гнездо. Белое платье помялось, корсет съехал.</p><p>Вот она я. Невеста. Жена. Женщина, которую муж бросил в первую брачную ночь и уехал к любовнице. Женщина, которая стоит в чужом доме, в чужом платье.</p><p>Я отвернулась от зеркала.</p><p>На кресле лежал его пиджак. Тот самый, чёрный, который он снял, прежде чем подойти ко мне. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Ярость. Нет — злость. На него. На себя. На весь этот проклятый мир, который позволил этому случиться.</p><p>Я подошла. Взяла пиджак. Ткань была мягкой, дорогой, пахла им — табаком, сандалом, чем-то ещё, что я не могла назвать. Я сжала её в кулаках. Потом разжала. Повесила обратно.</p><p>Не время для истерик. Не время для слабости.</p><p>Я расстегнула платье. Медленно, крючок за крючком, пока ткань не соскользнула с плеч и не упала к ногам белой лужей. Я перешагнула через неё и пошла в ванную.</p><p>Вода была горячей. Я стояла под душем долго, очень долго, смывая с себя этот день. Косметику, слёзы, его прикосновения. Я тёрла кожу мочалкой, пока она не покраснела, пока не стало больно. Но легче не становилось. Потому что то, что было внутри, не смывалось водой.</p><p>Когда я вышла, в спальне было всё так же тихо. Я нашла в шкафу халат — белый, махровый, слишком большой для меня, — и надела его. Потом села на край кровати и уставилась в окно.</p><p>Сад был тёмным. Только редкие фонари горели вдоль дорожек, и их свет тонул в густой черноте. Где-то там, за этим садом, за этими воротами, был город. И в этом городе был дом, где сейчас Арман. С ней. С Нурай.</p><p>Я знала, что не должна думать об этом. Знала, что это бессмысленно и разрушительно. Но мысли возвращались снова и снова, как волны, которые бьются о берег, — упрямые, неизбежные.</p><p>Он ушёл.</p><p>Он ушёл к ней, потому что я не захотела. Потому что не смогла. Потому что защищала ребёнка, о котором он не знал. И это было правильно. Так было нужно. Так было безопасно.</p><p>Но почему же тогда так больно?</p><p>Я легла. Не под одеяло — просто сверху, не раздеваясь, прямо в халате. Уставилась в потолок. Слушала, как потрескивает камин. Как медленно, тягуче тянется время.</p><p>Я не знала, сколько пролежала так. Час. Два. Может, больше. Сон не шёл. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо — искажённое яростью, с тем страшным блеском в глазах. Слышала его голос: «Если в супружеской комнате мне нет места, то я пойду туда, где меня ждут».</p><p>И эти слова резали меня изнутри, как нож.</p><p>Потому что он был прав. Я не дала ему места. Я оттолкнула его. Я ударила. Я кричала. Я защищалась — так, как умела. Так, как привыкла.</p><p>Но разве у меня был выбор?</p><p>Разве я могла позволить ему... то? После всего? После того, как он купил меня у отца? После того, как он пригрозил уничтожить мою семью? После того, как он сказал, что будет мучить меня каждый день, каждую минуту, до самого конца?</p><p>Я не могла.</p><p>И всё равно чувствовала себя виноватой.</p><p>Усталость взяла своё.</p><p>Я не заметила, как провалилась в сон — глубокий, тяжёлый, без сновидений. Тело сдалось раньше разума: мышцы обмякли, веки отяжелели, дыхание выровнялось. Я лежала поверх покрывала, в одном халате, слишком большом, пахнущем чужим мылом и чужой жизнью. Волосы, ещё влажные после душа, распустились по подушке кудрявыми прядями, и я не нашла в себе сил, чтобы их убрать.</p><p>Проснулась я от того, что почувствовала на себе взгляд.</p><p>Не прикосновение. Не звук. Именно взгляд — тяжёлый, пристальный, как физическое давление на кожу. Я открыла глаза и увидела потолок с лепниной, бледный свет раннего утра, пробивающийся сквозь шторы.</p><p>А потом повернула голову.</p><p>Арман сидел на краю кровати. В рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, с влажными после душа волосами, зачёсанными назад.</p><p>Я резко села. Слишком резко — голова закружилась, и я схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть обратно.</p><p>— Ты, — выдохнула я. — Что ты здесь делаешь?</p><p>Он не ответил сразу. Только склонил голову чуть вбок, как хищник, наблюдающий за добычей, которая ведёт себя непредсказуемо.</p><p>— Это моя спальня, — сказал он наконец. Голос был хриплым, будто он молчал много часов. — Моя кровать. И, насколько я помню, моя жена.</p></section><section><title><p>42 глава</p></title><p>Совет глав кланов тянулся мучительно долго.</p><p>Я сидел во главе стола, слушая бесконечные доклады о поставках, территориях, конфликтах на границах, и с каждой минутой внутри меня всё сильнее закипала злость. Не на них. На себя. Потому что мысли мои были далеко отсюда — в том доме, в той спальне, где осталась она.</p><p>Я знал, что она что-то скрывает. Знал с той секунды, как она пошатнулась в свадебном салоне. Знал, когда она упала в больнице. Знал, когда она сказала, что её тошнит от меня. И теперь, слушая, как Шахин Оксой — старый лис — что-то говорит о перераспределении складов, я чувствовал, как во мне растёт холодная, упрямая решимость вытрясти из неё правду. Любым способом.</p><p>Когда совет наконец закончился, я первым поднялся со своего места. Не попрощавшись. Не сказав ни слова. Просто вышел из зала, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых.</p><p>Она догнала меня в коридоре.</p><p>— Арман! — Нурай появилась из бокового прохода, в тёмно-красном платье, с улыбкой, которую я когда-то находил привлекательной. Теперь она казалась мне фальшивой. — Ты куда так спешишь?</p><p>— Дела, — бросил я, не замедляясь.</p><p>— Какие дела? — Она шла рядом, почти касаясь моего плеча. — Ты даже не задержался, отец хотел поговорить. Он обиделся.</p><p>— Пусть обижается.</p><p>— Арман. — Она остановила меня, схватив за руку. — Что с тобой? Ты какой-то... другой. С того самого дня, как женился. Ты избегаешь меня. Вчера ты был у меня, но будто бы тебя не было. Не звонишь. Не приезжаешь.</p><p>Я повернулся к ней. Посмотрел сверху вниз. И впервые за все годы, что мы были вместе, я не почувствовал ничего. Ни желания. Ни привязанности. Ничего.</p><p>— Я не избегаю тебя, — сказал я ровно. — Я занят.</p><p>— Занят? — она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Чем? Своей женой-предательницей? Той, что пыталась тебя убить? Той, что...</p><p>— Не смей, — перебил я, и голос мой стал тише. Опаснее. — Не смей говорить о ней.</p><p>Нурай замерла. Её глаза расширились — от неожиданности, от обиды, от злости.</p><p>— Ты серьёзно? — прошептала она. — Ты защищаешь её? После всего, что она сделала? После того, как она тебя предала? После того, как мы... — она запнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Я была с тобой, когда её не было. Я утешала тебя. Я...</p><p>— Мне не нужны были твои утешения, Нурай. Ты прекрасно знаешь, что между нами, кроме постели, ничего не было. — Я смотрел на неё, и в моём голосе не было ни капли тепла.</p><p>Она вздрогнула. Отшатнулась.</p><p>— Что с тобой стало? — прошептала она. — Раньше ты...</p><p>— Раньше меня не было, — перебил я. — Был человек, который позволял тебе быть рядом. Который находил в этом удобство. Но теперь всё изменилось.</p><p>— Из-за неё?</p><p>— Из-за меня.</p><p>Я развернулся и пошёл прочь. Нурай что-то кричала мне вслед — я не слушал. Слова, которые когда-то имели значение, теперь рассыпались в пыль. Осталось только одно.</p><p>Мерьем.</p><p>Я вышел на улицу. Сел в машину. Завёл двигатель.</p><p>И поехал в клинику.</p><p>Доктор Кемаль поднял голову, когда я вошёл. Без стука. Без предупреждения. Просто открыл дверь и переступил порог, и в кабинете сразу стало тесно — от моего присутствия, от тишины, от того холода, что я принёс с собой.</p><p>— Господин Демирель, — он поднялся со стула. — Я... я не ожидал...</p><p>— Мерьем Оксой — перебил я. — Точнее — Демирель. Она была у вас. Что с ней?</p><p>Он побледнел. Медленно, как бумага под дождём. И это сказало мне всё.</p><p>— Господин Демирель, — он сглотнул, — я не имею права разглашать...</p><p>— Я не спрашиваю, — я наклонился через стол, опираясь руками на столешницу. — Я требую. И если вы откажетесь, то потеряете не только лицензию. Но и всё остальное. Репутацию. Практику. Свободу. Вы меня понимаете?</p><p>Он понял.</p><p>Сел обратно. Руки дрожали, когда он открывал ящик стола. Достал карту. Тонкую, серую, с печатью клиники. Открыл. Пробежал глазами по строчкам.</p><p>— Ваша жена беременна, — сказал он ровно, как диагноз. — Срок — пять недель.</p><p>Мир остановился.</p><p>Я не двигался. Не дышал. Просто стоял, глядя на него, и слова падали в тишину, как камни в воду.</p><p>— Угроза выкидыша, — продолжал он, не поднимая глаз. — Высокий тонус. Истощение. Стресс. Ей нужен покой. Полный. Иначе она потеряет ребёнка.</p><p>Ребёнка.</p><p>Мой ребёнок.</p><p>Внутри меня что-то оборвалось. Разом. Как трос, который не выдержал веса. Я почувствовал, как всё, что я знал, всё, во что верил, рушится в пропасть.</p><p>Она была беременна.</p><p>И она скрывала это от меня.</p><p>— Почему... — голос сорвался, и я замолчал. Сжал кулаки. Почувствовал, как ногти впиваются в ладони. — Почему она не сказала?</p><p>Доктор Кемаль поднял на меня глаза. Усталые. Всезнающие.</p><p>— Это вам лучше спросить у неё, господин Демирель.</p><p>Я вышел, не попрощавшись.</p><p>На улице было холодно. Ветер трепал волосы, забирался под пальто, но я не чувствовал. Достал сигарету. Закурил. Руки дрожали.</p><p>Ребёнок.</p><p>Мой ребёнок.</p><p>Я стоял у машины и смотрел на телефон. На фото — то самое, которое я сделал в ту ночь, когда она спала. Волосы разметались по подушке, лицо спокойное, безмятежное. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.</p><p>Она скрывала.</p><p>Пять недель. Она знала. И молчала.</p><p>Зачем?</p><p>Я сел в машину. Завёл двигатель. И поехал.</p><p>Не домой. К морю.</p><p>Берег был пуст.</p><p>Я стоял у воды и смотрел на волны. Серое небо, тяжёлое, низкое. Ветер, пропитанный солью и холодом. Море шумело, как шумело всегда — равнодушно, вечно.</p><p>Здесь меня избили. Здесь меня бросили в воду. Здесь я тонул.</p><p>И здесь она смотрела на меня — с ужасом, с виной, с чем-то ещё, чего я не мог тогда понять. Она не хотела моей смерти. Я знал это. Знал с той секунды, как увидел её глаза.</p><p>Но она всё равно привела меня сюда.</p><p>А теперь она носит моего ребёнка. И скрывает это от меня.</p><p>Я смотрел на воду. Долго. Пока не замёрз. Пока не стемнело. Пока не понял, что ответы нужно искать не здесь, не в прошлом, а там, где она ждёт.</p></section><section><title><p>43 глава</p></title><p>Я проснулась от тепла.</p><p>Не от зимнего солнца, пробивающегося сквозь шторы. От тепла, которое исходило от человека рядом. От его тела, от его дыхания, от его руки, которая всё ещё лежала на моей талии — тяжёлая, тёплая, собственническая.</p><p>Я открыла глаза.</p><p>Первое, что я увидела, — его. Арман лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Просто смотрел. Молча. И в его глазах было что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось — медленно, сладко, опасно.</p><p>— Ты не спишь, — прошептала я.</p><p>— Нет.</p><p>— Давно?</p><p>— Достаточно.</p><p>Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он смотрел на меня так, будто я была чем-то драгоценным. Будто боялся, что если отведёт взгляд — я исчезну.</p><p>— Ты так и будешь на меня смотреть? — спросила я, пытаясь придать голосу хоть каплю небрежности.</p><p>— Да.</p><p>— Это... неловко.</p><p>— Это правда. — Он пожал плечами. — Я не видел тебя такой.</p><p>— Какой?</p><p>— Спокойной. — Его пальцы медленно, почти невесомо, прошлись по моей руке — от плеча к запястью. — Без этой складки между бровями. Без этого упрямого поджатого рта. Просто... спящей.</p><p>— И как тебе?</p><p>— Идёт.</p><p>Я фыркнула. Не сдержалась. И тут же прикусила язык, потому что это прозвучало слишком... по-домашнему. Слишком легко. Слишком счастливо.</p><p>Он улыбнулся. Уголком губ. Едва заметно. Но это была улыбка. Настоящая.</p><p>— Ты улыбаешься, — сказала я.</p><p>— Ты тоже.</p><p>— Я не...</p><p>— Улыбаешься. — Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего виска. — И это самое красивое, что я видел за долгое время.</p><p>Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я чувствовала, как горят щёки, как внутри поднимается что-то тёплое, незнакомое, от чего хотелось спрятаться и одновременно — остаться.</p><p>— Ты сегодня какой-то... — я запнулась, подбирая слово, — ...другой.</p><p>— Какой?</p><p>— Не знаю. Мягче.</p><p>— Не говори никому. — Он приложил палец к моим губам. — Репутация.</p><p>Я рассмеялась. Тихо, неожиданно для самой себя. И этот смех — лёгкий, чистый — разлетелся по комнате, как птица, выпущенная из клетки.</p><p>Арман смотрел на меня. И в его глазах что-то менялось. Медленно. Как лёд, который тает под первым весенним солнцем.</p><p>— Что? — спросила я, когда молчание стало слишком долгим.</p><p>— Ничего. Просто... — он помолчал, — ...я думал, что не заслуживаю этого.</p><p>— Чего?</p><p>— Тебя. Такой. Смеющейся. Утром. В моей постели.</p><p>Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от нежности. От боли. От чего-то, что я не могла назвать.</p><p>— Ты заслуживаешь, — прошептала я. — Даже если сам так не думаешь.</p><p>Он не ответил. Просто смотрел. Долго. А потом наклонился и поцеловал меня.</p><p>Это не был нежный поцелуй. Это был голод. Чистый, животный, неконтролируемый. Его губы обрушились на мои, как лавина, и я задохнулась — от неожиданности, от жара, от того, как быстро всё перевернулось.</p><p>Он навис надо мной, опираясь на руки, и его тело прижимало меня к матрасу — тяжёлое, твёрдое, требовательное. Я чувствовала каждую линию его тела, каждую мышцу, каждое движение. И не могла думать. Не могла дышать. Только чувствовать.</p><p>А потом он перевернулся.</p><p>Одно движение — быстрое, плавное, — и я оказалась сверху. Сидя на нём. В одной сорочке.</p><p>Я замерла.</p><p>Он лежал подо мной, раскинувшись на подушках, и смотрел снизу вверх. В его глазах горело что-то тёмное, голодное, но он не двигался. Ждал. Смотрел, как я осознаю своё положение.</p><p>Я чувствовала, как кровь приливает к лицу. К шее. К груди. Тонкая сорочка — шёлковая, светлая, почти прозрачная — была единственным, что отделяло меня от его взгляда. И от его тела.</p><p>— Я... — начала я, но голос сорвался.</p><p>— Что? — спросил он тихо. — Не нравится?</p><p>— Нет. То есть... — я запнулась, чувствуя, как горят щёки. — Это... неловко.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что я... — я обвела себя рукой, — ...вот так. Перед тобой. В одной сорочке. Это...</p><p>— Красиво, — закончил он за меня. — Ты красивая.</p><p>— Арман...</p><p>— Что? — Он приподнялся на локтях, и его лицо оказалось ближе. — Ты думаешь, я буду жаловаться? На то, что моя жена сидит на мне в одной сорочке? Утром? В моей постели?</p><p>Я хотела ответить что-то колкое. Но не могла. Потому что он смотрел на меня так, будто я была самым желанным, что он когда-либо видел. И от этого взгляда внутри всё плавилось.</p><p>Он потянулся ко мне. Обхватил за талию. Притянул ближе.</p><p>И я почувствовала.</p><p>Его желание. Твёрдое, горячее, упирающееся в меня там, где я сидела. Через тонкую ткань сорочки, через его собственные брюки — я чувствовала его всего. И от этого осознания из груди вырвался тихий, смущённый стон.</p><p>Я закусила губу. Слишком поздно.</p><p>Арман отстранился. Медленно. Посмотрел на меня — затуманенным взглядом, тяжело дыша. И в его глазах было что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.</p><p>— Что ты со мной делаешь, пташка? — прошептал он.</p><p>Я моргнула.</p><p>— Я? — переспросила я, и голос прозвучал удивлённо. — Что я делаю? Это ты... ты меня поцеловал. Ты...</p><p>— Я знаю, что я сделал. — Он усмехнулся. — Я спрашиваю, что ты делаешь. Со мной. Каждый раз. Каждую секунду. Когда ты просто сидишь. Когда смотришь. Когда дышишь. — Он подался вперёд, и его губы коснулись моей шеи. — Ты меня с ума сводишь. Ты это знаешь?</p><p>— Я... — я выдохнула, чувствуя, как его губы скользят по коже. — Я ничего не делаю.</p><p>— Делаешь. — Он прикусил мочку моего уха, и я вздрогнула. — Ты просто есть. И этого достаточно.</p><p>Я не знала, что сказать. Не знала, что делать. Просто сидела на нём, чувствуя его желание, его руки на своей талии, его губы на своей шее, и позволяла себе — впервые за долгое время — просто быть.</p><p>Он потянулся ко мне. Обхватил за талию. И притянул ещё ближе, хотя я думала, что ближе уже некуда.</p><p>И снова я почувствовала то, что заставляло меня гореть.</p><p>Я закусила губу. Сдерживая стон, который так и рвался наружу.</p><p>Арман отстранился. Медленно. Посмотрел на меня — затуманенным взглядом, тяжело дыша.</p></section><section><title><p>44 глава</p></title><p>Вот исправленный текст. Я убрал грамматические и орфографические ошибки, опечатки, лишние пробелы перед знаками препинания, а также поправил некоторые тавтологии и стилистические шероховатости (например, «поедим» → «поедем», «тавар» → «товар», «скреснив» → «скрестив» и т.д.). Общая структура, диалоги и авторский стиль сохранены.</p><p>---</p><p>После завтрака дом постепенно пустел. Кенан и Эмир уехали по делам — один молча, второй с ворчанием, что «даже поесть спокойно не дадут». Дефне увела Дэниза в гостиную, и оттуда вскоре донеслись взрывы детского смеха и звуки какой-то игры. А мы с Арманом поднялись наверх.</p><p>Едва дверь спальни закрылась, он притянул меня к себе — за талию, крепко, так, что я оказалась вжата в его грудь. Я не стала сопротивляться. Наоборот — сама потянулась к нему, обвила руками шею и поцеловала. Сначала робко, всё ещё стесняясь собственной смелости, но он ответил с такой охотой, что смущение отступило. Его губы были тёплыми, нетерпеливыми, и я почувствовала, как внутри разливается уже знакомое, сладкое тепло.</p><p>Он оторвался первым. Взял моё лицо в ладони, посмотрел так, что у меня подкосились ноги — опьяневшим, потемневшим взглядом.</p><p>— Пташка, — выдохнул он хрипло. — Если мы сейчас не остановимся, то никуда не поедем.</p><p>— А куда мы поедем? — прошептала я, всё ещё чувствуя его вкус на губах.</p><p>— В больницу.</p><p>Я моргнула.</p><p>— Зачем? Я же была на приёме. Пью витамины. Следующий осмотр только через неделю.</p><p>— А я хочу убедиться сам. — Его пальцы скользнули по моим волосам, заправляя прядь за ухо. — Лично. Что с ребёнком всё в порядке.</p><p>Я открыла рот, чтобы возразить, но что-то в его глазах — упрямое, тревожное — заставило меня промолчать. Он беспокоился. Не о себе. О нас.</p><p>— Хорошо, — сдалась я. — Только быстро.</p><p>Быстро не получилось. Я переоделась в тёплое платье — тёмно-синее, мягкое, с высоким воротом, — натянула сапожки на каблуках, накинула пальто. Арман ждал внизу, и когда я спустилась, посмотрел на меня так, что я снова почувствовала, как горят щёки.</p><p>На выходе из гостиной нас перехватил Дэниз.</p><p>— Тётя Мерьем! Дядя Арман! А вы куда? — Он выбежал наперерез, сжимая в руках какую-то игрушку.</p><p>Я присела на корточки рядом с ним — каблуки неудобно впились в пол, но я не обратила внимания.</p><p>— Нам нужно проверить, как там поживает малыш, — сказала я тихо, улыбаясь.</p><p>Глаза Дэниза загорелись.</p><p>— Малыш? Тот самый? Который у тебя в животе?</p><p>— Тот самый.</p><p>— Передай ему привет! — он заговорщицки понизил голос. — И скажи, что я его очень жду. Правда-правда.</p><p>Я рассмеялась и обняла его — крепко, неожиданно для самой себя.</p><p>— Обязательно передам. Всё до последнего слова.</p><p>Дэниз кивнул, довольный, и убежал обратно к Дефне. А мы с Арманом вышли из особняка. Он приобнял меня за талию — привычно, собственнически, — и шепнул на ухо:</p><p>— Тебе очень пойдёт быть матерью.</p><p>Я подняла на него глаза.</p><p>— А ты, я уверена, будешь самым лучшим отцом.</p><p>Он усмехнулся — коротко, недоверчиво.</p><p>— Ты правда так считаешь?</p><p>— Конечно.</p><p>Он помолчал. Потом посмотрел на меня — внимательно, будто искал в моём лице что-то.</p><p>— Я никогда не думал, что буду отцом, — сказал он вдруг. — Не в этой жизни. Не с моей... работой. Не с тем, кем я был.</p><p>— А теперь?</p><p>— А теперь... — он сжал мою талию чуть крепче. — Теперь я думаю, что, может быть, получится.</p><p>Я улыбнулась и прижалась к нему.</p><p>Он кивнул охраннику — тот подогнал машину, чёрный внедорожник с тонированными стёклами.</p><p>Мы ехали по трассе, ведущей в город. Особняк стоял далеко — вдали от лишних глаз, в целях безопасности. За окном мелькали деревья, поля, редкие дома. На улице был мороз, и с неба медленно падали снежинки — крупные, пушистые, ленивые.</p><p>Я смотрела в окно и улыбалась. Просто так. Ничего не говоря. Снежинки кружились, оседали на стекле, таяли, и от этого зрелища внутри разливалось тепло. На сердце было так легко, будто за спиной выросли крылья. Как у птицы, которая впервые за долгое время почувствовала, что небо — её.</p><p>Я думала о том, что ещё полгода назад всё было иначе. Я была пленницей. Я ненавидела его. Я хотела умереть. А теперь... теперь я сидела рядом с ним, в тёплой машине, и снег за окном казался не серым и мёртвым, а белым и чистым. И внутри меня билась не только моя жизнь, но и маленькая, новая, общая.</p><p>Клиника была другой — не та, в которой я была в прошлый раз. Женщина-врач — средних лет, в очках — встретила нас в кабинете.</p><p>— Что ж, посмотрим, — сказала она, включая аппарат УЗИ. — Седьмая неделя. Уже многое видно.</p><p>Я легла на кушетку, задрала платье. Арман стоял рядом — сбоку, так, чтобы видеть экран. Его рука лежала на моём плече, и я чувствовала, как он напряжён.</p><p>На экране что-то зашевелилось — чёрно-белое, размытое.</p><p>— Вот, — врач указала пальцем. — Сердечко. Видите? Бьётся хорошо. Развитие соответствует сроку. И угроза выкидыша, о которой вас предупреждали, миновала. Тонус в норме.</p><p>Я выдохнула — так, что, кажется, выпустила весь воздух из лёгких.</p><p>А потом врач включила звук.</p><p>Стук. Быстрый, ритмичный, как маленький барабан. Стук-стук-стук-стук. Частый, торопливый, живой.</p><p>— Что это? — Голос Армана прозвучал резко, почти испуганно. — Он... скачет там, что ли?</p><p>Мы с врачом переглянулись. И рассмеялись — обе, не сговариваясь.</p><p>— Это сердцебиение, — сказала врач. — Вашего ребёнка. Сто сорок ударов в минуту. Хороший, здоровый ритм.</p><p>Арман замолчал. Я видела, как он смотрит на экран — не отрываясь, будто заворожённый. Его лицо было... странным. Не холодным. Не насмешливым. Растерянным. Как у ребёнка, который впервые видит что-то волшебное.</p><p>— Сто сорок, — повторил он тихо. — Это... много?</p><p>— Для ребёнка — норма. Растёт.</p><p>Он ничего не сказал. Просто стоял и слушал — стук-стук-стук, — и я видела, как что-то в его лице меняется. Медленно. Как трещина по льду. Как весна.</p><p>Осмотр закончился. Врач выключила аппарат и подала мне салфетку. Арман всё ещё смотрел на пустой экран.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+QFOPx6/ShhhsUA9sUMOetBbHwrv3cgYGee9O2gdKjWpV5OKAAVIkeY2lx8qkD8T/wDWzUci7W2+1XcwXGFEaosagEj0X7zfXrQA3TNNvNVu1tbKEySHHsBkgDJPAySB9SB1IoaJIJXi82KdEOPMQkKfpkA/pUmr6i986RxQQ2VrH/q7eAEIvqeSSzHuxJPQdAAI4E+98w4w3HJHbj06/h9cUDSJY7d3tpAdkYjHm7mYKTzt2j37+uBUgHnIsaJE3lZLynJZgT3y2OPYDgc5rQjk0WCymjure6uboxgW5EvliNx/H0O5eAAOMkH1qI3HmK7Qs0EKRBNjyE7u5AKj15x6mgYJZBgfOuliVmwzMcAEjgEdhknnFZphRQx5OMjP+HtV+C4hfgpK6jIGM7QPx6VFev8AaJGc7RnnC4Ht2AH6UAUokGQqjk8D3qSRGjwHRgak0+VIbrLHA6ZPanapcRSSkRA4/vZzmk3YVisAhHSreqWktjBaB5YX+0wCdfKkDbVPQNjo3ByO1UMnpTTSGSJ93NPU5qBTUsZFNMViUHIzS5Yrg0KM1IqHtTDYakZPSnOOlSxIR3/+tUksDI21hj5cg+ooEVFWpFXFPCgdOKeF96TYEYFSrQoqSJfmxmhMBSu7HsKXZ6n9Km8kjG05qaKJSmSMk9en9SKYHE0ZJ6miigSY5OtWIOXGfujk1XSraxMkKTNxuzhT6etAyJyTc4YYAPNOxs6MRnkcdRnilTDSyAjO5eOehyOaHYk7jy56n370DSCILv3v0XnHr7VPG4ZiAQCQc5xyMc9arMcgDHHQj1qVRsAI2gdSTg4pMZcR0EDxEKgZt29ly30H6mmhgrfu1BGAP3nXrwcdqpmUHoKa0hxRYZaklXyyrScZ+6BgVE0nYHiqpbJ5pd+KBE28etJmod3sKUUhEmfpRmog3NPBoGOAqWInNRdaepwaB2LkNTrVSJsVbRsgUmwsdh4Ms9O17Tbjw1dmG31KQ+bpl2RgmUf8sW9m7HsfXNYlxLLFYvpl7D5c1rIyoWXDxt/Eh9s54qlbyNG4kjJWRTlWBwVPqK0/EGqPrc66jdRqt66gXDDjzWHRyOxI69uKLjsZjBSq4XBxg+9KqEdRSqcHkZFTtK0oDMFB9lxTIaI2jGOef6UiKd2QelWvtbdfJh39n28/4fpTcbjuGOaoGizbvGwAcN5g6HPGPpjr0qfy8dGHPNVoUKycirQiVslixPTOT/QUCPOqBzRSqaBJj1WtRCJ0iVQD5aBTgdf85qhEhNWLRzFMGHTPNBSRGIWMzIowSMr15ORxx7c0lyjxMqyoUk2gnPcHkH8QfyxV+OBpRLNBEZDEDI67C2VA+Y9ORj8hVa4a0uTuigMLBctmQlCe+BjIz6ZNK4ysmNwBpsp/eHHSpYTvuQpUEPnIJAA/pU7vDPbRWJhhhkSQlLnJUuCR8r8445IbGeSDkY2sko7/AGozmnXxtzcM1rFLFCfupLIHYfVgq5/IVDk9jigB/wCNBGe9GaNw70ALQDRSgUAKKcFX0pOlPQxbH3l9+PkCjg/U5qSgwKnuLqScRKyoqxIEQIuPxPqT61UPAzQnJoKuTqWNTrKY12v1FVQcGng5qXoMvW83fOc9qtq4ce9Y6kqcg1ftZl9QCetMo0o0yvoR0zRtx3pVLBRkYyNw5604SKQykcEdfQ4ouS0Q5I6nNPiI5ycU2QdPcZ6UqIxIOPu4JqkyDXtChwn3uAc1oRWyuu5I0IPstUNMA3Bc8+nat+BF8v5fl9QCeP0pjseM0q9aSlU4oMzR09dz1JdRbJXUDAIyvvT9IaBvlbIPr2FO1aIxyAghl7MO9Jlol0542t4t4ZRG4Uvjco6/eGeh9R0x0JxUN9Zx2l+GjTzrQucupPzL6E9jg9cdfpTdO4uFG3du9VJHTPIHOMZz7VsSw2KSMrRmI4OcSblIJwcHPzjjAKke/QmkUYt81mbdYreNmy2RKygblUYBwCcEg/MvOCoIJzgU36DOSfUCtKM3VvBc2MGZLa9ADxY3Dch3BhxwwGRkc4Zh0Y1mhWBbC7vlPcjHvTuTa5XkPPf8aaanmSPykkSTczA71242nP6gjH6/jBimS0FGaUCjFAWFU05TTGGO9KM9zQA4txRu9qWNd8bvvRdg6E8t9KjzSaGiZWBFMYkdDQuNtJikVcejHuc1NGVJ5qsKkibJpNDTLuwY4NOVQrAP0NQRSYb2NTyMrp70Fl+OR/LQZ4XpTo3/AHnzHrVGG4x8rHHpUrS8qy44PNAGjDliQQD6Z/lWhHCoUEMuCMnH8qx45RwwOBV63nwOvA9OaEyDoNLgjWdT1raUQgEJsHJzkZ5rn9LmWQBSdsh/T2/z/KtGC6dUxz+S/wBRVjPIMUqCkNSRHLAYoMUTWJAlVc7W7E9K1Skl2jJ0dOWX0HrVCe3by/tEY4B5HpW5pU32lUnhOJwQu09/Y+oNBSKdtArWuY2KXULfKw4PtW1Z3S3mlLbzJBLDDIXSOUsGQn74DL26enXPcg6VzpkF1B/aVggWeEbrm3YcbSOceo9PX1rmzIlne75ocowwAHIB9CPTtUlIhks4mdlt5jEQcDzkyG9ACoIB6/l1pzR7wPNhtZSAACyvkYxz8pB/oATgVrC+nkgW3SK3nj42xykl1AGCAM5+hGPakFvA6z3ks1uhBQfZ3RwrZz0wQcL8vf8APvDZpFHP3el7YfPjmMi8h/3ZGw9ge3r3PTkDpWZJA6DJHFdbc2cYUTIyKjZQSrE21Wwf3eDliSNoGe+Ogy1RHSw2xUkQo8atK5hIEQbJHHOSQARjk89uaOddR+y5tjlljz3pRGzMFUVvLot3vRrePzTjcpXnA9/TPXntg0+DT0g1WNrtfLtjKrOqNnCE8/MOnGe1P2iGqLOcZfamY9627uwkhmkgkIZo3KNk5GR6e1U5LUL/AA4pc6IdOSKB4oqeSFh24qNkIqyHFojzS5pcUm00CFwT0FOXjrTVbBqaMBzjFJscRikg9anRjikMQXkrSA4oNB7HJBqSJvf61AGoGVYEg0CbLsTHGO2atxynGBWej1NC+H5pks39FvBEcMxBA4wcc1YGogM25ifmPtWCjjOQaVJ3TIGOtURc51uTgVPbf60D1qMCpYB+9FAjqbW1W5tZIsZyh/lXPWkklrOSjEFTyK6zw6NzjPTAyPWs/wASaeltdi9t8spHzof1/CgDesrxLq1jvIZTC6oVcryyk9yO4POR/KsDVxGl00JQBHyQAcgf7p7r6VTtJpLJ1ktmzA/BU9h3FWrkR3KFlOV7eoNSUQ2MrIWjUtI7fKOP89K1tO1GFUW1vyZUkflknKSKccYOGAHTPByABx1rnjvjfk4YdDVqOdVti2AZPUjP6dKTRrFnRm8tTcQk3UbqI9rmcIVAABIC4VeTu6Ek8555NWO9sHkWeTyHJ3iKOa4k2eWQflUKRsUNuIBbJzg5Byebnmym3b1qk7Fjk1DiaKq1sds2o2gaO2gaB1UHCq0aJ3w2COuD1ZmPY4pJXh875p4l3njY524AA3DJyCeRz7etcbE+zd8qnIxyAe9WItQuInEgKmVQFV2G4gAYAOc5/wA9Kh0zSOIa3R017GHRHubos4QIFkAONvAGQcgBdo5Ht2qpNbQ/ZyElDbRhhjhc+h/DsD2+lYEtzcPFHulLRjoCRwcDPA6dvypWmntp8SD5vvbe3P8APj+dHI0W8TDqi3HCWXjk5JJqddMedEYJ8j52t2Jz+VZKXFwsburK2CBjIB5z0HU1PBqV7INnms0Y52noD7D3oal0ZFOdK9mi9e+H7i2iklaGVAjFTle4Gex9OazZrC4jUFomGRkcdqunUbxFCN8r4IwwIIBH9QfyNPl1R4meK2kW6gOMSMrL2BxjPGD7kcd6lOaNJxoN6XRjNA/GVI/CkVGjcHditIak6vhraIj+LA6Cmm7imiwbZPqOK0UpdTF06b+FlYOWxmmOuWxnrSyYQKSNpYZABzxUfJ6VSMpLoIchsU9WOKY1LE21ju5U8VRNiRWxVlHUJ9apMoXp0qaMjYMnmhIksxsAaa7lmzUYJPQUEHPWquQ0URT0PINN7EUq0xG7pOprCy5JyKu3uorNG8jkleRg85rn7VWbdtGcDJ+lJLJuXbt/WgC/pbKySRvyjcAHtSRSNaXJTqhNP0iynuIyI1yRzRc2rFCSPnU881JRJftFJHuAO49Bis3fjjJp7F/utniopFyM5oKFI3Hk1G6hQcDj9TUe5gSM0x3b2FSN6DsmnNwMnk9zzk/5/wA9qiCu/wB3k+lblxpWlnS4JbW6uXukDm6jkgwvG3AQqWB4OW3YwTjnqRuw1dmNC4SVWMayFSCFbOCOuDj8fzrTVJdV1I3E0lxeXLo08zgEkkFmcknJPALFj0GeDiq+nXEljc/aIo4JG2MoWaJZFBIwGwwIyOo/XIyK9E+FOk6NJqNjbarNb3SyL5zPC2VGcYjkAUMWDqBhiF6EFQd5znJJXLpUnUlynBXlpcWOrxQSwoXDLtjcbkw3IB6diMg4IOQQCCB11r4Du7m1Go2SypaoqoZ/JcxzOc8qcABT055r3n44/C611HwLZeI9BtN1zpfN1GkYYvF1ZtvQnOWPXJyTnnOJ4GufDVn4aTUH8WahBexxNbyWdoxKS7eVYgKGGAw5B6gDJrhr1pK3Ke/l+Eo8spSVzzJvhbrt3bQahHLG8TzeVczu4KIf7wOfnGcr8u45XjqBVfWfA48PapqOm6rebLi0CbYOE3syqyltxwB8/ueuQOM/Yceh63p+hW1vZhbu4RXZ5xctbqPmZgQkakkndgrkZwOTXzP460PxNDqoudZa6ivJ5PMZ52aUk4CjDPyWwMYzxjHFKpUnCKUjXCYbD4mcuW2mx4/dQffjhjk8vccOy7d4Hp/+urdparFbyoxbzcfuE2bmOevr26c8cmvRf+EfkaWG91aJkjnYIn2ghjv5OM4yPuP7DBzjv09l4P023N7LeW4s7m2IYwiNtj28hBT5yAGO4clSecc1Dxt9kdEcmjzay3PBNQsZbWFGuoZY3bJCOhXjjByfWhrK4+wwS7AN4YqoOTxg8+nX6/mM+k61oEXiLxAtujOsaLjaFJ2D3OaTxTo0dpe/YUVo1gsUEMeeGBZtx/MrnocH3rWnjU7X3OLEZK6UpO+nQ8veIjrUbxOqltpIHXFbt/Zt5qxoPnc4AqjPCYLkRlw2084Fd6mnseHOlKJnocLihCN3zVbe1XaWEhyOzmkNtlR2NUY2GqR2qQKCOuKdFbELkn/D86nNtH/z1b/vj/69NsVjHTAbJGRSOctnAH0p6qx6CmuNrYqzIuadayTvsT7xq/Do7+auQKp6LdeReK3uDXc29wXwm2Pyg24HGSD3z+VAHReH/DltJ4c81V2SAYBxzk+o/D9PSub1KwgtrhlnTCuCA3v712WgapstJ4Wddp+ZCONvHrj9frXI+KpkmmKxqHGAF2np14+v/wBakky7po4u8jUTMo6ZODVd1A4xitLUQImK8HHHIrOmO5gaQXI9qnsPypBGB0AP+9TlPFOHPFLYpak2mWim5BdWkUdgwUA9sn8jgZr3PwrpnhI+BmtrrS7xH5N5exQWk2A4IDK8+FTr1XBXruJNeL6VJDGQZArjBHzDKg9sjv6/4V6d4LmjvfJmnu/tMUcbQGV4w0tsuCf3Zb5IQOSDjHGTwDWFa6Vzswyu7HnPivw//ZOrTw2+oWepWwldIri2mR9+3HO1WOOCOhI54JxVPRbyfTtThurdyrIecV6X420m+aNtavriCysrpk+zWsmDNKpRQH2DnYQowdxxsJ71yc+mWt1cO9ssVtGGYp5kgBwP4cZOeMcgnqck1h7RSVmd8cK1LmgfU/wH+J2h6v4fTTdQl23GArK54IIA59KyfGHwxh8O+KLbxn4STzrJJhPcW0OHZVLDdtVgR+nHvXzMiXWm3CuHMcuAytHJg4IyMEHoc16R4O+J3ibSo44U1ZnhHG2UduhGQRjjiuac7Rs9UelhqHLN1IOze6ex718MfHNxrWp+IIbg3Fw0eoFLfyj5hgiw2z5MLtXA+8ckk89q2PGC6bNodws2oJcX1uxeOOO3S4dWkONu0lj/AMtAOowGHavINO+KOnjUX1CfSYLW+I4ure4/eZJ+bIKKpBxjnP1q9e/FLSJVkljintriTl5knWQlsAZ2sR6KOvYegoWKfLyz1M6uVyVb2lJWOo1LUtA8I25gNu8mtx2XzpFlcxLIsbOrNlS+FUnJyce/Phk+s6zf6pc6Xpt9qd5A0v8Ar7xw7IOu0sOozz+AHHe74r8U2es3L3Wq6hqmpkkkfaZ1VVB7BF4HbpisSXxxbWaCLS7C3ijXjasnX68Vy1JSl8MdD18PSp4ePNOXvHomg6TaaFZCSSaMyvgySOSpJHPfrXJ/EPVbKdWRphujbchztZT6/wCeOcVxeu+MdSvwu24Me3oByK5C/ubi4ctNM8hJ5JNaYbByk7ydjkx2aUoRfJq2WLjUNl2Js75AcgMeD7fSqTuZ2LLuaQn7uOSaqSjpRaskdykkiu6KckI+xvwODg/ga9mMFHY+RnWnLc0pQ9i7283+syFJQhlYZ7EcEccEZB61JHEDb+aDG5zjYc7h7j1/Cse6mnnkdmO7fjPHoOPqf50+1uJIiuMFR2q2Y3NSJmiIwSB3H9K0IJLDZl4juJ5xVKaPzY0lTIGM8nJpsb4XGKQzOhXHtUFyv7yriYFUrn79amAlswSdWPTNd3phEtpEA4OT27VwKt8wrrfDM9vMBH56RyEYCtkH/CgDpmgkW3VgH3kZ3L24zz/n+dZV8ZIpQsiAcZB9R/kVo2s8kcxWQjsMDkH0/D3/ACqr4jbzpzIw4cdP7vU4/wA+tUrMRzmoxs0pcEkH1rMmXBxWpfAiyWQE8NjFZbncc1LGiIVInOe1MNFQ0aItxtjsp+oziuu8GXkltdlGm2qMbkDFS3PTdg4xjPQngdTgHjImxnvWlbTeVKskZyVwec4yO/51lNcysdFKfJK56H4khvr+5uLkvLJMkeNzALtBYtiPPCLuLfKMY45JLE5M0YsYt9uhIIC+aMnO4bhkLlQdpHynJGec4ZamstWD2wdmkZvmVdhIWMdOB9D168nnBxUMqtHtuI9qoXICkKdq5J3Zx8vY/l078E1Z2PoaNWLiV9KghaeFYw0O0ESPbk72yW5YFuCAQoPA+UZwxroLCdLsWlp9ht5LWJwm90jBIzwC6gjB+b5skkLk7QGJoaBHb3mpBzNFZMIWkDqowoRWY8Hr90nr/Onw3CpqFyfssYEkm1/LQYUhug4+6AvA44weetYT2PSoatcp0utRaHG9nYQeH4Gu8O1x9hutwOOFTJwM5xnjPzDHPFYWqWWijXLfTracxRmPNyzxsAjHnIzwRggDpzgnjOGx2jC5AilXaJdjjZxHskyowCN+VVehOflFX49OtLq8v5GaRmubeQRStGH37Cm0gZUrjJBJB4A/4DgmdbTluc5dafpq6ZJdDUELJKsQXymOcKSx/NWUD9SKxr23tvtUqFvm2xsigbuo+YE+o44x1z6Vr3sUsGoz3FpYpPZ/bHdY5YmEYUOW8tiTkAof72SG65NZF4YZb6W4aIWw8wsYI2I6HBVcjp19eBXVT2POxUYtbGTeLGr5U4xjFUZ/vVp3dqFhMrSK5OThTnAwMcg9Tk8dRisl2PcY+td9Npnz+JVmMK7jUiwA9VwaROdw+64z8rcZq+lxbrsARLiPO8hl2MGI+Zcqemen06DJB2bOCyKP2VwcipI4cZ3j6Ves5bOSVY7nzkVpRmSNQ5RDndhTjc3THzDpjvmtq2sNJe0R49SPmyTMuxoWUBcAqe/+1nrjjBOTiZVEty40efZmXp8bBvKbowx0qefT5fMPlK2ztwP8a2ZNPignYJIsoViNy5ww9Rnn8/x54q3GsSqFZGOOmGxxUe0Z0RoWWp59IcYPtmqFywLE1ekwUA7k4qlfKsbhFlSXgElex9PrXUea7WIAa29CtQYP7QvboWViHC+aV3O54yETjJ57kDjrnisLGa2tYxdrpENgkhge38uGLJZg+9gw/wB4nB/4EOlTOXQ0owi05PW3Q6+DWdBubdws2qF4h8rmxAVvriQkc+xqHU5FktVuIpYriIna0kRJA54B4yM4PUA1oeGtO/sVLqK7ciVoxlWjUjaVzgHJ5zkEew69qGrp9idoLCKMXTpi4uAATECDlF7fVuemBgdcue2kWdawjnDmlGyObuyfKwDxVIVts2r30k10Vv727hXe9xDK7NGvd264/DA9qzr2W4v71Slu7yy7UVF+Z5H4GeByxPtyeeSSav2hyOmkrplNqKlu7O9tVRruzuLcOWCGSNlDEcHGRzjvRqemanpjRrqWnXlkZV3xi4gaMuvqNwGR9KfMChLsMRuRViJ/brTLrT9TsraC6vdMvba3uFDwyywMiSKRkFSRgjnqM1Lc2V/ZxQS3ljc20dwu+B5YmRZV9VJGGHI6etTuVFPqi/BPwdvQ/eFXGu2EY2nOPfFVbXQtfkto7mPQdVkgmXdFIlpIUceqnGCPcVImlauLa5uf7H1EwWrMtxKLZ9sTL94OcYUjuDWMknszvpSklaxs219FtjlnZY2WMxiNVO91bcGPHQYOMnr2zg1eGqSXVsJZZ4iHkZmRgdynJLZ4zkh+ucc9eKyre0uEtdPm1Dw7q17bTKUtntWNuXLOxVNzROr9yABk7jyRgC1dnxHd3KaDbeH7mzCRqRp8dkzzvgn945K7yx3HLAAY4ACgCuWpTuezh8W1JaGtBqEClfMcxtJIzyHGRzk8+pyQPw9qgivrRJ5J7p2MSxs7xBv3jbm6JkEKCXGT2BY4OMHnIo72a9FlHaXE11uZPIWNjJuHVdoGc8Hiok1F4T5qqko2hHjfdtcZBAO0g9Qp69QKxVBXO+pilyuxrS+IEGotMdNd4HJ3BZyHPAGN5XaSMDqpHtUVxHaaxsh02SWS6x8lm8YWRmZmYqhXiTHA7MWOAmBmpTZxW9lJeXPgPxQ6w4aWWa+xCpIzlsWwIB643A471Xn1XVJ9MW3E2meGtJvAy+XAHUzrk5DkB7iVM7h8xZMggYIIreNNI8ipiZtWZlX+my2kywXt1a2hbkq8u90IOMOibmjb2YA1n3FjLHb/AGpJI5oC20OjZ57ZX7y55xuAzg4zg41dU0/Uja3krywaolgywzzjcstu2doDhwshHAQFgQPlXIOBUuo2/iO7so44dKza3yR3DPYWRWGdo0YBvlGzcgdw2wDBLZ5FdMLI8ys5PVo5yhQw+8MVbttMv54pZILSeXythcRxM20P90nAIAPbPXNPubaaxuGtp4ZUuE27opYirK2PukdR1+vsK05kzl5H1K0Kb227gPXPp/nFXLV327d56gcf5zRe29xaXLW11ZvaToAHidSrDjOSp5Gev4+mK3vCFjDK7TyWMc0aDILuAFPqc9aUppRua0aEpT5Spb3bRrtLN+dSm9yeop+rXL3+oC1iS1i2ZQNETjj3pz6bZxNsn1q1jkHULk/qKy5la7N2pczUXexwhkYj71QNnPSkDY70pfIruPIENb/hG6/s+6iubm8is7aTd5bOu7DdCwABYAjI3Dr0zxXPipJZt9400q5XdygP3QP4R6ADgVEldWLg7O563eTRGyj1ZNVF44ZRH5Y2oo3enXP17e2Kh1qKOHTJii7ZJGEj89copFcLHqVtaxzJpfn+XO2ZEnjCqhHRVG4ng87s54HA5z0tjejUdIKssgvSgeRGByyYyHznoFAHAGMD1rkdNwldnswxMamHdLrdMp6JfLpOoLqgG5llSABl4w2WJHrjaoPs1O022TT7rxEYHl823gkS2kbAYoysQ4PUEoAOCOGI6Gsq/lgNmiR+dvXe7hkABJCg4Oc9FHb378WBrDPq0NxHa3jSTW5triEKN0qFNqleTzsbA47A854tpt3QqVeCiovp+qHeGgbnwvr2nyEeRGiToCM4kQMQR7kBlz6Ma1tVUaz4Ys7JG2y6c1uSxb5UilijDMfx2fQA/hzkgWy0+70+2Z0aaUGdrplgYIudqhC2e5z9cY71Ff39xZXVwkUdxGLizjhYTxeWcBAu7GTkFefx9uVyOUrodPF06dPla3Vn+Zr+O5kn03R54Y1jikWQog6IMJhfw6VLrJW68Jy2saZk0a5CM8ZG0oVEbv8A8CZY8fjWVLrOlzLpcUjXSrYtknylPmY2dt3HK+9VdA1Ozs1vIr4zyQ3cflsBGD2OHPzdVOGC9yOooUGrX6DqYqn7SWuklb8P8zXnihn8J6SJb23tmiW4ZFl35kOc4XapGeMckdR71PpVwb/w/wCITdXUULSyxSvLJuxuMmTwoJ5PHArB+26Vcadb2d1cXkP2fJDR2yvu3cnguuMfjn2qWHVdPW01K0SOeIXLARAoDsCsCoY5Gc4wfTrz0pcj6FrEw5736W/Cxq6v5Vv4d0VEuIrhd03zxhgp+cf3gD39K3nFrH8QRdLfQGUIuIdr7x/o+Ou3b3z97pXFPfWsmn2VofPH2dsswiByGOTgbu3b19quSa5anXY9VEcpRVXK7R12BOuemOc+vGO9ZunK/wB51U8bSVtf5fwWpe8O3X2C8l1AyNELdtquBn5nfBGP9zzD+FWri9XSPHwu7VS0AufNjESkMA4yoUeq7gPqvFc7dXdu0bRWst0FabzGymzcPmC9CfU/ixHbJ0k17TjJZ3VybySezh2IGRdrkcqTzwQWY984A4o5GnoKOMjKPI3azubl7app+i+K4BdLc73gfzBnJzKpG4Ho2DyPUdT1rA8O6rPBrelSQjyprd1hjnSR1ZFMpckYP3juK+mO2eaopq8Js9UhkEgmvzu+RBsU7w4HXpwR7e9U7C5itruOabzNsbB8IASSOQOSKqNJpPzMauKpznBx2X+Z1t3qlvpGp+JZfPEs2oSzwRxI2SEctl3PQcNwOuc5Aqh4uvpbbxDbR2yxxRWEcX2ZAoOzHzdevOTn171gancxXWpXVzCX2zStIQwAKknOOCc1dk1KxvDa3OoNKs9umx0SEMLjaSwJO4YJzg8YAHGelaRi0ZzxkZxcez0NjxkbeXxJd2ouo7K1uWS4k3h2TzNmCx2gnO4uemBuPtVrVHluPEtiLqMzW0FsjRO7hmuYE3OzAqccgOPUEYODkVzEt9bX8kj34kikaUMjwxq424A2FeM8AYOfXIO7I0jeRXzhYluIPKtkt7dti+oy5YEbcgEd+pqGuVB7aMpSfS90aPiENfDT9TIG+7twkh37i0kYAOfQBSg/A1nCGQR7FlkdSfmWMHH5077fDDbpZ3KzziOUOJF29Ody7iehBznH8I+tS3V7bm6m8lnMHmHykdgdo7ZK4DfUAZ64GacL21McTOFSXOnvYqpHszznNO2+9Ojdt24nOPbH8uKdlP8Ann+tao4rnG5opKK6DiHirbR/b3aaOSIXBGZI3faXPcgnqT1x1yeBjpTNN60mCZswaJrDBVXTbsyH/ln5R349dvUj3xiuwS0RPDtrNqLpZX1sgC+bIIpYsMQDtJ3HAA6CvOkTj7z/APfVdzpNlb3HhI3PlAyIGEjcnbg/4YrCveyuduDtdpLoZdxeIm6BZ21B1ckuLdYxkMCG8wjzGyB0+Q+9RfaWuZkt768WwsJGHniNSAVBz82AS7dcFs8nkgc1HsVRhRiq0oziqULEyqSbIb22aC4aKWLyyDkLnI2nkEEcEEcgjg9q0J1Nr4XhtrkASy3Qnt0ZjvjjKEOwHQBzs5xzsHYcwWt3fWaNHZ395bRsdxSKdlGfXiqbqxYsSWZiWYk5JJoFGVhjJn+JeDj7w5ppXHcUpWgiixCQY+UnIPtmlI91/P2zSYopjvYVeQTkDHv7U8jAHI+majopNFp2JACem0/8CFDDPcD61Hk55pd2e1LlG5oXHXleBnr74o/FfzpM0mKdiHK48KTn7v5iljXLDleoHJpgWpoIixx0pqKGCLitXTbO8u2WGEp1IHPAq3omjpepGxYDJIYH0FO1m7trWR7LTSGjVdjyqThvXb6j37/zzk1flRqoWXM9irqq20Mpt7d1uCOHm3cMfRecYHv/AProE4I5ByM8HPt/Sm0gBBrS1lY55Suy9p53TbT0YYPuK6i0s90Ckylc+imuUs1PmjDYwa7bTp5Y7NFltRIR0LjkD0rOb7HRRSe55TRRRXScFwoooFArEqc4rufh/c28mlalp1zMI95Vxxlip4Y/hgfnXDqMVe0mV4rtSjYzwfcVFSCnGzNqFR05XR0/iG1skuCthI8sS5CuybSw6g4ycVz80ZVq37cLKmSMVDNZ7znZipjorGr1ZgMtMKD0rWksyGPFV5LY9AMVROxmsvODRs46VdNse+DQLc9xQBRZcdBTCKtXMYRtoqu4xUie5HSilHNSxxE9KB2ICDS7atC3b0p32dvSqCxV2n0pdvtVryWHak8ojrSuBXAxVu0wADUZT3oHFAk7Gm0witWIdg+MDHuOTUeiKkt40crIsbIQ7sudo7kcHnGcHHB564qidxAByRV1PLhUlcg+pOeaTjdFc7b1H3yWqApCvzdxmqZANPnOZM+vJ+tNQM7ADH4nFBD3uXLOJgQ+OMg9+1d7Y3SmwtwDANqYOQCSck5yVOc9etcloqJKACg68MELHBBydv0z3/xrasDNFaRjbcKpGVKoxDDoCOfbGPas5pdTroNx1R5dmjFGaMV0nmi0o60gp6jJoHcliXdnnoM1atVxKp6c1Xtx89XFVkfBH0oGjfspQMYPFaKsHHHFYNoCORWrbFwME1nY3UiZ4gw6A1DJbY5xV2LlckGnnB4osVdMyzbBlxjnsKp3arbRmRztA9e5rdMeTwcVg+LYmiktgw6qT/Kk3YHtcxZ3Mspc/lULA55pzGmgc0JEJirx1rb0u2EsGSuf6VT0q0N7K1qgzKy5jX+8Rzj/AD7VqaA/2VvMkBa3d9hIPKN2/nWNSdtjtw1Hmab2ZL9gHZaSWxwvArsU07fjaB+IGOlMuNNKEcA4GOKiFa5vVwfKcW1qR2qvJCBkHOa6e6syshOysm8g5Py1spXOKdNoxzGM9DTfKHvVx4mzg4P0pBETwK0Ri0U1QBhwae4yfwqfyyrEHj3phUkkAdOtMREYpD0Un3FRgcMfQ1q2t3LGqwZUI2Aw2gg/UdD1qGaKL7S6ruKjP8OOnU0gtoaWgM6oZoeXEjBV/hJxnHp2z+FdrZ+GmvofOsvPntwSscghkkDDrwVjPrjnB9q5fwlbC5vorcsgkViVVYi7MTjK+mdoYgdyPxr0TSvFtjoloNPvLa5WVSXKHT4V2bvmIwCuOSeMd/wGM79DppNJanznRRRXUec2PA4qRRTF6U9TzQCRNbj561I4/NAPcVlw/erX07/WAetBSL1nDiAk9c1btWw+1vwo1FJ7aGNJUKhuc+uMdD3pLF4Bh5T15AzyPepKReDYQNwc9gaj88MwVeSe2a0ra1tpWRombg5IatY+G7Sd4jaj5g+CN3Pbj26nv2oKiZelWplHmSfKMZ+lc58Sofs+qW8JGH8kk/QsQP5V7XpWgQPZoRHkYABQHBPT8ep/zzXjvxIhk1T4iHSrICSdWisolB4ZyQMe3zNisedNs3lFxjd9Ti80ucVf8TaRdaBr97o16P39rKUJxgMOqsPYjBHsRWca0MjR0WV4b+O4jbaYiHz6fMK9S0/QYpNXubaaHNlqcRliOxsLKAWK57cbz74/GuH+FdpFeeObLTruMlZm2svqOp/Dv+FfTcGh2w0KDTFDR3dmqYZwThlGAw5GcnPI68+9eZipPnsj6HLHH2F2eU6ZZXtkjWV9A7vAdqOBkMvbGO2P88Vcmtt64EZB+mK7uewF3EpkjKvjDKHA2nuMg/5561RutNAQHaSuMkEkk59z/nnmsqbadzer7ysec6jZNzyMdj3P4Vz2oWrRkkn9OtehalYvHkYwCu4den6D/IrmdRtSqZdsK3B4+td0JXR5VeBxs0J5CoaQBUwHX8T0rXvo0QHAIOARk5qp9lNwuc8jp9f5VupWOBoz9u/92QuE5JA5YYzk02K1Z+QrBe/AOB+P4V1XhrRbm7kmjNtITs2x5+XpkD2HIz+B69K0l8J6hZPbRapYHaX2sAylxnj+Hoec4xUyrRTsbRw0pK5z+g6RELiK7uY4GiXLBTKpIA7EZyp+vfFUL6wlS5WSQSR2753EKDtIHsfp3716HoGj2L3b26wzmFyNtz5bbHbb1IXkcg8+n44yPHelT2OqeeGT7K6nyykx244DDPfpyOnNSqik7GlShyQI9GtJGs7rVfJmuJ/LcqGnUbZEjUmUnO5sZY8gY3dTzWHHDo77pbycSPIxYMbwqSM4J/1fOSCc+hA7Vo6hqVk2m28M9vb+XA6CcLKfMnXAUDaThchNxODy3UZxVGDT7vUd8j28YMTeSY/OKCMqBlcE56kk+5NaWOVs8zoWiha3ONIkFOWm96cKBkqEhuOtatqTsyPSsfdjvir9lKdhAbqMUAdIuvTvp4s7lI5UXO1ivzDPvVHdHuO1sD0qqjDripsg8UDTbOi0G8AuUSX7pPzcdT68V6N4RVZJw7KpSRQVAGM+n+fyzXnugWqSkF/kLHaO/Xr/AFr0m0gttPtwCFgSNPmdjhQB656Acnn+XXKctLHRRjeRd8beLIfCegPdph53PlW0LDG9yDnj0GCT06DnkV55+z/pJ1rx9P4k1aMSW1gklxI7gYluWzt7jnO9uP7tYmu3GqfEfxolnYBjawKUhOMrHHnLSN7sfp/CK9D1u+s/h/4CaDTEaJxlIS2f30zD7zYHJwC3IH3QOOAMX7qt1Z1xXPLnfwo88+P9zbXPxIufs8aI0dvEk21cbn27sn1O1lH4VwWcUtxLLcTvPNI0krsWd2JLMxOSST1NMrdKyscMp80mzV0fU7rRdastYs8LNC6zx7uhIPII7gkEYr7f01IdU0631O2fzILm2SWPIwdpUMD+IIr4Xhj82xLKu51YY+mDn+lfY/7PmsrrPwp0h1kDy2am0clfuFDgD/vnZXHiYXselg3KmmjU1DTk+Y+X8/8Ae7Gsa5tGLMQ4JAwQOoJHHJ6D/PNdvcQBnOEz3X29v8//AFqw7+yYbihKnsQf6fXFcnLY9CNRvc8+1mNmcKr/ADtktxy3qf8APNczqtlCd24Z/AdcZJ/L+X416XqGmNKxZzlnBHQZzjGAPr/PiuG1pGguHVhyrEjkDk8f5/pxVwqcoq0E4nB31tHlhtHfrz9fYc/0z6U7RrOzeb7PfSeRFIQvmY+6fxxgc/41ozgdWPGQ3vxkAZ9uv+cmq8W7KtvBA6f5/n9a6m7o89UrO56R4O8M2Oj3f2j7S7spCAnnk52gE9WPQHH8q6XxBpUUKvO0YaCOCQguw6qpIyf+A474zxmsr4PxzRJs1CCQxRSI8bEEHdwQnr0A7/WvR/EEP9sWc2mmFJLa8Qqzh+gBB3fUYyO3HSuZJtNs75zs0onzbqd1Jeaotjf3qaXagc4J2qAOcgnLcccnua5OS/vWna0t2may89pEiGSB6ZHuAPyr0O60C+ntpnksg8VpJtM6feIwTkfTkZ7ZqnpPh021vqMbuypHbeZE5jwCQ6jac9/mPAH+Fa06kUc1WhOTuef6hbyWl/NaWbpdb3DRlUUsCRkHI7jLDgkcfQ1uaYmmWtoFl0y5u1dmMcq3PlKyhivH97lTzx6dqoarbSiXaY8vkh0B+6cg7h69/wDHoK3NKsilkipNahfR42Lfj/kfSuxM82StI8VoHBopQM1sclyQUDikXilHNADjzU1u216iWpYx8wNAGnEwIyRn0+tXLZkZ9rKOehPaqUYBQY69xU8GRKpHUUm7DSPS/BNosMDzTYUbcEAg8YPr65zx+FYnj7xO2qXI8NaMdwmlEUkwYDcxOCgzwFz1Pf6dZNHvZGsljErRN0Dr1GD/AJ6f41W8LaDHputLqIuvtDREbUZNpycjJwx7ZxwOvtWE2ldnZTjKSsvmen+FPD2n+FNG8m22sxXfcXDkDe3fOeijnC5wM5PJJPjXxX8UDxBqyWlswazsy22T/nqx4LfTAAH4nvXR/EvxPm2bTbaU7VQecynrx936YwfTnHrXlA5OT19azoQbfPI3xdRRiqcdhuccULzTgpNTQwlpBxXS5JI8+EHLYn02V4Zhjv2r3H9mTxbY6R4r1DwzcXC29vqW17Le2FEuMCP5sdQcZ7lRjORXlfhnRHursSOmAv3cjrUnijTX0zWoWgctsAlUMuVBz0wR7dK4ZVY1J8h71PBYinh/a2uj7qkXaQRtB9lx/KqV1bRuQc4FcB8EfHFz4o0AWeqgHU7RBvk6edH03kevr7kY64HcXc5CsV6gfl71zuSNfYyi7SVineQwqwVuMdBgHP4d68+8RafvnkePbgk8lQf516FFIrOBPvCnvwNvPt/+rnv1pmo6BDcxK6S4ZsYRmAO0+35/gTWTk3sbJqPxHi2p6KyTMyfMobh8EYz/APq/T8C618J6nLeJbJZyC4P3bfad4+o7dq9VvPDjtJ9lfaFbayS9Aexx+p4GOneu30fTfsViRFktjEbg4bJ6nJzn8fxrSl7SbsZYipSppNGRoeg2kWlJYpDJbnywpO4EnKgsT6k85P17Vr6vHYraf65gluB/qXKAZGMkdxz34GPaswWGpaTLeSCSS6WZ8wruztY7iR/L/Oa0vMnj022eWPyjtG4bi2DgYOe/1H/6+qKS0scNR3kpJnH2Ghx2tiYBFOIzKQwdxuyxIJz0wB9ScHIrhvjKtzpulJDpTOgkl2yyRNjcGUgocdPX0Ocetek65c3lr58iOjW8oMheZmk2sAPlVQSTkA4A9R15rzm51C18Svc6bKYrZzGjRhyflIYEDHPoysecZ6nFc97SO1KUoN3PPZdM1HTHt21OwjMeoossZV925cZBBGezDPfJ9a6nTfBl3e2/nwRw7c4b7QrM2cDPIo157iO4ttKuHMM9qCISqjYx2ooAPoFRee/J71uaTqyWNoLa4aYOpyeFwcgHIyp4/Ie1dKm3sec6ai9T5BFSKB1qMVIvSu88gU80gp1LigYqdatQr3qvEjE9KuouBxSbsNK5YgIDDNWogu/BOM1VhTIz+lTeYvG4genrSZexsWlx5abUOemfzrUfUZLDTJJ2CGY4CA/xHn9B3rnobi3j/wBZPGv49u9Zmt6o95cLsOI0GB7nuf8APoKxcbs6IVEkVr66aUsuSQTk+57k/Wqqrk0nfNSJxVbIzbc3dj44wcVe0+BWuFLdAc9AR+NV4O9X7Ntr9M5rKq9D0sHSjzJnTWt9smAiVWJ7GtOC0a8SWSUs7sp+ZuTwMg1Q8N6d9smDSL8h/lXYPGEUCMcuQij1Lcf1NeFXqqE7QP0PBUZVKd5qy7E/wuv10XVLO8DbEBaKQ9ipwCCM/wD1uK+gLjbJAWQgggEEelfO+n2TwSXFvuyqsGXjBweQfbjmvV/AetSLYxafdOzqMLE7HkDspPp6dvrWcaqUmn1OTNMBzRVSHQ7DTdNuprpWaMNGvQvwv1znH866ey0cRWe1raGO5clpZFXIZieozz+dc3p+j34dJzIyLww2DYx59+3v1612Fj9pMI3IWPX73QevT617GGinHVHxePq/ysrTeHYpIWwwikzkOqjGfXGOT/nitLRLD+zbJopL2W6ctku4AOPTjtUzXcRiCMQvvkZpk9xKmVZV2HoT1H4V2qFOOp5Tq1Z+6x8DWm0sIwXYYyayWlWR5oHjLFOQMevpz9ai1eYomIgsvmg4AbGWB9eoqtBqs/kobgpCwXOzeD+f+NZTqRN6WHm1dHP+NYr1orSO0XejSESE8beMBmx1UDPXvivLNQiXTnW5vXaOWHJJiVd0mDjdjtnp2HIFek+JvF+haTa3TGZXk5Uwq4YN/eLAcgCvFPEPiSy16Z7aKxS2lDn99Nd/uFQZJO3Gffj5iQPXFcb9+XunsUpezpWkQeMr+18T6PbxWNpqCX8TrsEuGVUG44V+p5boR07k9eInn1O3cQXSX7MgwmZG4XsK9x0e3spdLsL3Twki/Z1id17OoAPOBgZz+BrCvr3w5NdyfaFtndDszFaGVcAcc4P5ZropTsrWOGvRTd27Hy4tKvWgU4V6B4iQ8dKegyajHWpYjgg0DLEZCkA1ZjAK5BqoSKfbyY4Y8ZyBSaKRPJN5Kk9yMAVQaVmYknk1YvmU4AqkKQxxJPU0goHNKRSGKKlXtUQqVKTNEWIhW5oloJJd8jEL2461lWMW5hnpXTaEgluI4nUBE5JAxx7+1cOJk4xdj6LKaUZ1Fc7jwlp/nRCMFkgXBncHGAeAB2yea23tojr9nhVWE3bxrGFGAqJwR7E857kZ5zU/g6136HMIxnfKQZP4gBj8eM9Mf0z3PxQ0ePTYfDl9aiJrTazhokxuzgZ9+p+lfP8AK6l5dj7aeLjSnGl30OIvodurXMrjdDIYwCCPm+Xkc10PgqZrfUPlVCxH3gMHIBAPXGQOffHPeotUtjNpTajEPMiRwjYPKkg//q+pAqTwjaQz7p7ld25j5Sggg8H72On4dcGs0nzImvVUsPI9j0GzdYreZr6aQhB5jPLuBb+X5YrZJdN0Ukzu5ckYGAo7Acc1zOhG8t9Ned5EMZbeny5AHcDH5dPX2rdWMIpdn+98zZ6KDz6+9fUUbKKPzXFRaqPUtWtv5KEKN7NJvYtz9BjsBXMfE17uF4GgMSRS5Us4LNkEH5ew/Lj611tpI6W9xLNIGTfuhUddmBx+YJ/GuD1zxO1wEyDIXdjEAw+YYPII65A6DsRRippQsx4GM5V7pXsZuh3epyj7JqcN21kjM0FwVIxgc9TuYHA5HP8ASv4v1Lw2ZYbHVWuGu4QJEdUChsg/Lycd+/p9TVeDWNb1LVUgtSskUOHdI1+VQSdxJyeR9O9ed/EO4nXV7iSS487LEK24kbQenPTGfp6VwKd1ZHtqk+a709DPl16wvbySxfS4/skr/wCseT9+wzn5yDg9M8fTJ61g3eipaag8qRm4th8y/MBlT02nvyMD8c89MszLL5hSTy2z6fdA9q6nwtbPqmmG5inRjC0i7CTtdgCACueMn/PFaJcuxEmqqsy3qWsR2GlW1hZI8A++wiJ+Vcbef9o+/TH0xzsHiG70+P7Pp+77P95cD+Y7H8qdrd9c2utS/bbY28ZTasT4KhcHBGOv/wCvpUFpLoawgG9BbuHt0bafQfN0rqox908rET5pHi2M0opBxS7lPSu88ccOakFMUZqxCg27jzQA3nHNB45p0g5zUbnjFA0wJJOSc0mKkDwpCNsZMmSck8D06fjV+9WJoYLm2hSHbEA6M4YMQMEjvycnnpz0wKzlKxpFXVyCw06W63FHVFHRn4DHjge/NJqFjLYtGkzxl3XdtVskDpz29ePakt7t4FkWNIyHXb867tvuPf3pyRs9ss0kqrGHZF5ycjBIA/4FnnA61F3zXNPd5bdSpUsfLYqNsHBHX1qWBeScj8ap9xIt27eW2euQDXWeHZTbT4YMFl4D9h07/wCfwrjo/mfbkCugtL1Io4VVVLA/KSQCDnryMDrXJiKftFY9rLcX7Kd27HtGgahbx6RHbKq+V5YG48glhk4+havb1udD8WeF4tC1SFlmsYY/Pii+RgMEBl4O4FgB+XsD83/DUpreotoCXBjaCCS4DBcliJFCqvI5OepI9zXs9tqFz4f+IWnafcoxgu7ZPPMcKu0TbWKgsmSo3uFHzHHJ6c15tCm6UnF7M9nMcRDEqMoPWOpzMOl2a6tL/ZeoTrp2145EuBtlU4bCMGwpyAME+/oM3LfTrLR5LWOe+fzMBxbWsYebKAoWaQsBjKscbTgHgCtrUbPTNc8RtfWxtESZ5bdjcKW+0upcSIyfLgDAYNvHQDBJ4yfiJ4rsBorWFvBAE0u2eC6s4QGdY2U8LkjA+4x7gA9eMzHDxewpY6pO0enU3PCfi+zvjp1ra26x20kixL8zOuG3kcg8/Jg5xgYPQDjovGWpalaWfkWjqtzKyxjJDcFST1xj7h/DOMcEfPnhf4i6Tp1oIZoltRGrmJYx8mGAU9DuJGOMDoBkgcjrNL+JVjq2kmbV9RgQ3LPLZx3DRxNEgLLt3BieRkYI4ycE4rtjOSg00eXKNOpUTjY9B1DW7fTElsIRK0EtuIEVXVdrAdR0wMFunTHT05fU7vTxbx4kaSaBAFhDMS6rwuM4yMKD75APWuI+IvjW1j0l0hu91w7K1qcDcBgbmOOhx0B6Z/AYmh/EnTtM0qa7e9vZ7ppHEVvIQykKo2biMFVO4jjJ+U89Kx9lUqpdjpjUo4fRvU9MSeLw7E2o3A8tbmIs5I2sC2QIskkFlwM49DXnHiTVI9Vitrq1SR40lK+USWUggMck9Bx7nt7jiPEPjqbUNVW5tEeKBOTCXYIzAEB8A+pJx26VStvFIGnR2E1lbsiNvMij94TjA+9leuD93PuOtbQw01qctTMaeqRPPcCO532yMnlAKTk7Yj2AI4Heqlv4hurGWdrG9uItxIcLIVDDPTANW7jxHYyeG4tMGnDbFKZTmYje2CFYnqSM87cZ9PTkNvzMQycnP3q7KdPujy62Iadkzq9Z8UNrLzvdRIIy+5FJyUX0B+gA98VhSXiKxXGfxrMmlRZMQLIo2jdvfcS3c5wOM9v1NQmTJya3UUtjkqVHJ3Z//9k=</binary></FictionBook>
