Отбор невест. Волчонок. Катерина Снежная Фальшивая невеста. Настоящая цель. Семь дней, чтобы украсть его секреты — или похоронить его. Он думал, что поймал волчонка. Он не знал, что в его дом забралась Рысь. ==================== Глава 1 Алена Если бы за дурной вкус давали пожизненное, хозяин пентхауса на Остоженке никогда бы не вышел по УДО. Я сидела на корточках перед вмонтированным в стену немецким сейфом, зажав в зубах миниатюрный фонарик, и пыталась не смотреть на висящий над камином портрет. На холсте два на три метра пятидесятилетний Юрий Георгиевич Корсаков был изображен в образе то ли римского прокуратора, то ли очень расстроенного банщика в простыне. Золотая рама весила, наверное, как чугунный мост. Богатые мужики в Москве вообще делятся на два типа: одни скупают тихую роскошь, от которой несет кладбищенской тоской, другие — строят себе филиал цыганского барона. Корсаков явно косил под второго. Спокойный металлический щелчок внутри замка прозвучал слаще любого Моцарта. Я выплюнула фонарик в ладонь, сдернула с пальцев тонкие кевларовые накладки и провернула тяжелую стальную рукоятку влево. Дверца сейфа толщиной с танковую броню мягко подалась на себя, обдав мое лицо сухим запахом оружейного масла и старой бумаги. — Ну здравствуй, папина радость, — шепотом поздоровалась я с внутренностями тайника. На верхней полке в бархатных ложементах лежали «Патеки» и «Ролексы» стоимостью в бюджет небольшого провинциального города. Чуть ниже — кожаный мешочек с несертифицированными якутскими бриллиантами и пачки пятисотевровых купюр, перетянутые банковскими лентами. Я даже не притронулась к часам и камням. Брюлики нужно сбывать через барыг за тридцать процентов цены, часы — палево с серийными номерами, а красивое барахло меня не интересовало примерно с двенадцати лет, когда в детдоме под Рязанью за красную плюшевую кофту с пайетками девчонки из старшей группы сломали мне два ребра. С тех пор моя философия упростилась до предела: в этом мире имеют смысл только быстрые деньги и отсутствие замков на твоей двери с внешней стороны. Всё остальное — мусор. Я сгребла в набедренную сумку четыре пачки фиолетовых купюр — ровно столько, чтобы не топорщилась куртка, — и потянулась к самому дальнему углу нижней полки. Там, за стопкой серых папок с оффшорными трастами на Кайманах, лежал черный титановый тубус размером с губную помаду. Холодный криптокошелек и резервный ключ от черной кассы Корсакова. Мой заказчик на даркнете обещал за эту железку двести тысяч долларов чистыми на анонимный счет, как только я скину ему проверочный хэш-код. Двести штук — это билет в один конец до Буэнос-Айреса и домик у океана, где никто не знает моего имени. Мои пальцы сомкнулись на холодном титане. И в ту же секунду в коридоре за массивными двустворчатыми дверями кабинета сухо клацнул магнитный замок. Не сигнализация. Не сирена. Я отключила внешний контур охраны еще двадцать минут назад, подменив сигнал на пульте консьержа цикличной петлей. Это открылся внутренний лифт пентхауса, который по расписанию должен был пустовать до утра понедельника, пока хозяин развлекается в Сочи. За дверью послышались тяжелые, быстрые шаги — минимум трое. Мужские подошвы глухо стучали по паркету. Времени на окно не было: шестнадцатый этаж, альпинистский трос в рюкзаке на террасе, до которой бежать через весь зимний сад. На штурм кабинета у них уйдет секунды четыре. Мозг сработал быстрее, чем подскочил пульс. Если меня берут на выходе из пустого сейфа с флешкой в кармане — я труп. Такие, как Корсаков, полицию не вызывают: тебя просто увозят в багажнике в сторону Калужского шоссе, зажимают пальцы в дверной косяк, забирают свое и прикапывают под бе й. Но если флешки при мне нет, а из сейфа она исчезла — я становлюсь единственным человеком на планете, который знает, где лежат его сто миллионов в крипте. А живых свидетелей закапывать невыгодно. Я метнулась к бархатной портьере у окна. Снизу у самого плинтуса темнела латунная решетка приточной вентиляции. Пачку евро из сумки — обратно на полку сейфа, некогда возиться. Зато титановый тубус я с силой вдавила в узкую щель между латунными прутьями решетки, протолкнув его указательным пальцем глубоко за изгиб жестяного короба, прямо в липкий слой пыльной стекловаты. Там его ни один металлоискатель с трех шагов не возьмет из-за медных труб отопления. Ручка двери кабинета дернулась вниз. Я отскочила от окна к массивному рабочему столу и на вдохе перехватила поудобнее первое, что попалось под руку — тяжелую бронзовую статуэтку вздыбленного коня на малахитовой подставке. Двери распахнулись от удара ноги. — Стоять, сука! — рявкнул первый охранник, двухметровый шкаф в расстегнутом пиджаке, вскидывая руку с глушителем. Он ждал, что вор забьется под стол или бросится к балкону. Он не ждал, что вор сделает шаг навстречу и со всей дури впечатает три килограмма уральского малахита ему в переносицу. Хруст вышел знатный. Амбал взвыл, заливая кровью белоснежную рубашку, и рухнул на колени, выронив ствол. Я рванула к выходу, рассчитывая проскочить в коридор мимо второго, но за его спиной оказался третий. Меня перехватили на бегу: жесткая подсечка под колени, удар плечом в грудную клетку, выбивший весь воздух из легких, — и через секунду я уже лежала лицом на холодном дубовом паркете, а чье-то тяжелое колено вдавливало мою лопатку в пол, выкручивая правую руку за спину до хруста в суставе. — Пусти, бычара! Куртку порвешь, она последняя! — прохрипела я, пытаясь достать затылком до его подбородка и лягая воздух ногами в тяжелых армейских ботинках. — Лежать! — рыкнул второй охранник, наступая носком туфли на мою ладонь, которой я тянулась к упавшему пистолету. — Живая, шеф! Сейф открыт! В дверях кабинета зажегся верхний свет. Хрустальная люстра ударила по глазам так ярко, что я зажмурилась. В комнату неторопливо вошли двое. Первым шагал сам Юрий Георгиевич Корсаков — плотный, коротко стриженный мужчина с челюстью, холодными выцветшими глазами и сединой на висках. В жизни он выглядел куда опаснее, чем в своей римской простыне на картине. Следом за ним, нервно поправляя воротник кашемирового пальто, мялся парень лет двадцати двух: высокий, смазливый, с капризно изогнутыми губами и бегающим взглядом человека, который привык прятаться за чужими спинами. Его сын, Артем. Корсаков перешагнул через скулящего охранника, который зажимал разбитый нос окровавленным платком, подошел ко мне и присел на корточки. Стянул с моей головы черную трикотажную шапку. Мои темные, неровно обрезанные до плеч волосы рассыпались по паркету. — Надо же, — почти ласково протянул Корсаков, разглядывая меня, как диковинную крысу в мышеловке. — Артем сказал, что по наводке с черного рынка к нам залезет лучший медвежатник Москвы по кличке Рысь. А тут соплячка. Тебе хоть восемнадцать есть, мышь? — Двадцать, дедуля, — огрызнулась я, сплюнув на его начищенный ботинок из крокодиловой кожи. — И если твой бабуин сейчас не уберет копыто с моей спины, я откушу ему палец вместе с перстнем. Охранник сверху надавил сильнее, так что в глазах потемнело от острой вспышки боли в плече, но я только оскалилась, глядя Корсакову прямо в зрачки. Никаких слез. Слезы для таких ублюдков — как запах крови для акул: почуют слабость и сожрут заживо. — Обыскать, — коротко бросил Корсаков, брезгливо вытирая носок туфли об ковер. — И сейф проверьте. Меня рывком вздернули на ноги, прижали спиной к книжному стеллажу и вывернули карманы куртки и джинсов. На пол посыпались отмычки, электронный декодер в корпусе от старого плеера, моток изоленты и пачка мятных леденцов. — Пусто, Юрий Георгиевич, — растерянно доложил охранник, ощупав меня от воротника до шнурков на берцах. — Только инструмент. Корсаков нахмурился и шагнул к распахнутому сейфу. Его толстые пальцы быстро перебрали папки, часы, мешочек с камнями — и замерли над пустым местом в дальнем углу нижней полки. Лицо олигарха налилось темной, нехорошей краской. Он повернулся ко мне, в три шага пересек комнату и железной пятерней схватил меня за челюсть, вжимая мой затылок в корешки антикварных книг. — Где тубус, дрянь? — , почти беззвучно спросил он. От него пахло дорогим коньяком и тяжелым древесным парфюмом. — Ты была здесь одна. Выйти не успела. В окно не выбрасывала — оно на блокировке. Куда ты его дела? — Проглотила, — просипела я сквозь сжатые его пальцами щеки и дернула головой. — Запила твоим коллекционным вискарем. Хочешь обратно — жди до завтрашнего утра, выдам с процентами! — Пап, не надо тут мокрухи! — тонким, дерганым голосом встрял Артем, отходя к камину и торопливо доставая из бара бутылку воды. Руки у папенькиного сынка заметно дрожали. — Ты же сам говорил: мы специально слили инфу про твой отъезд в Сочи, чтобы поймать спеца на живца! Она вскрыла твой «Гардиан» пятого класса за семь минут без единой царапины и не оставила следов на сигнализации. Ты представляешь, сколько мы такого человека искали?! — Она украла мой резервный ключ, Артем! — рявкнул Корсаков, не отпуская моего подбородка, но его взгляд скользнул по кабинету. Он был не дурак и прекрасно понял расклад. — Ты ведь припрятала его прямо тут, да, волчонок? За пару секунд до того, как вошли мои люди. Понимала, что это твоя страховка. Я криво усмехнулась одними уголками губ: — Умный дядя. Жаль, охрана у тебя тупая и медленная. Слушай сюда, прокуратор: если со мной что-то случится или если я не введу код разблокировки на своем сервере каждые сорок восемь часов, координаты тайника и пароль от твоего кошелька автоматически улетят в налоговую, ФСБ и твоим кредиторам. Улавливаешь математику? На самом деле никакого сервера с таймером не существовало — блеф чистой воды, придуманный на коленке, пока мне выкручивали руку на паркете. Но люди с грязными деньгами параноики до мозга костей: они верят в любую угрозу, если на кону их заначка. Корсаков буравил меня взглядом секунд десять. Затем разжал пальцы, отступил на шаг и кивнул охранникам: — Держите её. Но руки не ломать. Ее пальцы нам еще пригодятся. Как тебя зовут, Рысь? Настоящее имя. — Алена, — я потерла затекшее запястье и с вызовом прислонилась плечом к полке, скрестив руки на груди. — И мои пальцы по субботам бесплатно не работают. О чем это тут твой мальчик в кашемире лепетал про «поймать на живца»? Вы меня что, на работу нанимаете через мордобой? Очень по-московски. Артем оживился, сделал глоток воды и шагнул ближе, разглядывая меня с головы до ног с какой-то гадливой, трусливой жадностью: — Слышь, ты, оторва... Ты вообще понимаешь, на сколько лет колонии ты сегодня наработала? У отца связи в генеральной прокуратуре, тебя закроют так, что ты солнце увидишь к сорока годам. Но у тебя есть шанс не просто выйти сухой из воды, а еще и получить свои сто штук зелеными. — Двести, — холодно поправила я. — За вредность производства и моральную травму от картины над камином. Чего вам от меня надо? Корсаков переглянулся с сыном, тяжело опустился в кожаное кресло за столом и сцепил пальцы в замок. — У меня есть старый должник, Алена, — произнес он, и в его голосе прорезалась такая застарелая, ядовитая ненависть, что в комнате будто похолодало на пять градусов. — Руслан Анатольевич Державин. Слышала такую фамилию? — Я телевизор не смотрю и «Форбс» на ночь не читаю, — пожала я плечами. — Кто это? Очередной хозяин жизни с Рублевки? — Это тварь, которая десять лет назад отжала мой строительный холдинг, перекупила моих людей и увела мою жену вместе с малолетним сыном, — процедил Корсаков, кивнув на помрачневшего Артема. — Сейчас этот волк подмял под себя половину логистики и промзон Москвы. Он глава клана, к которому не подобраться ни через банки, ни через силовиков. Тесть его нынешней жены — генерал, безопасность у него как в бункере, а все ключевые документы, векселя и закладные на наши бывшие активы он хранит в личном биометрическом сейфе в своем особняке на Николиной Горе. — Потрясающая семейная драма, я почти расплакалась, — фыркнула я. — Только я тут при чем? Если у него охрана как в бункере, через забор я к нему не полезу. Я медвежатница, а не камикадзе. — Через забор лезть не придется, — подал голос Артем, кривя губы в нервной усмешке. — Ты войдешь туда через парадную дверь. Со мной за руку. Я уставилась на него, потом перевела взгляд на его отца: — Вы сейчас серьезно? Под видом кого? Твоей личной сиделки или выгульщицы чихуахуа? — Под видом моей невесты, — процедил Артем, и по его скулам пошли красные пятна унижения. — Я живу в доме отчима вместе с матерью. По условиям семейного траста я не получу ни копейки из своей доли бизнеса, пока не женюсь на девушке, которую лично одобрит Руслан. И завтра в двенадцать дня этот ублюдок устраивает у себя в усадьбе что-то вроде кастинга... смотрины, мать его! Туда съедутся пять кандидаток из «приличных семей», которых отобрали мать и люди Державина. И шестая — от меня. Я расхохоталась. Искренне, во весь голос, запрокинув голову к сверкающей люстре. Даже охранник с разбитым носом у двери перестал скулить и вытаращился на меня как на умалишенную. — Смотрины?! В двадцать первом веке?! — я вытерла выступившую от смеха слезу в уголке глаза. — То есть твой отчим, у которого в доме живет твоя мамаша, строит вас всех по стойке смирно и выбирает тебе жену, как племенную кобылу на ярмарке? Слушай, мажор, да об тебя же ноги вытирают! — Заткнись, шалава подзаборная! — взвизгнул Артем, дернувшись ко мне с занесенной рукой, но я даже не моргнула — только чуть сместила центр тяжести, готовая вломить ему коленом в пах, если подойдет на шаг. — Артем, сядь! — рявкнул Корсаков, и сынок тут же сдулся, отступив к камину. Олигарх поднялся из-за стола и вплотную подошел ко мне. — Условия простые, Алена. Мой тубус остается там, где ты его спрятала в этом кабинете — пока тебя здесь не будет, я все равно переверну этот пентхаус вверх дном и найду его. А чтобы ты не вздумала сбежать по дороге на Рублевку... мой человек прямо сейчас едет в приют на окраине Химок, куда ты каждый месяц переводишь деньги на содержание старого сторожа Михалыча и своры его драных дворняг. Улыбка мгновенно сползла с моего лица. Внутри всё натянулось, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Старик Михалыч вытащил меня с вокзала, когда мне было пятнадцать и я сбежала из интерната в одной осенней куртке в минус двадцать. Он делил со мной пустой чай и хлеб в своей сторожке на заброшенной промбазе, пока я училась вскрывать свои первые навесные замки на складах. — Тронешь старика или его собак, — , без тени прежнего паясничества сказала я, глядя Корсакову прямо в переносицу, — я не буду звонить в полицию, Юрий Георгиевич. Я вернусь ночью, вскрою твою спальню так, что твои быки даже не чихнут во сне, и перережу тебе глотку твоими же золотыми часами. Ты меня понял? В кабинете повисла мертвая тишина. Корсаков смотрел в мои глаза и, кажется, впервые за этот вечер понял, что перед ним не просто уличная воровка, а зверь, у которого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, когда загоняют в угол. — Старик будет жить в тепле и сытости, если ты сделаешь свою работу, — ровно ответил он. — Завтра утром люди Артема привезут тебя на Николину Гору. Твоя задача — пройти отбор, остаться в доме Державина на правах невесты Артема, подобраться к кабинету Руслана и за месяц вскрыть его биометрический сейф. Как только документы будут у меня — ты получишь свои двести тысяч долларов, свой криптоключ на руки и полную свободу. По рукам? Я перевела взгляд с холеного лица Корсакова на потного, злого Артема, а потом — на заляпанный кровью паркет. Пройти отбор у какого-то рублевского царька, который ищет пасынку породистую болонку? Да этот их Руслан Анатольевич вышвырнет меня за ворота через три минуты после знакомства! А когда вышвырнет — у Корсакова не останется повода держать меня на крючке: я же честно пришла на смотрины, это жених с отчимом забраковали товар. Идея созрела мгновенно, наглая и простая, как лом. — По рукам, — я сплюнула кровь с разбитой при падении губы и протянула вперед затекшие запястья. — Только наручники не надевайте, у меня на дешевый металл аллергия. Ну что, жених, вези знакомиться с папочкой! ----------