Шеф, вы забыли развестись Ада Ветрова — Жена должна ужинать с мужем, — невозмутимо говорит мой новый начальник. — Пока она жена. — Это шантаж! — Это переговоры, Орлова. Ты же маркетолог. Торгуйся. За шесть недель до свадьбы мы с женихом пришли в загс подавать заявление, и выяснилось, что я до сих пор замужем. За Марком Горским, который пять лет назад выставил меня за дверь, а через месяц написал: «Всё, ты свободна». Соврал. А через пару часов мой муж вошёл в шоурум нашей фабрики матрасов. Как новый владелец. Развод он даст. Через месяц. Если я стану его личной помощницей и каждый вечер буду с ним ужинать. Ладно, дорогой. Хочешь жену? Будет тебе жена. Самая невыносимая на свете. Сам побежишь в загс впереди меня. Вот только он до сих пор помнит, где я боюсь щекотки. А я до сих пор не знаю, почему он меня тогда прогнал. В книге вас ждут: 💍 бывший муж, он же новый босс, и развод, которого не было; 💍 героиня, у которой на всё есть таблица, и её план «невыносимая жена»; 💍 жених со статистикой на любой случай жизни и свадьба через шесть недель; 💍 тестовый матрас, машина посреди поля и гримёрка после потопа; 💍 Петербург, белые ночи и разводные мосты; 💍 юмор, крепкое словцо к месту и обязательный ХЭ. ==================== Глава 1. Сбой системы У меня всё было расписано. Вообще всё, до запятой. Свадьба – двадцать седьмого июня, в субботу. Ресторан на Крестовском, восемьдесят четыре гостя и таблица рассадки ровно на восемьдесят четыре строки. Тётю Олю – подальше от бара. Вениного двоюродного брата – подальше от тёти Оли. Меня – подальше от Марии Михайловны. Последнюю строчку, правда, в таблицу я не внесла. Будущая свекровь и без того считала, что мне нечего скрывать от семьи. На сегодня, пятницу, пятнадцатое мая, в календаре стояло: «Загс, заявление, 10:30». Загс выбирала Мария Михайловна: районный, на Петроградке, зато там работала «своя» сотрудница. – Только к Нателе Эдмундовне! – объявила будущая свекровь ещё в марте. – Она Вениного двоюродного брата расписывала. И ничего, до сих пор женаты. Вот это «и ничего» мне сразу не понравилось. Но Мария Михайловна давно решила, что у нас с Веней всё будет хорошо, если не мешать ей руководить процессом. – Златочка, улыбайся, – шепнул Веня на лестнице. – У тебя лицо, будто ты к стоматологу идёшь. – Я в семь утра гладила твою рубашку. У меня лицо человека, который хочет обратно в постель. – Я бы сам погладил. – Ты бы сначала полчаса читал, сколько людей в год обжигается утюгом. – Тысячи, – машинально ответил Веня и покраснел. – Точную цифру не помню. Стыдно. Вот за это я его и любила. Ну и за многое другое, конечно. Веня не пил, не курил и пристёгивался даже на заднем сиденье такси. Работал специалистом по охране труда и про любое помещение знал, где в нём можно убиться. В ресторане он первым делом искал глазами огнетушитель, а уже потом официанта. Когда-то я решила, что с меня хватит непредсказуемых мужчин. Хочу спокойной жизни, чтобы рядом был человек, на которого можно положиться. Веня как раз держал меня под локоть на лестнице и следил, чтобы я не подвернула ногу на каблуках. Сзади цокала Мария Михайловна. На подачу заявления она пришла в шляпке с пером и теперь периодически поправляла её, хотя та и без помощи прекрасно держалась. – Вениамин, не сутулься, – донеслось сзади. – Злата, у тебя бирка от платья торчит. Я нащупала ворот платья. Бирки не было. Мария Михайловна уже поправляла Вене плечо пиджака, и спорить с ней по поводу несуществующей бирки показалось мне бессмысленным. К тому же сегодня у меня была проблема посерьёзнее. О ней не знали ни Веня, ни его мама, ни моя мама, ни даже Дина, лучшая подруга, которой известны пароль от моего телефона и размер моей зарплаты. Дело в том, что я уже была замужем. Один раз. Всего три месяца, пять лет назад. Потом мы подали заявление на развод. Через месяц надо было снова прийти в загс, чтобы его зарегистрировали, но я не пошла. Решила, что хватит и одного из нас. Вечером Марк прислал сообщение: «Всё, ты свободна. Свидетельство у меня». Я тогда поплакала, выпила с мамой валерьянки, соврав, что это из-за работы, и постаралась забыть всю историю. Штамп о браке в паспорте остался, штамп о разводе так и не появился, но я была уверена: свидетельство ведь у Марка, значит, всё оформлено. Веня мой паспорт никогда не листал. Он вообще не из тех, кто читает чужие письма и заглядывает в чужие телефоны. Иногда это даже обидно. И всё же перед новым заявлением мне хотелось убедиться, что с прежним браком точно покончено. План был несложный: отправить Веню за ручкой, Марию Михайловну к зеркалу, а самой тихонько попросить Нателу Эдмундовну проверить развод по базе. Одной минуты хватит. Главное, чтобы никто не услышал. Натела Эдмундовна оказалась дамой лет шестидесяти, в очках на цепочке и с голосом, которым на Московском вокзале объявляют поезда. За её спиной висела картина: разведённый Дворцовый мост на закате. Ну конечно. Какую ещё картину повесить в загсе? – Молодые! – обрадовалась она. – Мария Михайловна, голубушка, какими судьбами! Они обнялись. Шляпка качнулась, но устояла. – Документики, – пропела Натела Эдмундовна. Я положила на стол паспорта и заявление. Сейчас, главное, не затянуть с ручкой. – Венечка, – сказала я самым ласковым голосом. – У меня ручка не пишет. Сходи к администратору, а? – Давай я свою дам. – Твоя гелевая. Она смажется. Веня обожал предусмотрительность и даже не заподозрил подвох. За что я его в очередной раз мысленно поблагодарила. – Мария Михайловна, у вас… – Я показала на шляпку. – Кажется, перо помялось. Будущая свекровь ахнула и поспешила к зеркалу в коридоре. Наконец-то. Я наклонилась к столу, но Натела Эдмундовна уже открыла мой паспорт на четырнадцатой странице. Изучила штамп, потом монитор, потом снова штамп. Пощёлкала мышкой. И объявила на всю комнату: – Девушка, а вы в курсе, что вы замужем? Я покосилась на открытую дверь. Из коридора доносился голос Марии Михайловны: она спрашивала кого-то, ровно ли стоит перо. – Я разведена, – прошептала я. – Давно. Посмотрите, пожалуйста… – А чего тут смотреть? Заявление о расторжении вы подавали, это да. А на регистрацию развода никто из вас не явился. Брак действующий. Горский Марк Евгеньевич. Она развернула ко мне монитор. Горский Марк Евгеньевич. Дата рождения. Место регистрации брака – город Сочи. Всё как было. Пиздец. – Как это никто не явился? Он же написал, что свидетельство у него! – Деточка, мало ли что мужчины пишут, – вздохнула Натела Эдмундовна. – Они и на заборах пишут. Не расторгнуто у вас ничего. – Что у неё не расторгнуто? – раздалось от двери. Я обернулась. Мария Михайловна стояла на пороге, а из-за её плеча выглядывал Веня с шариковой ручкой. Он протянул её мне, но я даже не подумала взять. – Злата? – повторила будущая свекровь. – Что у тебя не расторгнуто? – Договор, – выпалила я. – С фотографом. С прошлым. Я другого уже наняла, а этот всё никак не согласится расторгнуть. Вот Натела Эдмундовна и говорит, что так нельзя. ---------- Глава 2. Сочи Говорил Марк недолго. Минуты три. Без бумажки. – Фабрика хорошая, – сказал он, и зал выдохнул. – Работает плохо. Зал вдохнул обратно. – Изменения будут. Кто работает, останется. Кто делает вид, что работает, – тоже останется. Ненадолго. Тётя Зина перекрестилась. Кеша сполз по «Облаку Премиум» так низко, что из-за спинки торчала одна макушка. А я сидела и смотрела на мужа. Ну а на кого мне ещё было смотреть? Когда-то этот человек пел мне в душе «Владимирский централ» и фальшивил так, что сосед за стенкой включал перфоратор. А теперь стоял у трибуны, руки в карманах, и говорил «оптимизация» таким голосом, что хотелось сразу написать заявление по собственному. Потом Палыч повёл его вдоль рядов знакомить с начальниками отделов. Производство, склад, бухгалтерия. Марк каждому жал руку и что-то коротко спрашивал. Начальник склада после его вопроса побледнел и начал икать. Очередь дошла до меня. – Отдел маркетинга, – сказал Палыч. – Злата Игоревна Орлова. Я встала. Ноги стали чужими. В голове крутилось сразу всё: «Ах ты гад», «Где моё свидетельство» и почему-то «Ты похудел». Марк скользнул по мне взглядом. Вежливо и без интереса, как по новому офисному стулу: стоит, и ладно. – Орлова, – повторил он. – Хорошо. И пошёл дальше. К технологам. Хорошо. Штамп в паспорте. Загс, где я только что чуть не сгорела со стыда на глазах у будущей свекрови. А он мне – «хорошо». Я села обратно на «Облако». Матрас мягко спружинил. Ортопедический, между прочим. Анатомический. Сам принимает форму твоего тела. Вот бы и жизнь так. После собрания я заперлась в своём кабинете. Кабинет – громко сказано: каморка за шоурумом, где стоят два стола, мой и Кешин, и коробки с рекламными буклетами до потолка. Кеша убежал в курилку собирать слухи. Я осталась одна, открыла почту и тупо смотрела на письмо от типографии. «Уважаемая Злата Игоревна, макет буклета „Сладких снов“ не прошёл проверку». Сладких снов. Ха. Так. Спокойно, Орлова. Ну муж. Ну владелец фабрики. Не помирать же теперь. Сейчас выпьешь кофе, соберёшься и… Я закрыла глаза. И, конечно, сразу оказалась в Сочи. В тот август я поехала туда одна. Собиралась с подругой с прошлой работы, но та в последний момент влюбилась в таксиста и отказалась. Билеты сдать было нельзя. Мне было двадцать четыре, я работала младшим маркетологом за копейки и считала, что жизнь удалась, раз у меня есть купальник и две недели моря. На третий вечер я стояла на пирсе и фотографировала закат. Красивый был закат, малиновый. Я отошла на шаг, чтобы влез весь, и телефон выскользнул из пальцев. Бульк. – Мамочки, – сказала я в пустоту. А в следующую секунду мимо меня пролетел мужик. Прямо в джинсах и футболке. Солдатиком, с пирса, в малиновую воду. Я заорала. Люди на набережной обернулись. Кто-то начал снимать. Мужик вынырнул метрах в трёх, отфыркался и поднял над головой мой телефон. Как Кубок Стэнли. Потом подплыл к лестнице и вылез. С него текло ручьями, джинсы облепили ноги, футболка прилипла к груди. Грудь, кстати, была ничего. Я заметила. Мне было двадцать четыре, а не восемьдесят. – Держи, – сказал он и протянул мне телефон. Телефон был мёртвый. Совсем. Экран чёрный, как моё будущее. – Он же утонул, – сказала я. – Ага, – согласился мужик. – Зато я мокрый. И улыбнулся. Вот на этой улыбке я и пропала. Глупо, да? Взрослая девушка с высшим образованием. Но улыбка у него была такая… будто он знает про тебя что-то хорошее, чего ты сама про себя ещё не знаешь. Звали его Марк. Ему было тридцать, он делал с другом мебель на заказ в Питере и приехал на неделю, «проветрить голову». Мы проговорили до трёх ночи на мокрой лавке, а потом он проводил меня до гостиницы и не стал напрашиваться в номер. Это меня добило окончательно. На третий день знакомства он сказал: – Выходи за меня. – Ты дурак? – спросила я. – Да, – сказал он. – Так выходишь? И я, вместо того чтобы покрутить пальцем у виска, сказала «да». В загсе нам сказали, что ждать месяц. Марк ушёл в кабинет к заведующей и вышел через двадцать минут с новой датой. Через одиннадцать дней. Мой отпуск к тому времени кончался, и я выпросила у начальницы ещё неделю за свой счёт. Марк сдал обратный билет. Что он наплёл заведующей, я так и не узнала. Кажется, там была какая-то срочная командировка на Север, коробка конфет и много обаяния. Расписались мы в шортах. Я в белых, он в синих. Свидетелями были двое отдыхающих из Самары, которых мы поймали прямо у входа. Тётенька из Самары плакала и фотографировала нас на свой телефон. Мой-то утонул. Маме я не позвонила. Подумала: вернусь и расскажу, когда сама поверю. Не рассказала. Ни тогда, ни потом. Первая ночь у нас была в его съёмной комнате в двух кварталах от моря. Комната была крошечная, с вентилятором, который гудел, как самолёт на взлёте, и с кроватью, которая скрипела от одного взгляда. Марк закрыл дверь, повернулся ко мне, и я вдруг поняла, что мне страшно. Не его боюсь, а себя. Что я сделала. Вышла замуж за человека, которого знаю две недели. – Ты чего? – спросил он тихо. – Мы с ума сошли. – Ага. – Он взял меня за руку и поцеловал запястье, там, где пульс. – Хочешь, обратно разведёмся? Загс до шести. Я засмеялась. И страх куда-то делся. Он раздевал меня медленно, как будто боялся порвать. Сначала бретельки сарафана, потом пуговицы, которых было зачем-то двенадцать. На каждой пуговице он останавливался и целовал меня в шею, и к девятой я уже сама дёргала его футболку вверх, потому что терпеть не было сил. Кожа у него была солёная после моря. Я это запомнила на всю жизнь, хотя, честно говоря, предпочла бы забыть. Когда он опустил меня на кровать, та заорала так, будто мы на неё уронили рояль. Мы замерли. Посмотрели друг на друга. И захохотали оба, как подростки. ---------- Глава 3. Условие До директорского кабинета от моей каморки шестьдесят два шага. Я посчитала. Надо же было чем-то занять голову, чтобы не думать, что я сейчас скажу. Кеша как раз шёл из курилки. Увидел, куда я сворачиваю, и издалека меня перекрестил. Добрый мальчик. Похоронит, наверное, тоже красиво. А сказать хотелось многое. Например: «Ах ты козёл». Или: «Где моё свидетельство, сволочь?» Или просто молча дать по морде. Тоже, между прочим, вариант. Красноречивый. Паспорт лежал в сумке. Я его взяла. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что сказали «захватите», а я пятый год выполняю, что говорят начальники. Рефлекс, как у собаки Павлова. Звонок – слюна. «Захватите паспорт» – захватила. Тьфу. Приёмная пустовала. Секретарша Палыча, Ирочка, второй месяц сидела в декрете, а новую так и не взяли. На её столе пылилась фиалка и стоял календарь с котиками, застрявший на марте. Я постучала. Один раз, коротко. Как в налоговую. – Войдите. Кабинет был ещё Палычев. Тяжёлый стол, кожаные кресла, на полке кораблик в бутылке, на стене штурвал. Палыч был яхтсменом. В душе. В жизни он однажды покатался на катамаране в Анапе и обгорел. Марк сидел за этим столом без пиджака, рукава рубашки закатаны. Читал какие-то бумаги. Не поднял головы. – Дверь закройте, Орлова. Я закрыла. Привалилась к ней спиной. Так и стояла, как приговорённая у стенки. – Паспорт принесли? – Ты знал? – спросила я вместо ответа. Вот тут он поднял голову. – Что я знал? – Что мы женаты. Ты знал? – Знал, – спокойно сказал Марк. Вот так. Знал. Как будто я спросила, знал ли он, что сегодня пятница. – С каких пор? – Давно. – А сообщение? «Свидетельство у меня»? Он отложил бумаги. Откинулся в кресле. Палычево кресло жалобно скрипнуло. – Я тогда опоздал, – сказал он. – Пришёл, а приём закончился. Написал, чтобы ты не дёргалась. Думал, схожу ещё раз. Потом… не сложилось. – Не сложилось, – повторила я. – Пять лет не складывалось? – Дела были. Дела. У него были дела. А я всё это время считала себя разведённой женщиной, почти вышла замуж и сегодня чуть не опозорилась на глазах у будущей свекрови в шляпке. – Знаешь, где я была сегодня утром? – спросила я. Голос дрогнул, и я разозлилась на него ещё сильнее. – В загсе. Заявление подавала. На брак. С женихом! Что-то мелькнуло у него в лице. Очень быстро. Я даже не поняла что. – И как, подали? – вежливо спросил Марк. – Нет! Потому что я, оказывается, замужем! За тобой! – Ну извини, – сказал он. – Я не нарочно. И посмотрел на мою левую руку. На кольцо. Я его по привычке крутила большим пальцем. – Паспорт, – повторил Марк и протянул ладонь. – Зачем тебе мой паспорт? – Хотел убедиться, что ты не успела выйти замуж второй раз. С тебя станется. Двоемужество у нас, между прочим, не приветствуется. – Ты издеваешься? – Немного, – признал он. Я достала паспорт и шлёпнула ему на стол. Сильно. Кораблик в бутылке на полке вздрогнул. Марк открыл на четырнадцатой странице. Посмотрел на штамп и почему-то не спешил закрывать. А потом улыбнулся. Не нагло. Не ехидно. Как-то… по-другому. Тепло, что ли. И мне захотелось его убить ещё сильнее. – Так, – сказала я и выпрямилась. – Давай без лирики. Мне нужен развод. Настоящий. С подписями, с печатями, со свидетельством. В понедельник я… – Подадим, – сказал он. Я осеклась. Я-то готовилась к войне. К слезам, к угрозам, к разговору с юристом. А он – «подадим». – Правда? – Правда. Совместное заявление. Без детей, без споров, через месяц развод. Всё по закону. – Отлично, – сказала я, не веря своему счастью. – Тогда в понедельник… – У меня условие. Ну конечно. Не бывает так, чтоб без «но». Я скрестила руки на груди. – Какое? Марк встал. Обошёл стол. Остановился напротив меня, сунув руки в карманы. Ближе, чем полагается начальнику. Дальше, чем полагается мужу. От него пахло тем же парфюмом, что и в нашей однушке над шавермой. Ну вот зачем, а? Мог бы хоть парфюм сменить. Из уважения. – С понедельника ты моя личная помощница, – сказал он. – Я маркетолог! – Вот и отлично. У меня запуск новой линейки, секретарша в декрете, а ты лучший маркетолог на этой фабрике. Я смотрел цифры. – Он смотрел цифры, – сказала я потолку. – Смотрел. Ты продала «Облако Премиум» пенсионерам из Купчина. Мне бы такой талант. Я против воли покраснела. Про пенсионеров была отдельная гордость. – И это всё условие? – Не всё. Ещё ужин. Каждый вечер. Со мной. – Зачем?! – Жена должна ужинать с мужем, – невозмутимо сказал Марк. – Пока она жена. У меня даже слов не нашлось. Нормальных. Только матерные, а их я на работе стараюсь не произносить. Вслух. – А если я откажусь? – Тогда подавай в суд. Если я не согласен, суд даст нам время на примирение. До трёх месяцев. – Марк прищурился. – Свадьба у тебя когда? – Двадцать седьмого июня, – буркнула я. – Не успеешь. – А если я соглашусь, а потом передумаю? Уйду через неделю? – Пока развод не зарегистрирован, любой из нас может забрать заявление, – сказал он. – Уйдёшь раньше – заберу. И будем жить дальше. Долго и счастливо. Он всё продумал. Гад. Пока я в такси сочиняла речь про «подпиши и не вспоминай», он уже выучил Семейный кодекс. – Это шантаж, – сказала я. – Это переговоры, – поправил он. – Ты же маркетолог. Торгуйся. Ах, торгуйся? Хорошо. – Ужин – только по будням, – сказала я. – В выходные у меня жених. Марк хмыкнул. – Идёт. – Помощница – только в рабочее время. После шести я тебе никто. – После шести у нас ужин, – напомнил он. – Но ладно. Идёт. – И ужинаем в приличных местах. Не в шаверме. – Шаверму не трогай, – серьёзно сказал Марк. – Это святое. ---------- Глава 4. Марк – Алло, – сказал я. На том конце растерянно кашлянули. Потом вежливый мужской голос, мягкий, как подушка из нашего каталога, спросил: – Простите… Это телефон Златы? – Златы Игоревны, – поправил я. – Она на совещании. Это её начальник. Злата стояла напротив. Белая, как наш новый чехол «Снежный». Губы сжаты, глаза бешеные. Если бы взглядом можно было убить, меня бы уже выносили. Вперёд ногами. Через приёмную, мимо фиалки. – Ой, извините, – испугался голос. – Я не хотел мешать. Я её жених. Вениамин. – Очень приятно, Вениамин. Мне было не очень приятно. Но я воспитанный. – А вы, простите… новый собственник? Злата говорила, что у них сегодня собрание. – Новый. – Очень хорошо, – сказал Вениамин с облегчением, как будто это решало все его проблемы. – А можно спросить? Чисто профессионально. Я специалист по охране труда. У вас на производстве эвакуационные выходы обозначены? Светящимися табличками? Я посмотрел на Злату. Злата посмотрела в потолок. – Обозначены, – сказал я. – Это хорошо. Это очень хорошо. А то, знаете, по статистике… – Вениамин, – сказал я. – Злата Игоревна вам перезвонит. – Да-да, конечно. Только пусть не задерживается. В пятницу вечером на дорогах аварий больше. Процентов на двенадцать. И передайте, пожалуйста, что я её люблю. – Передам, – сказал я. И отключился. Протянул ей телефон. Она выхватила его так, будто я его заразил. – Он тебя любит, – сказал я. – Просил передать. – Ты… – начала Злата. Дальше было слово, которое раньше она стеснялась говорить даже шёпотом. А теперь вот сказала. В голос. Выросла девочка. Хлопнула дверью так, что кораблик Палыча на полке подпрыгнул и чуть не уплыл. Я сел обратно в кресло. И только тогда понял, что у меня дрожат руки. Фабрику я купил не из-за неё. Почти. Полтора года я искал производство в Питере. У меня уже был цех в Твери, кровати и шкафы, работал нормально. Но я хотел свой матрас. Хороший. Чтобы человек ложился и думал: «Вот теперь можно жить». Вариантов было три. Один под Гатчиной, второй в Колпино, третий – вот этот, у Парнаса. По цифрам Гатчина была лучше. Дешевле. Цех новее. А потом мне прислали списки персонала. Для оценки. Я листал их ночью, на кухне, с кофе. Технологи, кладовщики, бухгалтерия. И на третьей странице, в отделе маркетинга, два человека: «Корольков И. В., дизайнер». И «Орлова З. И., маркетолог». Я закрыл ноутбук. Открыл. Закрыл опять. Орловых в Питере тысячи. «З. И.» – тоже не редкость. Зинаида Ивановна какая-нибудь. Пенсионерка. С кошками. Утром я позвонил брокеру и сказал, что берём Парнас. Брокер спросил почему. Я сказал: логистика. Ближе к кольцевой. Ближе к кольцевой, ага. Гатчина тоже не на Луне. Четыре месяца я сюда не ехал. Всё делал через Палыча и юристов. Говорил себе: некогда. Тверь, поставщики, банк. Правда, некогда. А ещё говорил себе: вдруг это всё-таки Зинаида Ивановна. С кошками. А сегодня вошёл в шоурум и сразу её увидел. Третий ряд, на «Облаке Премиум». В светлом платье. Волосы длиннее, чем были. Сидела прямо, как на экзамене, и смотрела на меня так, что я забыл, что хотел сказать коллективу. Хорошо, что заранее выучил. Про оптимизацию. Похудела. Или нет, не похудела – стала острее. Скулы, плечи. Губы те же. И привычка крутить кольцо большим пальцем, когда нервничает. Раньше она так крутила моё. Серебряное, с сочинской набережной, за триста рублей. Теперь крутила чужое. Золото. Камушек. Фианит, скорее всего, я в этом немного понимаю. Не моё дело. Моё кольцо она оставила на кухне той ночью, в ноябре. На столе, рядом с сахарницей. Я его не выкинул. Лежит в ящике стола. В Твери, кстати. Чтобы не дома. Не моё дело, я сказал. В семь в дверь поскрёбся Палыч. Именно поскрёбся, как кот, которого не пускают на кухню. В руках папка, на лице скорбь. – Марк Евгеньевич, вы просили… по оптимизации. Предварительно. Я открыл папку. Список. Склад – минус три человека, это я и сам видел. Сбыт – минус один. А в самом низу, жирным: «Отдел маркетинга (2 чел.) – передать на аутсорс. Экономия – 1,9 млн в год». – Это кто придумал? – Ну… я, – признался Палыч и вспотел ещё сильнее. – Сейчас все так делают. Агентства, фриланс… – Маркетинг не трогать. Палыч заморгал. – Совсем? – Совсем. – А можно спросить… почему? Цифры же… Я посмотрел на него. Палыч был неплохой мужик. Честный, пугливый, с якорями на галстуке. Он бы не понял. Я и сам не очень понимал. – Логистика, – сказал я. – Какая логистика? – Палыч растерялся окончательно. – Это же маркетинг… – Николай Палыч. Идите домой. Пятница. Он ушёл, прижимая папку к животу и оглядываясь, как будто я мог передумать и укусить. Я вычеркнул строчку про маркетинг. Ручкой, жирно. Потом подумал и вычеркнул ещё раз. Чтоб наверняка. Вот и сиди теперь, Горский. Сначала Гатчина, теперь аутсорс. Всё по цифрам. С фабрики я уехал в девятом часу. Охранник Петрович козырнул на прощание и сказал: – Видели нашу Орлову, Марк Евгеньевич? Рекламу которая. Строгая! – Строгая, – согласился я. – Вы её не увольняйте только. Она нас всех кормит. И не завтраками, а заказами. Без неё бы мы эти матрасы до сих пор по подвалам продавали. А так – по телевизору! – Не уволю, Петрович. Даже если сама попросит. Особенно если сама попросит. На Васильевском я свернул не к дому, а на Седьмую линию. Сам не знаю зачем. Встал у знакомого подъезда. Над шавермой горели окна. Наши окна. Ну, не наши уже. Чужие люди там живут, вон, у них на подоконнике кактус и кошка. Шаверма была та же. И продавец тот же, Рустам, только поседел. – Брат, давно не был! – сказал Рустам. – Как обычно? Без лука? – С луком, – сказал я. Раньше я брал без лука. Потому что она смеялась, что я пахну мебелью и луком сразу, и это слишком много запахов на одного мужчину. ---------- Глава 5. Кот Маркуша В пятницу вечером я перезвонила Вене из такси и соврала, что телефон забыла на столе у начальника, а тот ответил по ошибке. Веня поверил сразу. Веня вообще всему верит, если это сказано спокойным голосом. – Строгий он у вас, – сказал Веня с уважением. – Но выходы, говорит, обозначены. Это хороший знак, Златочка. Значит, порядок любит. Ага. Порядок. Оставить жену неразведённой и ни разу не позвонить – образцовый порядок. Всю ночь я не спала. Лежала, смотрела в потолок своей однушки в Мурине и считала. Не овец. Мужей. Один – законный. Один – почти законный. Многовато для женщины, которая три года не могла завести даже кактус. А в субботу в шесть вечера в дверь позвонила Дина. Дина – моя лучшая подруга с первого курса. Работает администратором в барбершопе, два раза была замужем, оба раза за Гошами, и оба раза, по её словам, «не за тем Гошей». Ей двадцать девять, у неё рыжие волосы, татуировка с молнией на щиколотке и твёрдое убеждение, что мужчин надо брать на испуг. Пришла она с двумя бутылками вина, пакетом чипсов и выражением лица «ну, рассказывай». – Ты по телефону говорила, как будто у тебя кто-то умер, – сказала Дина с порога. – Кто? Венина мама? Скажи, что Венина мама, я с собой ещё бутылку взяла бы. – Никто не умер. – Жалко. – Дина прошла на кухню и сразу полезла в шкафчик за бокалами. – Тогда что? Веня изменил? Не верю. Он изменять не умеет, у него на это инструкции нет. – Дин, сядь. Она обернулась. Посмотрела на меня внимательно. И села. Дина садится только в двух случаях: когда пьёт и когда понимает, что сейчас будет что-то серьёзное. Я налила себе полный бокал. Выпила половину. Выдохнула. – Я замужем. – Ну да, – кивнула Дина. – Почти. Двадцать седьмого. – Нет. Я уже замужем. Пять лет. Дина моргнула. Один раз. Второй. Потом взяла мой бокал, допила остальное и налила себе свой. – Повтори, – сказала она. Я повторила. А потом рассказала всё. Сочи. Пирс. Утонувший телефон. Свадьба в шортах. Шаверма на Васильевском. «Я тебя не люблю. Собирай вещи». Сообщение. Загс. Натела Эдмундовна. Собрание. «Марк Евгеньевич Горский». Дина слушала молча. Это само по себе было чудо: Дина не молчит даже под наркозом, ей зубы рвали – она анекдоты рассказывала. Когда я закончила, она с полминуты разглядывала меня, как незнакомую. Потом сказала: – Ах ты зараза. – Дина… – Не «Дина»! – Она стукнула ладонью по столу так, что чипсы подпрыгнули. – Я тебе про обоих Гош рассказывала! В подробностях! Про то, как первый Гоша носки по цвету раскладывал! Про то, как второй Гоша в ванной пел Тину Тёрнер! А ты пять лет сидела с мужем в шкафу и молчала! – Он не в шкафу, он на фабрике. – Тем более! – Дина схватилась за голову. – Охренеть. Охренеть, Орлова. Да это лучшее, что случалось с тобой за всю жизнь! – Это худшее, что случалось со мной за всю жизнь. – Одно другому не мешает. – Дина подлила нам обеим. – Так, подруга, слушай сюда. Он красивый? – Какая разница? – Большая. Красивый? Я подумала. Честно подумала. Седина на виске. Рубашка с закатанными рукавами. Руки. И как он смотрел на штамп в моём паспорте. Будто там что-то хорошее написано. – Нормальный, – буркнула я. – Ясно, – сказала Дина. – Очень красивый. Ты покраснела. – Это вино. – Это не вино, это Горский. – Дина откинулась на стуле и прищурилась. – И чего ты хочешь? – Развестись! – Это понятно. А как? И тут я рассказала ей про свой план. Дина пришла в восторг. Она даже встала и походила по кухне. В моей кухне это три шага туда и три обратно, но Дина умудрилась сделать из этого целый марш. – Невыносимая жена! – повторяла она. – Орлова, ты гений. Ты злой гений! Нет, ты просто злая. Я тебя обожаю. – И как именно? – спросила она, отмаршировав своё. – Что делать будешь? – Не знаю, – честно сказала я. – По ходу разберусь. Я его знаю. Три месяца брака и две недели Сочи. Я знаю, где у него кнопки. – Например? – Да хоть что. Вот он ненавидит, когда его называют Маркушей. У него глаз дёргается. Его так бабушка звала, и он с детства… Дина завизжала. Тихонько, но от души. – Маркуша! При всех! На совещании! «Маркуша, ты покушал?» – Дина, он мой начальник. Никто не должен знать, что мы женаты. – А ты шёпотом. Чтобы только он слышал. Это даже хуже. – Дина подняла бокал. – Ещё? – Посмотрю на него в понедельник – соображу. Он сам подскажет. Он мне в своё время столько всего подсказал, что на всю жизнь хватит. Дина кивнула с уважением. Как кивают снайперу. – Только одно, – сказала я. – Никакой постели. Никогда. Дина посмотрела на меня поверх бокала. – Клянёшься? – Клянусь. – Ага, – сказала Дина. – Конечно. – Что значит «ага, конечно»? – Ничего. Просто ты это сказала громче всего остального. Так обычно говорят то, чего боятся. – Я ничего не боюсь. – Конечно, – сказала Дина ещё раз и подлила вина. В половине восьмого в дверь позвонили. Мы переглянулись. Венечка по субботам ходит к маме, Мария Михайловна ко мне не ездит, потому что Мурино, по её словам, «это не Петербург, это недоразумение». Значит… – Мама, – сказала я в ужасе. – Прячь, – сказала Дина и бросилась убирать бутылки. Под раковину. Мама вошла, как входит весна: стремительно, с пакетами и с журналом под мышкой. Мама у меня учительница химии на пенсии. Сорок лет она объясняла восьмиклассникам, почему нельзя нюхать колбы, и от этого у неё выработался голос, который слышно с последней парты. – Девочки! – сказала мама. – Я вам каталог привезла. Свадебные платья. Тут такие фасоны, Златочка! Вот это, смотри, «русалка»… Диночка, здравствуй, золотко. А что вы тут пьёте? – Чай, – сказала Дина. – Из бокалов? – Новая мода, – сказала Дина. – Чай из бокалов. Лучше раскрывается аромат. ---------- Глава 6. Испытание на прочность Я опоздала на семнадцать минут. Не случайно. Он же сам написал, что не любит опозданий. Вот пусть и не любит. Встала в пять, хотя могла в шесть. Выпила кофе. Посидела в машине у фабрики, глядя на часы, как сапёр на таймер. Семь ноль пять. Семь десять. Семь пятнадцать. На семнадцатой минуте вышла и неторопливо пошла к проходной. Петрович поперхнулся чаем из термоса. – Орлова? В такую рань? – Тестируем матрасы, – сказала я. Петрович поперхнулся второй раз. Форму одежды я тоже выбрала по плану. «Удобная», сказал Марк? Пожалуйста. Самый старый спортивный костюм, который у меня есть. Розовый, с вытянутыми коленками, купленный в девятом классе на рынке. На спине стразами выложено «PRINCESS». Половина страз отвалилась, и теперь там гордо сияло «PR NC SS». Невыносимо? Ещё как. Лаборатория испытаний у нас в дальнем конце цеха, за стеклянной стеной. Там всегда пахнет новой тканью и немного резиной. Стоят стенды: вот ролик, который тридцать тысяч раз прокатывается по матрасу, имитируя десять лет жизни. Вот пресс, который давит на пружины, пока те не сдадутся. А посередине – просто кровать. Обычная двуспальная. На ней лежит опытный образец. Его тестируют живые люди. Ложатся и говорят, удобно или нет. Марк сидел на краю этой кровати. В джинсах и тёмной футболке. С двумя стаканами кофе. Посмотрел на часы. Потом на меня. Потом на мой костюм. Задержался взглядом на «PR NC SS». Ни один мускул у него не дрогнул. – Семнадцать минут, – сказал он. – Я засёк. – Пробки, – сказала я. – Ты живёшь в Мурине. Отсюда десять минут. – Там всегда пробки. Человейник. – Хорошо, – сказал Марк. – Семнадцать минут вычтем из ужина. Будешь сидеть со мной на семнадцать минут дольше. Я хотела возразить, но не нашла, к чему придраться. Ладно. Первый раунд за ним. Но это только начало. Он протянул мне стакан. – Капучино. Без сахара, с корицей. Я взяла стакан машинально. А потом до меня дошло. Капучино без сахара с корицей. Я так пила, когда мы жили вместе. И до сих пор так пью. Помнит. Гад. – Я теперь пью латте, – соврала я. – Ага, – сказал Марк и отпил свой чёрный. – Садись. Работаем. Работа, кстати, оказалась настоящая. Это меня даже обидело. Я готовилась к войне, а тут – дело. Новая линейка называлась «Дуэт». Двуспальный матрас с разной жёсткостью половинок: одна мягче, другая твёрже. Для пар, у которых разные спины и разные привычки. А главная фишка – «нулевая передача движения». Это когда один ворочается, а второй ничего не чувствует. – Технологи клянутся, что работает, – сказал Марк. – Мне нужно, чтобы ты это продала. Значит, ты должна знать, правда это или враньё. – И как я узнаю? – Ляжешь, – сказал он. – Я лягу рядом и буду ворочаться. А ты скажешь, чувствуешь или нет. Я прищурилась. – Это испытание матраса или испытание моего терпения? – Одно другому не мешает, – сказал Марк. – Ложись на мягкую сторону. Ты всегда любила мягкую. Я легла на твёрдую. Из принципа. Марк хмыкнул и лёг на мягкую. Лежим. Смотрим в потолок. Потолок в лаборатории высокий, с длинными лампами. Одна мигает. Надо будет сказать завхозу. – Ворочайся, – сказала я. Он повернулся на бок. Ко мне лицом. Матрас подо мной даже не шелохнулся. Ни капельки. Технологи не врали. – Ну? – спросил он. – Ничего не чувствую, – сказала я. Честно. – Совсем? – Совсем. Он повернулся ещё раз. Ближе. Теперь между нами было сантиметров тридцать. А может, двадцать. Я не мерила. Я старательно смотрела на мигающую лампу. – А теперь? – Ничего. – Врёшь, – сказал Марк. – Не вру. – У тебя пульс на шее. Видно. Я повернула голову, чтобы сказать ему что-нибудь ужасное. И оказалась очень близко. От него пахло кофе и всё тем же парфюмом. И он смотрел на меня так, как смотрел в Сочи на пирсе, мокрый, с моим утонувшим телефоном в руке. Так. Спокойно. Он не любит «Маркушу»? Получит «Маркушу». Я улыбнулась. Самой сладкой улыбкой из своего арсенала. Придвинулась ещё чуть-чуть, к самому его уху, и прошептала: – Маркуша. Он замер. И я с огромным удовольствием увидела, как у него дёрнулся левый глаз. Один раз. Как по заказу. Ура, подумала я. Работает! А потом он медленно повернул голову, и между нашими губами осталось сантиметра три. – Повтори, – сказал он очень тихо. Голос у него был такой, что у меня по ногам побежали мурашки. Прямо под розовыми штанами. Прямо от «PR NC SS» до самых пяток. – Не повторю. – Повтори, Злата. – Маркуша, – сказала я. Назло. Из принципа. Шёпотом. Ну и дура. Кто кого поцеловал первым, я до сих пор не знаю. Вернее, знаю. Я. Но буду всё отрицать. Я поцеловала его зло. Как бьют. Вцепилась в футболку и прижалась ртом к его рту, чтобы он замолчал. Чтобы перестал смотреть. Чтобы я перестала помнить. А он не стал ни отстраняться, ни командовать. Просто ответил. Медленно, будто у нас впереди вся жизнь. И от этой его медленности у меня внутри всё оборвалось. Все эти годы я не помнила, как он целуется. Ну то есть врала себе, что не помню. Я толкнула его на спину и забралась сверху. Матрас подо мной не шелохнулся. Нулевая передача движения. Хоть пиши в рекламу. – Это ничего не значит, – выдохнула я ему в губы. – Конечно, – согласился он и стянул с меня олимпийку. Молния заела на полпути, он дёрнул, и молния сдалась. Стразы посыпались на матрас, как мелочь из кармана. Под олимпийкой у меня была майка. Старая, растянутая, без лифчика. Я же собиралась быть невыносимой, а не красивой. Марк посмотрел и выдохнул так, будто ему врезали под дых. – Ничего не значит, – повторила я, пока он стаскивал с меня майку. – Ничего, – сказал он хрипло и прижался губами к моей груди. Я выгнулась. Вцепилась ему в волосы. Его руки были горячие, шершавые и прекрасно помнили, где я боюсь щекотки, а где не боюсь ничего. Он обвёл языком сосок, прикусил, и я застонала на всю лабораторию, позабыв, что тут стеклянная стена, а за ней цех. ---------- Глава 7. Запись – Сотри её, – сказала я. Марк не спеша надевал джинсы, которые выудил из-под стенда с роликом. Застегнул ремень. Посмотрел на камеру, потом на меня. – Не волнуйся, – сказал он. – Разберусь. – «Разберусь» – это что значит? – Это значит «разберусь». – Ты её сотрёшь? Он улыбнулся. Этой своей улыбочкой, от которой у меня когда-то подгибались колени, а сейчас чесались кулаки. – Может быть. Может быть! Тут до меня дошло. Медленно, как до жирафа. Сначала шея, потом голова. У него теперь есть запись. Где я в розовом костюме с «PRINCESS» на спине сама лезу на него, как на последний автобус. И стону на всю лабораторию. Хочешь развод, Злата? Будь хорошей девочкой. Не опаздывай. Не говори «Маркуша». А то ведь всякое бывает, вдруг запись куда-нибудь уйдёт. Например, Вене. Или Марии Михайловне. Или сразу на общий экран в шоуруме. – Ты не посмеешь, – сказала я. – Что именно? – вежливо спросил Марк. Я не ответила. Схватила олимпийку с выдранной молнией и вышла. Стеклянная дверь лаборатории за мной не хлопнула, потому что она на доводчике. Обидно. Очень хотелось хлопнуть. Первый рабочий день личной помощницы я провела на автопилоте. Я переехала в приёмную, за стол Ирочки. С фиалкой и котиками. Отвечала на звонки, носила бумаги, записывала встречи. Всё делала идеально. Специально. Чтобы не к чему было придраться. А когда Марк уходил на склад, я заходила в кабинет и наводила на его столе порядок. Свой порядок. Он любит, чтобы ручки лежали ровно? Не будут. Ручки, которые лежали ровно, параллельно краю, я рассыпала веером. Степлер положила на бок. В его идеальный лоток для бумаг подсунула фантик от «Мишки на Севере». Подумала и добавила второй. Марк вернулся, сел за стол и замер. Секунды на три. Потом молча собрал ручки и уложил обратно. Параллельно. Степлер поставил. Фантики аккуратно сложил квадратиком и убрал в ящик. В ящик! Не в мусорку. Я наблюдала в щёлку двери и не понимала, что это значит. А после обеда фантиков в ящике было уже четыре. Я проверила. Он их там копил. Псих. Но главное я приготовила на вечер. Номер горячей линии «Сонного берега» я заводила сама, три года назад, когда запускала «Облако Премиум». Он напечатан на каждой этикетке, в каждом буклете и на боку каждой нашей фуры. Днём на звонки отвечает отдел продаж, а после пяти включается автоответчик: «Ваш звонок очень важен для нас». Личный кабинет у оператора тоже мой. Логин, пароль и строчка «Переадресация». Номер Марка у меня был. Он сам прислал мне с него в субботу своё «И не опаздывай». В пять пятьдесят пять я вписала его в строчку и нажала «Сохранить». Приятного аппетита, Марк Евгеньевич. В шесть вечера был ужин. По договору. Марк повёз меня в итальянский ресторан на Петроградке. На своей машине. Моя так и осталась на фабричной стоянке, где я бросила её утром. Я ждала подвоха весь вечер. Ждала, что он скажет: «Кстати, о камере». Или положит на стол флешку. Или пошлёт Вене видео с подписью «Ваша невеста отлично тестирует матрасы». Он ничего такого не сделал. Он рассказывал про Тверь. Про то, как поставщик прислал ему вместо бука сосну и сорвал первый большой заказ. Про то, как первые полгода он жил прямо в цеху, на раскладушке, и мыши таскали у него сухари. На мышах у него зазвонил телефон. – Горский, – сказал Марк. Послушал, и брови у него медленно поползли вверх. – Да. Да, это фабрика. Слушаю вас… Галина Сергеевна. Я уткнулась в меню. Меню было на итальянском, и я изучала его очень внимательно. Галина Сергеевна из Купчина два года назад купила «Облако Премиум». Говорила она так громко, что мне через стол было слышно каждое слово. Матрас прекрасный, спасибо. Только спит на нём теперь кот Барсик. А Галина Сергеевна спит на диване, потому что Барсик старенький и будить его жалко. Нельзя ли что-нибудь с этим сделать? Я ждала, что Марк скажет «Вы ошиблись номером». Или посмотрит на меня так, что вино у меня в бокале скиснет. – Можно, – сказал Марк. – Положите на диван свою кофту. Ношеную. Кот ляжет туда, где пахнет вами. Через пару ночей он сам переедет на диван, а вы вернётесь на матрас. – Он подумал. – Если не переедет, перезвоните. Будем думать дальше. Он положил трубку и посмотрел на меня. – Горячая линия, – сказал он. – Директор должен быть ближе к покупателю. В любой бизнес-книжке написано. – Написано. – Он кивнул. – Хорошая идея. Жаль, не моя. И вернулся к мышам. Через десять минут позвонил мужчина из Колпина. У него скрипел матрас, а жена утверждала, что скрипит не матрас, а он сам. Марк выяснил модель, выяснил, сколько матрасу лет, и сообщил, что независимый пружинный блок так не скрипит. – Значит, правда я, – тоскливо сказал мужчина на весь ресторан. – Сходите к врачу, – посоветовал Марк. – А матрас у вас хороший. Берегите его. Я чуть не засмеялась и вовремя прикусила щёку. Нельзя смеяться над шутками врага. Даже если шутит не враг, а мужик из Колпина. Потом позвонила бабушка, которая хотела вернуть матрас, потому что ему двенадцать лет и он «устал». Марк спросил, не проваливается ли он посередине. Не проваливается. Не скрипит? Не скрипит. Тогда переверните его на другую сторону, сказал Марк, он вам ещё лет пять прослужит, а деньги оставьте себе. Бабушка помолчала и сказала, что ей за всю жизнь первый раз отсоветовали что-то покупать. И заказала новый матрас. Внуку на свадьбу. Такому честному человеку, сказала она, деньги отдать не жалко. Официант, который принёс десерт, задержался у стола и шёпотом спросил, какой матрас лучше брать, если болит спина. Марк спросил, где именно болит. Официант показал. К десерту Марк отправил одного человека к врачу, одного кота – на диван и продал один матрас, хотя честно пытался его не продавать. Продавец из него был никакой: вместо «берите, не пожалеете» он рассказывал, чем зависимый блок отличается от независимого. Но он ни разу не повысил голос, ни разу не посмотрел на меня волком и звал всех по имени-отчеству. ---------- Глава 8. Марк В восемь двадцать пять я сидел в будке на проходной перед монитором. Петрович ушёл на обход территории, ночной охранник Толик уже сдал смену, будка была пустая. Пахло растворимым кофе и чьим-то бутербродом с колбасой. Пароль от системы я сменил в пятницу. Как знал. Хотя чего «как знал». Я просто всегда меняю пароли. Это у меня с Твери. Там в первый год прежний директор полгода сидел в нашей бухгалтерии через удалённый доступ и сливал цены конкурентам. Больше я таких ошибок не делаю. Архив. Камера девять. Понедельник. Кусок с семи до восьми и с восьми до половины девятого. Я навёл курсор на «Удалить». И не нажал. Сидел и смотрел на эти два файла. Обычные иконки, серые, с цифрами. Ничего особенного. Но внутри них была она. Злата в розовом спортивном костюме с облезлыми стразами, в котором она, наверное, ещё в школу на физкультуру бегала. Нарочно ведь надела, чтобы я её такой увидел. Не помогло. Злата, которая сердито шепчет мне в ухо «Маркуша». Злата, которая смеётся, когда матрас не шелохнулся. Злата, которая сказала «Марк». Не «Маркуша». Просто «Марк». В кармане у меня лежала флешка. Шестнадцать гигабайт. Я её взял из стола машинально, по дороге сюда. Сам не знаю зачем. Хотя чего врать. Знаю. Я вставил флешку в разъём. Компьютер пискнул. Открылось окошко: «Скопировать?» Я посидел. Минуту. Две. Потом вынул флешку обратно. Выделил оба файла и нажал «Удалить». «Вы уверены?» Уверен. Нет. Да. Нажал. Не потому что я благородный. Я не благородный, я злопамятный и упрямый, мне это ещё в школе говорили. А потому что, если бы я это скопировал, я бы потом смотрел. Каждый вечер, как сериал. Сидел бы на своём диване с видом на залив и смотрел, как моя жена, которую я сам выгнал из дома, смеётся на опытном образце. Хватит с меня одной фотографии из Сочи. Флешку я сунул обратно в карман. Пустую. Она решила, что я её шантажирую. Я это понял сразу, ещё в лаборатории. По глазам. По тому, как она сказала «ты не посмеешь». Я мог сказать: «Злата, я стёр. Не волнуйся». Не сказал. Пусть думает, что у меня есть козырь. Пока она так думает, она не уйдёт до развода. Не сбежит, не хлопнет дверью, не скажет: «Да подавись ты своим заявлением, пойду в суд». А в суде три месяца на примирение, и свадьба её с этим Вениамином накрывается, и она меня возненавидит окончательно. А так – месяц. Целый месяц. Да. Это некрасиво. Я знаю. Я много чего некрасивого в жизни делал. Это не самое страшное. Ночью мне звонили до половины третьего. Переадресацию с горячей линии я отключил после деда из Сестрорецка, который спрашивал, можно ли на «Облаке» спать в валенках. До этого держался. Злате я, конечно, об этом не скажу. Пусть думает, что я до сих пор отвечаю. Во вторник утром Петрович встретил меня у проходной с таким лицом, будто у него новости государственной важности. – Марк Евгеньевич! Вы Толика видели? – Я Толика не видел ни разу в жизни, Петрович. – А вы посмотрите. Вон он, на остановке стоит, автобус ждёт. Смену сдал. Я посмотрел. На остановке стоял худой парень в форме охранника. С бородой. Аккуратной, красивой, как с картинки. А слева у самого уха через бороду шла выбритая полоса. Ровная. Как дорожная разметка. – Это что? – спросил я. – Это Орлова, – трагическим шёпотом сообщил Петрович. – Ну, не сама. Подружка её. Ночью приезжали, Толик говорит. Орлова ноутбук забыла. А подружка эта, рыжая, в шубе, Толика постригла. Бесплатно. Говорит, мода такая. Фейд. – Фейд, – повторил я. – Он теперь фотографируется всё утро, – вздохнул Петрович. – Говорит, девушки толпами будут. Я поднялся к себе, включил компьютер и открыл журнал системы видеонаблюдения. «Включён режим настройки. 18.05, 21:44». «Просмотр архива. Камера 9. 18.05, 21:47». «Выключен режим настройки. 18.05, 21:52». Я откинулся в кресле. И засмеялся. Вслух. Один, в пустом кабинете с корабликом в бутылке. Злата Орлова. Двадцать восемь лет. Ведущий маркетолог. В чёрной водолазке, наверняка в кепке, с рыжей подругой-барбером, ночью лезет в будку охраны искать запись, на которой она меня… Ладно. Я перестал смеяться. Как-то сразу перестал. Полезла ведь. Думает, что я её этим видео шантажировать буду. Что я из тех подлецов, которые такое в интернет выкладывают, лишь бы добиться своего. Не доверяет. Правильно делает. Я бы после слов «Я тебя не люблю. Собирай вещи» вообще посылал. Она тогда стояла у плиты. Держала в руках сахарницу. Синюю, в белый горошек, мы купили её на рынке за двести рублей. Она держала эту сахарницу двумя руками, как будто та могла её спасти. И смотрела на меня. А я смотрел на стену у неё за плечом. На трещину в кафеле. Я эту трещину помню лучше, чем собственное лицо в зеркале. Потому что смотреть на неё было можно. А на Злату – нельзя. Почему нельзя – это я решил той осенью. И правильно решил. Наверное. Злата пришла в девять ноль четыре. Вчера опоздала на семнадцать минут, сегодня на четыре. Я бы на её месте делал так же. В половине десятого позвонил Петрович. – Марк Евгеньевич, вам курьер посылку принёс. Личную. – Он кашлянул. – Мне прочитать, что написано? – Читайте. – «Маркуше от любимой жены. Кушай, зайка. Целую», – с выражением, как на утреннике, прочитал Петрович. И добавил от себя: – И сердечко. Левый глаз у меня дёрнулся сам. Маркушей меня звала бабушка. И ещё один человек на свете. – Несите, – сказал я. Петрович нёс посылку через весь двор, мимо цеха, мимо склада и курилки, и каждому встречному показывал наклейку. Это я узнал потом. А тогда просто увидел, как он входит ко мне в кабинет со стеклянной банкой в руках, торжественно, как с хлебом-солью. В банке был борщ, ещё тёплый. На крышке – наклейка кулинарии из Мурина, на боку – розовая наклейка с сердечком и надписью, напечатанной на принтере. От руки она подписывать не стала. Умная. ---------- Глава 9. Тартар с кинзой Есть такие моменты, когда мозг просто выключается. Как свет в подъезде. Щёлк – и темно, и ты стоишь, и не помнишь, зачем вышла. Вот у меня так и было. В лифте. С папкой из бухгалтерии в руках. Незнакомый мужик в светлом пиджаке держал мою руку и улыбался. А я смотрела на него, как кролик на фокусника, и в голове крутилось одно слово. Горская. Горская! Так меня назвали один раз в жизни. В Сочи, на скрипучей кровати. Марк сказал: «Злата Горская. Звучит». И больше никто и никогда. Откуда?.. – Макс, – сказал Марк. Он стоял у дверей лифта. Я и не заметила, когда он там появился. Голос у него был спокойный. Даже слишком. Таким голосом говорят с собакой, которая скалится: тихо, ровно, без резких движений. – Отпусти её руку. Мужик в пиджаке не спеша разжал пальцы. Улыбнулся ещё шире. – Да я же ничего, – сказал он. – Знакомлюсь. Мы с вашим мужем, Злата Игоревна, старые друзья. Он вам не рассказывал? Вот скрытный. Всегда был скрытный. Мужем. Он сказал это вслух. В коридоре. Где в любую секунду может пройти Кеша, Люба из бухгалтерии или тётя Зина с ведром. – Не понимаю, о чём вы, – сказала я ледяным голосом. Голос был молодец, не подвёл. А вот колени подвели. – Конечно, – легко согласился мужик. – Я тоже ничего не понимаю. Я вообще человек простой. – Пойдём, – сказал Марк. – В кабинет. Он не попросил. Он сказал так, что мужик в пиджаке перестал улыбаться. На секунду. Потом улыбнулся снова и пошёл за Марком, по пути вынув из кармана визитку и положив её на мой стол. Прямо на фиалку. – На всякий случай, – подмигнул он мне. – Вдруг захотите поговорить. Я хорошо умею слушать. Дверь кабинета закрылась. Я села за стол. Взяла визитку двумя пальцами, как дохлую мышь. «Бессонов Максим Олегович. Генеральный директор. Сеть мебельных гипермаркетов „Уютный квартал“». Мебельщик. Ага. Их реклама висела по всему городу: «Уютный квартал. Мебель как у людей, только дешевле». Мы с Кешей год над этим слоганом смеялись. А теперь мне было не смешно. Мебельщик – это ведь наш покупатель. Или конкурент. Или и то и другое сразу. Из кабинета доносились голоса. Слов я не разбирала, хотя даже ухо к двери приложила. Бессонов говорил много и весело. Марк – коротко. Один раз так, что у меня по спине прошёл холодок. Через пятнадцать минут дверь открылась. Бессонов вышел первым. Довольный, как кот после сметаны. Остановился у моего стола. – Ещё увидимся, Злата Игоревна, – сказал он. – Город у нас маленький. И ушёл к лифту, насвистывая. Марк стоял в дверях кабинета. Я подняла на него глаза. И впервые за все эти дни увидела у него на лице не насмешку, не спокойствие, не эту его дурацкую улыбочку. Что-то другое. Такое лицо я видела у него один раз: в ноябре, на кухне на Седьмой линии. – Кто это? – спросила я. – Никто. – Он назвал меня Горской. – Знаю. – Откуда он знает, что мы… – Не знаю, – сказал Марк. И я почему-то поверила. – Злата. Если он подойдёт к тебе ещё раз, не разговаривай с ним. Вообще. Ни слова. Вот тут во мне всё и вскипело. Столько лет ни звонка, ни строчки. А теперь стоит, весь такой строгий, и решает, с кем мне разговаривать. – Ты мне не указ, – сказала я. – Ты мой начальник по работе. А с кем мне разговаривать – это не работа. – Сейчас половина двенадцатого, – сказал Марк. – Рабочее время. Но это просьба. И ушёл в кабинет. Закрыл дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. А я сидела, крутила в пальцах визитку и думала: что, чёрт возьми, тут происходит? В тот же день в обед я позвонила Нателе Эдмундовне. – Это Орлова, – сказала я шёпотом, закрывшись в туалете. – Которая с фотографом. – А-а-а, – обрадовалась Натела Эдмундовна. Голос у неё и по телефону объявлял поезда. – Ну что, деточка? Нашёлся фотограф? – Нашёлся. Нам надо… подать. Совместное. На развод. – Пятница, двадцать второе, десять ноль-ноль, – сказала Натела Эдмундовна, пощёлкав мышкой. – Раньше никак, у меня всё забито, сезон. Паспорта не забудьте. И свидетельство о браке, если сохранилось. Свидетельство о браке. Сочинское. Оно лежало в коробке из-под сапог на антресолях. Я засунула его туда, когда переезжала в Мурино, и больше не открывала. – Сохранилось, – сказала я. – Ну и умница. А фотографу своему передайте: я с ним ещё поговорю. Вечером был ужин. По договору. В этот раз я поехала на своей машине, следом за Марком: хватит с меня его такси. Ехали мы на Васильевский, в маленький ресторан с клетчатыми скатертями. Говорил он мало: после этого Бессонова он был сам не свой. А я весь вечер злилась. На Бессонова, на Любу из бухгалтерии с её блондинкой из Твери и на Марка с его «ногами от ушей». Но у меня с собой была папка. Мария Михайловна ещё в обед прислала меню на завтрашнюю дегустацию. Шесть закусок, три горячих, два десерта, и к каждому блюду по три варианта на выбор. Выбрать надо было до утра, «чтобы шеф успел подготовиться». Я положила распечатку перед Марком и протянула ему ручку. – Помоги, а? Ты же у нас специалист по свадьбам. Одну уже сыграл. Это я хорошо придумала. Пусть сидит и выбирает, утку или судака подавать на свадьбе его жены с другим. Пусть помучается. Посмотрим, как ему понравится. Марк посмотрел на меню. Потом на меня. Взял ручку. – Сколько гостей? – Восемьдесят четыре. – Тогда горячего два вида, мясо и рыба. Три – много, половина останется. – Он вычеркнул утку. – Утку на банкетах всегда пересушивают. Судак нормальный. Говядина нормальная. Деловито, спокойно. Будто выбирал поставщика поролона. – Закуски… – Он повёл ручкой по строчкам. – Это убрать. – Почему? – Тут грибы. – Он вычеркнул жюльен, потом тарталетки с лисичками. – Ты после Сочи на грибы смотреть не можешь. Я открыла рот и закрыла. На четвёртый день в Сочи я отравилась жюльеном в кафе на набережной. Две ночи пролежала в гостевом доме с тазиком, а Марк сидел рядом, варил на плитке рис и читал мне вслух инструкцию к активированному углю, потому что другой книжки у хозяйки не нашлось. Я с тех пор грибы не ем. Веня до сих пор думает, что я так худею. ---------- Глава 10. Две записи на одно утро В пятницу у меня было два дела, которые ни при каких обстоятельствах не должны были пересечься. В 10:00 мы с Марком подавали заявление на развод. В 10:30 я собиралась подавать заявление на свадьбу с Веней. В одном загсе, у одной сотрудницы. Между записями оставалось полчаса. Я рассчитывала, что за это время Марк исчезнет, а я успею встретить Веню у входа. Веня обещал приехать к половине одиннадцатого. Про Марию Михайловну я предусмотрительно не спрашивала. Она считала, что приходить вовремя означает опаздывать. Я надеялась, что Веня её хоть немного задержит. Жениху я сказала, что заеду в типографию и доберусь сама. Веня попросил не гнать. Я пообещала, хотя до загса оставалось всего несколько часов, а мне уже хотелось бежать. Марк ждал у загса без пяти десять. В тёмном костюме, без галстука. Увидел меня, оттолкнулся от машины и первым делом посмотрел на сумку. – Свидетельство взяла? – Доброе утро и тебе. – Доброе. Свидетельство? Я расстегнула сумку, показала краешек синей папки. Утром нашла её на антресолях, под старыми конспектами. Сочинское свидетельство с гербом и нашими фамилиями лежало там все эти годы. Наконец пригодилось. – Паспорт? – спросил Марк. – У меня есть и паспорт, и свидетельство, и ручка. Можешь проверить, не забыла ли я голову. – Голова на месте. С самого утра сердитая. – Вчера была такая же. Просто ты не обращал внимания. Он открыл передо мной дверь и пропустил вперёд. Мог бы хоть раз повести себя невоспитанно, чтобы я не тратила силы на благодарность. Натела Эдмундовна сидела под картиной с разведённым Дворцовым мостом. Очки у неё висели на бусах, на лацкане поблёскивала стрекоза. – А вот и наши молодые, – сказала она, взглянув сначала на меня, потом на Марка. – Значит, это и есть фотограф? – Какой фотограф? – спросил Марк. – Я тебе потом объясню, – пообещала я. – Очень надеюсь, – ответил он. Натела Эдмундовна протянула руку за документами. – Только без представлений. У меня после вас очередь. Мы сели перед столом. Я достала свидетельство о браке и свой паспорт, Марк подал свой. Натела Эдмундовна сверила данные и открыла нужную форму. – Общих несовершеннолетних детей нет? Оба согласны? – Да, – ответила я. – Нет и да, – уточнил Марк. Я покосилась на него. – Марк, она спросила не про твоё настроение. – Я и отвечаю про детей и развод. Натела Эдмундовна придвинула нам заявление. – Давайте по очереди. И пожалуйста, без семейного совета над каждой строчкой. Марк заполнял свою часть первым. Я наблюдала, как он пишет фамилию, и вдруг узнала букву «д» с длинным хвостом. Этим почерком он оставлял записки на нашем холодильнике: «Ушёл за хлебом. Люблю». Однажды принёс мороженое, батарейки и отвёртку. Хлеб забыл. – Злата. – Марк протянул мне ручку. – Твоя очередь. Я заставила себя смотреть в бланк. Заполнила строки и подписалась, стараясь не вспоминать, когда в последний раз писала свою фамилию рядом с его. Натела Эдмундовна проверила заявление и назначила дату регистрации развода: вторник, 23 июня, в 11:00. – Через месяц, значит. В назначенный день достаточно прийти одному, но лучше всё-таки обоим. Сочинское свидетельство с собой принесёте. – Придём вдвоём, – сказал Марк. – И если кто-то передумает, сообщите заранее. Заявление можно отозвать, но не надо мне двадцать третьего устраивать сюрпризы. – Сюрпризов не будет, – сказала я. Марк ничего не сказал. Разглядывал заявление так внимательно, что я невольно посмотрела на него ещё раз: не пропустила ли какую-нибудь строку? 23 июня. А свадьба с Веней назначена на 27-е. Даже если мы с Марком разведёмся вовремя, заявление о новом браке можно будет подать только после этого. Обычный срок ожидания – месяц. А Мария Михайловна уже оплатила ресторан и пригласила восемьдесят четыре человека. Пока я надеялась хотя бы пережить сегодняшнее утро. Натела Эдмундовна отложила наш бланк и потянулась к паспортам. Я посмотрела на телефон: 10:12. Успели. И тут из-за двери донеслось: – Мы к половине одиннадцатого, но раз уж приехали, чего в коридоре сидеть? Натела Эдмундовна уже свободна? Я узнала голос сразу. Мария Михайловна. А с ней, судя по всему, Веня. – Это они, – сказала я. – Кто? – спросил Марк. – Мой жених. И его мама. Марк посмотрел сначала на часы, потом на меня. – Ты же говорила, они придут в 10:30. – Они так и придут. В кабинет. А пока у них подготовительный заход. Из коридора послышался Вениамин голос: – Мам, мы рано. У людей приём идёт. Мне захотелось обнять его прямо через дверь. Марк встал. – Я выйду, займу их разговором. Ты пока оставайся здесь. – Они тебя знают. Ты хоть понимаешь, какие вопросы начнутся? – Лучше пусть спрашивают меня, чем тебя. Он вышел. Мария Михайловна обрадовалась встрече так громко, что я услышала её из кабинета. На столе лежал мой паспорт. Натела Эдмундовна ещё не успела его вернуть. Я посмотрела на паспорт, потом на дверь. В голове впервые за утро появилась мысль, которой не было в плане: если паспорта при мне не окажется, заявление с Веней сегодня не примут. Способ был нечестный, но второй раз просить Нателу Эдмундовну врать я не могла. – Мне бы выйти незаметно, – сказала я. Она указала на дверь за шкафом. – Через архив, потом на служебную лестницу. Только документы забери, деточка. – Я позже за паспортом вернусь. Натела Эдмундовна посмотрела на него и снова на меня. – Ты его специально оставляешь? – Я просто не могу сейчас выйти с ним в руках. Враньё вышло жалкое. Паспорт помещался в сумке, и мы обе это знали. – Ну смотри, Злата Игоревна. В чужую свадьбу я вмешиваться не собираюсь. – Я знаю. Спасибо. Я подхватила сумку, но в архив не пошла. Натела Эдмундовна приоткрыла дверь в приёмную, и мы услышали Марка: ---------- Глава 11. Одна кровать В понедельник Марк положил мне на стол приглашение. Плотная бумага, золотые буквы: «Международная выставка „Мир сна“. Крокус Экспо. 26–27 мая». – Едем завтра, – сказал он. – Утренним «Сапсаном». Там будут все сети, которые нам нужны. Покажем «Дуэт» закупщикам. Бронируй билеты и гостиницу. – Гостиницу? – переспросила я. – Мы что, с ночёвкой? – Выставка два дня. Ты предлагаешь мотаться туда-обратно? Восемь часов в поезде ради одной ночи? – Я предлагаю, чтобы ты ехал один. – Ты моя помощница, – напомнил Марк. – Помощница ездит с начальником. Бронируй. Два номера, если ты переживаешь. И ушёл к себе. Два номера. Ага. Я переживаю. Я открыла сайт бронирования и сначала честно искала нормальные варианты. Минуты три. А потом мне на глаза попался фильтр «по возрастанию цены», и в голове что-то тихо щёлкнуло. Мы же семья, правда? А в семье экономят. Себе я взяла номер в хорошей гостинице прямо через дорогу от «Крокуса». Светлый, с широкой кроватью, завтраком и фотографией, на которой улыбающаяся девушка в халате пила кофе у окна. Я решила, что завтра буду этой девушкой. А Марку я нашла жемчужину. Гостиница «Уют» у трёх вокзалов. Три звезды, из которых две, судя по отзывам, давно погасли. «Одноместный стандарт эконом». Кровать сто сорок сантиметров. Вид во двор. Душ в номере. Отзывы читались как роман ужасов, написанный оптимистом: «Дверь не закрывается, но это ничего», «Сосед за стенкой пел до трёх ночи, голос хороший», «Тараканов не видели, но слышали». Для верности я позвонила. – Гостиница «Уют», – ответила женщина сонно и без всякой надежды. – Скажите, а в номере эконом есть шумоизоляция? – Девушка, у нас вокзалы. – Это значит «нет»? – Это значит «вокзалы». Я поблагодарила и сохранила бронь. Распечатала подтверждение. Положила Марку на стол, а сверху – записку: «Экономим, дорогой. Мы же копим». На что мы копим, я не написала. Пусть сам думает. На развод, например. Кеша, который как раз принёс Марку на подпись макет буклета, прочитал записку через моё плечо и посмотрел на меня с ужасом и восторгом. – Злата Игоревна, – прошептал он, – вы бессмертная? – Иди доделывай буклеты, – сказала я. – Завтра в половине седьмого коробка должна стоять у меня на перроне. Кеша ушёл, оглядываясь. Марк вернулся с обеда, увидел распечатку, прочитал. Посмотрел на меня через открытую дверь. Я сидела за столом Ирочки и очень внимательно поливала фиалку. Из пустой кружки. – Копим, значит, – сказал он. – Конечно, – сказала я. – Каждая копейка на счету. Ты же сам говорил: оптимизация. Он сложил распечатку вдвое и убрал во внутренний карман пиджака. – Хорошо, – сказал Марк. – Спасибо, Орлова. Очень заботливо. И всё. Ни скандала, ни возмущения. Даже глаз не дёрнулся. Мне это не понравилось. Когда человек, которого ты только что поселил в клоповник, говорит «спасибо», значит, он знает что-то, чего не знаешь ты. Вене я сказала про командировку вечером. По телефону. – В Москву? – встревожился Веня. – На «Сапсане»? Златочка, ты только садись по ходу движения. И не в первый вагон. При экстренном торможении первый вагон… – Венечка, это поезд, а не самолёт. – Поезд тоже может, – убеждённо сказал Веня. – Я читал отчёт. Там таблица на сорок страниц. Хочешь, пришлю? – Не надо. – А начальник твой с тобой едет? – Едет. По работе. – Это хорошо, – сказал Веня с облегчением. – Он серьёзный человек. С ним спокойно. Где-то за его спиной Мария Михайловна спросила, с кем он разговаривает таким голосом. Веня ответил: «Со Златой, мама». Мария Михайловна сказала: «Передай, чтобы взяла тёплую кофту, в Москве кондиционеры». И кто-то из них сразу положил трубку. Наверное, она. Спокойно, значит. Ну-ну. «Сапсан» уходил в 6:50 с Московского вокзала. Кеша, зелёный от бессонницы, сдал мне на перроне коробку с буклетами и уехал досыпать. А Марк уже стоял под табло. С двумя стаканами кофе. Мне – капучино без сахара с корицей. Я взяла молча. Спорить про латте в шесть сорок утра у меня не было сил. Билеты я купила в разные вагоны. Из вредности. И чтобы четыре часа не сидеть плечом к плечу с человеком, от которого пахнет всё тем же парфюмом. Марк посмотрел на мой билет, потом на свой. – Шестой и девятый, – сказал он. – Кто-то очень не хочет со мной разговаривать. – Кто-то хочет поспать, – сказала я и ушла в свой шестой. Поспать, конечно, не получилось. Где-то под Тверью я достала из сумки буклет, чтобы ещё раз пробежаться по тексту, который сама же и писала. Открыла разворот. И чуть не облилась кофе. На развороте, крупными нежно-голубыми буквами, было напечатано: «ДУЕТ. Матрас для двоих». Не «Дуэт». «Дует». Кеша. Три часа ночи. Автозамена. Я сфотографировала разворот и отправила Кеше. Без слов. Через минуту пришло: «😱😱😱 Злата Игоревна я уволюсь сам». Ещё через минуту: «Там тираж 500 штук». И ещё через минуту, видимо, отдышавшись: «Может никто не заметит?» Заметят. Закупщики всегда замечают. Они за это деньги получают. Я смотрела в окно на мокрые поля и думала, что Марк сейчас сидит в девятом вагоне, пьёт свой чёрный кофе и ещё ничего не знает. А когда узнает, скажет «Хорошо». Спокойно. И мне захочется выйти из «Сапсана» на полном ходу. А потом я посмотрела на слово «Дует» ещё раз. Дольше. И подумала: а ведь это не ошибка. Это слоган. Выставка была огромная. Павильоны, павильоны, павильоны. Кровати, диваны, подушки, одеяла, пижамы, ортопедические валики в форме кошек. Где-то продавали специальный чай для сна и аромалампы с запахом «утреннего леса». Пахло новой мебелью и деньгами. Стенд «Сонного берега» был маленький, но хороший. Два «Дуэта» привезли фурой накануне. Буклеты из Кешиной коробки лежали стопкой на стойке, нежно-голубые, с опечаткой. Марк взял один, открыл, прочитал. Я ждала. ---------- Глава 12. Развели мосты Обратно из Москвы мы опять ехали в разных вагонах. Я так решила. Мне нужно было четыре часа без Марка, чтобы подумать. И я думала. Всю дорогу думала об этом его «не уходи». То он согласен на развод. То вдруг оказывается моим начальником и не отпускает от себя ни на шаг. А теперь, пожалуйста, бормочет во сне «не уходи». Странно всё это. Очень странно. С этими мыслями я съела два пакетика орешков и уснула под Тверью, прижавшись щекой к окну. Проснулась на Московском вокзале с полосой от шторки через всё лицо. В четверг я пришла на работу ровно в девять. Сама не поняла, как так вышло. Встала по будильнику, доехала, вошла – и всё, девять ноль-ноль, хоть в рамочку вешай. Марк вышел из кабинета, глянул на часы над моим столом, потом на меня. Бровь у него поползла вверх. – Заболела? – С чего бы? – Девять ноль-ноль. Я начал волноваться. И ушёл обратно. Вот гад. Одна ночь на «Эконом-Лайте» – и я уже прихожу вовремя. Ещё неделя – и начну складывать фантики квадратиком и говорить «оптимизация» с придыханием. Нет уж. Радио его не проняло. Он тогда сделал погромче и ушёл, а я осталась одна с Аллегровой. Нужна музыка, которую погромче не сделаешь. Живьём. И чтобы сбежать было некуда. Я полчаса листала сайты речных прогулок. «Романтический вечер под скрипку» – не то, ему ещё понравится. «Джазовый круиз» – тем более. А потом нашла. Теплоход в гирляндах, мужик в блестящем пиджаке с микрофоном и отзыв: «Пели всю ночь, хорошо, что не я». То, что надо. В обед я положила Марку на стол два билета. «Теплоход „Северная звезда“. Ужин под развод мостов. Дискотека 90-х. Живой вокал. Отправление в 23:30 от Петровской набережной». Марк прочитал. Два раза. – Живой вокал. – Очень живой. Я отзывы читала. – Ужин в половине двенадцатого ночи? – В договоре написано «вечером». А вечер у нас в мае до утра. Белые ночи, Марк Евгеньевич. Надо пользоваться. Он сложил билеты и убрал во внутренний карман. Туда же, куда в понедельник убрал бронь из «Уюта». У него там, похоже, уже целый архив моих бумажек. – Хорошо, – сказал Марк. Опять это его «хорошо». Если бы мне платили за каждое, я бы уже купила себе собственную фабрику. Каждый день Веня звонит мне перед сном ровно в одиннадцать. По нему можно сверять кремлёвские куранты. В одиннадцать я сидела в такси на подъезде к Петровской набережной. В синем платье на пуговицах и красивом сером кардигане для офиса. – Златочка, ты уже ложишься? – Ложусь, – сказала я. – Правильно. По статистике, час сна до полуночи стоит двух после. – Приехали! Петровская набережная! – гаркнул таксист на весь салон. В трубке стало очень тихо. – Петровская? – Сериал, Венечка. Исторический. Про Петра Первого. – А, – успокоился Веня. – Познавательно. Только не засиживайся. Спокойной ночи тебе, целую. Я вышла из такси и пошла к причалу. Несколько минут у меня было ощущение, будто я только что пнула щенка. А потом я увидела теплоход, и щенок как-то забылся. Теплоход того стоил. Две палубы, гирлянды, как на ёлке в сельском клубе, и растяжка во весь борт: «Кристина, мы тебя теряем!» На верхней палубе визжали девушки в розовых лентах через плечо. Девичник. Человек двенадцать. Одна в фате и с бокалом в каждой руке. Марк стоял у трапа в джинсах и тёмной куртке и читал растяжку с непроницаемым лицом. – Добрый вечер, жена, – сказал он негромко. – Ты превзошла саму себя. – Я старалась. – Видно. Кто такая Кристина? – Понятия не имею. Но мы её теряем. Живой вокал звали Эмиль. Лет пятьдесят, серебряный пиджак, синтезатор, перемотанный изолентой, и голос, которым можно глушить рыбу. Эмиль спел Шатунова. Потом Аллегрову. Потом снова Шатунова, потому что девичник потребовал «Белые розы» на бис. Три раза. На третий Эмиль пустил слезу, и девичник зарыдал вместе с ним. Ужин: оливье, курица в чём-то оранжевом и тёплое сладкое шампанское. Марк ел курицу и смотрел на Эмиля. На виске у него билась жилка. Я сидела напротив и получала удовольствие. Честно. Минут двадцать. За соседним столом туристы из Казани спорили, какой мост будут разводить первым. Один говорил, что Литейный, второй – что все сразу, по команде из Смольного. Третий молча снимал на телефон всё подряд, включая курицу. – Мне нравится твой план, – сказал Марк и отодвинул тарелку. – Какой ещё план? – Не знаю. Но у тебя левый уголок рта уехал. Значит, есть план. Я поставила бокал так, что шампанское плеснуло на скатерть. Пусть думает, что от возмущения. А потом Эмиль объявил белый танец. Невеста вскочила первой. Обвела палубу мутным взглядом, нашла Марка и пошла на него, как танк на учениях. – Мужчина! Меня через неделю замуж выдают. Это мой последний танец с чужим мужиком. Не откажете? – Поздравляю, – сказал Марк и встал. Не отказал. Кто бы сомневался. Танцевал он, между прочим, хорошо. Я и забыла. В Сочи мы танцевали на набережной под уличного саксофониста, и Марк вёл так, что я ни разу не наступила ему на ногу, хотя очень старалась. А сейчас эта Кристина висела на нём, как бельё на верёвке, и что-то шептала ему в воротник. Он вежливо кивал и держал её за талию двумя пальцами. Невыносимые жёны ревнуют ко всем подряд. Я собиралась это изобразить. Изображать не пришлось. Фата у него на плече. Её рука у него на шее. Её губы у его уха. Если она сейчас поцелует его в щёку, я встану и выкину её за борт вместе с фатой, бокалами и всем её будущим замужеством. И мне ничего за это не будет. Любой суд оправдает. Не поцеловала. Повезло Кристине. Когда песня кончилась, она подошла к нашему столику, пошатываясь. – Твой? – спросила она у меня и кивнула на Марка. – Нет. Начальник. – Ой, да ладно, – сказала невеста. – Начальник так не смотрит. И уплыла к своим. ---------- Глава 13. Марк. Половина Она оделась молча. Я лежал на заднем сиденье и смотрел, как она застёгивает платье. Пуговицы не попадали в петли. Она злилась на пуговицы, а не на меня. Я на это надеялся. – Злата. – Мне пора. Больше ничего. Ни «зачем ты это сказал», ни «пошёл ты». Открыла дверцу и пошла через поле к своему дому. Быстро, не оборачиваясь, по мокрой траве, в туфлях, которые для травы не предназначены. Кардиган остался на полу машины. Серый, тонкий, пахнет ею. Я его поднял, сложил и положил на пассажирское сиденье. Потом переложил в бардачок. Потом достал и положил обратно на сиденье. Фантики в ящике, бронь из «Уюта» в кармане, теперь кардиган. Ещё месяц – и можно открывать музей. Экскурсии по субботам, вход бесплатный, руками не трогать. Я просидел в машине до половины седьмого. Смотрел, как над полем поднимается пар, а на краю Мурина просыпаются окна. Потом поехал домой, на Васильевский, через весь проснувшийся город, и на каждом светофоре говорил себе одно и то же слово. Идиот. Столько времени держал рот на замке. В ноябре держал, в декабре, в Твери, по восемнадцать часов в цеху держал. А тут взял и выложил ей, что не разлюбил. На рассвете, на заднем сиденье, в Мурине. Как пацан. А ведь за этим сразу идёт вопрос: «А зачем тогда выгнал?» И на этот вопрос я ответить не могу. Пока не могу. Дома было пусто, как всегда. Белые стены, серый диван, окна во всю стену и залив за ними, серебряный с утра. Риелтор называл это «минимализм», а я называю это «руки не дошли». Вся нормальная мебель у меня в Твери. Тут я только сплю. Когда сплю. Я пошёл в душ и простоял под ним минут двадцать. Думал, контрастный выбьет её из головы. Ага, щас. Когда вытирался, нашёл у себя на плече след. Небольшой, красный. Её зубы. Она всегда кусалась, когда старалась не шуметь. Я постоял перед зеркалом. Потом надел рубашку и застегнул до горла. В 7:42 пришло сообщение. «Сегодня работаю из дома. Отчёт по выставке пришлю к обеду». Ни «привет», ни смайлика. Хорошо хоть не «с уважением». Я написал: «Хорошо». Отправил. И только потом понял, что сделал. «Хорошо» её бесит. Я это ещё в понедельник заметил, когда сказал «хорошо» про бронь в «Уюте». У неё тогда дёрнулась бровь. Ладно. Пусть бесится. Злость – это хоть что-то. Злость лучше, чем служебная записка. На фабрику я приехал к девяти. Без кофе, без сна, с лицом, которым можно было пугать конкурентов. Петрович на проходной хотел что-то сказать, посмотрел на меня и передумал. Умный мужик Петрович. Двадцать лет на проходной – видел всякие лица. В приёмной было тихо. Стол Ирочки, фиалка, календарь с котиками. Никто не печатал с невинным лицом, никто не подбрасывал мне фантиков. Даже как-то пусто. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь, не застучат ли каблуки. Через пять минут в дверь просунулась голова Кеши. – Марк Евгеньевич, а Злата Игоревна где? У нас макет для сибиряков, она обещала… – Работает из дома. Голова болит. Кеша вытаращил глаза. – У Златы Игоревны? Голова? Она в прошлом году с температурой тридцать девять презентацию делала. Люба из бухгалтерии ей градусник в зал заседаний носила. А потом ещё чай с малиной. А Злата Игоревна так и говорила, с градусником под мышкой. И сеть подписала. – Значит, в этом году болит, – сказал я. – Иди, Корольков. Работай. – А буклеты? – Кеша замялся в дверях. – Ну, которые «Дует». Их же можно… ну, оставить? Злата Игоревна сказала, что это теперь фишка. – Злата Игоревна сказала – значит, фишка. Кеша просиял и исчез. А я сел и стал думать про этот градусник. С температурой тридцать девять она пришла. А после меня – нет. До одиннадцати я честно пытался работать. Подписал три счёта, не читая. Четвёртый начал читать и понял, что не понимаю ни слова. Потом не выдержал и пошёл в цех. В цеху мне всегда легче. Там понятно. Пружина либо держит, либо нет. Шов либо ровный, либо переделывай. Никто не говорит «Мне пора» и не уходит через поле. Михалыч стоял у штабеля с поддонами и ругался на погрузчик. Погрузчик молчал, но, судя по морде Михалыча, был виноват. – Михалыч, – сказал я. – «Эконом-Лайт» кому продавали? Михалыч задумался. У него, когда он думает, шевелятся уши. Честное слово. Я в первый день решил, что мне показалось. – Так это при Палыче ещё, – сказал он. – В прошлом году. Склад забит был, а модель не шла. Палыч и сбросил гостиницам. Чуть не даром. Штук двести ушло, по Москве, по области. А чего? – Ничего. Ночевал на одном. Михалыч посмотрел на меня с глубоким сочувствием. – Ну вы даёте, Марк Евгеньевич. На нашем-то. На «Лайте». Это ж не матрас, это наказание. – Вот поэтому я его и снял. – Правильно сняли, – сказал Михалыч. – Давно пора было. Лев Ильич приехал в одиннадцать. Лёве семьдесят один год. Он сорок лет в юриспруденции, из них двадцать – нотариусом, а последние пять – со мной. Это он вытащил меня из того, из чего вытащить было нельзя. Он носит костюм-тройку в любую жару и возит с собой термос с чаем. С лимоном. Он ни разу на моей памяти не удивился. Говорит, удивление в его возрасте вредно для давления. Я позвонил ему в тот же день, когда приходил Макс, и рассказал про загс. Лёва выслушал и сказал: – Сорок лет практики, Марк. Мужей, у которых нашлась жена, у меня было три. Вы четвёртый. Закончу с Тверью – приеду. Он приехал. Сел в кожаное кресло Палыча. Поставил на стол термос. Налил себе чаю в крышку. Отпил. Посмотрел на штурвал на стене. – Уютно, – сказал Лёва. – Как на «Титанике». – Давай к делу. – К делу. – Он достал из портфеля папку. Не открыл. Положил на неё руку. – Марк, я буду говорить, а вы будете слушать и не ругаться. Хотя бы первые пять минут. – Говори. – Вы с Орловой Златой Игоревной состоите в браке. С августа. Пять лет назад. Так? – Так. ---------- Глава 14. Соглашение После таких признаний нормальные женщины плачут, целуются или хотя бы дают пощёчину. Я сбежала. Через поле, по мокрой траве, мимо мусорных баков, в подъезд. Застегнула платье через одну пуговицу, забыла в машине кардиган и не вспомнила о нём до самого обеда. Дома сварила кофе и вышла на балкон. Стояла там с кружкой, смотрела на поле, где на краю ещё стояла чёрная машина, и улыбалась. Широко, глупо, всем лицом. Потом машина уехала, и я пришла в себя. Написала Марку, что работаю из дома. Сходила в душ и прилегла на часик отдохнуть, а пролежала три. Потом встала и написала отчёт. Сухо, без единого лишнего слова, чтобы было похоже на человека, у которого всё под контролем. На первое сообщение он ответил: «Хорошо». Я чуть не швырнула телефон в стену. Остановило меня только то, что стена в Мурине тонкая, а за ней соседка с младенцем. В субботу приехала Дина. С вином, сыром и лицом следователя. – Рассказывай, – велела она с порога, не снимая кроссовок. – Ты в пятницу по телефону разговаривала таким голосом, будто тебя по голове стукнули. Либо сотрясение, либо Горский. Я рассказала. Про «Уют» и «Эконом-Лайт». Про теплоход, невесту в фате и Эмиля. Про мосты. Про поле. Дина аккуратно, двумя руками, поставила бокал на пол. – В машине, – сказала она. – В поле. Под жаворонка. Орлова, ты живёшь! Я за два брака в машине ни разу! Первый Гоша боялся помять чехлы, второй всю дорогу пел Тину Тёрнер! – Дин. – Молчу. А клятва? – Это была не постель, – сказала я. – Это была машина. – Засчитано, – сказала Дина и подняла бокал обратно. – Юридически чисто. Дальше. Я рассказала, что он сказал мне потом, на заднем сиденье. Дина замолчала. Для Дины это очень долго – секунд пять. Обычно она замолкает, только когда жуёт, и то не всегда. – Значит, так, – сказала она. – Мужики просто так любимых не выгоняют. Это я тебе как эксперт говорю, у меня их было два, и оба Гоши. Если разлюбил – уходит сам, с вещами и обидой. А если любил и выгнал, значит, либо он дурак, либо там что-то страшное. – Он не дурак. – Вот и я про то же, – сказала Дина и налила нам ещё. Потом мы час разбирали Марка по косточкам. Дина говорила, что он, наверное, болел чем-то смертельным, а потом вылечился. Я говорила, что тогда он бы сказал. Дина говорила, что мужики про болезни не говорят, они говорят «нормально всё». Я говорила, что он не болел, он бы похудел. Дина спрашивала, похудел ли он. Я говорила, что нет. Наоборот. Плечи. Дина говорила «о-о-о» и подливала. К десяти вечера версий было семь, включая шпионскую и цыганское проклятье. Ни одна не подходила. Марк в выходные писал дважды. В субботу утром, ещё до Дины: «Ты дома? Всё нормально?» Я ответила: «Выходные мои. По договору». В воскресенье вечером: «Балкон на ночь закрывай. И незнакомым не открывай». Мне двадцать восемь лет, а не пять. Я ему так и написала. Он ответил: «Знаю. Всё равно закрывай». Заботливый какой. Я фыркнула и закрыла балкон. Просто потому что было холодно. В воскресенье днём ещё приезжал Веня. Он привёз меню банкета, исправленное Марией Михайловной, и пришёл мокрый: на улице лил дождь. – Ты что, пешком от метро? – спросила я. – Нет, у твоей машины возился. У тебя дворники скрипели, ты говорила. Я поменял. А я совсем забыла, что говорила ему про них. И про сами дворники тоже уже забыла. – Спасибо, Венечка, – сказала я. В ту зиму, когда мы только познакомились, у меня на кольцевой встала машина. Ночь, минус двадцать, я возвращалась от клиента из Выборга, и мотор заглох прямо перед развязкой на Парнас. Маму будить не хотелось. Дина была в Турции. Я позвонила Вене, хотя мы были знакомы три недели и виделись два раза. Он приехал на такси через сорок минут. Снял свои перчатки, надел на меня, посадил в это же такси и отправил домой. А сам остался на обочине ждать эвакуатор. Два часа, в минус двадцать, у моей заглохшей машины. Утром он позвонил: «Машина в сервисе, вот номер мастера. Ты хоть поспала?» Про ту ночь он мне потом ни разу не напомнил. Ни разу. Когда он сделал мне предложение, я вспомнила его перчатки на своих руках. И сказала «да». Меню было на трёх листах. Красным – вычеркнутое Марией Михайловной, зелёным – добавленное. Веня водил пальцем по строчкам, я кивала. – Мама вписала селёдку под шубой, – объяснял Веня. – Шеф сказал, что у них авторская кухня и шубу они не делают. Мама сказала, что тогда сделает сама и привезёт в контейнерах. Шеф подумал и согласился сделать. А вот здесь, в горячем… Где-то между шубой и горячим я поняла, что не слышу ни слова. А потом – что я ужасный человек. Веня вдруг поднял голову. – Ты какая-то не такая, – сказал он. – Устала? – Командировка, – сказала я. – Выставка. Девятнадцать визиток. – Девятнадцать! – Веня просиял. – Ты у меня молодец. У меня. Я кивнула и посмотрела в окно. А внизу, у подъезда, стояла моя машина с новыми дворниками. В понедельник, решила я, когда Веня уехал. В понедельник я приду и спрошу. Прямо. Без выходок, без кинзы, без борща в банке. «Почему ты меня выгнал?» И он ответит. Потому что если не разлюбил, то должен ответить. Это же логично. Это же по-взрослому. Дина по телефону сказала, что я наивная. Я сказала, что это называется доверие. Дина сказала, что это одно и то же, только в разной упаковке. – Ты маркетолог, Орлова, – сказала она. – Ты лучше меня знаешь, что упаковка решает. В понедельник я пришла ровно в девять. Опять. На моём столе, на столе Ирочки, лежал кардиган. Сложенный аккуратно, квадратиком, рукав к рукаву. Так складывают только в магазине и в армии. А сверху – конфета. Не фантик. Целая конфета. «Мишка на Севере». Я постояла над этим натюрмортом. Потом развернула конфету и съела. Фантик положила в карман. Свой первый. Дверь в кабинет Марка была закрыта. Оттуда доносились голоса. Марк и кто-то ещё. Спокойный, глуховатый стариковский голос, который говорил ровно и без пауз. ---------- Глава 15. Фотосессия Ужины во вторник и в среду прошли в тишине. Во вторник это был грузинский ресторан на Петроградке. Марк заказал за двоих, не спрашивая: мне хачапури по-аджарски и салат с орехами, себе – харчо и пхали. Без кинзы. Официант дважды переспросил, точно ли без кинзы. За весь вечер Марк выдавил из себя пару вопросов: не дует ли мне от окна и как там сибиряки. Мне не дуло, сибиряки ждали образцы. На этом светская беседа закончилась, и он попросил счёт. Ну и пожалуйста. Молчать я тоже умею, и получше некоторых. В среду был рыбный ресторан на Крестовском, и всё повторилось, только вместо сибиряков был макет. Я ковыряла вилкой несчастного сибаса, а Марк сидел напротив и молчал так выразительно, что официантка у соседнего столика перешла на шёпот. Зато после ужина начиналось кино. Я садилась в свою машину и ехала домой, в Мурино. А в зеркале заднего вида, через две машины от меня, ехал чёрный автомобиль. До самого моего двора. Там он стоял минут десять с выключенными фарами и уезжал. Во вторник я решила, что показалось. В среду – не выдержала. Вышла из машины, подошла и постучала ему в стекло. Стекло опустилось. – Ты следишь за мной? – Провожаю, – сказал Марк. – Зачем? – Поздно. Темно. – Марк, сейчас белые ночи. Тут в полночь можно газету читать. – Значит, провожаю, чтобы ты читала газету в безопасности. Я развернулась и ушла. Всё понятно. Бережёт. Не меня – подпись. Вдруг я по дороге заеду к нотариусу и продам свою половину фабрики Дине за бутылку вина. А Дина бы купила. Она мне так и сказала по телефону, когда узнала про половину: «Подруга, слушай сюда. Мне после двух разводов даже подушки не досталось. А тут целая фабрика матрасов. Беру!» Фотосессию для новой линейки я организовала сама. Это моя работа, и делать её плохо я не умею, даже когда очень хочется насолить начальнику. Студия в бывшем заводском корпусе на Обводном. Кирпичные стены, высокие окна, лифт, в который помещался рояль, и запах кофе вперемешку с машинным маслом, которым тут, наверное, пропиталось всё ещё при царе. Фотограф Аля – маленькая, стриженая, в очках с толстыми стёклами, с голосом прапорщика. Аля снимала рекламу для половины мебельных брендов города, и спорить с ней не решался никто. Две профессиональные модели, пара: Вероника и Стас, оба загорелые и прекрасные. Кеша со вторника строил декорацию. Окно с видом на мосты, нарисованные на фанере так натурально, что я сама чуть не потянулась открыть форточку, кровать, а за окном настоящий дождь: Кеша приладил сверху трубу с дырочками и шланг. «Петербург, ливень, а им тепло вдвоём», – объяснил он. Аля сказала: «Гениально». Я сказала: «Только не затопите студию». Кеша сказал: «Злата Игоревна, я же дизайнер, а не сантехник». Это должно было меня насторожить. Посередине декорации стоял «Дуэт». Новенький, прямо со склада. На изголовье Кеша прилепил табличку с рабочим названием: «Развод по-петербургски». В четверг в одиннадцать всё было готово. Свет, Аля, дождь, кровать. Не было только моделей. В одиннадцать двадцать позвонила Вероника. – Злата, простите, – сказала она трагическим шёпотом. – Мы не приедем. – Как не приедете?! – Мама Стаса прочитала название. Она сказала, что сниматься в разводе – к разводу. Плохая примета. А у нас свадьба в августе. – Это матрас! – сказала я. – Это просто матрас! – Мама Стаса так не считает, – сказала Вероника и отключилась. Я стояла посреди студии с телефоном в руке. Студия оплачена до шести. Аля оплачена. Места на билбордах я забронировала ещё во вторник, со скидкой, потому что срочно, и деньги ушли. Макет надо сдать в понедельник. – Найдём других, – сказала я. – Сейчас. Кеша, звони в агентство. В агентстве сказали: на сегодня никого, пятница – тоже никого, июнь, свадьбы, все разобраны. Кеша позвонил во второе агентство. Там сказали то же самое, только с сочувствием. В третьем спросили, подойдёт ли пара пенсионеров для рекламы слуховых аппаратов, они как раз свободны. – Значит, так, – сказала Аля. Она обошла меня по кругу. – Лиц не будет, у меня концепция – спины. Кожа, плечи, руки. Вы подходите. Рост нормальный, плечи хорошие, шея длинная. Раздевайтесь. – Я?! – Нет, Кеша, – сказала Аля. – Кеша, без обид, не подходишь. Нужен мужчина. Кеша не обиделся. Кеша выдохнул. Все посмотрели на дверь. В двери стоял Марк. Он приехал «проконтролировать бюджет». Стоял, прислонившись к косяку, в белой рубашке, и всё слышал. – Нет, – сказал Марк. – Боишься? – спросила я. Он посмотрел на меня, а я взглянула на него. – Молодые люди, переглядываться будете в свободное время, – рявкнула Аля. – У меня студия до шести. – Лиц не снимать, – сказал Марк и начал расстёгивать рубашку. Аля осмотрела его, как конюх осматривает жеребца на ярмарке. – Спина рабочая, – одобрила она. – Не в спортзале накачана. Где вкалывали? – В Твери, – сказал Марк. – Доски таскал. – Доски, – повторила Аля с уважением и что-то пометила в блокноте. – Хорошо. Свет будет мягкий, тень по позвоночнику. Девушка, вы что стоите? Вас тоже касается. Меня отправили за ширму. Ширма была из трёх створок, и одна не закрывалась. Я раздевалась, а через щель было видно Марка: он стоял у окна-декорации в одних брюках и разговаривал с Кешей про трубу с дырочками. Кеша показывал руками, как пойдёт вода. Марк кивал и смотрел на трубу с сомнением. Аля заглянула ко мне за ширму без стука. – Бельё бежевое? – спросила она. – Бежевое не пойдёт. На спине будет видно бретельку, а у нас кожа. Снимайте лифчик, одеяло прикроет. – А… – Остальное оставьте. Мы не порнографию снимаем. Мы матрас продаём. Через полчаса я лежала на «Дуэте» в одних трусах и под одеялом. Одеяло закрывало ровно столько, сколько должно было закрывать на рекламе, которую повесят на улице. Аля проверила это лично, с рулеткой. ---------- Глава 16. Химия Дине я так и не ответила. Вернее, ответила одним словом: «Нет». Через минуту пришло: «Значит, Горский». Через две: «Орлова, ты висишь на Литейном с собственным мужем, а Веня едет мимо на работу. Ты понимаешь, что ты гений?» Я понимала только одно. Веня ездит на работу по Литейному. Каждый день. В восемь двадцать. Сзади снова засигналили. Я тронулась, проехала перекрёсток и только у следующего светофора поняла, что вцепилась в руль обеими руками. На фабрике про билборд знали все. Даже те, кто не знал, что такое билборд. Петрович на проходной встретил меня словами: – Злата Игоревна, это ж надо! Наши – и на Литейном! Я жене фотографию послал. Она говорит: срам. Но красиво. Михалыч у склада курил и рассматривал билборд на телефоне, увеличивая пальцами то одно место, то другое. – Ничего такие модели, – сказал он мне. – Мужик крепкий. А затылок прямо как у нашего нового. И стрижка такая же. – Полгорода так стрижётся, – сказала я. – Может, и полгорода, – сказал Михалыч и посмотрел на меня поверх телефона, не торопясь отводить глаза. Михалыч, может, и не всё понимает на планёрках, но затылок начальства за тридцать лет научился узнавать издалека: по нему сразу видно, в каком начальство настроении. Я ушла, пока он не начал сравнивать. Кеша ходил по коридору с распечаткой билборда и показывал её всем, кто не успел увернуться. Люба из бухгалтерии сказала, что на месте девушки укрылась бы повыше. Палыч заперся у себя и, по слухам, пил корвалол. Слухи распускал Кеша. А в половине десятого начали звонить. Первым позвонил мужчина. Голос у него был деловой и немного смущённый. – Девушка, а эта, с плаката, – она свободна? – Нет, – сказала я. – У неё жених. И муж. В трубке помолчали. – Так жених или муж? – Оба. – А, – сказал мужчина с уважением. – Тогда матрас ей правда нужен большой. Мне такой же оформите, только односпальный. Я пока один. Потом позвонили из сибирской сети: дама с причёской как у Марии Михайловны увидела фото в интернете и захотела такой же билборд в Новосибирске, «только чтобы спины были ваши, у нас таких нет». Потом какой-то блогер спросил, правда ли, что модели – реальная пара. Я сказала, что это коммерческая тайна. Блогер написал пост «Тайна спин с Литейного». К обеду у поста было сорок тысяч просмотров, и блогер позвонил снова. Теперь он хотел интервью с руководством. – С руководством? – переспросила я. – Конечно. Сегодня в четыре вам удобно? Марк Евгеньевич не любит камеры. Марк Евгеньевич сказал фотографу «лиц не снимать». Марк Евгеньевич будет счастлив. Марк прошёл мимо моего стола два раза. Первый раз молча. Во второй остановился и положил на стол распечатку из отдела продаж, сводку заказов за утро. Цифра внизу была обведена ручкой. – Корольков просит премию, – сказал он. – Кеша заслужил. – А ты? Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, будто спрашивал совсем не про премию. – А я просто делаю свою работу, Марк Евгеньевич. – Делаешь, – согласился он и ушёл. А распечатку оставил. Я потом нашла на обороте нарисованную ручкой виселицу. С человечком в юбке. Ответный ход. Веня позвонил в обед. – Златочка, видел вашу рекламу! – сказал он с гордостью. – Очень смело. Я в автобусе чуть свою остановку не проехал. – Понравилось? – осторожно спросила я. – Модели хорошие, – сказал Веня. – Девушка на тебя похожа. Сзади. Я засмеялась. Громко и фальшиво, как певец Эмиль на теплоходе. – Мама тоже видела, – продолжал Веня. – Сказала, что это неприлично. А потом сказала, что раз фабрика продаёт, значит, прилично. Она за тебя рада. Мария Михайловна за меня рада. Мне стало так стыдно, что я чуть не повесила трубку. В половине второго в приёмную влетел Кеша с телефоном в вытянутой руке. – Злата Игоревна! У нас самозванец! – Какой ещё самозванец? – Мужик с билборда нашёлся! Только это не Марк Евгеньевич! Я зашипела на него и посмотрела на дверь кабинета. Дверь, слава Богу, была закрыта. Кеша на съёмке был и всё видел, но я до сих пор надеялась, что он хотя бы не будет говорить это вслух в коридоре. Кеша сунул мне телефон. На экране был пост с фотографией: загорелая мужская спина на фоне окна, руки закинуты за голову, поза один в один как у нас. Подпись: «Да, это я 😏 Без комментариев. Хотите такую же спину? Записывайтесь на персональные тренировки, ссылка в профиле». Профиль назывался «Стас. Тело как бизнес». Стас. Тот самый. Жених Вероники, которого мама не пустила сниматься в разводе, потому что это к разводу. Под постом было восемь тысяч лайков. «Узнала по лопаткам!» «Стасик, ты огонь». «А девушка кто?» «Записалась!!!» Я смотрела на этот пост и чувствовала, как отпускает. Всё. Никто больше не будет гадать. Михалыч может рассматривать затылки сколько угодно. Веня увидит этот пост и успокоится: девушка похожа сзади, мужик – Стас, мало ли кто на кого похож. Стас, родной. Дай Бог тебе здоровья и клиентов. – Наглость какая, – возмущался Кеша. – Он же даже не приехал! Его мама не пустила! – Кеша, – сказала я. – Никому ни слова. – Почему? – Коммерческая тайна. Кеша посмотрел на меня, потом на закрытую дверь кабинета. Подумал. И, кажется, впервые в жизни ничего не сказал. Марк увидел пост через пять минут: Кеша, конечно, не удержался и показал. Я видела в приоткрытую дверь, как он долго смотрит на экран. Потом вернул Кеше телефон и позвал меня. – Это моя спина, – сказал он, когда я закрыла дверь. Тихо и с таким лицом, будто у него угнали машину. – Тише ты. Пусть будет его. Тебе что, жалко? – Жалко. – Он откинулся на спинку кресла. – Я эту спину в Твери на досках зарабатывал. А теперь на неё записываются на персональные. – Это же нам на руку. Никто не будет искать. – Нам, – повторил он. И посмотрел на меня так, что я поняла: из всего сказанного он услышал одно это слово. ---------- Глава 17. Двадцать миллионов – Нигде я его не прятала, – сказала я маме. – Он начальник. Мимо проезжал. – Мимо, – повторила мама. – На Гражданке. В праздник. С ящиком инструментов. – Мама, он трудоголик. – Конечно, – сказала мама и поставила его чашку в сушилку. Ручкой к стене, аккуратно, как ставят экспонат в музее. – Чаю ещё налить? И больше в тот день ни о чём не спросила. Это было хуже всего. Мама, которая не задаёт вопросов, – это тишина в классе перед контрольной: ничего хорошего она не обещает. В понедельник эфир посмотрела вся фабрика. Петрович на проходной показал мне большой палец и сказал, что я «прям как в телевизоре». Кеша распечатал самый популярный комментарий и повесил на доску объявлений, между графиком отпусков и запиской «Кто брал степлер – верните». Я сорвала распечатку по дороге в приёмную. Через двадцать минут она висела снова. Люба из бухгалтерии догнала меня у лифта. – Злата Игоревна, а вы откуда про блондинку знаете? Это же я придумала. В столовой. – В столовой и слышала. – Значит, правда блондинка? – обрадовалась Люба. – Чистая правда. Люба ушла счастливая. Хоть кто-то на этой фабрике получил от меня то, что хотел. Марк ни словом не вспомнил ни эфир, ни Гражданку. Принёс мне кофе, положил на стол бумаги и спросил только: – Розетка как? – Не стреляет. – Хорошо. Он постоял у стола и посмотрел на фиалку Ирочки. Фиалка, кстати, ожила: я её поливала. Хоть кто-то здесь меня слушался. – Мама у тебя хорошая, – сказал Марк. – Она химик. Она всех видит насквозь. Он почему-то отвёл глаза и ушёл к себе. С пятницы он был какой-то не такой. Тихий. Ни разу не назвал меня женой, а кофе поставил молча, без обычного «капучино, как ты любишь, а не латте, как ты врёшь». Будто его на маминой кухне выключили из розетки. Меня это злило. Я, между прочим, все выходные сочиняла, что отвечу на его «жена», а он взял и не сказал. Ну ладно. Значит, придётся самой. В десять я позвонила Марии Михайловне. – Златочка! – Мария Михайловна всегда отвечает так, будто ждала звонка с самого утра. – Что-то с цветами? – Нет-нет. Я по другому делу. Помните, вы в загсе предлагали моему начальнику познакомиться с Лерочкой? В трубке стало очень тихо. – Помню, – сказала Мария Михайловна. – Он тут спрашивал. Как бы между делом. Но я же вижу: стесняется. – Златочка, – сказала Мария Михайловна дрогнувшим голосом. – Ты не невеста, ты клад. Диктуй номер. Я продиктовала. Медленно, чтобы она не ошиблась ни в одной цифре. Он же сам сказал в загсе: «Насчёт Лерочки я подумаю». Вот пусть и думает. Как там расписывала её Мария Михайловна? Двадцать шесть лет, стоматолог, своя квартира на Ваське, «немножко застенчивая, но это пройдёт». Прошло быстро. Через двадцать минут у Марка за дверью пиликнул телефон. Потом ещё раз. Потом он пиликал уже без остановки. В одиннадцать дверь кабинета открылась. Марк вышел в приёмную с телефоном в руке и с лицом человека, которому только что предложили удалить зуб мудрости. – Орлова, – сказал он. – Это что? И повернул ко мне экран. «Здравствуйте, Марк! Это Лера, племянница Марии Михайловны 😊 Тётя сказала, вы хотели познакомиться». «Можно сразу вопрос? Вы когда последний раз были у стоматолога?» «Пришлите, пожалуйста, фото, где вы улыбаетесь. Только широко. Хочу посмотреть прикус». «Я не странная, это профессиональное 🙈» «А сладкое любите? Только честно, я по зубам всё равно увижу». – Это Лерочка, – сказала я. – Ты же сам в загсе обещал подумать. Я помогла тебе подумать. – Она просит фото прикуса. – Отношения надо начинать с честности, Марк Евгеньевич. Пришли ей прикус. Он долго смотрел на меня. Я сидела с самым деловым лицом на свете и подшивала в папку счёт за кольцевую лампу, который Арсений, оказывается, выставил фабрике. – Хорошо, – сказал Марк. И ушёл к себе. Без единого слова протеста. Я подождала. Из кабинета не доносилось ни звука. Никто не ругался и не звонил Марии Михайловне с требованием забрать племянницу обратно. Он просто сидел и печатал. Печатал! Интересно, что он ей там пишет? Что прикус у него прекрасный? Или прислал-таки фото, где широко улыбается? Мне он так широко не улыбался с самого Сочи. А какой-то Лерочке с квартирой на Ваське – пожалуйста, по первому требованию. В половине двенадцатого у меня пиликнул телефон. Писала Мария Михайловна: «Златочка!!! Он пригласил Лерочку на ужин!!! Во вторник!!! Лерочка говорит, очень воспитанный и зубы свои!!! Я твоя должница навеки!!! А вы с Венечкой во вторник приходите ко мне, выберем наконец, чем зал украшать!!!» Я перечитала сообщение ещё раз. Медленно. Во вторник. По договору каждый будний вечер Марк ужинает со мной. Вторник – будний день. Он сам мне это объяснял, когда я пыталась улизнуть на дегустацию. Я подошла к его двери. Подняла руку, чтобы постучать, и опустила. А что я скажу? «Ты не можешь ужинать с Лерочкой, у тебя ужин со мной по договору»? Это я подсунула ему Лерочку. Это я диктовала номер по цифрам. А мне теперь сидеть во вторник с Веней и Марией Михайловной над образцами лент и шариков и слушать, какой у Марка Евгеньевича прекрасный прикус. Хотела устроить ему кошмар, а устроила свидание. Кеша заглянул в приёмную с рулоном плакатов, посмотрел на меня и осторожно спросил: – Злата Игоревна, вам кофе принести? А то вы так на дверь смотрите, будто она вам денег должна. И почти сразу на личный телефон пришло ещё одно сообщение. С незнакомого номера. «Злата Игоревна, добрый день. У меня к вам деловое предложение на двадцать миллионов рублей. Кофейня у метро „Парнас“, 13:00. Мужу можно не говорить. Он вам всё равно главного не скажет». Кто это, я поняла сразу. «Если подойдёт – не разговаривай с ним», – сказал мне Марк в мае, когда Бессонов уехал. «Ты мне не указ», – ответила я тогда. ---------- Глава 18. Марк. Ревность В понедельник в 13:41 мне пришла фотография. Кофейня у «Парнаса». Окно. За столиком Злата, спиной к стеклу, прямая, как на планёрке. Напротив Макс. Улыбается. Перед ней стоит стакан, к которому она не притронулась. Это видно даже на фотографии: пена целая, корица нетронутая. Под фотографией: «Кофе у тебя жена любит с корицей. Хороший вкус. У обоих». Я убрал телефон в ящик стола, к фантикам. Взял ручку, повертел и положил на место. Не помогло. В 13:47 хлопнула дверь в приёмную. Злата вернулась с обеда. Я слышал, как она повесила сумку на спинку стула, как включила компьютер, как сказала Кеше по телефону: «Да, макет вижу, сейчас посмотрю». Голос нормальный, спокойный, рабочий. Я ждал, что она войдёт и положит мне на стол визитку, бумажку или своё «Хочешь мою подпись?». Скажет: «Твой Бессонов предложил мне денег». Она не вошла. А я не вышел. Утром она подсунула мне Лерочку. А в обед ей подсунули Макса. Только Макса никто не подсовывает, он подсаживается к людям за столик сам, когда видит, что у них есть что взять. Про Лерочку я, кстати, всё понял ещё на первом сообщении. Мария Михайловна за три недели сама бы не вспомнила, что я обещал «подумать». Ей напомнили. И я знал кто. Фото прикуса я Лерочке посылать не стал. Ответил честно: у стоматолога был в марте, сладкое не люблю, зубы свои. И пригласил её поужинать во вторник. Зачем, Злата не поняла. И не надо. Пусть думает, что я назло. Я и сам не до конца понимал. Наверное, хотел хоть раз посмотреть, как она ревнует. Хоть одну минуту не быть единственным, кто здесь стоит у окна. За ужином она ела пасту и смотрела в тарелку. Я спросил: – Где обедала? – В кофейне. Я ждал. Она очень аккуратно накрутила пасту на вилку. – Вкусно было? – спросил я. – Нормально. Можно было сказать: «Я знаю, с кем ты обедала». Можно было спросить: «Что он тебе предложил?» Можно было стукнуть кулаком по столу, чтобы подпрыгнули бокалы, как делают мужики в кино. Я ничего такого не сделал. Потому что тогда она спросила бы: «А тебе-то что? Боишься за свою половину?» И что бы я ответил? Что боюсь не за половину? А за что тогда? Вот то-то и оно. – А у вас завтра где? – спросила она, не поднимая глаз. – Что где? – Свидание. – Ещё не решил. Посоветуешь? Ты же у нас специалист по ресторанам. Она наконец посмотрела на меня. Улыбнулась одними губами. – Грузинский, – сказала она. – Там во всём кинза. Во вторник утром ко мне пришёл Палыч с папкой, на которой было написано: «30 ЛЕТ!!!». Палыч вообще человек восклицательный. – Марк Евгеньевич, завтра юбилей! Тридцать лет фабрике! Семнадцатое июня, день в день! Шатёр во дворе, шашлык, музыка, конкурсы. Злата Игоревна всё организовала, у неё таблица на три листа! – Хорошо. – Вы скажете речь? – Короткую. – Очень короткую, – с облегчением согласился Палыч. Мои речи он с первого дня боялся больше, чем проверок. – И ещё. Сотрудники придут с семьями. Злата Игоревна тоже будет не одна. Он сказал это просто так, без задней мысли. – С кем? – спросил я. – С женихом. – Палыч расцвёл. – Хороший молодой человек, я его на дегустации видел. Охрана труда! Я его уже попросил наш склад посмотреть, пока он тут. Неофициально. А то мало ли. Уже в дверях он вспомнил: – И подруга её будет. Рыжая, которая Толика постригла. Толик просил позвать, говорит, у него фейд отрос. Он ушёл. А я ещё минуту смотрел на папку с тремя восклицательными знаками. Жених, подруга, шашлык и тридцать лет фабрике. Весёлая будет среда. Ближе к обеду позвонила Мария Михайловна. Мой номер у неё теперь был, и она, видимо, решила, что это даёт ей право на инструктаж. – Марк Евгеньевич, голубчик! Это Мария Михайловна, мама Вениамина. Мы с вами в загсе… – Помню. – Я насчёт сегодняшнего. Лерочка девочка тонкая, я вас умоляю, не заказывайте ей острого. И не опаздывайте, она пунктуальная, вся в меня. И цветы, Марк Евгеньевич. Только не розы, розы – это пошло. Пионы. – Учту. – И вот ещё что. – Она понизила голос. – Вы не думайте, раз вы разводитесь, то всё. Сейчас все разводятся. Главное, чтобы человек был хороший. Мне Златочка про вас так хорошо говорила. Сказала, вы стесняетесь. – Златочка, – повторил я. – Золото, а не девочка! – Мария Михайловна, кажется, прослезилась прямо в трубку. – Меньше двух недель до свадьбы, а она ещё о чужом счастье думает. Как Венечке повезло. И друг ваш, Максим Олегович, про вас так тепло говорил! Вот уж кто человек: Венечке на складе помог, меня с ведущим выручил, на свадьбу живую музыку обещал. Я его, конечно, пригласила. И посажу рядом с вами, старые друзья всё-таки. Вы же придёте? Вы же обещали им матрас. – Обещал, – сказал я. Мария Михайловна услышала в этом «обязательно приду» и попрощалась очень довольная. Я долго сидел и смотрел на погасший экран. Свадьба через две недели. Пионы. Матрас в подарок от фабрики, я сам его пообещал на дегустации, при всех. И Макс за одним столом со мной, с живой музыкой. Хорошая у Златы получилась выходка. Даже лучше, чем она задумывала. Она хотела, чтобы я весь день отбивался от Лерочки, а я весь день слушаю про её свадьбу. И про Макса, которого посадят со мной рядом. В 17:55 Злата постучала ко мне в кабинет. Первый раз за две недели постучала, а не вошла. – Я ухожу, – сказала она. – У Марии Михайловны семейный совет. Украшаем зал. – Она поправила сумку на плече. – Удачного свидания, Марк Евгеньевич. Не забудьте прикус. – Не забуду. Удачи с шариками. Она постояла в дверях. Ждала, видимо, что я скажу: «Будни мои, договор есть договор». Что напомню про заявление. Что отменю Лерочку. Я ничего не сказал. Она сказала «спасибо» таким тоном, каким говорят «я тебе это припомню», и ушла. Я подошёл к окну. ---------- Глава 19. Тридцать лет Юбилей фабрики я организовала так, как организую всё: идеально и на нервах. Шатёр во дворе, между цехом и складом. Три мангала. Столы буквой «П», как на свадьбе. Музыкальная группа «Пружинный блок» – трое ребят из цеха, которые по пятницам репетируют в бытовке. Призы для конкурсов – сорок подушек «Лаванда» в целлофане. Часть так и осталась на складе: перетаскать всё я не успела. Накануне, на семейном совете у Марии Михайловны, мы два часа выбирали ленты на стулья: Мария Михайловна хотела персиковые, я отстаивала белые и проиграла. А потом Мария Михайловна вздохнула и сказала: – А Лерочка твоему начальнику не подошла. Говорит, не сошлись характерами. Не знаю, какой ему ещё характер нужен, Златочка. Я сказала «жаль» и весь вечер улыбалась так, что Веня спросил, не выпила ли я. В программе юбилея, которую я разослала всем ещё в понедельник, была строчка: «18:30 – слово владельцу фабрики (20 минут)». Двадцать минут я поставила нарочно. Сразу после Палыча, который никогда не укладывается меньше чем в двадцать пять. Марк Евгеньевич у нас человек немногословный. Пусть постоит у микрофона перед восемьюдесятью двумя сотрудниками, их семьями и камерой Арсения, которого я тоже позвала. Пусть помучается двадцать минут. Это ему за «Лично». В 6 вечера во двор вышел весь «Сонный берег». С мужьями, жёнами, детьми и одной собакой Михалыча. Палыч говорил двадцать пять минут. Про то, как тридцать лет назад он пришёл на фабрику молодым инженером. Про то, как в девяностые матрасы меняли на сахар. Про то, что «Сонный берег» – не фабрика, а семья. На этом месте Люба из бухгалтерии заплакала, а Михалыч сказал: «Ну всё, понеслась». Потом микрофон дали Марку. Он вышел в белой рубашке с закатанными рукавами, посмотрел на людей, потом на программку у себя в руке, где жёлтым маркером было выделено «20 минут». Потом на меня. – Тридцать лет, – сказал он. – Это много. Спасибо всем, кто был все эти годы с «Сонным берегом». Ешьте. И отдал микрофон. Секунду было тихо. А потом двор взорвался аплодисментами. Михалыч свистнул в два пальца. Повара у мангалов закричали «ура». Палыч обиженно поджал губы. Арсений развернул камеру на меня и показал большой палец: к вечеру этот ролик назовут «Лучшая речь директора в истории». Двадцать минут, которые я подарила ему на мучения, Марк подарил людям на шашлык. После этого его на фабрике зауважали ещё больше. По дороге к мангалам он прошёл мимо моего стола и, не останавливаясь, положил передо мной свою программку. Жёлтое «20 минут» было обведено ручкой, а рядом мелко приписано: «Спасибо за заботу. Остальное – в ящик, к фантикам». Я скомкала программку и сунула в сумку. Выбрасывать почему-то не стала. Веня приехал в 18:30. С Диной. Днём от Дины пришло: «Где эта ваша фабрика, я заблужусь». А следом от Вени: «Златочка, я вызываю такси от метро». И я дала Дине номер Вениамина, чтобы они ехали вместе. Из такси первой вылезла Дина. В зелёном платье, с рыжими волосами, которые ветер тут же разметал во все стороны. За ней – Веня, в светлой рубашке, с пакетом, из которого торчал рулон бумажных полотенец. «На всякий случай», – объяснил он. – Он всю дорогу разгадывал со мной кроссворд, – доложила Дина, целуя меня в щёку. – И знает, как пишется «огнеупорный». Без ошибок, по буквам. Я ему сказала, что это сексуально. Он покраснел до ушей. Твой жених прелесть. – Дина… – Молчу. – Она огляделась. – Где он? – Кто? – Не придуривайся. Я кивнула на мангалы. Марк стоял там с Михалычем и что-то показывал ему руками. Дина смотрела на него долго, как смотрят на витрину ювелирного. – Орлова, – сказала она наконец. – Я бы тоже пять лет молчала. Веня тем временем поцеловал меня и вручил трёхлитровую банку вишнёвого компота из маминых запасов, «для коллектива». А потом сказал, понизив голос: – Тебе, кстати, Максим Олегович привет передавал. Мы с ним сегодня обедали. Он говорит, у вас на складе с пожарной безопасностью не очень. Советовал глянуть, раз уж я тут буду. Неофициально. По-дружески. Я так и осталась стоять с компотом в руках. – Ты с ним обедал? – Он хороший мужик, Злат. Мама от него в восторге. – Веня поправил очки. – Он и твоего начальника хорошо знает. Говорит, у Горского всегда так: станки новые, а склады как при царе. Мой жених пообедал с человеком, который в понедельник шантажировал меня моим же паспортом. А теперь пришёл на фабрику моего мужа искать нарушения. По-дружески. Я посмотрела через двор на Марка. Он как раз поднял голову от мангала. Увидел Веню рядом со мной, увидел моё лицо и перестал улыбаться. Конкурсы шли один за другим. Бег в мешках, в которые у нас упаковывают матрасы. Угадай жёсткость с закрытыми глазами. Кто быстрее надует надувной матрас. Мы, между прочим, такие не делаем, это был конкурс про конкурентов. А потом Палыч объявил главный. – Сборка кровати! На скорость! Каркас из нашего тверского цеха! Кто соберёт быстрее – получает… – Подушку, – подсказала я. – Две подушки! – щедро объявил Палыч. – Добровольцы! Добровольцев не нашлось. Цех знал, что такое этот каркас: двенадцать деталей и полный пакет винтов. – А давайте Марк Евгеньевич! – крикнул кто-то из толпы. – И Вениамин Павлович! – закричала Дина на весь двор. – Жених против начальника! Все засмеялись. Веня покраснел. Марк посмотрел на Дину, потом на меня. Я сделала вид, что поправляю табличку на столе с призами. Они встали к двум одинаковым кучам деталей. Марк закатал рукава ещё выше. Веня натянул перчатки. – На старт! – скомандовал Палыч. – Марш! Марк не открыл инструкцию. Он вообще на неё не посмотрел. Взял шуруповёрт, две боковины, спинку – и через минуту у него стоял угол кровати. Веня открыл инструкцию и начал с первой страницы. Через четыре минуты двенадцать секунд Марк поставил последнюю ламель и выпрямился. Цех заорал. Михалыч свистнул, как Соловей-разбойник, аж его собака заорала. ---------- Глава 20. Под бывшими окнами Марк исчез за штабелем раньше, чем Веня договорил слово «огнетушитель». Я осталась в проходе одна: бретелька на локте, платье задрано, подушки «Лаванда» по всему полу. Платье я одёрнула, бретельку вернула на плечо, подушки собрала в охапку и пошла к воротам с лицом человека, который ходил за подушками и больше ни за чем. Веня стоял у входа и смотрел на стену. На стене висел пустой красный крюк. – Златочка, – сказал он тихо. – Тут восемьсот квадратов. Пена, картон, целлофан. Если это загорится, из Мурина будет видно. А огнетушителя нет. Он прошёл вдоль стены до следующего крюка. Потом до третьего. – И тут нет. И тут. – Ужас, – сказала я. – Ужас был бы, если бы одного не хватало. – Веня достал из нагрудного кармана блокнот и ручку. – А тут ни одного. Это уже не замечание, Златочка. Это приостановка, до девяноста суток. – Ты же Палычу обещал неофициально. – Неофициально я хотел посмотреть проходы и маркировку. – Он писал, не поднимая головы. – А если тут завтра загорится? Я видел и промолчал? Я же потом спать не смогу. Максим Олегович как в воду глядел. Говорит, станки у Горского новые, а склады как при царе. Я стояла с подушками и думала, откуда Бессонову знать, что висит у Марка на складе. Вернее, что не висит. Этот человек знал, какой кофе я пью и что я не ем грибы, а теперь, получается, знал и про наши крюки. Веня поднял на меня глаза. – Ты раскраснелась. – Подушки тяжёлые. Веня закрыл блокнот. – А ты Марка Евгеньевича не видела? Его Дина ищет, хочет выпить с ним на брудершафт. – Не видела. Пойдём, Венечка, там торт выносят. Мы вышли. За штабелем кто-то сдавленно засмеялся, и я наступила Вене на ногу, чтобы он не услышал. Веня извинился. Торт был в форме матраса, с кремовыми пружинами по бокам и цифрой «30» посередине. Палыч держал его на вытянутых руках, когда Веня подошёл к нему со своим блокнотом, и пока Веня говорил, тройка у Палыча на торте медленно съезжала набок. – Как нет? – сказал Палыч. – Были! – Николай Палыч, я не спорю, что были. Я говорю, что нет. – Венечка, у нас за тридцать лет ни одного возгорания! – Все так говорят, Николай Палыч. Пока не загорится, – сказал Веня. – Акт я составлять не буду. Пока. Но до пятницы чтобы всё висело, с бирками, и журнал. В пятницу я заеду. Палыч закивал так часто, что чуть не уронил торт. Торт подхватил Михалыч. Марк вернулся к мангалам минут через двадцать. Рубашка застёгнута на все пуговицы, ремень на месте, лицо как на планёрке. Выдавал его только ворот: мятый, будто его из одного места вытащили. Михалыч как-то подозрительно посмотрел на него поверх шампура, а потом молча постучал пальцем себе по воротнику. Марк поправил свой. – Спасибо, Михалыч. – Не за что, – сказал Михалыч и перевернул шампур. Палыч отвёл Марка в сторону. Тот слушал его, а смотрел через двор на Веню. Веня заметил и вежливо кивнул, и ему так же вежливо кивнули в ответ. Жениха я потом нашла за дальним концом стола, у салатов. Думала, он сидит один и переписывает свои крюки начисто. Но рядом с ним сидела Дина, с его блокнотом на коленях, и читала вслух: – «Склад номер два. Огнетушитель отсутствует. Крюк в наличии». Вень, а крюк-то зачем записывать? – Чтобы было видно, что место под огнетушитель предусмотрено, – серьёзно сказал Веня. – Просто его не повесили. – А-а, – сказала Дина и перевернула страницу. Дина, которая от любого мужика сбегала, стоило ему заговорить про работу, сидела и слушала про крюки. Я вспомнила её «Твой жених прелесть» и решила, что это она так, от шампанского. Подходить не стала. Меня перехватил Палыч: ему срочно понадобилось, чтобы я сфотографировала его со всеми, кто работает на фабрике с первого дня. Когда я от него отбилась, за столом уже никого не было. Потом я увидела их на траве перед шатром. «Пружинный блок» играл что-то медленное, и Веня танцевал. Веня, которого я за полтора года ни разу не смогла вытащить танцевать, даже на день рождения к его маме. Танцевал он плохо, смотрел себе под ноги и всё равно два раза наступил Дине на ногу. После второго раза Дина сняла туфли, сунула их ему в руки и дальше танцевала босиком прямо на траве. Так они и топтались: он с её туфлями, она босиком. Потом Веня что-то спросил и показал на её щиколотку, на татуировку. Дина начала рассказывать, размахивая руками, и он засмеялся. Громко, как никогда не смеялся со мной. Со мной он просто улыбался. Ревности не было. Было стыдно. Он, оказывается, умеет так смеяться, а я даже не знала. В 23:00 ко мне подошла Дина, уже в туфлях. А за ней и мой жених, как будто прятался у неё за спиной. Оба были пьяные. – Злата, а ты скоро домой? – спросила Дина. – Скоро, но не сейчас. Мне нужно тут закончить с этим праздником. – Вениамин меня проводит, а то я немного перебрала. Ты не против? – Златочка, ты же на машине? – спросил Веня. – Позвони, как доедешь. Ночью на трассе знаешь сколько аварий… – Знаю, – сказала я. Он поцеловал меня в щёку, как целовал всегда на прощание, и они пошли к воротам. Дина что-то рассказывала, Веня нёс её сумочку. Я стояла с бумажной тарелкой в руках и смотрела им вслед. Мой жених уехал на такси с моей лучшей подругой. Вот так просто взял и уехал, и даже не понял, что тут что-то не так. А Дина? Дина, которая всегда над ним посмеивалась и говорила, что изменять Веня не умеет, у него на это инструкции нет. Она его иначе как «твой Вениамин» и не называла. Обижаться я не имела права: пару часов назад я сама стояла за штабелем с задранным платьем. Я только гадала, как это вышло и когда они успели. И мне, на удивление, было плевать. Где-то внутри я этому даже радовалась, просто ещё не понимала. Ну или боялась признаться в этом самой себе. В четверг я проснулась в 6:00 без будильника и долго лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Он порвал соглашение. Мне не нужно ничего подписывать, ни за двадцать миллионов, ни бесплатно, и всё, что я сложила в голове про теплоход, поле и «я тебя тогда не разлюбил», оказалось не упаковкой для пустой строчки. Строчки больше не было. Был он. ---------- Глава 21. Зачем ты соврал Я прослушала его три раза. На третий я уже не разбирала слов, а слушала, как он там, в баре, смеётся и как ставит стакан. Как говорит «назло». Как говорит «она же мне верит», и голос у него при этом почти ласковый. А я ведь поверила. Три часа назад, на капоте, с шавермой в руке, когда он сказал «после субботы». И тогда, в декабре, когда пришло «Ты свободна. Свидетельство у меня». И в мае, в кабинете со штурвалом. Каждый раз сразу, без единого вопроса, потому что это он. В 00:21 я ему позвонила. Он ответил на первом гудке. За его голосом шумела дорога. – Злата? Что случилось? – Вернись. – Что? – Вернись, – сказала я. – Сейчас. Он ничего не спросил. Через двенадцать минут запищал домофон. Он стоял на пороге моей квартиры. Первый раз здесь, в Мурине, в однушке с икеевской вешалкой и половиком «Добро пожаловать», который Дина подарила мне на новоселье со словами «чтобы мужики не стеснялись». – Что случилось? – повторил он. Я не ответила. Протянула ему телефон и нажала на голосовое. Бар. Музыка. Стакан. «Макс… Макс, слышишь… Я не пошёл…» Я смотрела на его лицо. Сначала он не понял, что это. Потом понял и побелел так, что губы стали серыми, и прислонился плечом к косяку. Он дослушал до конца, до «всему верит», и ни разу не отвёл глаз от экрана. Голосовое кончилось. Мы так и стояли в прихожей и молчали. – Откуда? – спросил он хрипло. – От твоего друга. Бесплатно. Кусочек ответа. – Я не помню. Я этого не помню, Злата. Я в тот вечер… – Пил, – сказала я. – Это слышно. Мне другое интересно. Ты мне в мае в глаза сказал, что опоздал. Что приём закончился. Он молчал. – Ты не опоздал. Ты час сидел у кабинета и не зашёл. Нарочно. А мне написал, что я свободна, и я пять лет так и жила. Замуж вот собралась. А потом ты купил мою фабрику и опять соврал. – Злата… – Зачем? – Голос у меня сорвался, и от этого я разозлилась ещё сильнее. – Зачем ты соврал? Тогда и сейчас? Одно слово, Марк. Почему? – Ну не могу я тебе сейчас это рассказать! Не могу! Он почти кричал. – Не можешь? – Я засмеялась, и смех вышел такой, что я сама его испугалась. – Ты говорил «потом». Говорил «не здесь». Вчера сказал «после субботы». У тебя на всё есть время, кроме правды! – Если я скажу, станет хуже. Тебе. – Мне уже хуже! Он стоял в моей прихожей на Динином половике, белый, и молчал. Я толкнула его в грудь, он даже не качнулся. Толкнула ещё раз, и он поймал меня за запястья. Не больно. Просто поймал и держал. И тогда я его поцеловала. Если бы не поцеловала, ударила бы. А так получилось и то и другое сразу. Я прикусила ему губу, сильно. Он дёрнулся, но не отстранился, а поцеловал меня в ответ так же зло. Только злился он, кажется, не на меня, а на себя. Мы налетели на вешалку. Она сложилась пополам вместе с моим плащом и Дининым зонтом, и никто из нас даже не обернулся. Я дёрнула его рубашку, пуговица отскочила и звякнула о зеркало. Он стянул с меня футболку, и я ударилась локтем о стену. Он хотел развернуть меня к стене, и я не дала. Толкнула его, он отступил, споткнулся об обломки вешалки и сел на пол, прямо на половик. Я опустилась рядом и сама взялась за его ремень. С пряжкой я провозилась дольше, чем хотелось, и от этого разозлилась ещё больше. Свои джинсы стащила как попало и отшвырнула куда-то к двери. Он потянулся ко мне, и я прижала его руки к полу. – Лежи, – сказала я. Он послушался. Лежал на «Добро пожаловать» с прижатыми руками и смотрел на меня снизу вверх, не отводя глаз. Мне хотелось, чтобы ему было так же больно, как мне. Тогда он всё решил за меня, и сейчас решал, что мне можно знать, а что нельзя. Так пусть хоть сейчас ничего не решает. Я опустилась на него медленно и сама задала ритм, злой и неровный. Он стиснул зубы и молчал, только пальцы под моими ладонями сжимались и разжимались. Я наклонилась к самому его лицу. – Ненавижу тебя. – Знаю, – сказал он. Он сказал это так спокойно и так устало, что я вдруг его увидела. По-настоящему, а не через злость. Ссадину на губе, которую сама же и оставила. Морщинку между бровей, которой раньше не было. И глаза. Он смотрел на меня так же, как тогда в Сочи, когда вынырнул из моря с моим телефоном в руке. Злость никуда не делась, но под ней было другое, и с этим другим я ничего не могла поделать. Я отпустила его руки. Он не стал меня хватать. Он медленно провёл ладонями по моим бёдрам, по спине, остановился между лопаток, и я сама не заметила, как наклонилась и уткнулась лбом ему в лоб. Ритм я больше не задавала. Мы двигались вместе, медленно, и я слышала, как тяжело он дышит и как повторяет почти беззвучно: «Златка. Златка». Так меня называл только он. Я кончила тихо, вцепившись ему в плечи. Он вздрогнул подо мной почти сразу, уткнулся лицом мне в волосы и что-то сказал. Я не разобрала. Может, моё имя. Может, «прости». Потом мы лежали в тёмной прихожей среди плаща, зонта и обломков вешалки. Он гладил меня по спине и молчал. И никому из нас не стало легче. Я первой поднялась. Нашла футболку и джинсы, оделась. Он сел, прислонился спиной к стене и смотрел на меня. – Злата. Послушай. В субботу… – Один вопрос, – перебила я. – Последний. Ты скажешь мне сейчас, почему? Да или нет? Он смотрел долго. Так смотрят люди, которые держат что-то очень тяжёлое и не могут ни донести, ни бросить. – Не сейчас. – Тогда уходи. Он не двинулся. – Уходи, Марк. Он оделся. Рубашка без одной пуговицы, на губе ссадина. Поднял вешалку, прислонил её к стене и зачем-то поправил половик. У двери обернулся. – Закрой на оба замка. И никому не открывай. – От кого? – спросила я. Он помедлил. – От всех. И если Макс тебе ещё что-нибудь пришлёт, скажи мне. Сразу. В любое время. – Чтобы ты мне опять сказал «не сейчас»? ----------