<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Лешачиха. Старая коса</book-title><author><first-name>Amelia</first-name><last-name>Q</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/amelia-q</home-page></author><annotation><p>Брак стал тюрьмой, а будущее — пустым словом. Когда Милане предложили новую жизнь в другом мире и любовь князя как награду за помощь, она выбрала не трон, а домик у реки, лес и тишину. Но сможет ли она навсегда закрыть сердце для мужчин, оставаясь в деревне в статусе «старой косы»? Или хмурый, молчаливый кузнец сумеет растопить лёд, сковавший её душу? История о выборе, свободе и любви, которая приходит тогда, когда её совсем не ждёшь.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>proza</genre><genre>fentezi</genre><genre>lyubovnoe</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-20">20.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-20 09:17:10">20.11.2026 09:17:10</date><id>lesacixa-staraia-kosa</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Лешачиха. Старая коса</p></title><section><title><p>1 глава</p></title><p>Я снова сидела на остановке. Шесть вечера, и уже холодает: лето в Новосибирске формальное, в конце августа днем до плюс двадцати пяти, а вечером и пятнадцати нет. Рукава я натянула на пальцы, сумку поставила на колени и смотрела, как в ларьке напротив зажигают витрину.</p><p>Домой не хотелось. Сидела и считала: почему в свой день рождения я не за столом с мужем, с родными, с близкими? Да потому что родных у меня, считай, нет. Отец есть, но я с ним не разговариваю лет с пятнадцати: пьяница, забулдыга, ему и дочка была не нужна. Подруги разбежались, все до одной, под недовольным взглядом мужа: «они на тебя плохо влияют». А муж мой, любимый, дорогой муж, забыл. Просто забыл. Про мой день рождения, про мой юбилей. Тридцать лет, почти десять из них вместе. Как так-то?</p><p>Телефон загудел в кармане. На экране «Алик».</p><p>— Ты где? — вместо «привет».</p><p>— На работе задержалась, — сказала я и сама поморщилась.</p><p>— Что на ужин?</p><p>— Не знаю. Приду и придумаю.</p><p>— Тогда я с коллегами в кафе поем. — Он уже отодвинул трубку от уха, я слышала, как там гудят чужие голоса и звенят тарелки.</p><p>— Хорошо.</p><p>— Ты чего голосом кислая?</p><p>— Устала.</p><p>— Ну, давай. Не задерживайся.</p><p>Короткие гудки. Ни «с днём рождения», ни «как ты вообще». И я гордая кошка, напоминать не стала. Сидела и держала телефон в кулаке, пока экран не погас.</p><p>На работе я не задерживаюсь. А каждый день сижу на этой остановке и думаю: как я до этого дошла? Когда красавица и умница превратилась в молчаливую тень себя? Я же была громкая. С близкими трещала без умолку, смеялась так, что соседи стучали по батарее, тащила домой то щенка, то котёнка, то чужой фикус. А теперь вот сижу, смотрю на проезжающие машины и подбираю слова, чтобы объяснить незнакомому человеку, что у меня всё хорошо.</p><p>Подошёл автобус, я не встала. Объявили следующий, я не встала и на него, и на третий тоже. Холод лез под куртку, из ларька пахло горячими пирожками, и я всё ждала, кажется, не автобуса, а кого-то, кто придёт и скажет: С Днём Рождения, Милка!</p><p>Домой я приехала в начале девятого. В комнате горела одна лампа, телевизор бормотал новости, Алик лежал на диване, задрав ноги на подлокотник, и листал телефон почти у самого носа.</p><p>— Привет. — Он даже не оторвался от экрана. — Ты опять поздно.</p><p>— Поставка была.</p><p>— Что там у вас в ботаническом саду может быть такого, что ты на три часа задержалась?</p><p>— Новые растения привезли, в зал экзотики. Надо было всё оформить и проследить, чтобы разместили куда нужно, а не на сквозняк.</p><p>— Ой, ну конечно. — Он хмыкнул. — Ты же у нас теперь начальница.</p><p>Теперь. Я стояла в коридоре с кофтой в руке, и это слово звенело громче телевизора. Два года как ведущий агроном, и не по чьей-то протекции: пришла в сад обычным работником, полола, поливала, таскала мешки с землёй, ночами читала про аглаонемы, сдавала на категорию. Поднялась сама. Но куда ему это помнить, куда ценить.</p><p>Он уже снова листал ленту, и экран подсвечивал ему подбородок.</p><p>Чайник закипел, щёлкнул и замолчал. Я налила кипяток , забыв про заварку, села на табуретку и стала слушать кран: кап, пауза, кап, пауза. За стеной бормотал телевизор, Алик менял каналы, и от каждого щелчка у меня дёргалось плечо.</p><p>Я устала. Так устала, что хотелось сползти на пол и выть в голос, как собака под окном. Меня съела обречённость, съела бытовуха: подъём, сад, автобус, остановка, диван, «что на ужин», ночь, подъём. Я думала об этом каждый вечер и каждый вечер оставалась.</p><p>Уйти хотелось. Но страх держал за локти. Идти некуда: квартира его, записана на него, а с моей зарплатой разве что комнату снимешь у чужих людей. Страх остаться совсем одной, без телефона, который кто-то наберёт. Страх за упущенные годы, которые уже не вернёшь и не перепишешь. Десять лет вместе, женаты пять. Он не хотел жениться, я настояла: платье, заявление, ресторан на двадцать человек, половину из которых он потом запретил мне видеть. А теперь сижу и думаю: зачем? Ему это было не нужно, я одна тащила эту свадьбу, как тащат мешок с землёй.</p><p>Детей за десять лет мы так и не завели. Пытались. Я проверялась каждый год, сдавала эти бесконечные анализы, лежала под аппаратом и считала трещины на потолке. Врачи разводили руками и говорили одно и то же: ведите мужа. А муж не хотел. То устал, то занят, то «не буду я в баночку, ты меня унизить хочешь». Так всё и стало: два раза в месяц, вяло, по расписанию, и на этом хватит. Алику тридцать восемь, для мужчины это ещё не возраст, у него всё впереди. А у меня впереди был только этот кран.</p><p>Я заплакала тихо, чтобы он не услышал, и ушла в ванну. Алик слёз не любил и никогда меня не жалел, только кривился: «Буду жалеть, так и будешь сырость разводить». Я закрыла дверь, села на бортик и посмотрела в зеркало: тушь потекла, под глазами две серые полосы, на носу красное пятно. Тридцать лет. Красавица.</p><p>И тут же принялась себя ругать, зажралась. Чего ещё надо? Квартира есть, машина в семье есть, на море раз в пару лет ездим. Муж не гуляет, не пьёт, зарплату приносит. Люди живут хуже, и ничего. Живи не хочу.</p><p>Но эта пустота убивала меня по вечерам. Лучше уж одной, чем вот так, рядом с человеком и одна в целом свете. Я даже кошку завести не могла. Ремонт святое, а кошка обои подерёт. Смотрела на них каждый день и думала, что вот эта серая полоса на кухне переживёт меня.</p><p>Когда я вышла из ванной с мокрым лицом и полотенцем в руках, и на пороге меня ждал Алик : губы поджаты, брови сдвинуты, телефон в кулаке.</p><p>— Завтра опять задержишься? — спросил он вместо «спокойной ночи». — Ужин когда будет домашний?</p><p>Я остановилась.</p><p>— А почему ты не можешь приехать и приготовить на нас двоих? Или доставку заказать? Я прихожу к пустому холодильнику и ужинаю чаем.</p><p>Он навис надо мной и я вспомнила, какой он большой, когда злится.</p><p>— Ты женщина, — сказал он раздельно, будто читал по бумажке. — Не забывай своё место. А я работаю. Семью обеспечиваю. Устаю.</p></section><section><title><p>2 глава</p></title><p>— Ну что, пошли? — Дед поднялся с лавочки и оправил пояс. — Чего сидишь, или уже передумала?</p><p>— Куда? — Я не сразу поняла и осталась сидеть. — В смысле... а как же? Вы же щёлкнете пальцами, и всё?</p><p>Он посмотрел на меня, подождал, потом засмеялся. Смех у него был не злой, а весёлый, как у ребёнка, который знает, что взрослые говорят глупости.</p><p>— Ножками, Милка, ножками надо будет пройтись, — сказал он, отсмеявшись. — Проход вон там.</p><p>И махнул рукой в сторону рынка, за которым начинались гаражи и пустырь.</p><p>Идти было страшно. Но это был не лес, и даже если старик на самом деле маньяк, на рынке хотя бы люди. Я встала, перехватила сумку поудобнее и пошла за ним, стараясь держаться на полшага позади.</p><p>Между рядами было пусто. Я как-то не подумала, что уже вечер: половина лотков закрыта, в остальных возились двое-трое торговцев, ворочали ящики, собирали капусту в мешки, снимали с крючьев весы. Где-то капало. Пахло мокрым картоном, укропом и землёй. Над крайним лотком горела одна лампочка, и в её свете тени от ящиков вытягивались через весь проход, как чужие руки.</p><p>Тут стало по-настоящему страшно.</p><p>— Не бойся, — сказал дед, не оборачиваясь. — Ты мне нужна. Нужно, чтобы Всеволод выжил.</p><p>— Всеволод? — Я остановилась. — Это ваш королёк? Он что, умирает?</p><p>— Нет, Мила. — Дед вздохнул и обернулся. — Он сейчас живет свою лучшую жизнь. Пьёт, гуляет, влюбляется, спит до полудня. И даже не знает, что скоро его отравят.</p><p>— Отравят? — повторила я шёпотом. — Кто?</p><p>— Этого я тебе не скажу. — Он сказал это твёрдо. — И не потому, что жадный. Я не могу вмешиваться. Я знаю, что может случиться, но и то не всегда происходит так, как в моих видениях. Понимаешь? Я вижу тропинку, но не камень под ногой.</p><p>— Не можете вмешиваться, — повторила я, и голос у меня сел, — а меня ведете?</p><p>Он долго молчал, разглядывая свои башмаки с загнутыми носами, потом пошевелил пальцами, будто пересчитывал что-то в уме.</p><p>— Это обходной путь. За него мне придется заплатить. — Он поднял на меня глаза, и золото в них показалось мне тяжёлым. — Но цена ничтожна. По сравнению с тем, что удастся сохранить княжество. И не просто сохранить, а сделать его еще могущественнее.</p><p>— Что это за цена, дедуль?</p><p>Он не ответил. Повернулся и пошёл дальше между рядами, и красный пояс его качался из стороны в сторону, как маятник.</p><p>Я стояла в проходе, между ящиками с капустой, и чувствовала, как страх в животе сменяется чем-то другим, чего я ещё не умела назвать.</p><p>— Идёшь? — донеслось из темноты.</p><p>— Иду, — сказала я. И пошла.</p><p>Я догнала его у гаражей. Дед не стал их огибать, свернул в щель между двумя железными рядами, где не горело ни одного фонаря и пахло мокрой землёй и старым железом.</p><p>— Держись за пояс, — сказал он. — И глаза закрой, когда скажу.</p><p>— А если не закрою?</p><p>— Увидишь то, чего тебе рано видеть. — Он усмехнулся в бороду. — Полысеешь.</p><p>Я взялась за красную шерсть. Под пальцами она была тёплой, как живая. Позади ещё гудел город, где-то хлопнула дверь маршрутки, а впереди было так тихо, что я слышала свою кровь в ушах.</p><p>— Теперь, — сказал дед.</p><p>Я закрыла глаза и сделала шаг.</p><p>Мы вышли не в лес и не в поле, а в земляной коридор. Стены неровные, будто выкопанные лопатой, в потолке торчали корни, а под ногами был плотный, чуть влажный пол. Пахло мокрой землёй и гнилью, и ещё чем-то сладковатым, от чего сразу замутило. Где-то капало: кап, кап, кап, как у меня на кухне, только здесь этот звук шёл со всех сторон.</p><p>И тут меня накрыло. Воздух стал плотным, как мокрая шерсть, лёг в грудь и не выходил обратно. Сердце заколотилось, руки затряслись, и я осела на корточки, хотя ещё минуту назад шла твёрдо. Хотелось сесть прямо на этот земляной пол, обхватить колени и заплакать. Не от страха даже, а от тоски, которая навалилась вдруг, как чужая шуба.</p><p>Почему? Я же должна быть счастлива. Это был мой выбор, я сама торговалась, сама шла. Значит, я ошиблась. Значит, всё это было глупостью, и сейчас я останусь здесь, в земле, и никто не найдёт.</p><p>— Тихо, девка, — услышала я откуда-то сверху. — Это эфир тебя заполняет. Ты должна это понимать и не уходить в панику.</p><p>Он взял меня за предплечье и второй рукой стал гладить по руке, медленно, от локтя к запястью, как гладят лошадь.</p><p>— Что со мной? — Я не узнала свой голос. — Я не могу вдохнуть.</p><p>— Дыши носом, выдыхай ртом. Медленнее, вот так.</p><p>Я послушалась. Вдох носом, выдох ртом. Ещё раз. Плотность внутри поддалась, отпустила горло, и я почувствовала, что сижу на корточках в коридоре, а рядом стоит мужичок с бородой и держит меня за руку.</p><p>— Почему так? — спросила я, когда смогла говорить.</p><p>— Потому что здесь всё живое, Милка. — Он отпустил меня. — И земля, и воздух, и камень. Тебе ещё привыкать и привыкать.</p><p>Он наклонился к стене, поддел плечом камень у самого пола, и камень поддался с сухим скрежетом. Из-под него дед вытащил мешок, тяжёлый, серый от пыли, с завязками.</p><p>— Переоденься, — сказал он, сунув его мне в руки. — И вещи свои оставь в нём. Все, от серёг до портков. Ничего не должно остаться от прошлой жизни, ничего не должно тебя выдать, что ты не из этих мест.</p><p>— Прямо здесь?</p><p>— А что, мне выйти? — Он фыркнул. — Я старый, на тебя не смотрю.</p><p>Он отвернулся к стене и стал разглядывать корни в потолке. Я развязала мешок, и на меня пахнуло мышами, пылью и сушёными травами.</p><p>Внутри лежала рубаха, белая, чуть сероватая от стирки, длинная, до бёдер. Сарафан серого, почти чёрного цвета, скроенный под грудь, с завязками на боку. И что-то вроде шортов с воланами по низу. Я повертела их в руках и поняла, что это исподнее. На Руси, я помнила, женщины носили нижние юбки да рубахи, а тут хоть и шортики, но всё-таки трусы. Ещё там были короткие портянки, две серые тряпицы, и мягкие башмачки, стоптанные, но крепкие.</p><p>Я сняла ветровку, джинсы, кроссовки, носки. Пол под ногами был холодный и шершавый, и я стояла на нём, как в мае на речке. Вещи бросала в мешок без жалости: джинсы, кофту, телефон. Телефон пискнул в последний раз и умер, и я даже не стала смотреть, кто писал.</p></section><section><title><p>3 глава</p></title><p>Я проснулась сама, до рассвета, раньше, чем велел Тихон. В горнице стояла синева, берёзы за окном чернели стволами, и половицы под босыми ногами были ледяные. Печь за ночь выстыла, из-под двери тянуло холодом, а от матраса, когда я его взбила, поднялась пыль и запахло полынью и мышами. За печкой было тихо, только раз что-то шевельнулось и стихло: домовой дремал.</p><p>Заправив постель, разгладила рядно ладонью. Мне нужно было помыться и переодеться в чистое, а для этого сперва требовался отрез ткани: вытереться после помывки было нечем, и рубаха, в которой я спала, пахла чужой рукой и дальней дорогой.</p><p>Три сундука у стены, обитые полосами железа, стояли тёмные от времени, с тяжёлыми замками. Первый открылся с натужным скрипом, крышка пошла туго, будто её годами не поднимали. Внутри ровными стопками лежали рубахи: белые, бледно-зелёные, серые, и отдельно, сверху, две красные, видно, праздничные. Я вспомнила Власия, его слова про вдову, и красные отложила в сторону. Под рубахами шло исподнее: шортики с воланами, чулки, ещё рубахи потоньше, сложенные вчетверо. Целый сундук нижнего платья, и всё выстирано, переложено сушёной травой, от которой щипало в носу.</p><p>Во втором нашлись два сарафана, пара платьев и юбок, тяжёлый шугай с меховой опушкой (его в августе и в руки брать не хотелось), несколько передников и семь отрезов ткани. Шерстяные были колючие и тёплые, три льняных полегче, чуть выбеленных, серый лён прохладный и жёсткий, а последний, бледно-голубой, скользнул между пальцами, как вода. Гладкий, не то тонкий лён, не то что-то дороже.</p><p>Третий сундук оказался с тёплым: юбки, гамаши, душегрейки, два рулона шерстяной ткани. Под ними, в углу, лежали мотки пряжи, синие, бурые, белые, и считать их было незачем. По всей видимости шугай из предыдущего сундука сюда не влез и его просто засунули туда.</p><p>Я уже понимала, что очень богата по здешним меркам. Такой дом, такие сундуки, ткани на годы вперёд.</p><p>Последний, маленький, с петухом на резной крышке, открылся легко, как будто ждал. Сверху на тряпице лежали гребень, щётка с резной ручкой, ножницы и зеркальце в тёмной оправе. Я взяла зеркальце, глянула на себя: лицо помятое со сна, кудри дыбом, под глазами вчерашние разводы. Провела гребнем по волосам, отложила и сняла тряпицу.</p><p>Под ней лежал белый отрез. Я подняла его и обомлела.</p><p>Монеты. Золотые, серебряные, медные, разных размеров, одни кучками, другие в холщовых мешочках, и в утреннем свете золото было не ярким, а мягким, как масло. Я села прямо на пол, чтобы не оступиться, смотрела, и не могла поверить. Просила-то я немного деньжат, на жизнь, чтобы не считать копейки. А тут хватило бы выкупить весь город, и ещё осталось бы на лошадь и корову.</p><p>Из горницы я вышла с охапкой: под мышкой серый льняной отрез, в руке гребень, через локоть перекинуто свежее бельё. На пороге нашарила ногами башмаки и сунула в них ноги.</p><p>Тихон хозяйничал у печи. Стоял он на низеньком широком табурете, расставив ноги, в своей рубахе до пят, и мешал в чугуне так яростно, будто каша была виновата в чём-то лично перед ним. Табурет этот, видно, стоял тут всегда, чтобы ему было до печи достать: без него он бы и до заслонки не дотянулся. Из-за его спины шёл пар, и по всей кухне пахло горячим пшеном и дымом.</p><p>— Тихон, — окликнула я. — А помыться где можно? Мне бы себя в порядок привести.</p><p>Он обернулся не сразу, сперва доделал круг ложкой, потом глянул через плечо и стал смотреть на меня в упор, с ног до головы, будто впервые видел. И я только тут вспомнила, как выгляжу: простоволосая, рубаха после сна мятая, кудри с одной стороны приглажены гребнем, с другой торчат, а под мышкой у меня охапка белья. Тихон вздохнул так тяжело, будто у него от меня уже устали руки.</p><p>— Чего? — спросил он наконец и шмыгнул носом.</p><p>— Помыться, говорю, где? Умыться я и у таза могу, а нормально?</p><p>— В бане, — сказал он и отвернулся к печи. — Не топлено там, не чем сегодня топить, да и не за чем. Два ведра я тебе поставил, одно с кипятком, другое теплое, чтоб не ледяной водой обливалась. Мыло там, в кувшине. — Он помолчал ровно столько, чтобы я успела обрадоваться. — Надеюсь, разберёшься лучше, чем вчера с маслянкой.</p><p>Я решила не отвечать на это и не портить себе утро.</p><p>— А баня где?</p><p>— Где, где. На заднем дворе, за огородом. По тропке иди, не заблудишься, у нас тут не терем. — Он постучал ложкой о край чугуна, стряхнул кашу и добавил уже тише, себе в бороду: — Травы ждут, а она мыться надумала.</p><p>— Недалеко от бани место отхожее, — сказал он громче. — Увидишь, там не промахнёшься.</p><p>— Спасибо, — сказала я.</p><p>— Ступай уж. — Ложка снова заходила в чугуне. — И каша без тебя не сварится, и хозяйство без тебя не выстоится.</p><p>Маслянку я взяла с полки у двери, приподняла крышечку и поднесла фитиль к устью печи, где ещё держался красный уголёк. Фитиль занялся сразу, и загорелся жёлтый язычок.</p><p>Двор был мокрый от росы. Трава стояла по щиколотку, и башмаки сразу отсырели, зато воздух был такой чистый и холодный, что я на минуту остановилась и просто вдохнула его, как в детстве из форточки. Небо над берёзами уже посерело, но солнца ещё не было, и лес стоял тихий, ни одна ветка не качнулась. От дома тянуло печным дымом, от огорода, который я разглядела справа, пахло землёй и укропом. Тропка вилась между грядками и уходила к заднему двору.</p><p>Баня стояла метрах в ста от дома, тёмная, небольшая, с низкой дверью и тяжёлой от времени крышей. Я толкнула дверь плечом, она поддалась с трудом, будто не хотела пускать.</p><p>Внутри было темно, и я подняла маслянку выше. Окошко под потолком, маленькое, затянутое мутным пузырём, давало достаточно света, чтобы разглядеть: стены в копоти, лавки вдоль стен, полок в углу, каменка, а рядом с ней чан с водой и ковш. Под потолком висели два сухих веника, связанные берёзовыми прутьями, и от них пахло прошлогодним листом. На полу у порога стояли два ведра, накрытые тряпицей, и глиняный кувшин.</p></section><section><title><p>4 глава</p></title><p>Так прошла неделя. По утрам я уходила в лес одна, с корзинкой и куском хлеба в кармане, и каждый раз забиралась дальше, чем вчера. Тихон провожал меня до крыльца и ворчал одно и то же.</p><p>— Далеко не ходи.</p><p>— Я и недалеко.</p><p>— Знаю я твоё «недалеко». В прошлый раз воротилась, когда солнце уже за берёзы село.</p><p>— Так то в прошлый раз.</p><p>— Вот и я говорю. — Он подтыкал рубаху и шёл к печи. — К темноте чтоб была. Я тебе не сторож, за тобой по лесу бегать.</p><p>Я кивала и всё-таки шла дальше. Сперва по знакомой тропке за огородом, потом через луг, потом через берёзовый лес, где по коре были мои зарубки: три косые чёрточки у развилки, кривой сук над ручьём, поваленное дерево, обросшее мхом сверху, как шубой. Лес я запоминала быстро, по-другому, чем город: тут каждый поворот был как чьё-то лицо, и я уже здоровалась с ним про себя.</p><p>К вечеру корзина оттягивала руку, и трава из неё торчала во все стороны. Дома Тихон высыпал всё на стол и разбирал, ворча на каждую веточку.</p><p>— Это ты зачем взяла? — Он поднимал пучок с землёй на корнях. — Она уже отцвела, кому она нужна, труха одна.</p><p>— Я думала…</p><p>— Думала она. — Он откладывал пучок в сторону. — Вот эту в тень, вот эту на печь, а эту не тронь, она задохнётся и почернеет.</p><p>Пучки мы вязали суровой ниткой и вешали под потолком, где от печи шло тепло и они сохли, покачиваясь от сквозняка. Пахло так, что к вечеру у меня начинала болеть голова, и Тихон гнал меня во двор дышать.</p><p>На листках я писала названия, чтобы не путать, и он смотрел, как я вожу пером, и хмыкал.</p><p>— Грамотная, — говорил он с непонятным удовольствием. — Ну-ка, прочти, что написала.</p><p>Я читала. Он слушал, кивал и всё равно потом перекладывал мешочки по-своему, по одному ему известному порядку.</p><p>Заговоры он начал показывать на третий вечер. Садился напротив, складывал руки на коленях и говорил тише обычного, почти шёпотом, и голос у него делался другой, не ворчливый, ровный, будто он читал по невидимой бумаге.</p><p>— Слова тут ни при чём, — сказал он в первый раз. — Слова как слова. Ты дыханье держи. Вдохнул, а на выдохе пустил, и чтобы выдох длинный был, как нитка.</p><p>Я попробовала и сбилась на середине.</p><p>— Не так. Ты как мешок выдыхаешь. Ты тяни.</p><p>— Я тяну.</p><p>— Тянет она. — Он вздохнул. — Ладно. Пока слушай, как звучит, а после повторять будешь.</p><p>Он читал про зарю, про воду, про белый камень, и слова были простые, но стояли в таком порядке, что на них как будто натягивалась нитка, и в комнате становилось тише. Имя больного он велел не называть никогда.</p><p>— А почему?</p><p>— Потому что имя, оно как ручка у двери. — Он поднял палец. — Не называй, и не откроют. Запомнила?</p><p>Запоминала я не всё, но многое, и к концу недели уже сама тянула выдох, а Тихон только кивал и поправлял меня одним словом.</p><p>А по вечерам, когда он забирался за печь и затихал, я садилась на лавку и шила. Рубаха его до пят мне надоела смертельно: я её видела каждый день, она путалась у него под ногами и подметала пол лучше всякого веника. На дне первого сундука, под рубахами, нашёлся набор игл в холщовом свёртке, катушки ниток и обрезки кожи. Иглы были толстые, кованые, нитки суровые, и я все прикидывала, хватит ли мне умения.</p><p>Шить я немного умела, но вещь целиком, вручную, от кроя до подшивки, делала впервые. Кроила по его старой рубахе, которую стащила с гвоздя, пока он ходил за водой, и потом весь день боялась, что он хватится. Из тонкой голубой ткани, той, что скользила между пальцами, как вода, вышла рубаха. Возилась я с ней долго. Маслянку прикручивала так, чтобы огонёк был с ноготь, иглу держала близко к глазам и всё равно колола пальцы. Швы вышли неровные, где гуще, где реже, ворот я переделывала два раза и всё равно он был чуть косой, но домовой был маленький, и на нём это было почти незаметно.</p><p>Из тонкой шерсти я сшила ему штаны, и шерсть шла мягче льна, ровно, почти не колола пальцы. Из серого льна, вышли ещё одни, попроще, на смену, с широким шагом, чтобы не тянуло, когда он присаживается к печи. Каждый шов я проглядывала при маслянке и всё равно сомневалась. До утра свёрток лежал у меня под матрасом, и я спала на нём боком, боясь придавить. А утром, чуть свет, пока за печью ещё сопели, я доставала его и убирала в сундук с петухом, под тряпицу, к грамоте.</p><p>Один раз половица скрипнула у меня под ногой, и за печью сразу заворочались.</p><p>— Ты чего не спишь? — донеслось сонно.</p><p>— Пить ходила, — сказала я и задула маслянку.</p><p>Уснула я поздно. В голове всё крутился ворот, который вышел косым, и я уговаривала себя, что перешивать не буду, времени нет. Всё равно проворочалась до петухов.</p><p>Утром я встала раньше Тихона, достала свёрток из сундука и разложила на лавке: голубая рубаха, шерстяные и из серого льна на смену штаны Пригладила ладонью, сняла прилипшую нитку, отступила на шаг, потом ещё на шаг. Руки у меня дрожали, будто я не обновку клала, а признание в любви писала.</p><p>За печью завозились, стукнуло, и Тихон вылез, взъерошенный, с соломинкой в бороде. Он прошёл два шага и встал, будто налетел на стену.</p><p>— Это чего? — спросил он глухо, глядя не на меня, а на лавку.</p><p>— Тебе, — сказала я и хотела добавить небрежно, чтобы вышло буднично, а вышло совсем не буднично. — Та рубаха, что до пят, мне надоела.</p><p>Он подошёл ближе, наклонился и потрогал рукав одним пальцем, будто тот был горячий. Потом другим пальцем. Потом всей ладонью, и я увидела, что у него дрожат руки. Он быстро убрал их за спину, будто поймал на чём-то постыдном.</p><p>— Зачем? — спросил он и сам себя перебил: — Я и в этой хожу.</p><p>— Ходишь. Только она до пят, ты ею пол метёшь.</p><p>— Мету, — согласился он неожиданно и посмотрел на меня снизу вверх. — Ну, дай сюда.</p><p>Он забрал рубаху и ушёл за печь. Там шуршало, стукало, один раз что-то упало, и Тихон сказал в сторону: «Тьфу». Прошло больше времени, чем нужно, чтобы надеть рубаху. Я уже начала думать, что он там сидит и вовсе не выйдет.</p></section><section><title><p>5 глава</p></title><p>Месяц я прожила в лесу, и весь этот месяц оттягивала поход в Приречье.</p><p>Приречье стояло посадом под самым Ониговом. С посадской околицы, если верить Тихону, видать городские ворота, а по утрам слышно, как на торгу кричат зазывалы. От нашей поляны до него двадцать километров, и это четыре часа ходу, если идти без передыху. В моём прежнем мире за четыре часа автобус увёз бы меня за область, а я бы ещё успела поспать у окошка и почитать.</p><p>Здесь четыре часа умещались в целый день: роса на штанах до колен, мокрый лист, стоптанные башмаки, чужие дворы. Чужих дворов я боялась не меньше чем дороги.</p><p>Отговорки находились сами, и одна другой честнее.</p><p>Сперва травы. Пучки под потолком давно высохли, шуршали от сквозняка, но так и лежали неразобранные: я всё собиралась сесть с пером и листками, подписать каждый, разложить по мешочкам. Садилась, водила по столешнице пучок за пучком, к вечеру у меня ныла спина, но до Приречья я так и не трогалась.</p><p>Потом зрение. Отговорка эта была поудобнее: тут и вправду было чему учиться.</p><p>Второй взгляд, которому меня учил Тихон, видел не вещи, а то, из чего они сделаны. Поверх всего в нём висела серая паутина с жилками, и дом в ней был, и печь, и лес за окном, а на поляне, где мы вышли с Власием, в этой паутине зияла дыра с осыпавшимися краями. Беда была не в том, что я этого не видела. Беда была в том, что переключалась я медленно: пока я переводила взгляд с обычного на второй, проходило столько времени, что Тихон называл это «просыпаться к обеду».</p><p>— Опять глаза таращишь, — сказал он, застав меня у стены. — Ты не таращь. Ты моргни и отпусти.</p><p>— Я и отпускаю.</p><p>— Отпускает она. У тебя лицо такое, будто ты мешок поднимаешь.</p><p>Я вздохнула и посмотрела заново. Сперва ничего, потом по бревну пошли светлые жилки, будто по дереву пустили воду, стена поплыла, и за ней проступило серое, мутное. Я обрадовалась и тут же всё потеряла: передо мной опять была стена, обычная, с пауком в углу.</p><p>— Мне надо быстро, — сказала я. — Раз, и обратно. Войду в посад, гляну вторым взглядом по сторонам, и никто не поймёт, что я смотрела.</p><p>— Быстро ей. — Тихон сел на табурет, и табурет под ним скрипнул. — В посаде на тебя в оба глаза смотрят. Ты там моргнёшь не вовремя, встанешь на пороге как вкопанная, и тебя уже спросили, чего это ты уставилась в пустоту. Учись ровно, а не быстро.</p><p>— А если я так до зимы провожусь?</p><p>— Провозишься, — согласился он. — Зато живая останешься.</p><p>И всё-таки один раз я не утерпела.</p><p>Тихон взял вёдра и ушёл к колодцу. Подождав, пока за огородом скрипнет ворот и плеснёт вода, накинула платок и вышла из дома.</p><p>Шла я не за травами. А искать, где холст тонкий.</p><p>Тихон рассказывал: мир как холст, а под ним другой холст, и ещё, и ещё. Где холст тонкий, там тропа, и по ней можно пройти далеко, если умеешь держать взгляд. Тропами он называл не лесные дорожки, а эти проходы. Одну такую тропу я уже видела, вернее, видела, где она начинается: в пелене на поляне, где мы вышли с Власием, висела дыра с осыпавшимися краями.</p><p>Двадцать километров по дороге и четыре часа ходу я мерила не шагами. Мне надо было сократить не путь, а расстояние между этим холстом и тем.</p><p>Я дошла до зарубок на берёзе, потом до опушки и остановилась там, где деревья стояли пореже. Закрыла глаза, расправила плечи и выдохнула длинно, как учил Тихон.</p><p>Пелена пришла скоро, от волнения, наверное. По стволам, по траве, по воздуху висела серая паутина, вся в светлых жилках. Я повела взглядом вправо-влево и нашла место, где жилки расходились: там паутина провисала, тонкая, как мыльный пузырь, и сквозь неё виднелся другой лес, такой же и не такой. Берёзы стояли на месте, но свет был погашенный, серый, и оттуда тянуло холодом, как из открытого погреба.</p><p>Я сделала шаг по траве, обычным шагом, и взгляда не отпускала.</p><p>На втором шаге стало холодно. Земля под башмаком не отозвалась, будто я ступила на доску над пустотой, и в ушах зашумело.</p><p>На третьем меня потянуло. Не за руку и не за платье, а будто внутри что-то повернули. Стволы разъехались, горло перехватило, светлые жилки вспыхнули перед глазами, и я потеряла взгляд. Я попробовала поймать его обратно, и не вышло: пелена сорвалась, как мокрое полотно с гвоздя, и меня бросило на траву.</p><p>Я села на колени, оглушённая. В голове гудело, во рту был медный вкус, руки дрожали. Платок слетел и лежал в траве, а передо мной был обычный лес: берёзы, трава, паутина между стволами.</p><p>Я поднялась, подобрала платок и пошла к дому. Ноги шли, голова гудела, и я всё оглядывалась: за спиной стоял обычный лес, будто ничего и не было.</p><p>Тихон ждал на крыльце. Руки за спину, борода вперёд.</p><p>— Долго ты, — сказал он вместо приветствия.</p><p>— За мятой ходила, — ответила я и сама услышала, как это выходит, будто я в самом деле ходила за мятой и несу полную корзинку.</p><p>Он сошёл на ступеньку, поглядел на мои башмаки, потом на лицо, и лицо у него переменилось.</p><p>— За мятой значит, — Он кивнул на мои ноги. — След твой я читал. До зарубок дошёл, а дальше оборвался. Так не ходят. Так пропадают. Куда тебя понесло?</p><p>— Тропой.</p><p>— Какой тропой? — Он наклонился вперёд, будто не расслышал, и голос у него сел.</p><p>— Короткой.</p><p>Тихон помолчал. В груди у него что-то заклокотало, как в чайнике перед кипятком, и борода меленько затряслась.</p><p>— Короткой, — повторил он. — Это которая сквозь холст? Которая в материи дыру ищет? — Он шагнул с крыльца и остановился передо мной, маленький, в голубой рубахе. — Я тебе про такие тропы сказывал, чтобы ты знала, чего на свете бывает. А не чтобы ты в первую дыру головой лезла.</p><p>— Я только попробовала.</p><p>— Попробовала она. — Борода у него поднялась, и он ткнул пальцем в мою сторону. — Ты понимаешь, что было бы, если б ты удержала взгляд? Ушла бы в чужой холст, а там ни дороги, ни следа, ни солнца. Я бы тебя оттуда не вытащил. Мне за межу нельзя, я при доме сижу. Искал бы до весны и не нашёл.</p></section><section><title><p>6 глава</p></title><p>Диктовал список Тихон весь вечер, расхаживая по горнице, а я выводила пером, и выходило медленно, потому что он говорил коротко, как отрубал, и после каждого слова делал паузу, будто ждал, что я не успею. Ходил он от печи до сундука и обратно, и на третьем шаге у него скрипела половица, так что я скоро сбилась и стала считать не слова, а скрипы.</p><p>Перо было неважное, кончик расщепился, и буквы выходили толстые, с хвостами. В горнице пахло сушёными травами, дымом и топленом жиром; маслянка стояла близко, и я боялась задеть её локтем. За печью кто-то шуршал.</p><p>— Не части, — сказал Тихон, заглядывая мне через плечо. — Тут не гонки.</p><p>Листок вышел исписан с двух сторон, с помарками и с одной кляксой, которую я промокнула рукавом. Тихон потом поднёс его к маслянке, поглядел и сказал: «Грамотно». Читать он не читал, водил по строчкам пальцем, будто разбирал пучок травы, но вид у него был довольный. Больше про мою грамоту речи не было.</p><p>Порядок в списке тоже был его, не мой, и он его объяснил так. Первым Клим, потому что молочник сидит на торгу с утра: к обеду он всё распродаёт и уходит, и тогда хоть до вечера под дверью стой. Дальше мясные ряды, туда надо поспевать до полудня, пока мясо свежее, а рыба ещё не обветрилась и не разобрали лучшее. За мясом соль, мука и крупа, но с оговоркой: мешки, кадки и бочки, что куплю, должны привезти к дому, а не вывалить на околице, потому что двадцать километров с грузом за спиной я не пройду.</p><p>— Так и говори: до дому, — велел он и постучал по столу. — И не вперёд плати, сперва пусть до крыльца довезут.</p><p>Обувь и платки велено было смотреть днём, пока лавки открыты: которые запираются рано, тех к вечеру и не докличешься. И уже после них, к вечеру, плотники, когда артель сдала работу и сидит за столом, а не машет топором.</p><p>С плотниками, впрочем, выходило легче, чем я думала. Дом наш в посаде знали: до меня в нём жила знахарка, и в Приречье ещё помнили, куда ездили за травами и за словом. Пойдут, сказал Тихон, если заплатить вперёд и не торговаться, как баба на базаре. Крышу надо перекрыть до снега, и не когда-нибудь, а в короткие сроки: ляжет мороз, и доска не сядет вплотную.</p><p>Голова шла кругом. Я то и дело сбивалась с порядка и начинала заново, и от этого список делался только длиннее, будто сам себе прирастал новыми делами. К концу вечера у меня ныла спина, на среднем пальце осталось чернильное пятно, а перед глазами плыли строчки, и одна из них, про творог, вышла такая кривая, что я сама не сразу её разобрала.</p><p>Список был составлен, перо отложено, и я уже расправила плечи, чтобы отдохнуть и до утра собраться с духом: впереди были дорога, чужой посад и разговоры, от которых у меня заранее потели ладони. Отдохнуть мне не дали.</p><p>Тихон кивнул на сундук. Петух на крышке в этом свете был виден до последнего пера: красный гребень, синий хвост, круглый глаз, и мне показалось, что он тоже слушает и ждёт, что я стану делать.</p><p>— Доставай, — сказал Тихон. — Сама. Я в чужое не лажу.</p><p>Откинув крышку, порылась под тряпицей, рядом с грамотой, и вынула один из мешочков. Развязала на столе. Монеты высыпались на доску и звякнули тихо, будто кто-то бросил в воду горсть камешков.</p><p>Тихон разложил их рядами, как я когда-то раскладывала семена по сортам: отдельно медь, отдельно серебро, отдельно золото. Золото отодвинул к самому краю стола и накрыл ладонью, будто придавил муху.</p><p>— Это не трогай, — сказал он.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что золото в посаде показывают один раз. Второй раз за ним приходят. — Он пристукнул по тряпице костяшкой пальца. — Взяла четыре серебряных?</p><p>— Взяла. И двадцать медных.</p><p>— Двадцать. — Он пересчитал медяки глазами, потом пальцем, сдвигая по одному. — Двадцать и есть. Слушай сюда. Медяк — хлеб. Один медяк, один хлеб, и не проси два. Медяки тебе на мелочь: соль, крупа, мука, рыба, творог. Кончились, значит кончились, сыпать неоткуда.</p><p>Он сдвинул серебро к середине стола.</p><p>— Тут четыре. Один на еду, чтобы до зимы дотянуть. Один отдашь плотникам в задаток, и не больше, хоть режь тебя, задаток этот ещё не работа. Один держи на обувь и на одежду, чтобы к морозам было во что обуться. Четвёртый не тронь.</p><p>— А если не хватит?</p><p>— Не хватит, вернёшься и скажешь. — Он поднял на меня глаза, и в них не было ни воркотни, ни насмешки. — Только в посаде про это не говори. Ни про то, что мало, ни про то, что много. Скажешь: живём, хватает.</p><p>— А если спросят, откуда деньги?</p><p>— Скажешь, от мужа осталось. И не гляди в пол, когда говоришь. Кто в пол глядит, у того, значит, есть что утаить.</p><p>Я кивнула и дописала про платки. Тихон заглянул в листок и хмыкнул.</p><p>— Власиев, значит, не годится?</p><p>— Один он у меня.</p><p>— Это правильно. Баба, хоть и вдова, а платок не один должен быть, — сказал Тихон и постучал ногтем по строчке ниже. — Возьмёшь два. Один попроще, на дорогу, другой понаряднее, чтобы в ряды войти не стыдно.</p><p>— Два-то зачем?</p><p>— Затем, что в одном платке ты и сегодня, и через неделю, и на ярмарке. — Он поднял палец. — А посаду только дай заприметить. Скажут: вдова при наделе, а голова всегда одна и та же. Значит, бедная. Значит, можно и цену накинуть.</p><p>— А это чего? — спросил он и постучал по строчке ниже.</p><p>— Телогрейка. Тебе.</p><p>Он посмотрел на строчку, потом на свои рукава, голубые, с неровным швом, тем самый, что я переделывала дважды.</p><p>— Мне-то зачем. Я за печью живу, у меня там жарко.</p><p>— А во двор выходишь? А к колодцу?</p><p>— Колодец в трёх шагах, — сказал он, но уже без прежней уверенности: глянул на дверь, за которой из сеней тянуло холодом, и потрогал рукав у локтя, будто проверял, тонкий ли.— Три шага, не замерзну, — сказал он и всё-таки взял листок, поднёс к огню, будто ещё раз прочесть, и положил обратно. — Пиши, чего уж. Только не синюю, а то я в ней как вода в луже.</p><p>— А какую?</p><p>— Серую, — сказал он, подумав. — Или ту, что потемнее. В тёмном я на человека похож.</p></section><section><title><p>7 глава</p></title><p>К воротам я не повернула: дальше по списку шли одежда и обувь, и я пошла туда. В мешочке за пазухой оставалось два серебряных и горсть меди. У забора я вытряхнула монеты на ладонь, пересчитала, ссыпала обратно и стянула шнурок покрепче. Поиздержалась я крепко. Так еше и придется доплатить, когда все купленное мной привезут.</p><p>Тихон раскладывал серебро по-своему: одно на еду, одно плотникам в задаток, одно на обувь и одежду, четвёртое не трогать. Я тронула.</p><p>И ведь понимала, что делаю, и всё равно не могла с собой справиться. Второй раз тащиться в посад не было никакого желания: двадцать километров туда, двадцать обратно, четыре часа по грязи в один конец. А тут ещё платки, башмаки и телогрейка, а после них плотники, и до них я тоже должна дойти сегодня.</p><p>Даже если я выучусь ходить короткими тропами, через те места, где холст тонкий, всё равно выйдет часа два, а если очень повезёт — час. И то по сухой дороге. А придёт зима, ляжет снег, ударит мороз, и по тропе я пойду не быстрее, чем по дороге сейчас.</p><p>Так что покупать надо сейчас, пока я здесь.</p><p>В лоскутный ряд я заходила уже успокоив совесть: о деньгах не жалела. Дома стоит сундук, а в нём золото, и от одной этой мысли становилось легче. Правда, золото Тихон велел не трогать, и я знала, что не трону, так что считать приходилось только серебро и медь.</p><p>Тратить здесь всё было нельзя. После лоскутного ряда меня ждали плотники, и им нужен был задаток, такой, чтобы артель поверила и вышла на крышу до снега, а не пришла к шапочному разбору.</p><p>Готовое мне не нравилось. Всё висело рядами, сшитое на чужую фигуру: где полы коротки, где рукава длинны, где шов ведёт в сторону. Я смотрела на это и пообещала себе: когда-нибудь потом обязательно закажу всё на заказ, по своей мерке, чтобы сидело как влитое. А пока выбирала из того, что было.</p><p>У прилавка с детскими телогрейками я остановилась надолго. Для взрослых тут висели тяжёлые, серые, будто из них уже кто-то вырос; а детские были меньше и куда лучше сшиты. Тихон невелик, ему как раз такое и надо.</p><p>Я перебрала их все по очереди. Одна, тёмно-синяя, была хороша, да только синего он не хотел: «не синюю, а то я в ней как вода в луже». Другая, бурая, оказалась с прорехой под мышкой. Третья, цвета зрелой калины, расшитая тёмно-зелёной нитью, сразу легла в руку: сукно плотное, подкладка целая, вата набита ровно, не комьями. По груди и по обшлагам вился узор, завиток к завитку, и пуговицы были пришиты крепко, на двойную нитку.</p><p>Тихон просил серую. Говорил: «Или ту, что потемнее, в тёмном я на человека похож». Я держала красную и понимала, что серую он просил для дела, чтобы не слишком бросаться в глаза, а красная как раз для того, чтобы её заметили. И всё-таки не удержалась: уж очень хороша была эта телогрейка. В ней он будет не как домовой за печью, а как хозяин в доме. А если станет ворчать, скажу, что другой не было.</p><p>Там же я взяла ему чоботы, маленькие, крепкие, с толстой подошвой, чтобы не промокали, и поршни на смену. Себе — башмаки, не очень тёплые, зато крепкие, и кожа мягкая, не натрёт сразу. За всё отдала один серебряный и два медяка.</p><p>Отсчитала и поняла, что на платки уже не хватает. И на валенки, которых в списке не было, но на которые я очень надеялась.</p><p>Я стояла над прилавком и пересчитывала медь, будто от этого могло прибавиться. Выходило одно из двух: либо всю зиму ходить в одном платке и в этих башмаках, либо опять идти в посад.</p><p>Выбора не было: придётся идти в посад ещё раз. Время было послеобеденное, в животе у меня урчало так, что я прижимала к нему корзинку, но дело было важнее еды.</p><p>— Скажите, — обратилась я к торговцу, — а плотников где искать?</p><p>— Плотников? Эти после трёх в корчме собираются, что за углом. Там их всякий вечер и застанешь. — И он махнул рукой вдоль ряда.</p><p>Корчма нашлась сразу: низкая дверь, над ней доска, а из-под двери тянуло так, что я поморщилась ещё на улице. Пахло прокисшим пивом, луком, мокрой соломой и чем-то жареным, и этот запах стоял стеной, как в мясном ряду гул голосов. Я постояла, подумала и всё-таки вошла: выбора не было.</p><p>Внутри было сумрачно и пусто. За столами сидели всего двое мужиков в дальнем углу, перед ними стояли кружки; больше никого не было, и от этой пустоты голоса их звучали громче, чем следовало.</p><p>Я выбрала стол у стены, подальше от них, и села на лавку, поставив корзинку рядом. Женщин тут не было вовсе, и я вдруг остро почувствовала, как это заметно: одна, в платке, с корзинкой, посреди пустого зала.</p><p>Ко мне подошла женщина в фартуке, полная, с засученными рукавами. Фартук был когда-то белым, а теперь серый от стирки, в бурых пятнах у пояса; на плечах лежал тёмно-вишнёвый платок, заколотый под подбородком медной булавкой. Руки у неё были красные от воды и печного жара и на щеках горел румянец, будто она только что отняла от лица горячую заслонку.</p><p>— Потерялась, милая? — спросила она, но без насмешки, а скорее из любопытства.</p><p>— Мне плотники нужны. Сказали, здесь их найти можно.</p><p>— А-а, эти. — Она усмехнулась и вытерла руки о фартук, оставив на сером две тёмные полосы. — Каждый вечер тут сидят. Только рано ты пришла: они придут часа через два, а то и через три.</p><p>— Можно мне их тут подождать?</p><p>— Жди, чего уж. — Она оглянулась на пустой зал: тёмные столы, чёрные половицы, у стены зеленели пузатые бутыли, и в жёлтом свете маслянки всё это казалось нарисованным. — Не выгоню.</p><p>Ходить по посаду мне не хотелось, да и устала я так, что ноги гудели, а впереди ещё была дорога домой.</p><p>— Еду закажешь? — спросила она. — Сегодня взвар яблочный, тыква с репой тушёная. Могу за медяк мяса куриного добавить, тогда два медяка выйдет.</p><p>— Несите, — сказала я.</p><p>Есть хотелось жутко.</p><p>Принесла она скоро, не прошло и четверти часа: глиняную миску со сколом на краю, ложку деревянную, тёмную от старости, и ломоть хлеба, тяжёлый, с мукой на корке. Взвар стоял в кружке мутный, желтоватый, и в нём плавал один кружок яблока, бледный, разваренный до прозрачности. Кислым тянуло сильнее, чем яблоком.</p></section><section><title><p>8 глава</p></title><p>Разбудил меня рассвет. В горнице светало ровно и серо, будто в воздух подмешали молока, и в этом полусвете покачивались под потолком пучки трав, которых доставал сквозняк. У печи уже хозяйничал Тихон, и посуда в его руках звенела: заслонка, кочерга, чугун, поставленный поближе к жару.</p><p>Спать хотелось так, что я не сразу и поняла, где лежу. Тело ныло целиком, будто меня не по лесу носило, а везли на телеге по корням. Ладони саднило, под ногтями стояла чёрная земля, а волосы присохли к щеке вместе с платком, который я вчера так и не развязала.</p><p>А поверх всей этой усталости в голове уже крутилось одно: вставать. Дел было много. Истопить баню и отмыться так, чтобы от меня перестало пахнуть лесной грязью. Сварить отвар для беременной девушки, потому что отец её приедет скоро. А днём ждать Клима. И еще овощи с крупой. К какому часу они будут, мы не договаривались, и выходило, что ждать придётся весь день, не отходя далеко от дома.</p><p>Я села. Рядно подо мной было тёплое, тулуп сполз на пол, и я подобрала его, накинув на плечи.</p><p>— Встаёшь или как? — спросил Тихон, не оборачиваясь.</p><p>— Встаю.</p><p>— Встаёт она. — Он поставил чугун на шесток и вытер руки о штаны. — Ты вчера как легла, так и лежишь, только носом в подушку хрючила.</p><p>— Я не храплю.</p><p>— Ага. — Он глянул через плечо, и в глазах у него было что-то такое, отчего я спорить не стала. — В бане с вечера не остыло. Я затемно подтопил, чтобы ты в холод не полезла.</p><p>Я уставилась на него.</p><p>— Ты баню топил?</p><p>— А чего глаза таращишь? — Он сразу насупился, будто я его в чём-то уличила. — Мокрая пришла, вся в грязи. Тебя и на лавку-то класть не стоило.</p><p>Я молчала, и он решил, что мало сказал.</p><p>— И вещи твои я выстирал, — добавил он, кивнув в угол. — Сарафан в двух водах полоскал, пока вода не посветлела. Телогрейку тоже прополоскал, только она сохнуть будет долго, сукно.</p><p>Вчерашней кучи у печи не было. Через всю горницу от печи до стены тянулась верёвка, и на ней висел сарафан, тёмный, ещё тяжёлый от воды, а рядом телогрейка, распяленная на двух рогульках, чтобы не села. Под ними на полу стояла лужа, и в неё из подола капало, ровно, как из крыши в оттепель.</p><p>У шестка, на боку, сушились мои башмаки. Грязи на них не осталось ни следа: Тихон вычистил их до кожи, а потом ещё и набил внутрь сушёной травы, чтобы не пахли сыростью. Я взяла один в руки, повернула. Он даже заблестел, будто его не по грязи носили, а в сундуке держали.</p><p>— Тихон, — сказала я. — Ты и башмаки вычистил.</p><p>— Ну.</p><p>— И выстирал всё.</p><p>— Ну.</p><p>Я подошла и села перед ним на корточки, как вчера.</p><p>— Спасибо тебе.</p><p>— Домовой я или кто, — буркнул он отвернувшись к печи. Уши у него сделались красными, так что я это видела даже сзади.</p><p>В бане пахло дымом и разогретым деревом. Я скинула рубаху, полила на руки, и вода в лохани сразу сделалась бурой. Грязь сходила медленно, будто вросла в кожу: сначала с ладоней, потом с локтей, потом с колен. На правом боку темнел синяк, на плече был длинный след от ветки, а на ладони, под самым пальцем, сидела заноза.</p><p>Рубаху и платок я застирала сразу, пока вода не остыла: в холодной грязь не отходила, а горячей в бане было вдоволь. Платок лёг на камни, рубаха на гвоздь, и только потом я взялась за себя. Парилась долго, пока дышать не стало тяжело, и голову промыла до скрипа. Заплести волосы было нечем: платок мокрый, лента осталась в горнице.</p><p>На двор я вышла в чистой рубахе, которую держала про запас. Волосы распущены, лицо красное после пара, и мне казалось, что каждый, кто меня увидит, поймёт про меня что-то не то. До горницы я почти бежала, прикрываясь ладонью и поглядывая на забор. За отваром или с возом могли приехать в любую минуту, и чужой мужик увидел бы меня простоволосой. У крыльца я остановилась, перевела дух, оглядела двор: телеги не было. Тогда и взялась за дверь.</p><p>В горнице Тихон стоял у печи и жарил на большой сковороде остатки картошки с вчерашним мясом. Лука у него не было, и он крошил чеснок. Пахло так, что у меня заурчало в животе ещё до того, как я села.</p><p>Подтянула табурет и только тут поняла, как сильно проголодалась. Потянулась за хлебом, а хлеба не было: мука кончилась ещё на прошлой неделе, и в кладовой от неё остался один пустой мешок.</p><p>— Каши бы, — сказала я, глядя в сковороду.</p><p>— Каши, — проворчал он. — Крупа где?</p><p>— Крупа у крупяного. Привезёт днём.</p><p>— Днём, — повторил он и поддел картошку лопаткой. — А пока доживём, картошку поедим. Не барыня, чай.</p><p>Картошка разварилась, мясо подрумянилось, а местами прихватилось до тёмных корочек, и я выковыривала их первыми, потому что они хрустели. Ела быстро, не разбирая вкуса, и только чувствовала, как тепло идёт вниз и как отпускает спину. Тихон не садился. Стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел, как я ем, будто от этого зависело что-то важное.</p><p>— Ты чего? — спросила я с набитым ртом.</p><p>— Ничего. Ешь.</p><p>Он подождал, пока я доем и соберу пальцем с доски последние крошки, и только тогда поставил сковороду на шесток, поближе к чугунам. Сковорода ещё шипела, и от неё шёл последний пар.</p><p>— С отваром-то чего? — спросил он, вытирая руки о полотенце. — Знаешь, из чего варить?</p><p>Я подняла голову, выходит, проболталась ещё вечером, засыпая: бормотала, что утром его надо отдать, пока мясник не приехал. Тихон услышал и запомнил.</p><p>— Брусничный лист, толокнянка, хвощ и лист берёзы, — сказала я. — Утром и вечером по половине кружки.</p><p>— По половине, — повторил Тихон и подошёл к полке, где за ситцевой занавеской висели на верёвочке мешочки, один к другому, как гроздь. — А сколько чего класть, знаешь? Толокнянка в отваре не шутка. Переложишь, и на животе скажется, а она тяжёлая.</p><p>— Знаю. Горсть на ковш, и не больше.</p><p>— И то гляди, — сказал он. Снял с полки мешочек, развязал зубами, сунул в него нос, втянул воздух и завязал обратно. Потом потянулся за следующим. — А ежели не пойдёт? Ежели хуже станет?</p></section><section><title><p>9 глава</p></title><p>В горницу я вошла злая. Дверь за спиной притворила так, что в сенях дрогнула рогожа на мешках, платок сдёрнула с головы одним движением, хотя завязки держались узелком и только крепче затянулись от рывка, рукавом провела по лицу, будто с него можно было стереть чужой взгляд, как паутину. С улицы я принесла холод: он держался в складках телогрейки и в волосах, и по тёплой горнице от меня потянуло морозом, сеном и чужой дорогой.</p><p>Тихон сидел на своём табурете у печи, локти на коленях и улыбался. Не широко, а как умел он один: в бороду, уголком, будто заранее знал всё, что я скажу, и держал про себя ещё что-то послаще. В печи гудело, на шестке посапывал чугун, и от него шёл пар, ровный и белый.</p><p>— Что, женишок нарисовался? — спросил он.</p><p>Я бросила платок на лавку и села напротив. Волосы после платка стояли дыбом, и я слышала, как они шуршат о воротник, когда поворачиваю голову.</p><p>— Печь у тебя, что ли, дымит? — спросила я. — Дышать нечем.</p><p>— Дымит, — согласился он важно. — Двадцать лет дымит, а ты только сейчас заметила.</p><p>Завид мне не понравился. Красивый, что там говорить: волосы светлые, почти льняные, на висках отросли и вились, глаза синие и такие ясные, что в них, кажется, отражалась вся улица. Статью вышел, плечи развёрнуты, голова держится ровно. Такому на рынке только стоять да девкам улыбаться, чтобы они за овощами возвращались. Но больно уж наглый и напористый. Улыбка у него была такая, будто он заранее знал, какую шутку скажет и как все засмеются. Я не девочка, меня этим не прошибёшь. Пять минут постояла рядом и всё поняла: не за мешками он приехал, а почву прощупать. На меня посмотреть, на дом мой, на двор, на сарай с ульями, и как я живу одна в трёх комнатах. Мамка его, видно, науськала: понравилась ей вдова, да ещё и знахарка, да ещё с деньгами, что не жалеет их ни на мясо, ни на муку. Такую невесту из своей семьи не отдают, такую в семье придерживают: в доме лишний рот не в тягость, когда рот этот с приданым и с уменьем.</p><p>И стоял он ко мне ближе, чем надо, когда чужой мужик говорит с вдовой. На полшага, не больше. От кафтана пахло дорогой, конским потом и сырой морковной ботвой, и смотрел он не в глаза, а на рот, когда я говорила. Так на меня не смотрели давно. Я и отвыкла, и, видно, отвыкла так, что успела в этом себе признаться: в затылке защекотало, по спине прошло теплом, и я одёрнула рукав, будто мне и правда сделалось холодно. А после стало противно на саму себя.</p><p>И от этого я бесилась еще больше. В вдовы записалась, чтобы больше замуж не идти и чтобы мужикам больше не быть интересной. Думала, так и будет: серый платок, серые будни, травы да печь. И ведь поверила в это, даже полюбила по-своему: никто не трогает, никто не видит, никому нет дела, какие у меня утром волосы и сколько мне лет на самом деле. А тут на тебе, явился, светлый, как с картинки, и стоит, засунув руки в рукава, будто ему уже всё здесь принадлежит. Привязчивый, как банный лист. Теперь будет тереться: то овощи подвезти, то квасу горячего попросить. Только я не девка на выданье, чтобы мне каждый раз кровь в лицо бросалась.</p><p>— Приглянулась ты ему, — сказал Тихон. — Видно сразу.</p><p>— Дом он и разглядывал. Сперва крышу, потом сени.</p><p>— Ну, может, и дом тоже. — Тихон пожал плечами с таким видом, будто делал мне одолжение. — Только на тебя он смотрел-то как! Я уж думал, ты ему кружку в руки не отдашь, а он так и будет стоять и глазеть.</p><p>— И что мне с его взглядов?</p><p>— А как что? — Тихон развёл руками. — Может, сейчас походите, присмотритесь друг к другу. Ты гнев на милость сменишь, глядишь, а по осени следующей и свадебку сыграем. Избы у него правда нет, зато свой надел, руки есть, весь в мамку деловой.</p><p>Я уставилась на него, а он всё говорил, и чем дальше, тем голос у него делался мягче, будто он меня не подзуживал, а укладывал на пуховую перину.</p><p>— Ты что, грибов объелся? С красной шапочкой?</p><p>Тихон крякнул и покосился на меня.</p><p>— Это каких же?</p><p>— Таких, после которых по горнице свадьбы мерещатся.</p><p>— А что такого? — Он даже обиделся, вроде бы, только по-своему, из-за бороды. — Ты, Мила, молодая ещё. Может, и не знаешь, а у нас в тридцать только женихаться начинают. До тридцати-то ума нет, одна дурь, а после — самое время. Вот и Завид твой не в двадцать приехал, и дурнем не выглядит.</p><p>— Он не мой.</p><p>— Пока не твой, — поправился Тихон и ладонью по колену хлопнул.</p><p>— А я в тридцать, Тихон, уже устала от этого, — сказала я и положила ладони на колени, чтобы не сцепить пальцы от досады. — Десять лет обхаживала одного, вот тебе и невесты годки. И больше замуж не пойду. Я сюда шла с уговором: тишина, спокойствие и без мужика. Мне Власий и любовь сулил, и мужа, я отказалась.</p><p>Сказала и сама услышала, как это вышло громко, почти с вызовом, будто я не ему отвечала, а кому-то другому, кого в горнице не было.</p><p>Печь щёлкнула и вздохнула углями. Тихон молчал, смотрел на меня, и улыбка у него потихоньку сошла, но не до конца, где-то в морщинах у висков ещё держалась.</p><p>— Вот как, — сказал он. — Значит, не быть мне дедом.</p><p>Сказал тихо, будто пробовал слово на зуб и оно оказалось горьким. Потом поднялся, взял кочергу и поворошил угли, хотя они и без того лежали ровно, одна к одной. Ставил кочергу на место долго, будто не мог найти, куда её поставить.</p><p>Я молчала. Тихон сел обратно, положил ладони на колени и уставился в пол.</p><p>— Я ведь до Лады Михайловны у старушки жил, — начал он. — Призвала она меня, чтобы по дому помогал, когда последние годы доживала. Сама уж не вставала почти, а всё распоряжалась: Тихон, окно открой, душно, да Тихон, ночник притуши. Я и открывал, и притушивал. — Он пошевелил пальцами, будто и сейчас держал в них фитиль. — А как её схоронили, я у дома и остался. Куда мне идти? Стою в сенях, не знаю, чего делать.</p><p>— А Лада? — спросила я.</p><p>— А Лада пришла, — сказал он и вдруг усмехнулся, коротко, в бороду. — Взяла и подобрала меня, как кота. Не спрашивала, кто да откуда, чей да почему. Пришла, поставила короб на лавку, обошла горницу, а потом мне и говорит: ну что, хозяин, жить-то тут будем?</p></section><section><title><p>10 глава</p></title><p>С утра я выбрала знакомый путь. Корзину пристроила на сгиб локтя, лопатку зажала в кулаке, хлеб положила в карман. Тихон бросил вслед, чтобы я воротилась засветло, и я кивнула, не оборачиваясь.</p><p>До места я дошла быстро, ноги сами несли. Лес мокрый, лист под башмаками мягкий, и на ходу слышно, как из-под подошвы выдавливается вода.</p><p>Тропа стояла на прежнем месте. Я её ещё издалека приметила: над ней ни один лист не шевелился, хотя в лесу ветер был. Вчера я перед ней топталась, как перед холодной водой. Сегодня только поправила корзину и шагнула, чтобы не дать себе передумать.</p><p>Внутри тихо, как в погребе. Ни птиц, ни ветра, ни своих шагов. Я смотрела вперёд, на серое пятно, и держала его глазами, пока под ногами не легла мокрая трава.</p><p>На поляне всё было как вчера: трава притоптана, ямки от корней прихлопаны, обрезанная ботва торчит. Я узнала место, где сидела и отходила, и это меня развеселило. Будто пришла к себе в огород.</p><p>В холодную землю лопатка входит с натугой, зато корень выходит целый. Лопух шёл толстый, хороший, и мелкую лапчатку я не брала, пусть подрастёт. Корзина набиралась медленно: пока обкопаешь, пока вытащишь, пока отряхнёшь, а руки стынут и спина ноет.</p><p>Работала я и всё посматривала дальше поляны. За лощиной лес вставал сплошной, тёмный, и оттуда тянуло холодной сыростью. Хотелось бросить корзину и податься туда: вдруг там ещё один проход и через него до посада не так далеко? Да и эту тропу хотелось одолеть целиком, а не до половины, увидеть, куда она меня выведет.</p><p>Я осталась. В дальний путь трогаются спозаранку и налегке, а не под вечер, когда солнце ушло за деревья и тени вытянулись по земле. Назад-то придётся идти с поклажей. Я подняла корзину, подержала на весу и опустила: у ног она не в тягость, а в тропе с ней держи взгляд да ещё тащи, так не управишься. Пальцы не гнулись, и дышать на них было бесполезно.</p><p>А кореньев нужно много. Придёт зима, и пойдут ко мне: кого жар бьет, кого душит кашель, одна на сносях, другая с малым на руках. Войдут, усядутся в сенях и станут сидеть, сложив руки на коленях, пока я не выйду. Травяной корень на возу не привезёшь, за ним надо наклоняться да лопатой работать. Стало быть, копать теперь, покуда земля поддаётся и не сбилась в ком, покуда я успеваю обернуться за день.</p><p>Вечером Тихон снял с шестка глиняную кружку и поставил передо мной. Взвар был тёмный, густой, и в нём плавали мягкие ломтики яблок. От кружки пахло печёным яблоком, дымом и ещё чем-то тёплым, сладким.</p><p>— Пей, — сказал он и вытер руки о полотенце. — Яблочный.</p><p>Я взяла кружку обеими ладонями, погрела пальцы. Хлеб он вынул из печи прямо перед этим, и он ещё шёл паром. Я отломила горбушку, обожгла пальцы и стала перекидывать её с руки на руку, а Тихон смотрел на это и посмеивался в бороду.</p><p>— Полмешка насушил, — сказал он, кивнув на потолок. — Вон висят.</p><p>Под потолком на суровых нитках висели рядами яблочные ломти, и от них в горнице стоял тонкий кисло-сладкий дух, который мешался с дымом печи.</p><p>— Это ты когда успел? — спросила я.</p><p>— А что мне, сидеть сложа руки? — Он провёл полотенцем по и без того чистому столу. — Я мешок перебрал: порченые отложил, хорошие порезал и на нитку — вон, под потолком висят. Зимой небось спасибо скажешь. — Он помолчал, но хвастливости в нём было на два двора. — Вот посадим деревья на будущий год, тогда будут и свежие, и печёные, и мочёные. А пока и того хватит, что высушим да взвар зимой варить будем.</p><p>Я пила маленькими глотками, ела хлеб с остатками сметаны, и мне было так хорошо и спокойно, как давно не было. За окном темнело, в печи гудело, и о завтрашнем дне я почти не думала.</p><p>Только на яблочные ломти под потолком я всё поглядывала и думала о другом. Тихон верно сказал, а сада у нас и впрямь не было: ни яблони под окном, ни груши, ни вишни, одна трава да осины за огородом. А место доброе, и земля у южной стены прогревается с весны раньше всего. На будущий год надо посадить, и не пару деревьев для виду, а десяток: яблони, груши, а по краю боярышник, он и на отвары годится, и живую изгородь держит, и колюч так, что через него не всякий полезет.</p><p>Вот только где взять саженцы? В лесу по опушкам попадаются дикие яблони и груши, мелкие да кислые, зато выносливые: можно накопать и привить, только привой нужен от хорошего сорта, а не от дичка, что вырос в тени. С боярышником проще: у него корневая поросль по опушкам, бери да выкапывай. А с яблонями и грушами надо к людям идти. У Завида мать с отцом фрукты на продажу растят, у них деревья добрые и черенки найдутся. Только за этими черенками мне придётся с Завидом разговаривать, а я про себя уже решила, что не стану. Может, в посаде ещё чей-нибудь сад есть, где можно попросить по-хорошему, не торгуясь и не кланяясь.</p><p>Я отхлебнула ещё и вздохнула: до весны время есть, кто-нибудь да найдётся.</p><p>Обычно Тихон плюхался на табурет с кряхтеньем и ворчанием, будто табурет был виноват, что под ним скрипит половица. А тут подошёл тихо, отодвинул его, сел и положил ладони на колени.</p><p>— Мила, — сказал он. — Ты баба умная.</p><p>Я усмехнулась и отломила себе ещё хлеба:</p><p>— Спасибо. Ты бы с утра сказал, я бы запомнила.</p><p>— Только доверчивая, — договорил он, будто и не слышал.</p><p>Я перестала жевать. Кусок встал поперёк горла, и я положила горбушку обратно, к хлебу на столе.</p><p>— Завтра четверо придут, — сказал Тихон.</p><p>— Плотники, — кивнула я. — Я помню. Крышу перекрывать.</p><p>— Крышу, — согласился он. — Топоры, руки, глаза. Станут ходить по горнице, под потолок заглядывать, тёс носить, в сени лезть и за печь, куда их не просят. А у тебя сундук стоит.</p><p>— Какой сундук?</p><p>Он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который не понимает простого.</p><p>— Тот, с петухом. — Он кивнул в угол. — В нём монеты. И стоит он не за печью, а у стены, на виду. Любой, кто в горницу войдёт, сразу видит: крышка крепкая, железа на ней много, значит, есть что прятать.</p></section><section><title><p>11 глава</p></title><p>В четверг я поднялась с позаранку. За окном стояла серая муть, ни дерева не разобрать, ни дороги, а у печи уже возился Тихон: в голубой рубахе, подпоясанный, он выгребал угли в загнетку и ворчал на сырые дрова.</p><p>— Рано ты, — сказал он, не оборачиваясь.</p><p>— В посад далеко.</p><p>— Далеко, — согласился он и всё-таки обернулся. — Только ты сперва поешь, а после уж бегай.</p><p>Я не стала спорить. Каша ещё доходила в чугунке, густая, на молоке, и я съела её стоя, у шестка, обжигаясь, а Тихон тем временем вытащил из-за печи ступку, деревянную, вытертую до блеска, и поставил на стол.</p><p>— Ну, — сказал он. — Собирай.</p><p>Я разложила на столе мешочки, тряпицы, сито с мелкой сеткой и уголёк для меток. Корни я насушила ещё на прошлой неделе и вынесла из кладовой в плетёной корзинке: кровохлебка, тёмная, тяжёлая, с запахом, от которого щипало в носу; стальник, светлый и волокнистый; зверобой, прошлогодний, но ещё крепкий; крапива, ромашка, берёзовый лист. Всё это пахло лесом, пылью и немного дымом, потому что сушилось над печью.</p><p>Тихон сел напротив, положил ладони на колени и стал смотреть.</p><p>Сперва я толкла кровохлебку. Пест в ступе стучал глухо, на весь дом, и от каждого удара по столу подпрыгивали тряпицы. Корень поддавался туго, волокна тянулись, как жилы, и я била, пока он не рассыпался в тёмно-бурый порошок. Потом просеяла через сито, крупное отложила в сторону — на отвар, мелкое ссыпала в мешочки.</p><p>— Не в тебя пошло, — сказал Тихон, поглядев на горку порошка. — Ты в прошлый раз крупнее толкла.</p><p>— В прошлый раз я для отвара толкла. А это в дорогу, чтобы горстью брать.</p><p>Он хмыкнул, но спорить не стал.</p><p>Дальше пошёл сбор от простуды. Зверобой я резала ножом, а ромашку перетирала в ладонях, и сухие цветы сыпались на стол желтоватой трухой, лёгкой, как пыль. К ним добавила берёзового листа, смолотого ещё по осени, и всё это перемешала рукой, чтобы легло ровно, по-честному, а не так, чтобы сверху было видно, а внизу одна труха.</p><p>Третий сбор был от болей в спине и коленях. Крапиву я брала прошлогоднюю, жёсткую, с уже побуревшими стеблями, и рубила её мелко, чтобы не кололась в отваре. Стальник, тот шёл целиком: его корень в воде разопревает и отдаёт горечью так, что после него в костях делается теплее. Хвощ я добавила чуть, для лёгкости, и под конец положила в мешочек сушёной полыни — на палец, не больше, потому что полынь силу даёт, да лишнего не любит.</p><p>Пока я ссыпала, пока завязывала, губы у меня шевелились сами. Я говорила тихо, в мешочек, как учил Тихон:</p><p>— Трава-матушка, ты в земле росла, ветром тебя качало, дождём умывало. Возьми из земли силу, из ветра — лёгкость, из воды — чистоту. Пойди в того, кому надобно, вынеси хворь, выдуй жар, разгони в костях стылость, дай встать, дай идти, дай спать спокойно.</p><p>Тихон слушал молча и в конце кивнул.</p><p>— Вот так и надо, — сказал он. — Трава слов не слышит, она просьбу чует.</p><p>Кровохлебку я ссыпала в три мешочка, каждый утрамбовала, чтобы не болталась, и перевязала двойным узлом. На боку углём поставила метку: три косые чёрточки. Так же пометила остальные, только у каждого сбора знак был свой: у простудного — крестик, у того, что от костей, — кружок. Вышло девять узелков, по три на каждый сбор.</p><p>— Долго ты сидишь за ними, — сказал Тихон, глядя, как я завязываю последний. — Растрезвонила, теперь в посаде тебя каждая баба ждёт.</p><p>Я и сама понимала, что бледная. Руки делали дело, а внутри всё сжималось: будто я не сборы несу, а сдавать их буду перед кем-то строгим.</p><p>— Вот этого и боюсь, — сказала я и не стала вилять. — Там в посаде у кого жар, у кого поясница, у кого малый не спит. Придут, станут смотреть, а я мешочек развяжу и что скажу?</p><p>— А то и скажи, что знаешь. — Тихон вытер руки о полотенце. — Ты не за званием идёшь, а за делом.</p><p>Он помолчал, глядя на мешочки, и вдруг сказал другим голосом, тише и мягче:</p><p>— Ты знаешь, что у нас эти сборы и брали чаще всего? Вот эти, все три. Лада Михайловна их в каждую дорогу с собой брала, и один мешочек у неё шёл за десять медяшек, и то она ещё глядела, кому отдать. Я тебе не просто так говорю. За кровохлебкой да за вот этим, от костей, из-за реки к нам ходили, когда никого другого и не спрашивали.</p><p>Пока я завязывала, в голове считалось само: в серебряном двадцать медяшек, мешочек у Лады шёл за десять, значит, восемь мешочков — четыре серебряных, и то если возьмут все. В сундуке лежало золото, но то было не на расход, на расход шли серебро да медь, а их уже осталось немного. Девятый мешочек я отставила к краю стола, отдельно: он был для дочки мясного торговца, я обещала зайти, и с неё денег не возьму.</p><p>Девять узелков легли рядком, три метки, каждый на ладошку, и в горнице пахло так, будто вся моя кладовая разом выдохнула: горьким, сухим, земляным. В этих сборах я была уверена, как никогда. Не в себе и не в своём страхе, а в них: руки знали, что делали.</p><p>— Всё, — сказала я.</p><p>Тихон поглядел на мешочки, потом на меня.</p><p>— Всё, — повторил он и поднялся. — Тогда иди, покуда дорога не раскисла. И смотри: у кого хворь тяжёлая, того на себя не бери. Отвара дай, слово скажи и иди. Не то вернёшься и сама сляжешь.</p><p>Я кивнула и убрала мешочки в корзину, чтобы не помялись.</p><p>Дорога была привычная, и ноги шли по ней сами. Овраг я обошла не глядя, поднялась на взлобок, и там дорога разошлась надвое: одна ветка заворачивала влево, к ручью и мокрому лугу, а вторая, узкая, чуть приметная в траве, вела к прорехе.</p><p>Я узнала её из дали: впереди, между елями, воздух стоял недвижно, как в комнате с закрытым окном. Сизый сумрак, ни былинки не шевельнётся, и трава перед входом лежала ровно, будто по ней прошлись метлой.</p><p>Семнадцать шагов, и вот она, поляна, где я копала корни: притоптанная трава, обрезанная ботва, ямки от корней. Я стояла и смотрела на тропу, а в голове уже шло своё: а что, если пройти не семнадцать шагов, а больше? Не до поляны, а дальше, куда она свернёт. Может, она выведет к посаду с другой стороны, ближе? Может, там ещё одна поляна, а на ней корни, каких я ещё не находила?</p></section><section><title><p>12 глава</p></title><p>До кузницы я дошла быстро, хоть корзина и оттягивала руку. От мясного ряда до околицы вышло ближе, чем я думала: солома, которой в ряду присыпали лёд, кончилась, под башмаками заскрипело, дворы пошли реже, и в конце улицы я увидела дым.</p><p>Он стоял над крышей чёрным столбом, ровно, без наклона, и ещё от ворот я услышала стук. Молот бил спокойно, с короткой передышкой между ударами, будто человек не спешил и не медлил, а делал своё так, как делал всегда.</p><p>Кузня стояла пристройкой к жилому дому, под одной с ним крышей, только выше, с прорехой под коньком, откуда шёл дым. Под навесом вдоль стены лежали полосы железа, ржавые и свежие, с серым блеском; в бочке взялось льдом, кто-то разбил его, и в проломе чернела вода. У самого порога валялся старый обод от колеса, а на нём куча окалины, будто туда сметали годами.</p><p>Жары я не почувствовала. Из-под двери тянуло тёплым, но не так, чтобы отступить на шаг, и это меня удивило: я думала, у кузнеца дышать нечем.</p><p>Заходить было боязно. Ерофей Миронович не зря оглядывался, когда про кузнеца говорил: неразговорчивый, мало с кем знается, чужому скажет два слова и замолчит. У меня от таких людей всегда стынет язык. Но я вспомнила плотников: четверо, с топорами за поясами. Шла к ним в корчму и тряслась, а после сидела за одним столом и слушала их спор про тёс. Из всех моих страхов тот оказался самым пустым. Я перехватила корзину и постучала.</p><p>Мне не открыли. Стук внутри не переменился ни на миг: молот поднимался и падал, будто за дверью никого не было. Я постояла, потом толкнула дверь. Она отворилась легко, на смазанных петлях, и даже не скрипнула.</p><p>Кузница была небольшая. Вдоль стены, стояли лавки, широкие, тёмные от рук, на одной лежала забытая рукавица. Напротив стояла большая печь, а рядом с ней, на толстом пне, наковальня. Стена сбоку от печи, от пола до потолка, была увешана инструментом: клещи, длинные и короткие, молотки, зубила на разную руку, и между ними, где оставалось место, вбитые гвоздями подковы, штук десять, одна к другой. Пахло окалиной, мокрой золой и кислым железом.</p><p>За наковальней сидел мужчина. Широкий в плечах, тяжёлый, с короткой тёмной бородой, он выглядел лет на тридцать. Рукава закатаны, на левой руке белел старый ожог. Клещами он держал небольшую деталь и бил по ней ровно, чуть поворачивая между ударами. Я стояла у порога с корзиной, а он будто и не слышал.</p><p>Молот поднялся и упал ещё дважды, прежде чем взгляд его ушёл от детали к двери и остановился на мне.</p><p>И вот тут мне стало не по себе по-настоящему. Он смотрел прямо в лицо, без улыбки и без вопроса, и не отводил глаз дольше, чем это водится между чужими людьми. Я успела подумать, что у меня съехал платок, и поправила его свободной рукой, успела вспомнить Клима с его маслеными глазами, и поняла, что этот взгляд совсем другой. Клим смотрел так, будто уже прикидывал цену. Этот смотрел жадно. Так смотрят на воду, когда шли к ней полдня по жаре, увидели и стоят, а подойти ещё нельзя. Глаза у него были светлые, серые, с тёмным ободком по краю, и в них разом стояли удивление и радость, будто он не ждал меня тут встретить и не успел эту радость спрятать. Молот в его руке замер на полпути. Он подался было вперёд, к самому краю наковальни, и тут же сел ровно, будто одёрнул себя. Смотрел он так, будто я пришла сама и он не знает, что с этим делать. И ни разу не опустил взгляд ниже моего лица: ни на корзину, ни на грудь, ни на руки, и от этого мне стало страшнее, чем если бы он разглядывал меня всю. Я слышала, как он дышит. Во рту у меня пересохло.</p><p>— Здравствуйте, — сказала я, потому что молчать было уже невмоготу. — Меня Миласлава зовут. Мне бы заказ сделать.</p><p>Он помолчал ещё, всё так же глядя мне в лицо. Потом положил молот на наковальню, и в кузнице стало тихо так, что я услышала, как в углу дышат угли.</p><p>— Яромир, — сказал он.</p><p>Голос был низкий, без охоты. Я кивнула и повторила про себя: Яромир. Имя было складное, и уже не хотелось звать его никак иначе.</p><p>Он глянул на мою корзину, потом опять на меня, и в лице у него что-то сдвинулось, только я не поняла что.</p><p>— Сказывай. Что за работа?</p><p>— Спицы, — сказала я. — Две, и крючок. Зимой буду носки да жилетки вязать.</p><p>Он молчал, и я затараторила дальше:</p><p>— И жаровню. Небольшую, на ножках, с ручками по бокам, чтобы поднимать и из комнаты в комнату носить. У меня комната пустая стоит, холодная, я стану в ней крупу да травы держать, а без жару всё отсыреет. Дверцу бы, чтобы угли не выкатывались, и поддувало снизу.</p><p>— Проволоку какую? — спросил он.</p><p>— Потоньше. Мне говорили, вы любую вытянете, хоть самую тонкую.</p><p>Я замолчала. Он не перебил меня ни разу, и от этого мне сделалось стыдно: наговорила про крупу да травы человеку, которому это вовсе ни к чему.</p><p>Он посмотрел на мои руки, потом на пол, взял с наковальни уголёк и присел на корточки. Между лавкой и молотом легла первая чёрная черта.</p><p>— Вышиной какой?</p><p>— Вот такая, — сказала я и поставила корзину на лавку, чтобы освободить руки. — Чтобы в угол встала и дверь ходила.</p><p>Показала ладонями от края до края, потом ещё раз, чуть пошире.</p><p>Он не отводил глаз от моих рук. Потом провёл угольком поперёк первой черты.</p><p>— С углями носить станешь?</p><p>— Стану. Утром накладу и понесу.</p><p>— Тогда ручки сверху, — сказал он. — За бока не возьмёшь, обожжёшься.</p><p>Я кивнула. Хотела сказать, что за бока тоже можно, коли тряпицей обмотать, и не сказала.</p><p>Мне стало легче: он глядел на пол, на уголь, на своё черчение, а не мне в лицо, и я наконец дышала ровно. Чёрточка ложилась к чёрточке, и по полу уже выходило похожее на мою жаровню: четыре ножки, четыре угла, полоска посередине.</p><p>— Ножки высокие? — спросил он, не поднимая головы.</p><p>— Пальца на три. Ниже по полу холодом тянет.</p><p>Он поднялся с корточек, стряхнул с колен окалину и оказался выше, чем я думала.</p><p>— Дверцу сбоку сделаю, — сказал он. — Спереди угли выгребать неловко.</p></section><section><title><p>13 глава</p></title><p>Проснулась я поздно. За окном было совсем светло, печь давно протопилась, и в горнице держался такой ровный жар, что не хотелось ни вставать, ни открывать глаза. Но на груди лежала тяжесть, которой там быть не полагалось.</p><p>Испугалась я раньше, чем успела сообразить, и рука сама поползла к груди, медленно, будто через силу. Ладонь наткнулась на тёплую шерсть, и та шевельнулась под пальцами.</p><p>На мне, свернувшись у самого сердца, спал вчерашний гость.</p><p>Я лежала не шевелясь. От него пахло тёплой пылью и зверем, а весил он куда больше, чем вечером. И я точно помню, что оставляла его за печью, на старой тряпице, помню, как он попил молока и сразу уснул крепким сном, так что я долго стояла над ним и смотрела, дышит ли.</p><p>— Тихон, — позвала я тихо.</p><p>— Чего тебе? — отозвался он из-за печи. Там что-то стукнуло, потом звякнуло, и только после этого он вышел, вытирая руки о полотенце.</p><p>Поглядел на меня, потом на мою грудь, и лицо у него сделалось такое, будто он нашёл мышь в квашне.</p><p>— Ах ты ж, — сказал он. — Перебрался-таки.</p><p>— Ты же говорил, ему за печью место.</p><p>— Место и есть, — согласился Тихон. — Только он себе место получше нашёл. За печью темно и одиноко, а у тебя вон тепло и сердце стучит.</p><p>Гость у меня на груди зашевелился, потянулся, выпустив коготки, и открыл золотистые глаза. Тихон сразу понизил голос:</p><p>— Ты его не гони. Лежит и пусть лежит.</p><p>— И что же мне тоже с ним лежать?</p><p>— А ты думала, — буркнул он. — Он теперь тебя не отпустит.</p><p>Я приподнялась на локте. Гость вцепился мне в рубаху всеми лапами и слезать не подумал.</p><p>— Ну вот, — сказал Тихон. — Говорил же.</p><p>— И что, мне теперь за корешками и травами не идти?</p><p>— Идти-то иди, только с собой его бери. — Он подумал и прибавил: — И к людям пойдёшь, сажай его за пазуху. Под телогрейкой не видно.</p><p>Коловертыш перебрался ко мне на плечо, уселся там поудобнее, будто на лавку, и зевнул так широко, что я увидела мелкие белые зубы. Золотистые глаза глядели на меня без всякого страха, будто так и надо.</p><p>— Тихон, а он всегда такой маленький будет?</p><p>— Кто его знает, — сказал Тихон. — Может, и вырастет. Ест он, видишь, хорошо.</p><p>Умылась я в сенях, из ковша, и вода обожгла лицо так, что сон смыло разом. Я фыркнула, растёрлась полотенцем и только потом почуяла из горницы кашу.</p><p>Тихон уже выставил на стол чугунок, укутанный, чтобы не остыло, и, не оборачиваясь, бросил через плечо:</p><p>— Садись, стынет.</p><p>Найдёныш услышал и перебрался с моего плеча на колени, встал на задние лапы и вытянул мордочку к столу, будто и ему там было место.</p><p>— Ты его со стола не корми, — сказал Тихон. — Ему блюдце положено, у стенки стоит.</p><p>— Он из блюдца не ест.</p><p>— А ты дай, — буркнул он. — Не захочет, сам найдёт, где взять.</p><p>Я налила молока и поставила блюдце на пол. Найдёныш понюхал, будто удивляясь, зачем ему такая малость, и снова полез ко мне на колени, к самой ложке. Пришлось крошить кашу в блюдце и держать его на руках; он тянулся всем телом, чавкал так старательно, что у него поднимались уши, и Тихон только головой качал:</p><p>— Избалован.</p><p>— Он голодный.</p><p>— Голодный, — проворчал Тихон. — Он у нас со вчерашнего дня, а уже избалован.</p><p>Слезать с меня он отказывался наотрез: посажу на лавку — вцепится всеми четырьмя лапами и лезет обратно, как на насест. Зато в бане да уборной ждал на улице под дверью и не пикнул ни разу. Я раз прислушалась — не сбежал ли, — а оттуда только сопело.</p><p>— Тихон, — спросила я, — он что, понимает, что туда хода нет?</p><p>— Слов он не разумеет, — сказал Тихон, не отходя от печи. — Он чутьём берёт: где хозяину быть можно, а где не можно. Ты его хоть в баню неси, хоть в уборную — сядет у порога и не сунется.</p><p>— И всегда так будет?</p><p>— Покуда мал, так и будет, — буркнул он. — А там поглядим. Дело знает.</p><p>Собралась я за корешками, на ту же поляну, что в семнадцати шагах по тропе. Корзину взяла старую, плетёную, с потёртой ручкой, лопатку сунула за пояс, а платок завязала потуже, узлом под подбородком: после прохода у меня всегда гудит в ушах, а на ветру и вовсе закладывает.</p><p>Найдёныша посадила на дно, на кусок шерстяной ткани, и той же тканью укутала по самые уши, оставив снаружи одну мордочку.</p><p>— Веди себя тихо, — сказала я. — Понял?</p><p>Он не спорил: потоптался, устроился поудобнее и положил голову на край корзины.</p><p>Тихон вышел за мной на крыльцо и стал у перил, подперев бороду рукой.</p><p>— Корешки подкапывай, а не рви, — сказал он. — И гляди, чтоб корень вышел целый, а не обрывок.</p><p>— Помню.</p><p>— Помнишь, как же, — отозвался он.</p><p>Он смотрел, как я спускаюсь, и уже в спину мне велел непременно вернуться к обеду.</p><p>Утро стояло ясное, без ветра. Трава на поляне лежала мокрая от росы, и уже через десяток шагов башмаки намокли, подол потяжелел и стал хлопать по ногам. Корзина шла легко, будто найдёныш в ней ничего не весил.</p><p>Между двух елей, где поляна кончалась и начинался лес, воздух стоял гуще, и в нём дрожал едва заметный свет, будто над прогретой землёй.</p><p>— Потерпи маленько, — сказала я корзинке. — Мигом пройдём.</p><p>Нос показался над тканью, глаза вспыхнули золотом, и всё снова пропало в шерсти.</p><p>Я ступила, прижав корзину к боку, и накрыла её ладонью, будто от этого ему станет легче. Меня в прошлый раз вытолкнуло из разлома так, что я села на землю и в ушах зазвенело, но то был прорванный холст, а не тропа. Здесь под ногами только дрогнуло, будто я шагнула на тонкий лёд, и стихло. Я шла и слушала корзину. Ни шороха, ни сопения, и от этой тишины у меня похолодели пальцы.</p><p>Я приподняла ткань и заглянула. Он не пикнул, лежал себе спокойно, и я не сразу поняла, дышит ли: бок поднимался так слабо, что пришлось приложить палец. Дышит. Спал или притворялся.</p><p>Семнадцать шагов прошли быстро и дались легче, чем в прошлый раз. Я не знала, оттого ли, что иду не впервые, или оттого, что со мной мой так питомец.</p></section><section><title><p>14 глава</p></title><p>Дорога до посада заняла чуть больше часа.</p><p>Шла я знакомо, как ходила уже не раз: семнадцать шагов по тропе до поляны, потом ещё тринадцать в холодном сумраке, где смолкают птицы и пахнет погребом; дальше взгорок, сосна с расщеплённой вершиной и накатанная тропинка меж берёз. Под башмаками хрустела трава, схваченная утренником, корзина оттягивала руку, а я всё поглядывала вперёд, где между деревьями уже светлело небо.</p><p>Кекс спал за пазухой. За эти пару дней он подрос, и я чувствовала его уже не комком, а тёплой тяжёлой ношей под сердцем; телогрейка сидела криво, на одну сторону.</p><p>— Тише ты, — шепнула я ему на ходу. — Не вертись, а то вывалишься.</p><p>Он не ответил, только потоптался во сне и затих.</p><p>С собой я взяла лишь два серебряных медью, на размен да на мелкую покупку. Всё остальное лежало в корзине: пять мешочков от простуды, пять от спины и коленей, три от желудка, три кровохлебки да два со сбором для мужской силы, те, что просил мужик с торга, и горшочек с мазью, завёрнутый в чистую тряпицу. За мазь я решила просить тридцать медяков: дороже мешочка, да и работа другая.</p><p>В уме я считала ещё с вечера. Мешочек у Лады шёл за десять, и я держалась той же цены: выходило восемнадцать мешочков, сто восемьдесят медяков, девять серебряных, а с мазью и вовсе десять с половиной. Захочет мужик — возьмёт оба, не захочет — продам кому-нибудь другому.</p><p>Посад показался сразу за полем: тёмные крыши, длинный забор с воротами, дым над трубами. Ещё издали потянуло хлебом, и уже слышно было, как за воротами гудит торг.</p><p>В лоскутный ряд я направилась сразу, потому что валенки хотелось выбрать засветло, покуда на прилавках было из чего выбирать, да и мужик, что заказывал у меня сбор, должен был ждать меня там же.</p><p>Под навесами жгли жаровни, и над ними дрожал горячий воздух. Пахло мокрой шерстью, дымом и печёным, а народу набилось столько, что я пробиралась боком, придерживая корзину локтем, и всё оглядывалась, не пропустить бы лавку торговца.</p><p>В этой толчее не успела я подойти к прилавку, как на меня налетела женщина: большая, дородная, в ярком тёплом платке, красном с зелёным. От неё пахло морозом и крепкими духами.</p><p>— Ты ли та лешачиха, что в доме прошлой живёт? — спросила она громко, на весь ряд.</p><p>Мне это не понравилось. И то, как она сказала «лешачиха», и то, что не поздоровалась, а сразу ткнула словом, как пальцем в грудь.</p><p>— Я Миласлава. Знахарка. И живу в доме, где Лада Михайловна жила.</p><p>— Вот и славно, вот и хорошо. — Она подступила ближе, так что я почуяла её дыхание. — Мне снадобье нужно.</p><p>Я насторожилась и потихоньку, как учил Тихон, перевела взгляд. Второе зрение давалось мне уже легко, почти само, и со стороны никто бы не сказал, что я смотрю не туда.</p><p>Вокруг бабы всё вспыхнуло красным. Тонкие нити, будто из накалённой проволоки, вились около неё и извивались, как змеи, и от этого мне захотелось отступить на шаг.</p><p>— Какое снадобье? — спросила я ровно.</p><p>— От сына служка понесла, — сказала она, и голос у неё сорвался с крика на шёпот. — Понимаешь? Посадник заставляет: либо женись, либо на попечение бери. А если не сделаем так, сына в службу отправит, и поминай как звали.</p><p>Я стояла и ничего понять не могла.</p><p>— Постойте, — сказала я. — Кто понёс? Служка?</p><p>— Служка, служка, — закивала она и тут же махнула рукой. — Девка дворовая, у нас на дворе. А сын мой...</p><p>Она запнулась, будто сама не знала, с чего начать, и её красные нити заметались быстрее.</p><p>— Так какое вам снадобье-то? — спросила я ещё раз.</p><p>Она поглядела на меня, потом по сторонам, будто в ряду кто-то мог подслушать, и придвинулась ещё ближе.</p><p>— Чтобы приплод скинула, — сказала баба шёпотом. И сказала так просто, как просят отвесить соли. — Ты не гляди так, милая. Не первая, не последняя, и все живыми ходят.</p><p>У меня похолодели пальцы.</p><p>— Как это — скинула? — спросила я, хотя поняла с первого слова.</p><p>— А так. Травок дай, — она заглянула мне в лицо, — каких бабы пьют. Я заплачу, не обижу. Только чтоб без шума, чтоб на двор не дошло.</p><p>Из ряда тянуло пирогами и дымом, рядом торговались за валенки, кто-то смеялся, а у меня в ушах стоял звон.</p><p>Мне стало дурно и противно. Не от просьбы даже. От того, как просто она её выговорила, и от того, что я на один короткий миг прикинула, какие травы для этого годятся. Сама, своей головой. Аир, полынь, ещё что-то, от чего матка не держит. Мысль прошла и оставила после себя холод, будто я голой рукой взялась за железо на морозе.</p><p>Кекс завертелся за пазухой и вцепился когтями в грудь, так что я охнула и прижала ладонь. Сквозь телогрейку он дёргался, как пойманный, и это привело меня в себя.</p><p>— И не побоялись вы ко мне идти? — спросила я, и голос вышел чужой, низкий. — А коли я закричу на вас, на весь ряд?</p><p>Баба глядела мне в лицо. Сначала с ненавистью, так, что губы у неё побелели, потом уже с испугом. Платок на ней вдруг показался не ярким, а кричащим, и руки она прижала к груди, будто защищалась.</p><p>— Не страшно, — сказала она и отступила на полшага.</p><p>Я чувствовала, что со мной творится что-то неладное, и не могла понять что. В висках стучало, в глазах пересохло, и весь ряд отодвинулся: люди, кошёлки, валенки на прилавке стали далёкими, а между мной и ими повисло что-то, от чего немели пальцы.</p><p>— Девка, — выдохнула баба, — у тебя глаза светятся! Точно лешачиха, как есть нечисть!</p><p>Она попятилась, задевая локтем чужие кошёлки, и не сводила с меня глаз, а я стояла, не в силах ни шагнуть, ни вымолвить слово. Кто-то за её спиной обернулся, потом ещё кто-то, и ближние голоса смолкли один за другим.</p><p>И тут меня отпустило, резко, будто с плеч сняли мешок. В уши разом вернулся шум торга, будто кто-то распахнул дверь.</p><p>Люди смотрели. Кто-то с испугом, отступив за свою кошёлку, кто-то с интересом, как смотрят на драку или на пожар. Что произошло, не понимал никто, и это было хуже всего: я и сама не понимала.</p></section><section><title><p>15 глава</p></title><p>С утра я была на взводе и сама себе в этом признавалась, причина была простая и известная мне ещё с вечера: нынче должен был прийти Яромир.</p><p>Встала я затемно, когда в окне ещё не серело, а только мутнело. Печь разожгла сама: нащепала лучин, подложила берёзовых полешек и села подождать, пока дрова возьмутся. Огонь в устье встал скоро, загудел, отогнал от пола стынь. Как прогорело, я разгребла угли к устью, вымела печной под и взялась за тесто. С вечера оно подошло и распирало квашню, так что я подпылила стол мукой, вывалила его наружу, тяжёлое и тёплое, размяла, уложила на лопату и поставила в печь. Следом, в вольный жар, поближе к устью, сунула горшок с пшённой кашей на молоке: пусть томится потихоньку, не пригорая.</p><p>Тихон всё это время сидел у печи на своём табурете, в голубой рубахе, и улыбался в бороду. Я видела эту улыбку, и видела, что она про меня, и всё равно ничего ему не сказала. Пусть себе улыбается.</p><p>В баню я сбегала быстро, пока хлеб не взялся коркой. Дверь там тяжёлая, пристывала за ночь, и я толкнула её плечом. Внутри стоял холод, а от чана шёл пар, и в нём плавал горький дёготный дух. Мыло я взбила в шайке скупо, серой пеной, облилась из ковша и растёрлась до скрипа, а голову промыла и выжала волосы как могла, чтобы не текло по спине. В горницу я вернулась раскрасневшаяся и тёплая, и от печи на меня пахнуло хлебом. Корка на нём уже взялась, я потрогала его за низ и оставила доходить в жару.</p><p>Косу заплела тут же, у печи: после бани пальцы стыли и слушались плохо. Новый сарафан, ещё не обношенный, сел по фигуре туго и держал спину прямо. Поверх я натянула тонкую душегрейку на бретелях, а платок взяла тот самый, зелёный с чёрной окантовкой. Повязала его по-вдовьи, коса ушла под ткань, и я поймала себя на том, что в третий раз оправляю край у щеки. Тихон к тому времени уже поднялся с табурета и возился у печи.</p><p>Тихон поглядел на меня искоса, отставил ухват и не выдержал:</p><p>— Что-то ты нарядилась. Аль на праздник?</p><p>Уши у меня загорелись, и оттого я ответила резче, чем хотела:</p><p>— Тихон, слишком много ты замечаешь.</p><p>Он хмыкнул в бороду и покачал головой, будто ему одному известно что-то смешное, вернулся к печи и стал ворчать на ухват, что не на месте стоит. Я принялась перетирать стол, чтобы не стоять посреди горницы, и всё поглядывала на дверь.</p><p>Кекс сидел за печью, грыз деревянную ложку и не мешался. Только раз высунул морду, поглядел на меня золотистым глазом, одно ухо торчком, другое повисло, и снова убрался в тепло.</p><p>В дверь постучали, и я дёрнулась так резко, что тряпка, которой я протирала стол, выпала у меня из рук. Стук был короткий, хозяйский, два раза и молчок, будто тот, кто стоял за дверью, знал, что его и так услышат.</p><p>Тихон глянул на сени, поставил ухват к печи и вышел — только что был, а в горнице уже пусто. При чужом он не показывается, это я знала, и о нём не беспокоилась. Про Кекса тоже: он сидел за печью и морды не высунул.</p><p>Засов я отодвинула сама. Дверь сразу потянуло ветром, и в сени пахнуло холодом, а с холодом вошёл чужой крепкий дух: железо и дым.</p><p>На пороге стоял Яромир. Жаровню он держал перед собой на весу, обеими руками, обёрнутую в серую тряпку, и в тряпке этой она казалась ещё тяжелее, чем была. Плечи и шапка у него поседели от инея, на груди тулуп потемнел от мороза, брови обмёрзли, а с бороды капало на половицы.</p><p>Я выглянула мимо него, за крыльцо: двор стоял пустой, в инее, и я искала глазами лошадь. Ни лошади в нём не было, ни телеги, ни колеи от колёс, только его след на примятой траве, узкий, ровный, из-под самых деревьев.</p><p>— Здорово живёшь, Миласлава, — сказал он.</p><p>— Здравствуй, Яромир, — ответила я и крепче взялась за косяк.</p><p>Он качнул жаровню на руках и подал мне.</p><p>— Держи. Как обещал.</p><p>Я приняла её обеими руками, и руки сразу оттянуло книзу. Тряпка была холодная, а сквозь неё железо отдавало в ладонях так, будто в жаровне уже стояло ведро воды.</p><p>— Тяжёлая.</p><p>— Железо, — сказал он.</p><p>Он не оглядывался, не топтался и не переминался с ноги на ногу, как делают люди, которым неловко стоять на чужом пороге. Стоял спокойно, как у наковальни, и ждал.</p><p>— Ты как дошёл-то? — спросила я и кивнула за его спину, на тот след из-под деревьев. — Дорога-то не близкая.</p><p>— Тропой, — ответил он.</p><p>И посмотрел мне прямо в глаза, без ухмылки, без нажима, будто сказал про погоду.</p><p>Я поняла. Поняла по тому, как он это сказал, и по тому, как он вообще стоял здесь посреди морозного утра, без лошади, без саней. Тропами ходят не все, и не всякому они открываются, и он знал про них то, о чём я вчера не решилась спросить.</p><p>Сказать бы что-нибудь. А что скажешь, коли про свою дорогу молчать надо пуще всего, а он-то, выходит, свою уже не скрывает.</p><p>— Недалеко, коли дорогу знать, — добавил он.</p><p>— Недалеко, — согласилась я. — Коли знать.</p><p>Он чуть склонил голову набок, и в лице у него ничего не переменилось, но я вдруг увидела, что он всё понял: и то, что я не удивилась, и то, что удивиться мне было бы прямее.</p><p>— Проходи, чего на пороге стыть, — сказала я и отступила в сторону. — В горнице теплей.</p><p>Он переступил порог, пригнув голову под притолокой, снял шапку и повесил её на гвоздь у двери, потом забрал у меня жаровню, и руки сразу полегчали. Поставил её на лавку, к свету, тряпку откинул без спешки, расправил, и железо блеснуло тёмным, ровным, будто маслом смазанным.</p><p>— Надо бы опробовать, — предложил он. — Мало ли, придётся что исправить.</p><p>Я сомневалась, что что-то править придётся. Жаровня стояла на лавке и смотрела на меня всей своей чистотой: бока ровные, ручка литая, шов на стыке и тот был выведен так, что ноготь не цеплялся. Работы я повидала много и по чужому труду читала человека, как по лицу. Но такого ровного, ладного дела встречать мне ещё не приходилось. Тут исправлять было нечего.</p><p>— Надо так надо, — сказала я.</p><p>Он прошёл через горницу к печи, будто это была его собственная изба. Шаг у него широкий, тяжёлый, и половицы под ним отзывались.</p></section><section><title><p>16 глава</p></title><p>На следующий день, к вечеру, во дворе заржала лошадь.</p><p>Я как раз зажигала маслянку. Кекс дремал на лавке, Тихон гремел у печи посудой. Ржание ударило в окно так близко и так неожиданно, что я выронила из рук лучину, и Кекс кубарем слетел с лавки.</p><p>В дверь застучали три раза, коротко и громко, совсем не так, как стучат свои.</p><p>— Глянь, — сказала я Тихону, но его уже не было в горнице, и в сенях было пусто, только половица скрипнула вслед.</p><p>На крыльце стоял мужик в тулупе, припорошённый инеем, с кнутом в руке. Из носа у него шёл пар, усы обмёрзли, а за ним, у самых ступеней, переминался гнедой конь, весь седой от изморози, и от него валило паром так, будто он только что вышел из бани.</p><p>— Здорово ночуешь, хозяйка! — сказал мужик. — Миласлава здесь живёт?</p><p>— Здесь. Я и есть.</p><p>Он снял шапку, хлопнул ею по колену и расплылся в улыбке.</p><p>— Ерофей Миронович кланяться велел! Внук у него! Нынче к утру дочка родила, парня. Кричит так, что на весь двор слыхать.</p><p>— Жива? — вырвалось у меня. — Как она?</p><p>— Жива, слава богу, и дитя здоровое. Повитуха говорит, легко прошло. — Он утёр нос рукавицей. — И мешечек , что ты дала, она заварила и выпила, как ты велено.</p><p>У меня в груди отпустило, и я только теперь почувствовала, какие у меня холодные руки.</p><p>— Ерофей Миронович велел звать тебя в гости, — продолжал мужик. — На этой неделе, и говорит: каждый день буду ждать.</p><p>— Который дом?</p><p>— В сторону города, за две улицы от торга. У кого ни спроси, всякий покажет. Дом с резьбой, ворота синие. Да ты не пешком, ты скажи - за тобой пришлют.</p><p>— Сама дойду, не барыня.</p><p>Пока он говорил, конь переступил с ноги на ногу и покосился на крыльцо.</p><p>— Заходи, чего на морозе стоять, — сказала я. — Щи есть, взвар. Поужинаешь.</p><p>— Да я ж верхом…</p><p>— Конь постоит, не растает.</p><p>Он потоптался, потом обтёр сапоги о половик и вошёл, пригнув голову под притолокой.</p><p>Щи я разогрела в горшке, поставила на стол, рядом — взвар яблочный, тёмный, с медовой гущей на дне. Пирог с яйцом и капустой был ещё тёплый. Мужик сел на лавку боком, и взялся за ложку.</p><p>— Вот это щи, — сказал он с полным ртом. — Хозяйка, а ведь я с самого утра не ел.</p><p>— Ешь на здоровье.</p><p>Он ел и рассказывал: как Ерофей Миронович с ночи не спал, как выбегал на двор без шапки, как уронил в сенях кадку и сам же над собой смеялся, как раздавал соседям пряники и велел всем кланяться знахарке.</p><p>— Он тебя, почитай, роднее дочери ждал, — сказал мужик и потянулся за пирогом.</p><p>Я слушала и смотрела на его руки, тёмные от работы, на кнут, брошенный у двери, и всё думала: кто он Ерофею Мироновичу? Родня, работник, сосед? Хотел он что-то ещё сказать, или уже всё сказано?</p><p>— Вот, — сказал он, и кивнул в окно. — Конь мой стоит не кормлен, а я тут расселся. Мне ж ещё обратно.</p><p>Он встал, поблагодарил, забрал кнут и вышел. Я проводила его до крыльца, и он ещё раз крикнул из седла:</p><p>— Так ждём, Миласлава! Каждый день ждём!</p><p>Копыта простучали по мёрзлой траве и стихли за оврагом. И только когда я вернулась в горницу и стала убирать со стола, спохватилась: спросить, кто он Ерофею Мироновичу, я так и забыла.</p><p>В посад я на другой день не поехала. Чего каждый день-то ходить: до осенин оставалось два дня, на осенины и пойду, а с утра зайду к мяснику. Так мы с Тихоном и решили.</p><p>— И то, — сказал он, — нечего тебе по морозу мотаться. Придёшь к празднику, и с гостинцем, и с травами. Мясник человек простой, ему главное, что ты пришла.</p><p>Весь день я готовилась. Настроение у меня было как перед дальней дорогой: и радостно, и боязно, и всё время казалось, что я что-то забыла.</p><p>Сперва я разложила на столе сушёные пучки. От них шёл густой, тёплый дух, и в горнице сделалось так, будто лето забрело сюда и улеглось под потолком. Я перебрала каждый, отбросила подгнившее и слежавшееся и принялась за сороковицу для дочки Ерофея Мироновича, за тот самый сбор от многих хворей, каким выхаживала рожениц прежняя знахарка, Лада Михайловна.</p><p>— Кому это столько? — спросил он, глядя, как я отсыпаю траву в плошку.</p><p>— Роженице.</p><p>— Роженице, — повторил он. — А торговать чем будешь?</p><p>— Ничем, — сказала я. — На осенины не торговать иду.</p><p>Он хмыкнул, но от плошки не отошёл. Встал рядом и стал командовать, как всегда, когда дело касалось травы.</p><p>— Зверобой первым, — сказал он. — Он от девяноста хворей, с него и начинай.</p><p>Я взяла щепоть и бросила в плошку.</p><p>— Крапива следом, — продолжал он. — Кровь остановит и силы вернёт. Для роженицы первое дело.</p><p>— Знаю.</p><p>— Знает она. Полыни не переложи: от жара она хороша, а молоку горечь от неё идёт. Щепоть и хватит.</p><p>— Мяту потом?</p><p>— Мяту от тошноты. Череда с ромашкой от сыпи, и чтоб дитя под ней спало спокойно.</p><p>— Календула, — сказала я, прикидывая на глаз, — от воспаления. В отваре она нутро заживляет.</p><p>— И то верно. Шиповник для сил, он и зимой в теле держится, — Тихон поставил на стол ещё один пучок. — Рябина от простуды, черёмуха от живота. Боярышник — от сердца, чтобы страх не бил. У молодой матери страху-то немало.</p><p>Я кивала и клала. Горка на плошке росла, и дух над ней поднимался такой, что голова кружилась, будто от вина.</p><p>— Иван-чай да лапчатка, — сказал он. — Иван-чай голову да сон, лапчатка от колик.</p><p>— А манжетка с подмаренником?</p><p>— Манжетка женские дела правит, подмаренник кровь чистит. Их тоже не жалей.</p><p>Оставался хвощ.</p><p>— И последним хвощ полевой, — сказал Тихон. — Отёки гонит, оттого у неё и вода сходила. Он отвар темнит, так ты его уж в самом конце.</p><p>Я положила хвощ последним, щепоть, чтоб не горчило.</p><p>— Не сорок же класть, — сказал Тихон, глядя на плошку. — У тебя их и нет столько.</p><p>— Сколько есть.</p><p>Сбор я толкла в деревянной ступе и шептала над ней, пока ходил пестик: те слова, каким учил меня Тихон, только прибавляла от себя — про здоровье, про лёгкий день, про то, чтобы трава пошла впрок и не сделала худа. Я хотела, чтобы это сработало для неё, для той, что два месяца лежала и теперь держит на руках сына, и, пока шептала, у меня в груди делалось тепло и тесно, и руки не стыли.</p></section><section><title><p>17 глава</p></title><p>Я встала и вышла в горницу. У стола молча стояли Ерофей и Павлина Еремеевна: Ерофей комкал в руке полотенце, а Павлина застыла с ухватом, будто забыла, зачем его взяла. Дверь скрипнула, и оба обернулись разом.</p><p>У Ерофея в глазах стоял страх злой, как у мужика, которому некуда девать руки, а у Павлины тихий, бабий, от которого у неё побелели губы. В горнице пахло щами, хлебом и печью; на столе всё стояло нетронутым, и от горшка шёл пар.</p><p>— Прошу вас, — сказала я. — Если что и увидели, никому не говорите.</p><p>Ерофей переложил полотенце из руки в руку.</p><p>— Да ты что, Миласлава, — сказал он, и голос у него вышел тише обычного. — Что мы, не понимаем.</p><p>— Никому, — повторила я. — Ни соседям, ни в ряду, ни родне. Пойдёт по посаду, и мне здесь житья не будет.</p><p>— Конечно, конечно, — закивала Павлина Еремеевна и поставила ухват к печи. — Что ты, Миласлава. Мы люди не болтливые. Садись кушать, сил набирайся.</p><p>Я села на лавку, и она тут же поставила передо мной плошку, а Ерофей отрезал хлеба, большого, во весь ломоть, и пододвинул ко мне крынку с молоком.</p><p>— Ешь, — сказал он. — Не гляди, что мы тут… — Он махнул рукой и не договорил.</p><p>Я взялась за ложку. Щи были горячие, наваристые, с мясом, и я вдруг почувствовала, как проголодалась: с самого утра у меня во рту не было ни крошки. Ела я молча, а они стояли и смотрели, как я ем, будто в этом было что-то такое, чего они боялись пропустить.</p><p>— Любушка отвар выпила? — спросила я, отставив плошку.</p><p>Павлина Еремеевна поглядела на дверь дочери.</p><p>— Нет ещё. Я заварила, стоит, остывает.</p><p>— Отнесите сейчас, — сказала я. — И каждое утро давайте, пока не кончится. Не через день, а каждый день, до последней щепоти. И сама пусть пьёт, и ребёнка кормит, в ней теперь эта трава тоже.</p><p>— Сейчас отнесу. — Она подхватила с шестка кружку и пошла к низкой двери.</p><p>Вернулась она скоро и остановилась на пороге, придерживая дверь рукой.</p><p>— Выпила, — сказала она. — Всю до дна.</p><p>Ерофей обошёл стол и сел напротив. Лавка под ним скрипнула, он положил руки на столешницу и подался вперёд, будто боялся, что я встану и уйду раньше, чем он выговорит.</p><p>— Ты нам скажи, — сказал он. — Что же это такое?</p><p>Я отставила ложку и помолчала, подбирая слова. Павлина Еремеевна у печи тоже замерла и слушала.</p><p>— Я не могу про то говорить без согласия дочки вашей, — сказала я. — Захочет, сама расскажет. Это её дело, не моё, и мне его за неё решать не следует.</p><p>Ерофей сдвинул брови, поглядел на низкую дверь и ничего не сказал, только кивнул.</p><p>— Скажу то, что можно, — продолжила я. — На днях сводите её на могилу. И пусть идёт не одна, а вдвоём с кем-нибудь, чтобы не стояла там одна-одинёшенька. Ей надо с мужем проститься.</p><p>— Сходим, — сказал он тихо. — Я сам с ней пойду.</p><p>Он поставил локти на стол и потёр лицо ладонью, будто стирал с него что-то, чего не оттиралось.</p><p>— И я скоро зайду, — сказала я. — Дня через три, не раньше. Погляжу, что с внучком вашим.</p><p>— Ох, Миласлава, — сказал он. — Одна дочка у меня, да и внучок один. Не бросай нас, прошу.</p><p>— Чем смогу, помогу, Ерофей Миронович, — сказала я. — Только и вы мне помогите: никому ни слова. Ни соседям, ни в ряду.</p><p>— Никому, — сказал он и приложил руку к груди. — Могила.</p><p>Ещё посидев, я поклонилась хозяевам и собралась уходить. Ерофей вскочил раньше меня, загремел в сенях, вернулся и стал пихать мне в корзину мясо, завёрнутое в тряпицу.</p><p>— Возьми, — сказал он. — Не обижай.</p><p>— Не возьму, — сказала я и отодвинула корзину. — Мне ещё на гуляния идти, куда я с мясом.</p><p>Он постоял с тряпицей в руках, потом махнул рукой и положил её обратно на лавку.</p><p>— Тогда после возьмешь? — спросил он с надеждой.</p><p>— После. Как зайду.</p><p>На душе было неприятно. Я шла по улице и всё видела перед собой горницу Ерофея: его руки на столе, лицо Павлины, низкую дверь, за которой плакала Любушка. От этого в груди тянуло, будто там застряла заноза. А после я сказала себе, что наладится. Не всё сразу и не по моему хотению, а наладится, иначе и жить незачем.</p><p>До кузни я дошла и не поняла как. Ноги сами несли по знакомой улице, мимо дворов с резными воротами, мимо поленниц и корыт, а я всё думала о своём и не считала поворотов.</p><p>Посад гулял. Из-за заборов доносились дудки и бубен, где-то пели, где-то смеялись, и над крышами стоял густой дым. На улице было пусто, только у одного двора две бабы переговаривались через плетень, а больше никого.</p><p>Кузня стояла тёмная. Дым из трубы не валил, и стука не было. Я так привыкла к этому стуку, ровному, с короткой передышкой между ударами, что тишина оглушила меня сильнее, чем мог бы оглушить гром.</p><p>Остановилась перед дверью и не знала, что делать. Постояла, переложила корзину из руки в руку, поглядела на дорогу, по которой мысленно уже видела его. Может, он давно на выгоне и ждёт меня там. Может, я пришла зря и надо поворачивать обратно.</p><p>Я постучала. Никто не открыл.</p><p>Толкнула дверь. Заперто.</p><p>И тут кто-то коснулся моего плеча.</p><p>Я отпрянула, прижалась спиной к двери и только тогда увидела, кто за мной.</p><p>Яромир стоял в двух шагах. В тёмно-зелёном кафтане, в чёрных штанах, в сапогах, начищенных так, что в них блестело небо. Борода у него была подстрижена и расчёсана, и от этого лицо казалось моложе, чем в кузне: не старше тридцати, будто он и не стоял никогда у горна.</p><p>Я засмотрелась. Стояла, прижавшись к двери, с корзиной в руках, и не могла вспомнить, что хотела сказать.</p><p>А он смотрел на меня и улыбался.</p><p>— Чего ты к кузне подошла? Что же в дом не постучала?</p><p>Я обернулась. Кузня и правда была пристройкой, под одной крышей с домом, и в двух шагах от её двери темнело крылечко с перильцами.</p><p>— Не знаю, — сказала и переложила корзину из руки в руку. — Привыкла, что ты в кузне всегда. Про дом и не подумала.</p><p>Он покачал головой, будто ему и смешно, и досадно.</p></section><section><title><p>18 глава</p></title><p>Я отворила дверь, и из сеней пахнуло тёплым, жилым, печным, а под ноги мне сразу бросилось что-то малое и взъерошенное.</p><p>— Кекс.</p><p>Он не дал себя погладить, закружился вокруг сапог, задрал морду. Урчал так громко, что под ладонью отдавалось, и всё норовил влезть на руки, цепляя коготками за сукно.</p><p>— Ну тише, тише, — говорила я, а он уже был на руках, тыкался головой мне в шею, топтался, тарахтел в самое ухо и не отпускал. От него пахло печью и тёплой шерстью. — Я пришла. Видишь, пришла.</p><p>В горнице было жарко натоплено. У печи, спиной ко мне, сидел на табурете Тихон в своей голубой рубахе и не оборачивался.</p><p>Я переступила порог, и он сказал, не поворачивая головы:</p><p>— Явилась.</p><p>— Здравствуй, Тихон.</p><p>— Здравствуй, — передразнил он. — Здравствуй она говорит. — Он поднялся и обернулся, и борода у него торчала в стороны, а брови сошлись так, что между ними легла складка. — Ты где ночевала?</p><p>Я улыбнулась и ничего не сказала.</p><p>— Молчишь, — сказал он. — Явилась к обеду, вся в чужом духу, и молчит.</p><p>— К обеду, — согласилась я и опустила Кекса на лавку.</p><p>— Ты знаешь, что он с утра у порога сел и сидит? — Тихон кивнул на коловертыша. — Я ему молока налил. Он не пьёт. Я ему пирога отрезал, самого мягкого. Он не ест. Сидит и скребёт лапой, скребёт, будто это я у него тебя украл.</p><p>— Бедный, — сказала я и почесала Кекса за ухом.</p><p>— Бедный! — Тихон всплеснул руками. — Он бедный! А я, стало быть, не бедный? Дом пустой, печь стынет, во дворе ни голоса, ни шагу. Я тут с утра до вечера один, как в брошенной избе!</p><p>— Ты не один был. С Кексом.</p><p>— С Кексом! — Он даже задохнулся. — Да с ним разговаривать, что с пнём. Он с утра порог стережёт, а к вечеру на лавку залез и спит. Хорош собеседник.</p><p>Он походил по горнице, гремя половицами, и остановился передо мной, маленький, взъерошенный, со складкой между бровей.</p><p>— Ушла ни свет ни заря, — сказал он. — Я тебя к вечеру ждал. А ты вон когда явилась. Я тебе не мальчик на побегушках, я тебе, почитай, за отца.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Знает она. — Он махнул рукой и снова принялся ходить. — И духом от тебя несёт не нашим. Не травой, не лесом. — Он принюхался и сморщил нос. — Кузнецом.</p><p>Я улыбнулась и ничего не ответила.</p><p>— Думаешь, я не знаю? — Тихон подбоченился. — Ты мне сама сказала, что идёшь с кузнецом на гуляния. Я не глухой, я помню. — Он помолчал и добавил тише: — А вот что у него ночевать станешь, про это ты не сказывала.</p><p>— Ну и что? — сказала я.</p><p>— Ничего, — сказал он. — Ничего, Мила.</p><p>И столько в этом «ничего» было обиды, что у меня ёкнуло под сердцем. Он отвернулся, пошёл к печи, сел на табурет и стал глядеть в огонь, будто меня и не было в горнице.</p><p>Я сняла платок, повесила его на гвоздь и достала из-за печи горшочек с топлёным салом и кусок воска, завёрнутый в тряпицу. Через три дня идти к Гордею Прокопьевичу, обещала мазь от коленей и сбор от суставов. Пока то да сё, а дни короткие, и ждать меня никто не станет.</p><p>Воск я отломила и накрошила в горшочек сама, поставила его в печь поближе к жару и принялась мешать. Сало потемнело и поплыло, воск растёкся по нему кругами, и горница наполнилась густым, щиплющим духом.</p><p>Тихон не оборачивался, и я не ждала, что он обернётся. Порядок я помнила с прошлого раза, когда он впервые учил меня этой мази: воск с грецкий орех на весь горшочек, не больше, иначе выйдет смола; трава в свой срок и щепотью, а не горстью; мешать от края к середине, чтобы не пригорело; слова над горшком не забывать.</p><p>Положила щепоть зверобоя. Трава зашипела, пошла пузырями и осела на дно. Я повела ложкой медленнее, от края к середине, и скоро под ней стало густо, как кисель. Когда мазь потемнела, я сняла горшочек и поставила на лавку у окна, где тянуло холодом. Мазь стояла тёмная, с зеленцой, и пахла так, что щипало в носу. Я шептала над ней слова, которым он меня учил, и мешала, покуда она не начала густеть.</p><p>Тихон всё это время сидел у печи и молчал.</p><p>Потом я вытряхнула на стол мешочки и взялась за сбор. Для суставов у меня выходило пять трав: сабельник, крапива, плоды шиповника, почки берёзы и лист брусники. Солнце уже перевалило за полдень, и я знала, что дотемна не управлюсь, если буду возиться.</p><p>Каждую горсть я толкла в ступе не до пыли, а чтобы трава отдала свой дух, и над ступой говорила те же слова. Пальцы скоро сделались липкие от смолы, на рукавах села пыль, а в горнице стало не продохнуть.</p><p>И тут Тихон поднялся и подошёл. Взял мешочек с крапивой, понюхал и поставил обратно.</p><p>— Крапиву в этот сбор не кладут, — сказал он.</p><p>— Кладут, — сказала я. — От ломоты.</p><p>— От ломоты кладут, — согласился он. — Только не жгучую, а молодую, что до Иванова дня взята. Эта у тебя старая, она в сборе только горчит.</p><p>— Так ты бы раньше сказал.</p><p>— А ты бы раньше спросила.</p><p>Он помолчал, потом сел напротив и положил руки на стол.</p><p>— Ну, — сказал он. — Говори.</p><p>Я отложила ступу и вытерла руки о полотенце.</p><p>— Была я у Ерофея Мироновича. Над ребёнком видела серое- болотное что то. От груди шло и тянулось к окну. А потом будто кто-то заговорил за меня, не своим голосом, ровным, будто из угла: что мужа она отдала за ребёнка, что на могилу не пришла и не сказала, что понесла, и что нельзя ребёнку к воде.</p><p>— В тебе сила ведьменская говорила, — сказал Тихон. — Только поэтому ты и смогла ребёнка отчитать. А так ему дорога следом за отцом.</p><p>У меня похолодело в груди.</p><p>— Как это, следом?</p><p>— А так. — Он поставил локоть на стол и подался вперёд. — Утонувший за собой тянет. Дитя подрастёт, к воде потянется, и не спросит ни тебя, ни мать.</p><p>— Что же делать?</p><p>— Монетку возьми. Да читай на неё каждый вечер. Как пойдёшь к мяснику, ребёнку на шею надень. И пускай носит до конца жизни. А то утащит его дух речной.</p><p>— Монетку?</p><p>— Монетку. Свою, заработанную, а не найденную и не подаренную. Чужого не бери.</p></section><section><title><p>19 глава</p></title><p>Первые дни после посада я ходила сама не своя. Тихон это заметил сразу: он всегда замечает, хоть и делает вид, будто ему нет дела ни до чего на свете.</p><p>Он не спрашивал. Смотрел на меня поверх кружки, когда думал, что я не вижу, подкладывал дров без просьбы, интересовался, не замёрзла ли я, не хочу ли горячего, и всё это так, будто между делом. А про посад — ни слова. Ни про Гордея Прокопьевича, ни про мазь, ни про то, как меня встретили.</p><p>Я тоже молчала. Собиралась с духом и не могла: слова вставали поперёк горла. Как ему скажешь, что я сама предложила быть с кузнецом тайно, без сватов, без венчания? Что буду ходить к нему, как... я и сама не знала, как это назвать.</p><p>Он смотрел, ждал, и один раз даже открыл было рот, да так и не решился. Только буркнул себе под нос что-то про то, что дрова отсырели, и ушёл к печи.</p><p>За неделю ничего не случилось. Никто не приходил: ни Яромир, ни люди из посада. Я ждала, сама себе не признаваясь, что жду. Прислушивалась к шагам за дверью, к ветру, к тому, как шумит лес, и всякий раз, когда скрипело крыльцо, вздрагивала. Но крыльцо скрипело само по себе.</p><p>Дни стояли короткие, серые. Я делала сборы, толкла травы в ступе, перевязывала мешочки, варила мазь — про запас, чтобы успеть, пока не ударили холода. Вязала носки: себе толстые, серые, и Тихону по его мерке, с двойной пяткой, чтобы не протиралась. Он ворчал, что не по погоде, что зима нынче будет не такая, но потом надел и ходил по дому, и я видела, как он их украдкой разглядывает.</p><p>Из интересного произошло только то, что у Кекса поднялось второе ухо.</p><p>Прежде одно у него стояло торчком , а другое висело, как тряпочка, и от этого вся морда была немного перекошенной. А тут я проснулась утром, гляжу, сидит он на лавке, умывается лапой — и оба уха торчат. Я даже глаза протёрла. Нет, торчат.</p><p>— Кекс. С чего бы это?</p><p>Он взглянул на меня с такой обидой, словно уши ему приделала я, и тряхнул башкой. Уши качнулись, как две лопасти.</p><p>Теперь он похож на лопоухую летучую мышь, каких показывают в старых книжках, только толстую и очень довольную собой. Ходит по дому, ушами крутит, будто к ним теперь слух прилагается, и на всё прислушивается.</p><p>— Ну, дела, — сказал Тихон, поглядев на него. — Теперь его от мыши не отличишь. Я засмеялась, первый раз за неделю, и Тихон посмотрел на меня сбоку, будто проверяя, не померещилось ли ему. Но спрашивать опять не стал.</p><p>До субботы оставалось два дня.</p><p>Яромир ждал меня на поляне. Он стоял у сосны, с топором за поясом, и увидев меня, шагнул навстречу, молча забрал корзину.</p><p>— Тяжёлая, — сказал он, будто оправдываясь.</p><p>— Травы.</p><p>Он кивнул и взял меня за руку. Не как в прошлый раз, не грубо, а просто взял, как берут своё, и повёл к тропе. Тропа открылась сразу, без поисков, будто только и ждала, когда мы пойдём вдвоём: светлая полоса легла между стволами, и земля пошла под ноги сама.</p><p>Мы шли молча. Он держал меня за руку, и я чувствовала под пальцами его мозоли и то, как он сжимает крепче, когда тропа поворачивает. Лес стоял тихий, мокрый, только под сапогами хлюпало, и где-то высоко перекликались птицы. Я думала, что надо бы спросить, как он жил эту неделю, не сердится ли, не передумал ли, но слова казались лишними, а он, кажется, понимал это так же. Один раз я украдкой поглядела на него: он смотрел вперёд, и на губах у него было что-то похожее на улыбку, которой он сам не замечал.</p><p>Перед посадом, где деревья начали редеть и между стволами показались крыши, он придержал меня за локоть и остановился. Посмотрел пристально, в лицо, будто проверял, всё ли я понимаю.</p><p>— Пойдём по раздельности. Через пару часов встретимся тут же. Не задерживайся.</p><p>И отпустил.</p><p>Он согласился играть по моим правилам и следовал им чётко, без единого лишнего слова, без обиды в голосе. Я почему-то ждала, что он начнёт спорить или хотя бы поморщится, но он просто сказал, как надо, — и всё. От этого стало и легче, и почему-то тоскливо.</p><p>В посад я вошла одна, поправила платок и пошла по торговому ряду, где пахло сырым деревом, рыбьим рассолом и дымом.</p><p>Ерофей Миронович увидел меня издали и загремел на весь ряд так, что обернулись соседи:</p><p>— Миласлава! Вот кого бог послал! — Он вышел из-за прилавка, вытирая руки о тряпицу. — А я думал, ты уж и не зайдёшь.</p><p>— Здравствуйте, Ерофей Миронович.</p><p>— Здравствуй, здравствуй, красавица. — Он подвёл меня к лавке, где на крюках висели туши. — Смотри, какая вырезка. Утром привезли. И сало белое, как снег. Тебе — самое лучшее, не гляди на цену.</p><p>— Мне много надо, — сказала я. — До конца зимы, чтобы хватило. Свинины, сала, кур штук пять. И яиц.</p><p>Он даже присвистнул.</p><p>— До конца зимы... Это ж сколько тащить.</p><p>— Я заплачу, не сомневайтесь.</p><p>— Заплатит она, — проворчал он и вдруг махнул рукой. — Слушай, я сам привезу. Всё, что скажешь, сам привезу, к крыльцу. За дочку мою и внука — я с тебя за это не возьму ни гроша сверх товара, и ты меня не перечь.</p><p>Я хотела спорить, но вспомнила его лицо там, у зыбки, и промолчала. Записала на бумажке, что взять, и он кивнул, складывая её в карман, будто грамоту.</p><p>— Привезу через пару дней.</p><p>Мешочки с травами разошлись скоро. Только я перевязала последний, как ко мне подошла женщина в тёплом платке и попросила зайти к её мужу.</p><p>— Летом с крыши упал, — говорила она, теребя край платка. — Нога зажила, а ходить без костыля не может. Может, ты глянешь, Миласлава?</p><p>— Гляну, — сказала я. — Только после овощного ряда. Скажите, где вас искать.</p><p>Она сказала и ещё раз поклонилась, а я пошла дальше.</p><p>В овощном ряду я не пошла к матери Завида, хоть у неё и капуста была самая крепкая, и морковь ровная, и весь ряд у неё выложен, как на картинке. Обошла её лавку стороной, будто ненароком, и остановилась не доходя, у мужика с кривым прилавком.</p><p>— Овощи к зиме нужны, — сказала я. — И много.</p><p>Он поглядел на меня, вытер руки о фартук и кивнул:</p></section><section><title><p>20 глава</p></title><p>Яромир взял у меня корзину, и мы пошли с торга. Ноги гудели, руки после целого дня на морозе не гнулись, и я всё ловила себя на том, что иду за ним, как за поводырём: не гляжу по сторонам, только ему в спину.</p><p>Посад понемногу пустел. У навесов ещё толкался народ, кто-то скатывал холстины, кто-то пересчитывал выручку в горсть, и над крышами стояли прямые дымки.</p><p>— Не озябла? — спросил он, не оборачиваясь.</p><p>— Нет.</p><p>Он прошёл ещё десяток шагов и сказал, будто через силу:</p><p>— Не хочешь на обед зайти? Мать щи варила. Да и в кузню, — добавил он, — работы покажу. Новые, не только заказные.</p><p>Я понимала, что не надо. Что посад только и ждёт повода посудачить, что Устинья станет расспрашивать, а я не умею врать, и что уходить после такого обеда будет тяжелее, чем сейчас.</p><p>Только я так устала. Так, что хотелось посидеть хоть полчаса в тепле и ни о чём не думать. И ещё, если честно, хотелось побыть с ним: не на тропе, не в чужой горнице, где всё по делу, а просто рядом, за одним столом.</p><p>— А мать не будет против? — спросила я.</p><p>Он обернулся, и лицо у него сразу отмякло.</p><p>— Мать? Да она мне спасибо скажет, что привёл.</p><p>И пошёл шире, будто боялся, что я передумаю.</p><p>До их двора было недалеко. У крыльца он обил сапоги о ступеньку, поставил корзину на снег и толкнул дверь. В сенях пахло печью, тестом и сушёными травами, и от одного этого запаха у меня заныли плечи, до того захотелось сесть.</p><p>Устинья вышла на голоса, вытирая руки о передник. Увидела меня и всплеснула руками:</p><p>— Миласлава! Вот так гостья! А я уж думала, ты про нас и забыла.</p><p>— Здравствуйте, Устинья.</p><p>— Здравствуй, милая, здравствуй. — Она взяла меня за обе руки, сухие и тёплые, и потянула в горницу. — Проходи, чего в сенях стоишь. Сейчас накормлю. Ты, чай, с самого утра на морозе.</p><p>Корзина у порога завозилась. Холстина поднялась горбом, опустилась, и оттуда раздался короткий недовольный звук.</p><p>Устинья обернулась.</p><p>— А что у тебя там?</p><p>— Кот.</p><p>— Кот? — Она подошла ближе и приподняла край холстины. Из корзины на неё глянули золотистые глаза, и Кекс фыркнул. — Мать моя, вот это кот. На мышь смахивает.</p><p>— Мне уже говорили.</p><p>Устинья засмеялась, низко и молодо, и тут же всплеснула руками:</p><p>— Да он у тебя, гляди, замёрз весь. Яромир, чего стоишь, неси корзину к печи. И молока ему налей, в плошку.</p><p>Яромир молча поднял корзину и унёс в угол.</p><p>— Как звать-то его? — спросила Устинья.</p><p>— Кекс.</p><p>— Кекс, — повторила она и покачала головой. — Ну, чем не имя. У нас вон кота и то никак не звали.</p><p>Она уже тащила меня за рукав, а я всё оглядывалась на Яромира. Он стоял у печи, придерживая корзину, и смотрел мне вслед. Когда я обернулась, опустил глаза.</p><p>В горнице было жарко. Пахло щами и печёным тестом, на столе лежал пирог, прикрытый полотенцем, и стояли три плошки.</p><p>— А Гордей Прокопьевич где? — спросила я.</p><p>— Ушёл, — сказала Устинья и махнула рукой. — С утра ещё. Ты не гляди, что хмурый: колени твои мази ему совсем поправили. Нынче встал и пошёл, и не вспомнил про них. Прежде-то, бывало, с лавки не поднимется, а теперь и не сидит дома.</p><p>— Вот и славно.</p><p>— Славно, — согласилась она. — Только мне от этого не легче.</p><p>Злата влетела следом, повязанная, с мокрыми руками, и плюхнулась напротив.</p><p>— Миласлава! А я думала, мне послышалось.</p><p>— Здравствуй, Злата.</p><p>— Здравствуй. — Она оперлась о край стола и подалась вперёд. Поглядела на меня, потом на брата, и глаза у неё заблестели. — А мы тебя тут как ждали. Ты бы поглядела, что с ним перед лесом делается. Он с той недели дни считает, как в лес идти. За день весь не свой: то за топор схватится, то бросит. Я ему говорю: братец, сядь поешь. А он будто не слышит.</p><p>— Злата. Хватит, — сказал Яромир, не поднимая глаз.</p><p>— А как придёт, — не унималась она, — молчит и в кузне запирается. Мы уж думали, он там и ночует.</p><p>Устинья вздохнула и подлила мне взвару.</p><p>— Не слушай ты её.</p><p>Яромир сидел через угол стола и глядел в свою плошку. Уши у него были красные. Он отрезал ломоть пирога и положил мне, и делал это так старательно, будто весь смысл был в том, чтобы ломоть лёг ровно.</p><p>— А что я сказала? — Злата развела руками. — Я правду говорю.</p><p>— Заходила бы ты к нам, милая, — сказала Устинья, вставая собирать плошки. — Не всё же по делу да с мазью.</p><p>Я не знала, куда девать глаза. Злата смотрела на меня во все глаза, Устинья гремела плошками у печи, и в горнице стало слишком тихо.</p><p>Яромир поднялся из-за стола.</p><p>— Пойдём. Покажу, чего сделал.</p><p>На дворе было студено. Изо рта шёл пар, снег скрипел под сапогами.</p><p>Яромир отворил соседнюю дверь, и на нас пахнуло углём, окалиной и чем-то ещё, сухим и жарким. Внутри было темно, только в горне теплились угли.</p><p>— Погоди, — сказал он.</p><p>Чиркнул огнивом, запалил от углей лучину, укрепил её над верстаком. Стало видно: стены в саже, на гвоздях висят клещи, молотки, полосы железа, а на верстаке лежит рядком всякая мелочь.</p><p>— Вот, — сказал он и пододвинул ко мне жиковины. Петли были ровные, с завитками на концах, и в завитках сидело что-то вроде листа. — Это под заказ, купцу.</p><p>Он достал ещё: решётку, две подковы, крюки для вешалки. Брал их бережно, как берут чужое, и ставил передо мной, а сам стоял в двух шагах и смотрел не на железо, а куда-то мимо, будто ждал, что я скажу.</p><p>— Хорошо сделано, — сказала я. — Ровно.</p><p>— Ровно, — согласился он и вдруг полез в угол, в тряпицу. — А вот это не под заказ.</p><p>В тряпице лежала птица. Небольшая, с ладонь, на тонких лапках, с длинным хвостом и занесённым крылом. Перья на крыле были выбиты по одному, частыми косыми ударами, и от этого казались живыми.</p><p>— Сорока? — спросила я.</p><p>— Не знаю. — Он повертел её в руках. — Просто птица.</p><p>— Куда ты её?</p><p>— Не придумал. Хотел на ворота, чтобы ветер вертел. Да жаль: ветер её изобьёт.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+WxKIE+zMowOUO3ofT3+tZwe7NyYYGbGclT0H+FWibmbEdzbSKwYbnC9R9KrW0dwbk+XGyknHzHGM/WuSKSvY9STc2tyzDBdjc4uxFtODtOCRWtocOrahrMEWm3VwJeoYMExgEls5GB+NS6D4b1DUr6e1s7d3eJPNkkkXy0RcZLHP8OBnJxwM8V1HhCxNnpNxdpn7TIPKUBRuxkFjj0JwM/WvPxWJjTTSs2ephMJOclfRHQeDfh3qviaG98QXjPcrb3CmeNpDuus8soOCd/KgcEHPUYAPYyfCWx1H4by+JdBurmw1C2glmu7S5+ZQY8sY1JAKMoBGcHJXHqay/DPjVPD2u6TYanYI1vpU7EyxuUkZnG2QsASrgHdjjPA5r1j4jeOvCF78MtZ1fTNR85preWyVYn2u7OrKqyIeoxuI3DjnGCK+flVxDqLsd+JcY02onyfFqDx3lvLdKJYSGUeWOvbH06VFoMrW+qNA4CSBm2rkjcV5AOOtU7B4nvN0qYiyTGCec96tvHL/byvKsTRSfOkjD8wfevflTSTj5HyvtG2b97dA6nJPejElxaqZN3TBA6enSrFtqcJ8Q2s1rEJYLTYo+XY0kYPU8nPJ6+1U/ENpNdaRapCJHmt5GiEYAOR1znr2HPvWX4aVY7kuWLO2FGTyc8Y9/8AAVywjH2Tkuh0c0lNR7n1Ro2v61rtmfEA09rSGBnWwsZGKmcKpDncerBeh6cGuA8M6hpl58R5dVtry7YGNRcwCHy2bO4lPk+8c4J4556Vbtr/AFTUvh++gX9nJM0Sr/ZksUIQQFPvM5zkE5wTjNZ+n6VLbaxHqDeKrOC9mVDJKt6hmEnIA2nGM8den51zSx0GrN3PZjh6kmmkfRNpeNcRfZpoR5gVWdc4K5qSCyiM+1lVR6hqwPh9p8Nvptwx1RdXvGkzcyLOG2kcYOCcfStHVNWjsLyCGW2yszlV3NzwM/0NelTxlKcPc0MpYeadpam6Fs4B+8dcjsB1rM0TxBZ31nfXFpteS2uXgAIPY9efrWJ4k1H7Pod3fS280aRLzIgLGNf72O+Op9hXn/wFgvr59Uknf9zJdM6yJJuT5j8qjk849+OKxqVYQac3cpU5bI9U1HVL2WV3eTykxgrn5RVJtbZrYq7JIM4Ucnb61qT+HTNI63EzMAPkZvT0NNsfC8VveBhKrQEcqa6VmNGMfcj+ByLCNO7ndGRcQC6CCJR5xIURzZ/nVmx0PcfsdzY4m/hlBOPyzXTTRws4+zxBhEoKnGcmofJvZpTKsirMPublzgfSk8XWqRblKxcadGGiiZz6FHDGpLJlc/dGc/gOlUZdE8yTi4USlj8o5NdQtlMNzXZjZVHylVxkep96z9Q121s7Mm1jjFyGPl5x8vuR/SsqWKqS+CTbHJRe6RBZ+H7byvtMkpMf8TtwBintpFozFLK6geQJvCYB4P8AFWFf+Irq/wBPa0u5FCFtxZBtz7YrM027msJ2uYXJmAIjO7p7+/0q/YVWuactew41JXtFCaz/AGjayNv3J5rbxn26VmFnlfMzFmPU1tahqd1eWsUFx0jJYHHLEnJJ/Os6GwmuZNsS5z0rtp1VGF56Eyoyk9COO0i3jLBR3OK3YbDRFjAke4mbHLxqdpqvZ6TH5im7uI0UnHXvnpWxI9hA5ijtpJEXgMsvX3rirYq791s7KVFQVmj4nv4GcwtBbnykkw7iLB46jpwSRWJAhkv54wEIwyozkgrx1IFV9P1rVdQQ75QqxsCDtHLcnOfwrQWWaxXUJxcjzwAy4T5gPlIyfQh8Hsc1rGnKm2nucirwqJNGt4d8RX1rPfQ2YmZdQsfsTFZG2sSygk7hyWAYc45YntXosunjRNIk1Fcu+mIY1jaMYd8DDAk/MN7ZI7YP4cH8KNKk1PxfCjSp5cEzXLI5AyiEYXGeSfT3rsfitf2tp4d0rSIDM326Rr9gSAQr5Kj25dsjJGEFePjkp4iNKPzPUw9b2eEnVl8jhYJpp459Xwly0shi8t3y43YO/nk8jFM8YaRdwWsd0xbyBCpYhgAHJzgjP16Vc8PpaLZ39i8qp53zKrA54Ix+Oefw962dV06LVfCMVrFMRcq3AlY53DgccDoDXR7X2dWPY+YVSVSLuzzi2UytCjsu3s23GM1tW8oUPHcxQyptxG27lTgcZ+uDVHR7O4v9QSBmZYWYByh5x04/Ot208Oz3GovZO7FonzHsGDJwSMduQCffBr0MRUgtGzmw9OU5csTpPD+gNq+jXRtBdTC6QLnaxCE/KxBA6cgfjUhbw/4IT7PeWxvdRCbnhmcoLdgFwfl53E5444+pFbHiDVbTwbY29ta/aor54/MZlkChCcjAxznnr14znnjyOXUYtRkZ5YZp3ll3u7Hkt1z79zXj4WlUruTl8B9RKjTwcVfWZ0moeOfEOrq0ReCytWIPkRIsQIHTIGOnqcnmsaHWLvS73zUht3cKyjzF3cEYPA4BwevB96zC4iuCx2TYYdJeePwHP4cdutaMkMpTYEt4PbacEdjnvXqRoUYLlUdDnlXrS1udf4c8beKPNa8/tTC2qhowxM5GflKndxjGevZe+BXungXxpZ+LtN0/TdQe9TWbWaK4K3kGwsrccMoAOd2RwOCAc9/kwCQTcODEvRdu1CMd8dh9c/Stvw94it4njWC2dtRtyZo7uS7ba7D5sOjZBzgAABee5rjxWAjKPNT0Z00sTzWjLc+1PiFc6TawxW2oald6KJMGK9hTem45DI3BHQ/xDB+oryH4V6nZWHiOC20/w9qryRl1tWhfMMmQf3kin7pAOc4zyeO1dv4C8fW/ijw4+nu+m3utQozrbTvuMrqpOVwSrAMD9z5cdOBXm/hKbxDpmu3elWWpmKSa5YXcUUGVGVAyofHUnBOeo685rzYSi4tT3RTUo/EfUCIzxIXlVmxlsDjNAiRF5YEZ6HmvPPD/AIoltdAtFe6kmmN4LN2ljxsfoV6844yc85zXSHVHKndCGcnO4dq7YVHKJk8PJMvat4g0nSpLZJJVBuJ/JAX+9tJ6d+lRXmuGOQLb4Ix8zHqScV4v8aPFOmm/0qK0u0tHsr7NyrHLdMjI3A7TxyOPm6ivVNI1Cx1bRUeziTyzwknUMR1I9RnPPSnFwjq0KNFt2BdVvEXmZygOTzz+dZGvXcF+4dI2Vjx7AV0L2F1KzFhFGCm3AGQT6+3as240Fg20jMhP3EOa2hjKUJXL9jePLc5kRspPetGy88x7IoAznoSozV5/Dl+rcKAvqSOKs2FldwSbRcxqwzkBskVVbMISjZMujh1F3uEWifaLM3F44glyQS3epbTw7LHco7O0kS8tsPWrJuJXlMdxdOVTGNqZ5FWrmLUJWV4tQj8tht2kFT09K8aeMqpW5tDWUXHsYOpadHFkZjUZyMNnFVTBBxu1HaQOgBrtbLT7IwFLmMXEgHzNtNNk0HS3ct9ldc9gP/rVUMY0rC+sU09UfBLfDfxZ4dku01/Qb21gjKgTqu+HJ7CRco2QexNZUMEk51NDsi86BgpkbaNyKjY9ycEAepr23RPi1ex2Ngss7wy2jxqkiKFEkIABRiASVPXHHQEcgVsaz4m+Fvi7w/cyat4Zjsbu3BlWaFCDI/ykB2TBcMQFJJB9CCc16KzGrzv2kPuOZYG0Uos8x+F2n6XfG+huIJpNRZkNj5D7ZS6iQ7QegBA5zkcdK3PjLoy6HcQWryLPKkRuNkoG7DyvhBjjjheB0XpXdeEfBukxTx674Vuku4ZIp1t42dN8bQztDHKCMBt6yZwQRweuRjmv2gLSTUvFFgsttLIItNSdwDtYtvcnnt1z+dcCxPPjLX0NMVHkwdjzazE08/mkbkS1jbEgw8aqeQv4A4/pW3pNwZbU2w/fW9y25BIQ0m3HJB7MMg9PWsC3vLt44dQiZgnmi3dQSOv3gfQEZ6c1ctzcafqdoyRILVBiG4VDtBJyRk8jDEjJrvrU7ptnztPcy30i6ttZhs7JGZHJw5bO9gQeo7DjJ6cGvTbGW60LR01F0gSdgmyaZAfK68+uQQygfXoc5vW+l2V+IdQuFikUSNJ+65LPwcfLyMkZz14A6mvOvij4m1bUZvIuZ1e12CW3Cn/VhhnHHGemccg8dq5I1HjZxj23PoMFhoYWDry+RzHiLUdY17XprjUrue4nduTySeB19MAD8hVaZ2hcWqJA68L5uSMnuc8jH+FUYY5JZlluyFSQbEDHr3J+nX8Dit7wFbw6x4y060nVFsmJK8ctgEKCfr+vvXvygqVO62SOOF8RVUW9WyrdbIB5lzaxuTw6hwRj/Pv26VNJNZyWKtbCVk578KfQkDp04rvPHvhiW4s55gYleAYcKNpzgE8KvTBXj0I+teeaJpVzfzqLYJtJGX+ZQo65JPHbvmsKVaNWnz7HZiMLOjUVNa32ELOysjZXjKKp2jd2Jx6Eg/8A1q1vDmizT3Ec0RlCQ/vLgxjkIpyxAz82PQ9xWpF4PnCiSSeNpgNyQphncdgFHP1JGBmuz8E+GbuNwRbOnZoRySv3iT26EdM9/wAOTE41QheLOjDZfJ1E6iMT4YeLZbfx5Dc6izQxicorRQxo6wn7w3YBI4U8k4y3dia7/wCMNsdN8TJHbyyJBP8AO8qqFKltpySMEnPUnqSaltvDVsPG91qen2sMEabAFMe7JAHm8e2SMdzxXNfEvWv7W18S6dGJYURSGK58vgArn8B+PpzXkKrHE11KCsramuYw9hR01Zt6x4kitrXTNBBLpHe/a1neT7x5JJUjbnr1/qa9y0+Sym0m3lbUYv3w2CUSAgyZx14BOeOOK+WoGhexjZbeJb4Mu4Oc8ZP+Ir0i/wDG0UdtoiataLeaVHbMlzBBGACjfLwCcEAAHnrntWkoSSSicdGtf4jD+MK39z4jtjrWi2dndW6sA6XgYXaAhVcR/wAIO7gk54/2a9c+FU19q2gsb5bSzW1EcUSxRlSwIyHI6LuyuAOPf0+efHM2k6lrsd3oVnfWlnGipGl6xkZ9rZONxO1e2Mmu8+DuqaVPqlm8+py2tpaN5m2WciHeFyobLYLDLfw5GBzV4nmhGMkTSnzVHY+hoLeeAgifd/wGrCmUnlSf0rNsdTjvrSG6gkIimyYiw2lx2IB7Ec/Sn6lcvbWM1y8oCxqWIzjNed7S+rZs4NvUvPFGcboGJPoxoS0si/z220HuT0rI8N3r6voNlfhxieFXOSepHP61oLaKfvSj8jWU6isQ4crtcvww6XGCAImz13GrBmh2qkKg8cBEz+tU7a1g2gi4kJ9EUg1daBwBtFyw7EyH+lc/tl2OSq1fVlOXUmgJ3QOfY8VE2pRsc7XH0NWLkOx2mJenOVJ/rVP7O/8Azyb/AL5NVHFG9ONNq7R8KzWt1/Z8cEN7bs7APtmhCSKT2IGfwxnIxwOlYV7Z6usbO84l8pk2gfKDk4B6DOP8KpaFealcatHbtqk+yRlJZgQWDAAcLk5wF/zzTtKlv725eO/vriWPeqNlz6E/p2+tfdeynTbbaMI1YSSSvqegfDjxldeG9UiklQSW7W6WxKHiNJHj3nrgkKhwGIX+vc/E25sb+w0yO4DPJNZOYrgyBZEaKNWCsinOPvnHUlsA8Yri/AtnptwbqMIJbmSJLe2jYZDSNhD9MDccnGOD6V1HjGxj02G0knKhry2N2Wi+7HI7lvlxyExtUZGfl9jn5/ETprEKysz0pxvhryPLdENzGbeNYYntZJcS5HDFcHnHSut8Pm3aMefFLPuLYDIFCjGOAOemT/nFYF9Y3F0Y2kRLaWNyNy9GPAzgd/l6YHXmvQfClgLXQre8a1Mzwgl0jfHmbxtVkOcZB3Z7ZAyDXRjq0bXPGweEdWryovajqF14Y8LXcNhBbRI+W8y4faxVuE2qAQSApOTjhu+a8I1CSW5nM7PsjCnLKCcD/YB/H9a6v4g3V6utakl5E0YKgxl5RgoSAMEn5gMDgZ6k9jXELIIZssA1ucKrBcA8/wCR+tdWWYf2ced7s9bH1Y6UorRCPNFdzKluG2BS0sjtu3en05Hauo+G1lCuotLK7rHbRb1bPKsG4/rXLafDDJcTujNtJ2oNucr1x+teitYPZeCbnZhGnQbC3BPHI9uc/mK7MZOPL7PucuApycnU7Gr4i1WbxBog06xuQrf6yeVBt3jHKjHbGcg+g9K6HwP4dtrDTYjIiln+ZnJOWHYAccHjOQc5x2rhPCeuWMemD7TIqbDh02gZ7jt2I5/Gu90XVobh5lZ2ECAtkHqB3J/zivKrc9KPKtj2sJUhUqe0luS+JYriK0eS3u2SRRtjWLIOfbaR+uf6ib4c61rWgaxZ33iMQjTowzElh5hyDuGP4sAk9M5wO4zBDrmmzah5Rure3jDfM0jgj9OlX/GWjz6tPoC2ksbRXDzBcMNoVFictkH+6x6emeOo49laRtjbxg5Qd7m9oWqR61HqN1e/6LbQw+fdSeWFVpC5OPu45JXgnOQeCOuHo3xH8K3P2yTWfDH2eWAM9hNbu22faRlGy3PB74GM+xrM0XUtQ1GK+muZzDoeWhs7IttjEaHBdgOGORjnqQT6VcuLWy1fTVexs3mUBow7RMoIxxjIG78BjmsqOEjGTv8AmZexlKmudmpF4x8B6yzXNx4ZWGAr5haOQq5KkkjbnDN14IAI6dMDopPB/gLxJYLc6PrXkCeMhFYkLEMcDoCo5By3qvTIrye+0iXw40FzDIbrSbmQNG+MsjZzj1/X/Go7C9n0y6lvtOvYo/PjKPGXAW4XB4w5znJ4OTjrnBrd4W/wSscdSmr2asWfH/w88ReGNRnnurd3tSVEVyuSrk9ACerE5/yaZ4cvbQgQf2aJLx22LBs5Eu8N5qcH5uCMdOfwPsPwv8VS6hpg8KeLLee6jkTcPtfLNDuwrbuu4MQMfUg4wTx3xU8FP4W8WSXNsqi1lQNbXLDJjU4GemMg8HPJ9KiWI9pHkktUcLpOhVuv+Ad0PE8F3ceGJ7SGWC3adxHGyYeVfLZVIUHABOcZ/lnGn8T9RtLfw2yXLsplI2Jsdlmydpjynchjwfrg4rw+TxPPquuWN/DDJBDpsa5SGQxtKATucY4Byc5A6E5zWv488ZWepaWlhEdWtpxDCAiSAW0qfKQXLdSGyOnIHPtxrB1HNaaHYsRSkm77HqfwW1RbvwnBaCS7la2GwmVCoTsE3EndjGMgkcdq9BjEZblWP/Aq8D8BeKnsLIC51tLmztow8VogAmZtqhQeBuxu655I6Z6eux+I7DyFfzDvI5QdRXLVoVZOSUSqlJzs49TrrJY94YRA/U5xW8sMxt92APYVw+l+IrVsHLp/vCunXxNZiwI8xemKywjp05SjiG1pp6nj4zC11JWiVL6IGTcScgeprOYkHGaoat4n0+EsXuVH071zdx430pJmXzpDjuErClhsRUvKMXY9Gjhpxj72h8LaDA/9qwR/wkqS+OgHGa09Ei3XV/HgE+bEQwOMcr2/GotFZHurWNCzSIm2QMOAvmE4B79TW38N9C1HxB4kudI05DNJIyHc2AqgbSWY9gMf/Wr9HrSSTZ5tKLujtfgddRJ4oUTW8rwyShAoHCOSwBz68+3U++ei8VaRrWqeILGz0yxvNQkmtPMaO2iJAhMz7BwDtAUqM8DjmvSvhn8OvCXhpfO1W+uL7UsjeI12QqwH8II3nB78fTrjqZ9RUWR0yC2hjtomxFhAeQMDBwMjg9vSvBeBq1cT7S1kd9XEJ0fZJanjth8G7uJorjxPrENhG0R3W8SiaRZPoMKBjbzu9O3NYXxo1/S/DOk2ej6PZNHcy5cB5MJEq44CDGQWJPzZHXHXj1lka5MkK7TtAkKglg+MdeM9vf8AHivmX45PFJ45e0gV1Syto4MNjk4LZ/EMK9COAg2nU1sY0aror3NzObTbjUdNs9R1F3Ml9JM6qDnzAm0Dvjqz+lYuoAS3SIIhBEcEYOSOg+ma9p0bw/CPhHpEssyGe3ge8gYqdm05LBjggHDEAd9uexx5vNom4rc+aqNvBVQfnVeDnHoB39Rit/aqDt0OhRdWPmYWkadNcauLW2iAQSA4x+WT+VerXemW8mm2tk6OVEO7IbG0479/XtXOeFYM6pZG4gAF85yoj4G3HPfg/wBa6LWpr6+u7kWbrbWseUMhHYcGuDE1pSmj0MNh404NdzynVlOgeJLgkGS1LYJXouckevofyruvDGtWV2Eso4VS1KkyICT5p5IBHP5VwniW3N7qotLfLxoWd3JyX2qSf5frV/4VWpk12K4e/KfY1E+1VJLAFfl/XBODgAnBxg99eEamH55bpHl0ZzpYnkhs2drrcFhovlj+zpYNSKuDFcDiOJgu0rjuf3gIbOOwB6bnhe6ns/C2palO7+fBC0VvHznksHYn3UKuOuCfbPqcui+DfHdp5t1FNpOuBCTLaxl1Lbc4ZT34fHQnBJ5OKw9X8IXHh34Z6h9q+zTahK4ELxSAgsx2lSCgKhdxyDnG2vnp4jnpqNuqOujGo8Y3U0XYwvhwks2hLcahaRNEVZokQEEjO7fg9iTnPf6YpmkeH3muLq4SS4a5e7M8dxHcMqoh6IVztI/Dr3qbwzPcRkwh5b64tY1jc+eY4gpHHylggc4OB1wD6Guu0K1mfUZljguLOHaS4l2bS3+wVYnA7546Yrq0Wx7MorS5z9xBJcadPo2pKdskYaE4+91+YHpkZFeX3jz2k1xYm6cLF8gD/czjgggZH05HFe6+K9PL6erRE5jcOxA546159qllY3kc0L39tZ3CZZppMLlQM45Ye3r9OaI1LSsYVqCnH3dzG8F6t4itdQWxVp9SsbiM24tHkDbQ/UxMpBVueoHIFe+tEvjn4cXPh2+hnW+sAvkC7T/SEC7eWXOGbkcg85wcHIr5e1PSovsEd9Z3TvjiTyG+VjnG7HpkY9K9Q/Z38RXF1rVjpF/eLFf2zsw+0DLTQ85WN+vylmO3/eOeuIx1Llj7SK1R5klGUeWW61PP2lurfXXsXQREI0JwjMNoJB69eQfbjiq8/wBpRxDNJcG4UDEJ+4p4OfQDkn/Oa9S/aM8PW2keJ31SwEax6kVKlF+4Qq8j+Ecc46/KTzu48313Tbi5tftaOd8dtGXbqzNyG/EAZ9wK6KGIjJRl0PDl7rt8yTRLhILB1EbtLNKokww+7nsAc9fpwPbI9h0jWIbLRbX7TBCrMFVVjUqoz0xnr9a8U0FvKMUMUS3VwpQqSpOeRkAjnIx6dzXY6xrF6bLSrdZ3uNs4cSSEAjB+UHbjjj86ylpVPWwNZKOp6ZFr07ttit1jPb5STVz+0Lx7dyzEqehNcJc+JbhI2RGXcWBDKen/ANao4PElx9mZJZGdsYx7GipgvarmUUevDGU0tdTptUWWc72ZVHfc2APasV7KSRt0bl1PQg1zOqX8jxKsk5kJO8jPT2/nUcPiS5giWOPIAyTz1Of0rvo0asIJQOSvj6E5e+jyPwlYXV5rNvb6ejPdTOqJtYKS5JCjnp+lfU3gTw7YeDNBXTtPSJrmVQ99cj78kgQZwcAhR/CB69Cc58m/Zr0KK4W/8Uz27OkDfY7Y9d0hGXPXjCNt5BHzV7d5fmzSO2/5RlmJ+YZI/LkH8MVtVl+9fkeXTVqS8ycI0XJYI5xkquOOM4/PuamjXzGO4EIRlGBxuHHPT1P5GiaK2ls5Y3lLt90FefTHt6frUNsz/wBjxSbcqtuNx7DgfhnnjHT3q1Mz5GhRCUuXjjjfcwJBK4z6f0+ntXyP8RZ/tvjzW5U2ki7kiAHQ7TtBx74r6z1i/TS9Iu7xsF4bQvtLckqDkfz7elfIMFz5niaHU5YhcLJdC6k2yBA437iACOD+FarUEz6Zh0O0g8M3AuXiigtbIM0MkZeNFSMfM0QxvI25IySRnFeaeN/DaW+tx3VnIFsUgWXy3zhVYkHhuQBgnHJ9DzmvcrRZdsjI+9U+dQFG2UMCCvY7sj1HP1rD8b6db3tu91DZ7lt2w9wFUJPGyhgVx94KWAGfftyePERbV0duDmvaKLPMtPtIbGQTwxok1pGxZuhI2nA/DHFQa7Bs0KGMSBlwAUXJMjnjPHqefTqT0qxJLpumbbe6dolJ8qJ2jJV0PABwOMcDnjpyecanh/Rm1rVbQeYYwXKwqRkKmeXPuQOhxgccZOfOjFuSfQ9ucoRg9TPsfh5/Zvh29vHuTcX11a4j2Z2IGXcWH98H5MEZxyMnFeP+Czd2mtLavPNCi3qLNGI8d2XcWGCMEj25HPAr64fS00qz+wRXMsltHGxtwyZMMSqu4biMEAA4zk844HA+RtUMui+Lpmjbzv7Ovtwy3J2PwCTz1U169FXi0+p8/KS51JdD6I8KxT2QCOuPNjwrLyQvOMk9On9K5j4m6hqNxCul21xJGFjWZpEbI6jAB6n7ob8BXpM9utlbJIGCM2Aeo4DY46Y6g1wHjxBcRu0QUpKjFgG5GBwD9c5yK4qtCENbHbHESluQfD26S7l/tdjHbynaksjHOHAwTjPTgEfUV6FD4q0e2iKm4aRl6kDr9K+Yn1TXdIjkltyyx3Dn5JciN8cHnge3Wtz4f+N7i61ZLW9tljbZvVk+ZSO/FRWwlVRc4ao6IZhTclTnue0ar4klvkeO0tZTCwxuIwQK5rVtPK+HJpLpN87hm3EZ4/wwRXe6RBZ6hphePZuAyQKyfFNvE3hy+cI+0QkAL2bnP/664YXcrs65y5lY8S0a5dNIkiSQBrQfOPvblcHBx3GcjB6967XwHbWmsYRbaWHxDZ/vraRPuvwuQw+8TgEg5A49zXk8LXEOpyW0Mr210juYXYnDIeiHtgk5/wA5Hc/DP4g3WgXUsVxZWd41yrwSxSlkIzzx2BJx1HYfSvRx+HnKk3Dc8jDV48+p618bbuQeHYNIu/NuNTjjR2kGNgAQlznkA/MMrjOMeoNeKXOpvp0KszGSdsxSbnyCuMcrjI7flX018S9HtPGHw0t9b0m1hi1CNdjwM4zDIDtI3AgblG/APrxgkZ+d7PRBq9i9k03lTW8rIBI4P3gT79DxnpXBgHCnT5ajPMx16kuZLy+4oaEXtIPOkZYmY5RlbLAZHT9K6DUJbG1nhuorR1+0gSGaNwU2g4cDHXOM+vQYPWsrQPDeoJqVkjxJuuSIYyzlU35Kj5j15A/OrOuSyQ6hZRvELRI0LMdoDIc4IPPsDzjn610VUpVLowo1JwVj2fwx4d8Ma5YwzwXN4w+yNcNK2FyqlRk5BXnnA7Yrqbb4RaXfaY17a6lIJYwCFeNX6jPOCPbrXi9trD6bBcQtevHp8iqDICFVoyfuYwF9R+VfS/wo1TR/7J1SOC4YCORV8uZzvG2NFxg9OgH9BXFTrVOZQm7R1t9x6deco0een5dDxnXvh3dRXpLTbnJxHi0ZVZgCcDbx0Brm5PB+pC5mj/sK6nMb7DJkgOcA5Gccc16xqniwPpPhu9mw1yupMtxbqSZsFXVTt25+66n8R9a6mXxLoMd7dWjMN9tII35HJKK/8mFdlLMJctn0FOCerR5l4d8Pjw54M0vR4YwZLVCZ5E+b98TlyG2jIzuxkA4AFaUe9LqQSq6FzgHGQ65BAH1YYA9zWnMZLh5YF+SRH3FcjODjAPQ/WqF1btPpUTK7o8BHPZgvTAwcjv7c13ODhuJNPYW1uEj+1PMqF1kIGR8wbJyCep+YY+hqbRZTcaXEoBDNDF8hBwFYDjPflawPENwLa0lmWNxDLGLkqijClThwB+fp39a2NAubey0ezjIEjmJNmeN+EGOfb9cGiMtSpR905r45+JIvDvhWK0isEvbrUWa2jtmyMLtYMRgc/MV45HOPSvmvw5qNjZala3N5G9xbW0m54rRsMQQRnkYxkjOevFeiftMa80ni7SdNgZZRZWpklweFeY/MMkdNiA/ia8rR7EW80FtYMkkqKjSTPuACuGOAAOSQOc4xkY5zXoQjpc4HPldj6Ms/jR4G1GGWCS6u9JcphDPbsTuzwVMe8AcdCQBgV2una7ofiiKGy0vxFb3czLIHtbS7jYyhlKkkElvlOSPu9R1218ZCPypWicBsgYIP0OD/AJ6ika3a2CgowRuN2O+ATg+vNOVNWshRrSTue0+Mra/tdZi06SyaWWJ2EssUR4ZW6njhehr074ezx6ZaPeS2/mXMoCCYqRFFF/dBwSXYgfKMgnaMq2QPla3vNRs4mhtLy6hRs/6uYrwfp+NN1Txf4quYVtbnxNrM0SNujV7+RgpwQOM9cE8+5rkpYP3rp6I7K2Obi79T7GGQzm/VZ766IJWNDtj5LBM4PyhcDjr1PWvkDUdOu7PX5ra8V5pkmYYUk723DnPHXr+NYUTTb2ZpWeTrvbk59f51teGdMv8AU9fsdG0uXzFvHDeftwY/77cEY2gE4zzjPcV2Klyo4oV+aVrH1L4eTUNZ0TSIrs3McotozcSPyTIVXIBxye+emeuOKdq/gKPU7RLMahcLiPa0yBduASc7cd/QHnHX13vCWitZaTBpv2iWb7LEN8sjBndh3ckdflcE8ZDmuhtpIZJljUhdwYg5LMcEdvow/EgfTmlCLep2KUlsfMXxO8D6h4Yso3vXjm0xbhoo7mLh3JBIV1PAztbGM/dOetcb4TSS112C+FksVmCVBbk4PXJHXGK+s/ilpNnqvw81SKeMSxLZyTLG4K/PGrFWzkH7wB5PYZ614D4C0k3+lPhmaWKTCW0pAYqQCGBx0yT9awrP2cGj0sJh/rEfaPdHq2g2wtlSaHd5DjkDoKseIrQf8IxqTowVDGTkDpx/9ao9BAtLUQXLGDjpIMYJ7Z6dc96k8Rsw8N6hGr7oZLVypB9P/wBdeMnY77HyvrVw8OttOd5HEqsp5GQOD6j/AB/Ctq90uSa0GrWqpNLGAzRqMgx5ADHntnk1H8QLCW21bKx5hRQMLxx7f59PSrPhzXJ9It11bRpnWWPOYh/CpHOOPqc//rr3XJypxcDwlBQqyjLY+jPhrouu+HPhhLe6hcebHf7ZUQv9wHaVDZHUkkHHJP3ckivJdWlt9P8AFUeo6dDJDamNSZA5beO7HGMEknPbPoeK7/8AZo8b2SFoNX1Ax2VyViS1b5kLMSRgY+UAZB9selO/aL8FtpWoS6vYxwrbTMxhSOPhm+8QXB6/fYggDheSTivnaUfZ4mUamly8XJy93fqn3PJJdakutbafEqQpdidYJJG2ZIAYld2NxAHTpgDkde6m8PW409r3TtXsNRNzCpeCVzFIm5SGUbsBwGwNw6kgYyRXjR8+5gupCZ1l81G8scgYIHQ8E8jrXZeCdZjQrpOoJI2nySBpFkVWy2MbgOfxAIz0PQV7lXDRrRUYu1jgUVD4kR+IzfJDBbMbiJEk/ewyJ949R1ByeTz6V33hPxTqOjQ3DTSxahLPaMlwbpMkZ6ZxjJGOp5/lXI+KtAdp1udJupcICRF5hkCoMZKt1OOOehXB5IIGomo5fRI5NJbzWCx3GfmjkUjEezaQQTwD1weegIGFfCuyildHTRqL2bT3K99rl3LbRybXWRXAWTcfuqSQAvYZYD04HSuw07x1pTrNc6jBP9suJjJMYXKKx4GcD2Arj9fSFrW5uIVntoQp3ReWApK7QdpPTucY7fSqfh6x0fUdP+0XIlSTdtwjYGABisYxpVIc1ramM8VVhLQ+kbjcbqKZHWMuRw3Ocg8fgB1qJ4lAaVSrI+CnIYY4PB+gz269KsTXVu981qbgCcHIVvlZunTPXv8AmTTLvylmdHuoxIFB2gAgnrg89K9eqovUKV0cxrEfk6dPctbwyxxSfMoBA2MMP69OOM54rK0W4t00fSpb6YGVIEMMjNltyqN3GOuRjH17Hjb8YEHw/qqq/K27E7euQOF+hPPpn6V5H4w8RyWPwx82I4kuEZElCrkAnAbPvuOD6+nbljG8kkdTl7t2eT+ONcTX/Geo64yA/aZvkbttHyr+SgD+lUbYB5PLbqRn5j6dOff+tZVmwZwzsdueMVo2zbV8wgFMA8jv2r1mraHjuXM7kVwjb1O7JUYBx1q8IvtEMcyhRKw2nbyWJ+nf6n+VROjMUxsDHOcjjGMA5/x9KrLKUmQgInI4B9OPz5pPUqMktxdRU2cZVgoLAZUcg4GOvr/Ks22t3uHyD0yT7Cpb6fzZiu4gdxnrVq3hSOJY2+R2GZOc49yOxrSCtEznJSloNvcIIoMhgyBiRxtBPI6fhXrv7Mmj2hub7xFqMMbQLNFYWxYKxVnYFzyMhsbVyOztXi19OWnO0nHbPXFezfC66W18D6RZwm6Seaaa+ZbdMRTlBI2JGwcFfJTIxyj8AnrliJckLnRl9F18Ryo99sfEelRazJiVpFjg3rJDllET5kBOBzuCAADPUYHIrds5rW78l4JY5IDIJIpo3BAYMQec4zyAR68c14P4T1K6Oo3/ANpvo932ORYStuPLKmFncBY+CcoGAdSCuRzuU1saH4glv7Q21xHb26W0QwEneNxEWEbRb9hSP59hcx7cFcdiw8j27W59ZPKVa8WeoeNzCfAXiAMBBLa6fdiPLBlx5RKlvr8vGM8jjvXiPwRgju5b+3lY/bkWCWBJOpRQxcJ1xglSeucZwMEV0fj/AMQhfh7r8A1NJZ7m88m3uIJCRLHIUZo+uCwjzgjjaQM5DVi/Dzw9ql94Bk+xWymC+uWKzRoQ0ke4R+W7LltjMuSoHGwZ+/uS6l6kDTCYf2NKcZO2qPTFnWRRFKiEfSqF1b5FxFFkQyqQF7AkYJ/rWJDNr9tb2s7NLqk20PNhWk84odqxIFBMYeIRtvI3HdnGSVrQsvEFvJJbreWqQyzSMgMbEwoQSFTd8ysT8oJViAc+hxwVKDWxq6UltqcP8StAgubGR7dG80RgYY5GfYV47Hp7WerbDIYpC+CFYgZPb6da+mZ7zwzqfmrHrFnkOF2O2HAycsQM/KByT0ryz4jeD7eSCXUbPUYAYjjEaPydu7G7bjOM/KTkYOeldOFqyj7stjzMXhfaWlFah4JtovDvmeJLqO3vdNt7gefalsSRsTlJBx0yMYHIGR0Oa+lYIrTx74DnXSNTLzTQhljmYSBSU3bGU465xhuCMnmvj6wbUrizlgeaOSXbhwy4JxyAR0/+vjmvZ/2cPEV5o3iO40ibT0EN5BmR1PIkUjb7Hr09ST61xY2gr+1buzmblKPLBao828S2b2+u3cF5pssEsrsksP3Sg37vl4HPy4/D1zWHcfexbw3iuD8pZWw3qMZIr2n9qDT7dNS07xFZbLYagMyEoGXzFPzE8AZPynPXk8V419ukaIRHUk+owP5N/WvSwr56aZxVVrc6jwf4ns30htK1V5osSD7JdLuZ7Vw3AIOB5fzZP1z3IOyLCZfMheCOSF2LOAA6ZIIyrZOVODhuSMY7HPlsszQxmQXsczH5ihUjJOR2zXc+FdY0q+spLS83pMRHDazQKRI53Y2Fl5yMLtJHTIJ+7nssc7kobmndQfa7dbHULx7V1lVhK4yXjUHJODgtn73QnAbnk1F4j06ztb2O3sLd5IkiAMixZEhyec59MD6irV3aMXKC72iIB5d6jMJPCzLjnHQEZwCB2INYdxpF1FczH7VDukcyN5l80eSe4Hp6enTtXlYjAuU7xdl2Kv5XPoKWw0+bT20/7WdS8ggrEWSSWEZyCCMHIx6nHT2rOgkdTLaSXcF7brtSETS4uYSOCsitgnAIOeTzyKyY/iLomoX8sOo6Q0ZLbobyaJRGW4HH8Sgnn5gMDO5ugq1qsNvrVvb3dm7SdJ4ZYXWXaccYZDgpy2VI+nYjuck9jpjCcVaSOa8fXVxY6LqenxyTCUKM7uWXcdv8ifwrxf4lXMFv4Y07TTKDcoqJs3Zwqrkn89uPxr1jWpZ9Y0x43iaC6tyyP8xKNjsM4yvGQe9eB/ES4E/iM2gOTbptkbsznknHbjA/CpwU1VrtdEbY2KpYdSe7MSHeCmxlBPf0q+kcjKACrhRzye/fPtmsyMOsmCAfrVtSiJgkK3fJxmvXkrngwae5ctxMW8vy2+YgDjnrg/n0/wA4qlKFXaUDBcZz0zj/ACKu2yyOUw4CHIIGM4/rTpI90hWIIQV3Dd298/TNSaNXKFnaO0gmlBMnVE7njrj8qdqNwkIMUUm92Ubmx09qW5vxbh47Vz5jcPJjBI9Pp/hWUY3Ybn4J7+taxV3cxk0ttyOeQuxHrX038JvCa22oaJtnLrGpm2NA0kLOIkOdpOQ27kNxnCkZ2sD85eF9OGreJ9L01ywS6vIYXK9QGcKT+tfcD2sOn3NgtshhW1jVSF4G0YU47jhj3rnxkbxSO7K8R7Hna3M/SvDz22vOly6x2l2ZYV8iJEJ3Aqj5Cgb9oA6EDjHHXMk8L/Y74RR6cqRi7VppbECJiUywIA3YBWCNtqhcmRQDwa9G1mzimg2IxAA3Lhjz+vX3+tV5ZBqOnnay/bEwoLA4WVehJ/HHv/LzHQinY9qGZ1l7x8z/ABDDpqlv4Y0820he4ZyttukkMqNJDGrbmJDEYBAzjGRnNfTXg7TD4e8M6Zo84t2e3tFSTys7HZR8zAHBBLbjyMnr7V4zqlvYn9pLRlkjjl2W6yyLkliQkzxk44BUCM/gK9vsbq3lSa4lG1ycJ7rjj8z24GTW8FGKsxY/EOrCN+updubS3ubHyblYpWlWQAMDklkYcA9Djd+Bx3qtd+E/D13EVaz483eVI+RW24DAHIH3sZHP3uetSwXBltkiwVKAbgQPkznBBq5BeiKEjaGbywBu5J5I/DkU5xhJWPNhXq0/hdjyq98Di38a2lraW1lHazu14lybcJLDMoGY128FQE3gMNuV2sTkhkj+Gp+z3cWIGFw3MaSsAyh845THaPrk9RkV6FraW51yG/jhl85UkiWQHBKSpvJ6E53Rr+ZHNXXxLIwSRCyyMVyAQM5B+mc1nGjFHfLNa6tZnzL49+HupeF4P7Y01GvLaIEXUZly6D1+6APyPfsah+F/jt/DmvT3d3Ztc2t7HGu6Yk429BnnIHGDzgA9M19OX+mwX1s0FxGDHIOSRneCP06/pXzhqVjbeEvH0ug6vbpNpKTLJGky5Mlu/UAjJGPmXPXjI5IrLGUIuk9LmdHEupO8j174/wCmWGsfDSz1fSo0njgwwSMCRyrLztPPdFzgdBmvmCO9eKTMemuqBdoQxLgfljNfUUvh2QfCkJoV801g0qz2+5ifkJ4XOcgbScjHc9RXz22h2lnJ5c12s0RUBjNLt2ZGflHXqep//Xw5TXl7NrzMq9GNr3vYwZboSKXfTFCAYDFCo5+h/wAap2t3KbnZDAUgf948aIQvHpn/ACa3LyxljGLa/vGhGSNu1kCjk/N7Z9Kz45EW7IXUJGtZFzNI+GB9CBjOc4r1lUfU5OSHQ9B8P6nbeKbFLW/vVfVVdmtZpPmMq8ljnv0II68E+pE/2G4VVjtb/TbNI1CNb35+eNgOQuRnZ6fjwK8+0w3tpfNa2xjkUx9H+8uR0IIIORkYxgjPbNUJ9d1fS5DZzS3jsnALS9ugGD06dKFNSehSg47npK7mj8kxj2OMY+tZGk/bvD/iRTpzKLW+YJcqeACTw4/DqDx07jNb3mIFYsuTjCis3UVkKrJEwBQ7lAOcf/q5ryYVHCTaPpJ01UgrnQ6hrEM+naxpFtbLBqUTruKjJljKgjGO4OM8g89+a+b9VgltrxvtH+tcl2B6jPY19Q/Crwl52hNrutXEksl/N9njkcZB24YH8RHjPrivn3xzYaPaXUl3Dfm6V2IxncwJzgk+vHNaZPiqcsTVhHXY58yw8Z4ZNNe6cukrc/JuP8qsRwkuDIwxjPPWqqXUURUpG+0ck9KlGoxyOwO6JW/uqDgelfTOLPj16l9J4LdQHZArDJKnJPvVS51GJ1ATCKBgbep9z+lNhisS2PNjlY/89GIqz9hWJGd1gSJerFd2OM8dzStFbl3k9ijFNZs2H3KPXGafM8KxLJ5iuMY49fxpkstqpCoksxx1ChR/Kqc9wJMDyAir0C1pymMp2ep6P+zbp41f4yaXIQois0luZOOyoQP/AB5lr7AcRXN5dRxq+Vg++eCSOox36dPYV86/sa6Zbyarr2rBf9Ihjht4ucYVyxf/ANAH5V9CWWItacsVCbSqlhy3JJHuPeuPFO7sduDi1G7NHw7IVgNpNI+6E7FbOS6/5xT7vTGs7hryCISCVcTBW6DPH/6/rUF/byi7ju4ssR821VyMcjj1NXGg/cNNbXBi+UiPpgg8qcHrzyMe3483K1o0dalfVM+d/jc0/hf4l+HNbheWXyY/ly+C9vG4baffEjA9+elep+HNftdTtYL2yuFkt5VXaRwcnqQDz/F6Vy37QmjvrPgScyxKdU08m7jcqFYRr/rQCT02DcQO6j0rwbwh491HQreO2iZZrVST5EgJAYkZIOcg8f1xmplTco3R303GpFRfQ+sJ9VOR5chjbYxJC/THHPrSS6tEI7dZ1eNmwQozjkZ/Hv8AjXhcPxNkubXzJNOfzQAsxgkB2qSCoGQPTGP6mnQ/E63jeRns7uRYl+V02EjI5JG71PqevbrXLyVTZ4Rdj3vU9Yk+yXziSJntGTDAk9wzZ9OhX8O1a95qtlbXAt7eUTOy/NGMkAk8e2T/AJx38ItPiZaCWR7iWGKJ4UZY5Lcljzlsk/xN8vTIAXjnrs6d420S4drpNTsWuJAZCzttZTyAMHngYxgHt6GmqlSO5Dwl+h6uNSUoY5pNmPvqACVGDjH5mvn39qG6W58W6M+n7JbprNxIVOMqr5Q/nv4rq/EXxB0q1jfzrqOKZPuwodztnphc9/8A9eMV4vfeIJ9X8QXWp6mRHOdotkPzKiAnAB/E59yela05yk7tbGNTD8h7j+z34yu5NG1XRr9nuYvIVhuLYAQKmOO+Noxj86reFvDNtrWu31jdbokgZVwUJDfOikjbjg5Pp1rb+CWmeGtS8K6zNo5X7dNapLNl2bav8YwTzkqxP+8OPXzvxPqOrabqzvZTTW8UhyNrgFiGBA3q3RflGQc5WvmnTnXrVIQfKdUq9OlFztqtzF8ZW8Nhr13ZW8aBIsoGIyoC5wOfwH41h3JuRq9rNdLAzBVjjWNiwQHk7uOnH1+tdRIlxregXupXtsx1AM0iKg6pgGQlcr8wyCTzjBzjqMi78O3FjpVhrtnDttZ2273nDFHDEBSDkA/KSORkY54OPcws4qHK3qtPmeZWm5vnS31Or8Oafb3fiW7S6ZpdtjC4WSPyghCOeD/EB646k15n4ztZk1GAxo21rcEM3RvmYZHHTjH1Br2/wtp1hbePJYdW1dyG02CNDMwj3bh8wQgYK5bGcE53Djv5t8SdMuLfxVPbWNtctFCNh8uFnUHJJwSB65+pNYYeovbN3vojuqJShym9pV9EXeGbKuCASeB1q/e2ME8GVlHOM4HTpVfxXoUujNA91cILmQAAk/63CqQ2ffJPTtUWj3X2hTFtxIuBgnNccKyqXkj3HRcEtTs/h54li01Lfw/qh36ctwHtpmOPKckcMSem7kHtk9cjHgPxRmivtdu78W0cfnXMgzGCFZQSFPPU4wTxyc+9etmxUsYbgZQnJOOleZ/FTTpLYQ3VuS8AJWTj7hxgH6H1Pf611ZZQjTxTqR+0cWNjbDyPPhEucKcgjAyalEMzJuiiWXnGMciogylgu4KpONp4qzA0KjeTIrAgjAIzX1LZ8faLIWW7U4aK3T1yvT656UiwX27cjCRQcADDD8hW9/ZdqyiW4vIyxOxGAc5I7ZIHNdnb/Drf4ak1KHX9Jt5RG0i2jiXfMoXI2uiMuTnozDkEHGKzqVo01dlU6Kk7I8uleaKMB7SM/wC2M9fzqi7FUO9dznttAArSlIdtxuWY+gPH5Vn3ACHpmt4swqwtrc+nf2P4lj8B6vcH5ZLjUPLPy9VVEx09N5r1PUhIt1mBfu/N1JHGeP1/QV47+yPq23wxqemSSsQl15qgtwMoBjBPfaT+BzXrV/qCNKy53IOre/0rirx5m0ehQdoL0LlnqV8m8tbB2JGG6YPTB9sY6Vcs9bXLCa3aCFiSxdfkBIPpziuZl1OAN5asBIoDMuOMD1xxg+lQSeJFht3YrI4TjYVwW64ABPHrmsU3Hdm7cXsjovFceiTWs0Nw0YnuAyRqSD5i7SGGCc4IIBHHX3r5L8eaFo2jeONS0jSJXms4XUxu/UblDEZ74zj8K+iYdY1GZZVvNPtLlGZjCdw2jk4UlsgHkc4/CvGvjhpVlp+p2Wq2mntZTXrSC4AZirONvPJIXrwBxiqTudeCqRhVXN1ORsbeKWZiFRiEG1V4L/j1z+B6nOOo1NP04S3lpawM0VxPcJ5RZQ7Y3YI+YgNtJAI9QegzjMso3lnaMEuTGwQgdOCee4Xbmuh8NS20Wq2QaCS4CpKJlacQCSN0KbNxyQnXnspJ4ySMJn1CgnsSeM7ea41qaJ4XQWPySK0wuHSY43/NhepBOAMBgcAZxXHak00DKrLlpEDAMOApHB9fofx7100pZkVxOqyShiY2TmIsSSMFQMDbuG0AA5Arnkh+16nFDj78gXHXj+dEHYzqwVtDW8GaDLqcguJR5bZzFk9ffB64IqXxDon2vxEkEkbQxRoBGe5U4BP55r0bwfpQe2jDL+6UBd2AfmAIxz2H+Nc98Xx/ZssF1bjMG3ywCuCO/wCJ7/RgO1crxElXUV1PLqUVKlKT6HZfAG11nw/4pkuYrVjZNZsZpQDhohnDDjGdwx/wE+1YHxUsy/iCdjbiZhIFyo2IHJyWAHJBHJHYkgdK1/2X/G8v/CQJot5JGbaYSrtmXruC4Cn/AHgeOc5ruvitomj2Ilvmmt4bUf6qLy5FO7ryU5xx6Hr1rxqtWWHxl5q7Zx1Y+1p8sFuePfDe6khj1G2u/LaIwTK8UkjYVmC7jjIAB2L8zFRwcHIFWrO1vR8Nr2NrHL3F0ADG5yrF2UbRu3Buo2hSSuS2AFJvW954UW9vdQfVreRp2IIeMqGzwWwckZyfQ/yp+geKrQanc6Sl7aQ2DkNZq6xRgsHUkmU4Ycf7XT2r0HWnO8lDbU81UZxVpsyp77zIvD9nDbzeem3Nw6bhgDO35gB8obcRjnI+pteKP7GutSF3BaeU80Ye4DanHEDLk7sLkcdug6V1Oo2HhfV75Q72QmWMSq9pOjwnOPkIDZJ+YnAHzcc8GuKTwvbwoIrmxaZl6GSZ4sDOSAowMZzWMVGST1TByq0nbc9U/ah0pW1C3umbK29iiyFVJ+bPP+favDdN1C/sNWtjbQ3GoQSFQJlhJPJGRgDkZyMfT0rqNb8e+NdW8OvY3sE89vIN7ym2jdsZJwuGB24J79frXm0mn3cdlLc3AuftUgLKsYAVCTjGQTn5cHI9ceta4HCSjGUajVrs+lq1Xh8NTpLddfI9eimW5lDKPlkUN6jpjr096XUrCK4hEWfND/KykdR3/wA+1UPCsitoVhIEw0NtHFnd1ZQFI49+Kti8hW4mhllAeJ8YPUd+n5/nRy8jaRsn7SJxHiLwJp0sM09ncLb3RGERh+7bJx/wHkj8K8zuIZLK4ktbpGilhlKOofILKcHOOpz3r2LxBcTyeHG1COSBGSeMx8Z/jHP9fwrzfxWttLfNdm4SV3+dwqBckdyBxyMfkTzmvZwVWclaR81mmGp0nzQ3JbeWOO6QSXELw7N2OW+ZuvX/AGsGuw8Lajbw6ZZNcOhlXzCqO2QMOR14yGAxyegAxjFea3FxGQ8Ua/KRgc9P8a9B+GngjxP4v0860t2NL8M6Ukkuq6rcw5ijVclgi/8ALZ9vRB32g4ytdGJo88Ur2PLw9dU5XZ5bKoMjEyggHlgBz+FVX2iElWYkHHWretSafPqDppVq1paKSsfmyl5HG4kM54G7BA+UKMAcZyTRYqE2r+Nd8Y2OGUtT0L4G+I5tI8QS2fmqsdzHkA93XoPbgtXr154vKN+9RcZI9cg+g9v89K+ZNJvXsNQhu0GWiYMo9x0r1K014XdrFMIiGZQWz6n/AOvXJiYtSujuwta8bdjtbnxS67PJspbmeRgsSAZaQnoFUAkk9OlX7fVbpDImqWxt50JjmidCpjbPzIQ3IxwD0ORzxwPLtQvd2xpyFG8cL1IA6ZOf8mvfviV4q8B+KNX8G+LdIcqy6xbvq0QtwTJbZaSUzKv3jEIW3cH5XBJIK1wVKzptK17m8pyexo+DPBHiHxDOL7U3i0fQYnlS4muCVuFEf3iqkgKAcjLfd2tnkBW8w+I3jfw5qOjaxZ28Mk0MwYWkLdYwDhJGOcbvuk4Jyc8YNeneOfjxp8fw6vYrLXYX8U6jujaLTw8kdjG24ARzKUXcBgl1Z/n6ZTaF+Y9YDX1hLK0jSzFjJvYkszE5OSeuf50Ua0qi95WNMM2pNyKunOFWZySD8uGHKgHPX8/0rqLLUXS0u5bfz18u0Nu05XcGErDIbH3eGfrnnAHPJ4CKQq5w2cVpxX02UEk7hW2qQgA6YHTgEj37nPrW06Z9NhsWox0NnVZkgaVFuFmwojV41yGGMA+xxj8zS+EmhGqB52ji2c5dsDGDz6enUf4HAMobcpbgetEzrjeWJ6Ank8Vm6eljepXur3PovwxcWLIZoZkaOQ7l+bKkevHGf8K5v4zlNTktVtI0S2RvL+6cbsAkn6qP59K8q8LeILzQr7dFOyxSEZx0YZzj/wCv7mu38T60mr+G7VhvVorhDJlvmXIPB7Hp1ry8Th5RrwmKl71CVja+E+iWmp+N7aKO9htngO5ADjzZV6D6nafwNereP9VFnbXKJZSJdRxksrIqkH5RuGSM/dXGffuMV8//AA31iHR/HsE72rPEso372wSCAAQR+nv6V7n8aNStdS0mF49QdZ2JCpEm8ylR6DGCASfTjoMg15GZ0JSxkOfZnDTlL2XMlornmFp4l0vWNQvYnt9SWRlXiG1SRowoO8A714bJ4Hauftn03+3buy+wXCeccRs6ebIgyPvYB5wvXryMY7Z7XFyrxfY5IoVRGbLohbdgbQR1J5Gc5HB6YOKkF7eQTPcJiZtvmcRgtncCATxt6k++K+hhhrQfL2PnZV+f4jure08NrMUmuLP/AEZXVR9jmBLLjBbMeST83BPYj0rLl0/RpGGdSjXaNoMcjoGHrgL1+vNbNvfX9r4GRvsFravBN5hUO0cvzEozHLZYk4BGQcAfKVBrQ/s3UtZSPULi00vT3eNAsM16I22BQFO0kYG0DH0rzVU5G235bnXGEJRVmcJd62tjCttcfZ4riKMRsFbO04wec8kVlz+LYECxQMSRlQsYHOT3465x+VR/EuNpJpFvLOWG5z8szBR5ke0BSfl3HndznBGBgba44W32a2tkaQMX3SkLkdOFByBz19a9vDYanKPNcvG16sKrildHc+FvEjzTXOkeeYEmG6MOv8Xceo9a6OO5gjmtbmclS2Ul7/N169wCCPyrxhpHWETb2EpbrnkY6f59q09G/wCEs8RXzWOiWmp6rdH96YLS3aeQKMZbaoJwOPatKmXRk7wdjOjnDpR5ZnofiHVYYNB1DThIiKSwiy3O1skcfjjHtXlfnX13PFaxeZPJKwSONFJZ2J4AA6k8cVPq1h4lOpTW2o2V+L6BGa4haM+bCqAly6Yym0Ak7gMYOa6vwBcx+DPBd947HlHXLm4bTNBLn/j2cIrXN0F7siSRonYNLu5KCuqjh/YQte552PzH6zL3VY2vC3hDSdM1yx0vXFt9W8UTyODo7ztHZacioWea+mjOT5YDO0UZBUKSzggxn6E/aa1GfRP2VtHsISqJqU9nbShoEhZE2NcAeWgCoQ0SjaowoJA46+E/DbRHt/A0V1dSsmtePtWi0DTJXyHS081RdTA9G3sUiOcEDf2Ne4ft4Sh/hlokBARjrKuoUYGRDKP6152Jqp4qlTb3b/A5YxvFs+ImY5wecVa0TTrvVtSisLJA80pPLMFVFALM7MeFRVBZmPAAJPAroLT4cfEG9toruy8C+J7q2mRZIpodJndJEYZVlYLgggggjrmo9W8I+NfC2nzXmueD9a0u1uFFv9pvtNlhVSSGwrOoAYhSPcFhXuqcXomczJJNQ8IaMHtLDQovEc23ZJf6jNPFEW7tBFE8bKMkgGRmLABikZJQaPhvxRZWsIa68M6PdoMhRJLdLsHtsmX9c1mXnw3+IllZz3t74D8U21pbxmWeebSJ0jiQDJZmKYUAckmlt/APj6XSRqcHgvxJJpzw/aBcrpU5hMW3cJN+3bt287s4xzWVSnCorNmlKo4Xses+FvFXwa8QtBp994Oi0TUPuq11qd0bWZiAFzMr5h5JJJjYADrVDXtfstZ8zwdouiW2gT2t1Ip0RyzPO6sN8a3RcmSZmH3CihvKiUFmWNa4Lwp4L+ISXOm6/pXgTxHqECyJc28iaVcPDMBhlIZV+ZT7Hp3rR+GfijSLfV7uTXfD9zq2pXOo299ZNYCKOX7RGzsIQPLJWORnGfLwRsUAHtwywUKbcotu3nf8zupYhytGW59Bf8Lc8JaF4HgttZ8Ha9Ek9rKlpaXGn20VtOroC6pLGqo8LZUF1TkMp2mvJdW8beDru+ZtK+Gej2UbZJWbULyTBPp5csYA9sViaz4n8UXehz/DbxB4buBfC7ifS7QWbQ3NrMzlli2Y3OjLNIFUjPzqRwAKxdS8H+OdF06bUdW8IeIbC0gx51xc6bNFFHkgDc7KAMkgD3Nc1DL4U23tfzdjaVbsXNS8SeG0vPKf4d6DFCer2t5fJLjvtMlxIgPoShHtUh0vw14hRV8JXd/ZamcbNI1J0lNweflhuEVA8hHSNo0JPyqXYqpg1P4f+OTpMmoXHg3xFBawRGdriXTJljWMDJYsVwBgZz0rPHgHx8dOF+PA/ib7GIvONx/ZU/lCPG7fu2Y245z0xXorlktwhXlDqZHnlZn9yKc8/Tf908fhWwdD8beNbmfXdL8La3qwd1jubmysprlXnCLvZ3AOZGJ3tk5y+e9CfD34gzvPBB4D8USy28gjmRNJnYxOVVwrAL8p2urYPZgehFVyI3WNkk9TIt5lbNtMxAByjAZOK2/D2sT29nfReapn8rCqy5Vl7n6jj/IrM1fw14n0bUbSx1bw9q+n39yQLa2urKSKWbJwNqsAW544zzWhqfgTx1pdpJqmo+C/EdhawLumnuNLmjjjXplmZQAPrUVKUZqzNKWOnH4X/wAMX/A15aL4kthr8cktm7K0jRn5lUHqPb29M/WvoHx1b+HNT0eG5sdVaFJwzIhceX84w3HB9eO2fTivmzwDoOr+KvFFpougwfbNUuiwgt/MWPftRnb5nIUYVSeT2r0LxNb3+l6dLo11HJZ3VlJ9lubbeHCSKcHBBwRx16fXivDzPCc1SMk7M2w2Mapyg3cxPE+kNpniN9OjmgKzr5lq3nlwB83BIAO7jn6gk4wan1/wJqNjqqWVtciZZrZWhmhPylDsAdmJwo56sAPcZONq4v8AS7fTbRdSXz5opJPL2HlsKFGT6YCYA4+UY71rT+IFg0BoJpp98wSOaFH2wvlnIPYIvKgqAF28Hac1EsXXgkoo8/2dGfNc58S3dr4Me22zNC0fl3EsTklZCiblJOQMkcgY6Ecg113gfXNWs9DVLPT4o4Gbevn6ssch+VeSCpJ6cewA5xk8dqtppcOkCTTb5oI2AYRCYfvEI+ZQAeM85HPQdOKgsNa1TTLKKHT9N0m6t3BdGvNNjkkAyVAJIJ6KD+PvWfsY1oO/fqOFT2Ut+hpQ+LdLtmF5/bV5dXO0F/M3yFQCODuVQeFHTnB4PJpmq+K7W7YOb63jxuBQKJNxz0+83XJ56YNcRqEGl2MQ23JcsxUursSwOM5HQfiM5Iz7cxfXHzKVeVi2WAIPc5x1r23l9Bu6RSzOvFWPUvhr4TufiT4rujqWsro+g6evn6pdPKu8Jz8qk8BjhuSMKFJOcBWz/it8QZLsXfhPwQU8O+DEkKJYWzOsl4oPEty/3pCwxwxPCqDuK7q7a4u/+EU/Y7htrRJY7zxDdEXEkcp3gyMxyw7BoYQvHBDHPU185yElQDyRRgf3s5S+zF2S9N395xYqTSSlu9RrqoP3nP0FdvFb3ni208BeDtLc7issPzqfLjuJrqTcxIGcCMQknnAFcOXYY+ZunrXuv7Klrbac+tfEHXDcvYaBaTm1UDIMzR5kKkkAN5Y28gg+YvoK68bW9hRdTqtvV6I5aFNznymj4zv7Vv2mPBPhDSJFOleFLmw0+1CuGDujq8jnAA35+Vjjkx5Nd7+3FfJN4A0MCYNINVyoBGcCKQE9fXFfP3wXvbjVfjzoer37me6m1T7XMzD7zZLsxAHsTXtH7Yck0nw805ZnjV01dFEadv3Mn0z9cDtXz2KThmmFpPonf8Tuo0+fDVJ9jd8Latf6R+w0t7pV9c2N5Da3DxXFvK0csZ+3yDKsCCOCRx618/a78QvFupfDafw54xv9R1WHUp4tV0u6vJjNICjyQuAzZYq2GGCcAx8D5ia9r8GapY2f7JFsup6ZHqdpFZ3LvbvO0Yl/0yTAyvI5OePSvEPjx4k0XxVqfhzVdBs4NPtf7DjhawiK/wCiOs8wZDt/76HAJVlOBmuvKpe0rV4uOim9TLFUuSMJd0j334p395L+xFoaCdlU2WnRygZw8alNqn6FU/IVRiumT/gnubdCRmMkYP8A1Fef0z+dU/iFcNL+yDYQE5Edlp7Dn/bUdM8df0/LLa7n/wCGK4bZQRG0TF+3/MSJzjvziuGGIl7OP/X6xt9VfM7/AMlzp/2eb6Q/sf8AjyC5nkdEh1SKBWYkRg2asQo7DLMcepJ6mvBfgJpkN98U9JvL15ItN0Zm1e/mW3MyxQWo84llH8JKKn1cdTgH1j4G3qw/sz+NIJNxWSLURtA7m0UAjPvXD/CvwzPd/CvxFfC+0TSn1u6h0mO/1O9e2WCKPFxKAQCG8wpEuME/K3QA59DD1tcQm7e9b70v+HJqUZL2cu6ud3+274eMHiPRvFsMI8u9gazuWihIUSR8oXfu7KxXB5xD3xx0/wC1Jd3N1+zh4Rk1Gdrm7e8sneRnyzs1nKSSfUmpfiLp0/iX9mgWOqm2m1LSrKK6iuFvDNHJ5AIM6uPveZCJGAP/AD0HQjjidT+IHw9+Ifwc0nwx4n1258P6tpxhwTZvcIzxR+Xvwi4ZGVmO3KlW/vBct5WDqyqU6TV5eyk4ya19HodFWjySd3uro6/VNTnf9hiKG4laTMMUeWY52rfDaPoMKPoBT7m5c/8ABP8ACSuZMonJPpqgAH0wAKzfHEmjL+yY9roMt3NpiLEkElyAHYfa13MQOmWBIHHGM9Ku+DtIvPE37JWm+FbRSst8yx+ZyQijUtzuV7hVVmI9AamlilCmpz0XtWtSXh7y5Y9rmt+wvoM2ieD9Z8U3Tqia1cRx20bHGY4NwL9eQXdl6ZBTrzXjfw6+Jd54A/aA1fVbi7kk07UNVuINVDksGRpmIlxgksjfPkcn5hxuNe1fBHxXp+reLPF1npZCaDoiafpekxowYPFGLkb85w29gTuOCQVz0r5F8cYHjXXcdP7RuMH/ALaNXp4KTr4yvTn2j8roznBRpxkut/wPp39qP4U3/i34qeHNX0FsprrR2F5KMMsLxoW87G7keUjkhcD916sBXmf7U3xOHjPxUnhzRbiT/hGtA/0e2UShluJVG1piRkN02qcngEjG9hXtfwXn1rVvgpYaVrFxJaXk+nSRW0sXy3KWx3JFLhtuCF+6RnIRTkkmvjzxJpGoeHvEF7o2qQNDeWkzRyggjJB6jPUEYIPcEGoybESq1J0Kju6Wi813/QqtT9kotdT3H9i2DTbDxpe+L9WaFIrAQWFp5i5Y3V1J5abPU7Q4PoGzXW/tU6Q9h42TXopTLZ6zbrNv42tJGBGwXBPGwxHd3JPTtyVp4L8cP8GvC+n+FLB5Wlu312/f7TFEY5Cqi2ZGLA/6vLY7HPrXrnxYtJvFvwzt72S0EOpWix3hglK7oVYYkjLFsKqqxJPcp261w5hi4xxcJ811JtWvtb/N3OqnhpK7Pmq00qSaXKbjHK/yKclYwD94/h36nBrtLjTX8UWy6PaBk1G3h8/e5A+3oNok3tnBdcFlPI27ySCPm57RNXu1haKYqobHzjGCvf8AqKvDUXsNa065sb1Y/s9zHIHRhkHPC8+vT8eeK3lKq52PTwOXUp4WdSTIHsUkhit82qPZHdDeszRowULkEbcYA3MBhWJY5JJClPFjarqOsM72k1wscUYjeOyljyjqJVykZ2qSJAcc8EckYrp/G8drpfiuPUtPSW/sPKEyKhcKYHU5UnA2jacHGR0+gq+bJKqXFvqel20M0auke+XK/KAQcZ5BBHPPHcYJUMRFQTkj56th5QnynjOo3R3uXaJGLFgVGevY89M/Wsa4lMrkli3QAk9u1TTRyli5YY4x7/X8qZHaXciF47WZ0XlmVCQPxr6mKRwycme86greLP2VrV4dR+03WisHNoincnlOyc8YwIpGfk8D618/njrXcfCXx7N4L1Vo763a90W4YG6tMjOR0Zc8Z9R/EOPQjq9S8DfDvxHGuteH/HOm6Oty5zp1zIp8r5jnmRkZVAIwCGzyd2OnmUL4Kc4TT5G200m9907Ho1YLFU4Tg/eSs09PmjyGzsrjUL63srSJpbieRY40UcszHAH5mvaPixLbeAvhhY/D20dZb29KXF4+3+EcsVOAfmk4GcnEZH1l0/8A4Vz8KrDULyDXYfFHiZgI7J7VlZEjP3sFGZUyMqxJLEHAGC2fHPE2tXviHXbvWdQZTc3UhkfYMKvoFHYAYA+la8ssZWi7e5HXXq+nyRnJwwtGUbpzlp6L18zs/wBm61uZfivp1xDbmZLWGeWXC5CqYmQE/wDAnUfjXsH7WVnLc/D6DUDA7SDU4pWeM7lVGjkyWx/tFRu/2h614J4S8c694Xh8rw3HYWNxIMTXItUmmmGSQCZQwAGcYUKDgE5IzXTeMpfjpNaT654i0zxlZWixkzXJ0yW1gCMAvzFEVQpGBzxziubE5ZWr5jDF3SjDZff/AJlUMbRp4SVCzu/+Aeq+E9E1XU/2YrPRLexnkvr22lFvExCHc08jofmPQpyPUEGvM2+Hj+DPBmu6z4jvbJdUa08izs4rn95CzuEctjAJ2Fhgbhhz0I48r1CW9a7lF89wZ1YrIJid4I6g55zUGSe5rahltSjKbhU0lLmen4Xv+hnVxtOoo80NUrbn1JLF4c1n4G6f4UPjPwzZ3U9ha7mn1aLMMilGZGUNkYwQfeoHg8JQ/BCPwHdePvD6zBSslxDcJMB/pBmBCh+vO2vmLn3p6GsVkkVoqjtzc/Tf7jaOaP8AkW1vkfSXhK+8CeG/hvrvhLTPG1vrOoapFdRW+2xkjMsksPlogHzZ+bGD16jHTPD/ABx8P6toXhvwpp0cBfRtNs2iMqNvVb12LTgtgEAkAqD6HGcNXllrcT2l3Dd2srRTwSLJFIvVGU5BHuCKuaDr+r6DPJLpd68HnIY5oyA8UyEEFXRgVdcE8MCK6KOXOjUdRTu27u9t7W6bEVMaqkOSUbaWVux7x+y/4ts7HwnqemeItc0m0sYpv9Ejvr6NWYMuZVEbtnYflx8u0l36kHHh3jTSINE8TXtlZ3sF9ZLK/wBkuIriOYSw7iEYmNiFYgAlTyM9K0pNa8G6iWuNV8JXNpdtnc+kagIICSSc+TJHJjrjCuq4AwBT7DWvBujXMd5Y+FrzU7yEh4jqt6r224EEboEjUuODwXwc8gjg1QwcaGIqVoJ3na60toZ1a7qUowdvd6ntur2s1p+yWLS4xG4tIJSvqr3Kso/JgcVvWMeu+FP2XpLWK0ePWreweUxpvaS3WWZtzHbyjpG7OeRt28jrXzre/Ezx3qeovdX/AIn1G4805kgeXNu4xgqYf9WVI4K7cEZyOTXOO7FizHJPXjA/LtXnRyV8vJVlf3+fb8Drlj43vBdLH0h+xpp076L4qvLizk+yy3FlHFM4ZY3dfOyA2MEgvGT1xuX1rz7wr8Ob/wAZfG/VrC7tZk02x1OWXVJQMrHH5rfLuyOXxtGDnBLYwpryuUkLmtTRPF3inRoHg0jxJrOnRSHLpa30sSscAZIVgDwAPwFegsC41alaErOaS9LHMsRFwhTa0R6dZ/E9Lb4+nXNjW/h/zP7MFuF2eXZBsL8oHykHEhUd8gcV3Hxr+Hi+K/H3huS0lia/uGSDVFiTZL9mU4NyV7BRlCSeT5arzxXzc2pXcuqnVLqZry7ebzpZLg+YZWzkl92d2T1znOT617T4e+L/AIZ8SzG2+JXh22jmkURR61psAFzBzgNk5cEEs25Sef4DmuPEYGVOtCvRWqTTt17fcdcMTGUJQqdXdHIftBahPN8UtSgWO6torBY7W3hkbmKNUBwv+yWJYezcV71+zl4hTx34EFtrRW/vtPkNrdrJJuaeNtpjZ/lH3sFM5LMVJ65NeEeL/Bfi3UdQm1fT7+58eWLcR6nZSNdyBAoIEqAtJCQrD5XGAcgE4NdD8HPiLP8ABfTtRk1L4f6ldyawygTXNybWICJWAVFMLEsPNbcdx6rwO94rL6eKwsaa3jazJjip06rnfRnP/EVI/DnifVtCl3G4s5fKDbSqyDqHUdlYEEexFc6buK6mtoN7QQqch2BYFh0/XHt9eldr8X/F3h/4h6ofFCeEpNJ1GZcSSLqRlWUqFADAoBkKMAgjsDkACuW0u8W1tmjvIfMyQIJAoQAgnlhnBx19f1ropQjCC79TSdatNcr2Ponwdf8Agrx14f0zQ724msL63t4YFQNiK6IwoGMj5iVGcYwV4OOtTVvAN1b6ncW1zaQ5iIWPdDMx2bQRkx5BPPr+mBXiOh6pfaPeQ6haRwrHHKGVJIkZTjkY3Agc84x+de6Wfx98LJYWq+JrG8u9R8oF3sQqRhSSQNpJ2kA9Mnt9B87i8vrxnejqmd1OrCoryWvmfOZ1Z7QRvZB7aMgJKkcrAzYbLZIwcE++fesq81TU5G+bULtgBhSZ26fnVmWHNuJoQGwNm5Bnbz39+fxway5I2Ugls7lzX1q1PnHJkbzST/LOzyqPUZP59aSS0VolltmLDHzDHIPetrS/EviS0t10y0128issgNatcH7Mw6kPEfkZTjkEHPvX0h4c8PfDrxRotnqg0vw9eaktqiakuj7libcjxlvJCoFYhmcYRXVlBBbAzhi8YsJFSmm15G1DDOu2oPY+R2oJxXoWn/D19d8XeLdE0i6Zzo1rc3NoGXL3IilVRHgD7xDen3hivO2HNdtOrGezOOpTlHc+iP2dLG18H/Bbx38aWt7efV9NxpmjPJGHNnM/lqZwGBGczxYOM4Vx0Y14po/jHxTpXitfFVhr2ow62JfNN99oZpXbOTvLE7we4bIPQgivYf2dfEug638M/FXwY8Q31vph1xjdaZdzuUia62ptR27YeKJgMfN8wzkqDwF38HPiPZavLp9/4Xu7OODme+uCsdlEvUu1yT5QXHfd7deKzhU9+UZb/oRytq6NFdCg+KHiw+ILnxFp2kan4q8RS21vYGKWVhLI0bFyVB2x7pwAWOTg4zg4Ze/CSb+3ZNB0nxTpeo6rD4ji8Pz23lSxeVNIZQJNzLgx5hfJGSMdORlnwn0gn4+6HaeHhPrdnpuswyG6t4GKyQxTLunxjKxnG75ugIBOa3tS8IR6x+1ZfaL4pF7pFhq2u3dxHI6mJ54mllaIxlsZ8xgFVh1J4zTlU5ZNdlcag5K5ma78IY7bw14u1PR/FEWpXng26S11y0ksmgAZpDHut33N5qhlfJYRnCk46AywfCDT7fwp4Y8Wa38RNB07RNeacC5W3uJWj8pkQqsWwSSPuLg/KEXZkv8AMufVtK0HxBbeAPi14aTwxo3h+KWGA6dp0NxB5iW6PKTJLKz+Y64APmStj723ABUcH4u0DxD4h/Zx+Fi6Ho97qYsm1QSraRGV18y7+U7Vy2MqRnGAcDuM5rEczsn1/S5r7Jox9T+BfimD4raT4Dsb3Tb0a3CbnStUWQi1ubcIzmTcM4IVCSoz1GCQQTl6z8NUb4Xy/EbwvrUmsaJZ6j/Z1+Liy+yzQSbVIcKHcNEd6jcSrZYfL1x7bcr4f8aeMfhz8NtfvgW8I+Hn+3W1vcbDc3PlQo9h5q/dKiIl2Un5QwBB5FdrTxBN+y34z8N3mi6Zpuqrq0Uy6TY+SjQQmS22B1Vi5Y7GwZSZGAU5YFSYWJ0Slv8A8Ev2MmeTWvwduQfB9vq/ifStP1LxesEul2CpJNKsMzbYpZto2orE8YJPXIBBA4bxroR8M+LdW8OyXIuZtLvJrKaRU2q0kTlGK8k7cg4JwfYV9M+FIbzRx8KvD3inQ5vEvjOG7hvIEmt5Ul8P6WJAFDGNlLFSu4CXcseGUqAAW8E+Odtd2/xk8YG8tprdptbvJ4xLGVLo8zsrjPVSCCD0INbU6vPJohwa3E+GvgRvGll4iuYNYhsZNA0ubVp4pIWYywRDL7CON3QYOOo564bd+ErOx8CWfiK78RRR6nqUp/s7R1tXeaaAOUMzMPljBZWAByWxxxzXoH7K1rqqWvxFvrLSri7R/CV7axMLYyxvOwUpEQQQzHH3OSfStfxjZW1xqng/46eGtAvJNJhvLeTX9KjTeNOntHTcigk7ISse1QRtRQo4DKoUqtp8rEkzkY/g/EvjO3+H2s+MLLSfGdzHEUspbV2tI5ZEV0t5bgHKykMMBEdckDdk4rm9I+GniGXVvENrrSLolr4ZH/E7urgFktiW2Ii7ciR3bhADhuuQuWHsnxI8L63qv7UGlfELQLee78L397p+qprcCF7S3hiEYleSX7sewxOSGIIGPWtv/hIdH+MN/wDGTwx4dubaHU/EMtjNowmJT7ctmqg7c4xnyQwzyBLkj5WwnWSSY0jxnW/hJfJZ+DNU8NatDq+leMLo2emyzw/ZZo5xII2SaPc4XDkjcrMPlJ9M2dV+D7ponjC70XxCmp3/AIMmEWt2r2hhUfOyM0Em4+aqsjZ3KhwpOOQDa0L4US6V4+8O+FPiFqMeh32pagkZtILmKaWKHaTuZkZlR5G2JH1OdxIwF3exaJ4d1rSfDfxi8MjQNK0Gxl09v7IsYpoRK1shl/fSSMxldSMHzJTjO4LtAKglVUTa19j5FgJzn0pt2nzBx0YflVqztpZr1bSJDJLI4jRU+YsxOABjrk4r1TwT8PNNj+NEHgzxgxe1tgJbyK3d2aciJX2JsG45JH3Ru25wQRmpnWjTep2xw/PTdzzzQ76Y6abAMpBnSRNx+4wByR9cAGuoVftlncXMUO9SuCpYKYSAMjHuQOevNfQHxK8LeCvA/gm8vdGsfDek+ML1VcG/uwbyMFwXeCIK0cchbcBsIEYORJjaB81arffZdQie5m2pJCjB1IO499+ODyPyrnk/aO8TanNezUpaWHrqE1tpzQXQWSw2ukfyfNEx5yDgEHgZ/wDr1Bo9lY3Nn515bs8rNyRGeB6cVHd3t5rr3GyHzN/K7V6HjPPvj/8AXXfaB4N1eDRrVjaJKZoxJw5yvbBwMZ46Dp35yKzq4mFBe/KzHToSxEm0tDi9fKx6bp1lBvV4MvLI8Ox0dv4SccgdepPPp0wpFVwokdd2OCeh9wfXgV088+l6zLK8V5IkqLtke5y6zfw5UD6E4GazZbZrSwke5gs9QsypzNEWGx2JC4HGCPTHQV1U20rNWOCrBN3TucywzXS/C+8trPxVAbvwuviSOTKfZAjPJ0PKKOGI9CCPp1HPBWjlUOOoyp7N6EZr0S68St4O8EaXpHhmWKDUdStftOoahA37wqzELHkHhl2ke3Ucs1FZyceRK9/l+JOHUU3OTskdKuuaNoHjHT9SsPDmsaHcbhFNa3FoyxzQZQ+WUMrPkEblI4BVQVIPy8p4k8E6Xp1j4X0a/lGlapPeyxajdmFmiaJ3AjlDlwpQKOMBcnzNxBU1w1jYzatqtvahnaSeQBmxu2jPLHJ6AcnJ6DqK9fuR4V8JeDHDLqAhM5aC0vnW4W9bA/eLGR5YQjgTKMjHGcjPNJPDuPI3d/8AB7+p1QaxKd4+6jz34jeB5/DWuXkGnPPqGn28Mc73HllTCrsUUSY4VtwI9+PoOOeWVkWNpHKDou44FeoaV4h03WtRfSvDHw5mEdxHsmtYtSklV0LKWLFwQgyEORtwVU5BANYOtWnguBhFuuoLl2Pmm01BbxIDn7uDCiv9VlYH1rsozmopVFqvT9DirUYSfNTdk/66nGD601jzW8uj2U9xnSr/APtGPfhbZ0+z3LjjGFO5CSTgKrOx9Kjgn8MKQJ9J1Z/9zUox/wC0DXTzLockoOJk72LFmYsT1JPNd94s8U6JqXwq8I+GLO5vjfaEboyb7dVjk8+TzDtYOT8p45HPXjpWHDceBg4Mug+IiPRNYhB/W2qVrn4fkN5ei+JUbIxu1eFhjvn/AEcVlNKTTaehtTvC9nucxT4UlllSKFHeR2CqigksT0AA6mulim8A+bZn+z/ESoLlPtW67ifMOfnCARr82OmTivRv2Z7jwDD8QS91BONYFyzaGb5g0K/3AcYHnemRgn7uG25zxGI9lSlPlbt0RrSo+1mo8yVzxDJz1pa9N+Itz8L3+JlxNpmn6gdGMcouY7GWNIjcFWA+z5BxHuwecjrhdoCnm4pPAItIC+n+JWnEKeey3sARpNo3lR5RIXOcAknGOaunW54qVmrilS5W1dHLZI6UITzmujNz4K2jbo/iDPf/AImkIH/oimG58HlzjQ9cP/cWi/8Aker5vIzcTDycEbiAetIMg5BwR3rbaXQJDtg0vVQzEBQdQjYn/wAgj2qe00jR4QZNZ1v7OSpK29nB9plUkAruO5IwCDg4csCCCtS5rqdCoN7HPxu7Nhjn616J8J/h5ceKfFtrpusG50+xlsjfthNss8AcIPK3DGWfgMeBgnnGCzw1pPg7VJ4bewsLu/1SScRwWVzrKWxuM9ubfYMnoPODEkAAmte+8W6JpF5PpniD4czrdwqsccV1qLqtsQDsYxBAr4DHG4HhupBrnr1JuPLBanTQoqPxljwR4atrbxpf3uhx3GpWfhrW4rmO+Ubo5baFnZhlflaRisQUL13k/dyR2Ph7UdE1XV9T1zVfBXiHxdfySkyw21iZLZsBNgCq6usahQg8xXyFD4ViVFPWtM8KeKfCdhPaXWryRSI7RyRSRQ2ljIFyyyW6hY4WdhtVVb5zzu5XPjFtPf6VfR3VrPcWl3bvlJUcpIhBxkEcqR+dccX7Z36rQ9FQcVYu+ML23u/E19e2Gh2+gw+YfLsYS7CEZPBLknd68AZHAHSoNZ3axDbkAfaIUxsLE/KTkcnPv7c/n3/iTxND46+H0l9q0dovibRmjVrvIV72AjbjZjBKkAnGMdvvNjjbWDzrRZIziWM5B49N3OTzkZ/IDvW0Kji7tWsavAyxEXCG56P+z3ayyaZq1vczCa3eEbbQsSyuu7+Hsu3zPmB4xjgkZ7q816KzuWhFjPc9CXz5fOBkYDDoRj/OK8v+CNzer4/e2MEfmNEXcl9o+Xk84OdyFl4/v160JtcsneOOee1jc+YqG8EecgZOGQnrnv2r5HOYr602+uu504f2kKMUtLHypELu20xpEheNxKACRhgRz0/KtjxLqQj0u132Bjurgq07EnbLs4yMYGdxOfp1qGIlE0eCBQyzEzOrnORuxu68cKf/ANVO8YwJeax5UV4bkW8SR5CBMHGW6HB5J561917vMrnyqUoxfKzClvoblSsiMh/h7gVJiaaKEPJKURdkZblQM7sD05JOPf3qqbJyf3eZM+i1orPGyRxM4RlAUd8EVc2lsYxjJ7mn4W1fU9Bum1PSWWOcxmNyy7uODj8wD+h4yDgXUUhYs+WP1rUW7kt93lGN0lX5t2SD+vWs+9u7h2AYrHzkbFArOCtJvqzWc5KHLfQ6nS9at9L+FV9p2mu0WranqPlXbx5BNmsYIXPYFi3TqMg1wyplsb1596kLE8u5z6mta88JeJ7PSk1a60DUotOdVcXRt28oBvu5bGBnIxn1rSEVBt9zOcnNJdjNeJ0jyykAHv79Kqt/rMetajF/su2YqsY4GfvH8vxqpY2lzf6jDZ2cMk9zPIsUMUalmkdjhVAHUknGKqLuTKFrEAGKBXqfx2+Hmk+DU8M6p4b1KPVNG1bTzG15E+6OS9tn8m62Z52bwGGePmIHArn9H+F3j/VobSWw8LahIl7bPdWu5QhnjUE5QMQWJCsVUZZgrFQQCabkNbXOMpynHNbeseDfE+leGrLxLqGjXMGkXsphguWA2mTbvCMByjFTuUMBuX5hkc1Nqng3xHpGl/2rqWlOlnHOILoLKjPbSf8APKZVJaCQ4OFkCk4OAcGnclPU5tjninD7m2vc/if4A0bw38ZfiDoGgeAr3XNH0nQg8Pl3sqLpchs4pjeSSHO8KfNPlsQGJwOgFeWWPgvxNf6DNrdppTyWcVs922JEErW6MVedYifMeJWDBpFUqCrZPBwmxQZgJ3pU5Nb3w48Kah448b6V4U0vAutRuBErkZEa4JdyO4VQzH2U13Ntpnw6b4njwAdKum006l/Zf9vreN9q83zPL+0bf9T5O7ny9m7Z/GTzUtmyeqPMVpc5+tdB8Q/Ct/4K8Z6t4X1Jg1zptwYi4GBInVHAzwGUqwHoay9Nsp7yaOK2hlnnlkEccUaFmdicAADkkkgYHPNZNnoQVymflw46g5ruPH3iJPFXg7w1d3kgm1y18+zupWOZZYk8tonbv/GwyckkOayfEXhTXtDCDWdGvNOMi5RbqIxNx/stzmsO1Dcr3FZuKk1LqjohGzcekizoWo3mlara6lYy+Xc2sqzRNgEBlORweDzWzeapd+ItbuNT1eRTcXTZaRVwOgXH5Y688ZznOcB4wkqkdxV60AE65Pyk4P0NRVS+K2p3YWLUkn3JSJreS6tGkZAVKsoPBIBxn8z+Zqz4VuQpjJcIDhd5/gIOQ2cEjBwTjnAI71pa1ZyR28FwVYnJikO3rgfK3Xuv/oNc5pR8qYrjODWHMqlN2PUUHhMVB9D2vwRqENnqhUWcI1GSBfs7sJGZVzgx477SMY9u9d9Z6/pdraRfapZVklHmYjkUkAkgBvkzuGMc8nAPQivEft8sFrYazYOwmtz8/AyhwFfPsflI/wB9q7uGVbyMXlvZ2NxHMA43RS/JwBtGw4wMfrXymPwSnNSPSzShUk1UoK9+h5pJ4V1aXXLS8NjMY1jSKBAAnyhck8HPTPUCqafDXV7m/kubu+htYmLO8sqnqe3HXqK1LzS/EblIpbtN8ZyHjuR5ijODwSM1t6TZ6I80cWoazqCh+JXUkGIgZwwJ/I819bUrVIK/N+B8LToUpuzj+NjGs/ACpbJnxHpp4+8GBGPXOc/pVeX4ezeWS2v6IN3OWlYEj14U969Al0X4eT3SiHXo1dItu8ytHvHPJ7HOcVCPDnhKVQUvtGmwpYSi4YOVDHJwdwPAI6VwPGzW7f3HorA03tFfeeQa/wCFNU052Ed7p9xH3a3vEI/IkHofSsWHRtRfcY4GcAZ3AjHr1zXt9pq/gS3vV07VNEs4JC3/AB8Wx86NkHGQxPqpI+WtC+1rwjaxXN7pGqOSsOI7d4GdWUKSuCQCnpweD2IAroWY1Yqzgcs8rozfx/I840mTwvbSLqfiz4da3qN5t/eLHqjQWc7YwZCoiMik/eOJNu7OAq4UWpvFXhyLw1F4h06PTdO8WjUJBLZW1lLAi2xVRGkRiZVSPbuViS0rluSQSa6q41ETaa2qWNtmOJFZDcld3zEAZToR15OR0ryHxzHKPElw02zzGVCwVQACUXIwAK6MLiXiJOLVrHHi8F9XgpR1uN8Wz6VqcsWs6Zbw2ElwMXlhGflimAGXjGMCJ+SFB+Q7lwAELdP8E4ItP1S+8aXEmjSHQrZ57KzvtSit2ubv5Vi2gyJJ8m8zZXqYdoIZhXneOcVcjTFr15PavSl7qPPpQc5M948Najo/j39nvxD4Xuh4T8Kz6TqMN/oED6yYjPMVInjxdTu6qUIIwVQu2eoY1L4Y8iP/AIUfIfEHh2NNEuZJ9RDa9aKbVGv3ny4MuQTGQcdf4cbuK8EhjPl88UyWIjkVnc6HhpKFz2rwbf2XhvwSL3XtQ0m9+wePtP1eawt9Vtbiaa3h85ZmSMSEvksg4+8Dn7oJGh8Zr68LeJI9J+JHg2+0PxhfJPb2WlW9pHcXINwJYvtziNGg8sMSXkbdu4xguU8BiQu2BVmS3247Zp3syIYaUo8x9U+JNT0K+/aA+MOs2/ijww2n6z4IlsdOuP7btQlzPJbQRrGpMg+bfC+QcYwpOAyk8j4at/DtvpOgrpfjDw/Ot/4H1GyuLjVdR23FvdzW9wDZKjtttolkZSrlU3lnw7BwlfPewswAqzKm3KZobFTw8mmzrfgv4tt/hx8W9G8VSL/aVpp1y6zGBT+8gdHidkDbTnY5ZQ23nGcV28Hw7jk8fTeP4dU00/DWLXftDazHeK2yDzBIIjF/rxPtZU2GMHcwP3fmryH7KBGpIxmuo8C+JvEHhuz1KDSr1RZagqxXlncQR3FvOAdy7opFZSwI4bGRzg81lOppc644OaasT/F3xU/jv4la54uEBij1G5zAjDDLCirHHu5I3bFXOMjOcVa07xDa+F9A/s/SbaKfVL23/wBN1DzXQwowBEMRRgfukiTccMXZSuEDNg6l510XnmSFDhUIihSJPlAUEKgAHA5PUnJOSclllZ/aEB35bGdq5zgfh9KwdS56lPCbRseoXmqfDLS9QOj2ug23ivQZ7ZJJrq2EthNb3eWUvE0gMpQpscxyF1D52kLwfPfEl34ehkbTvDWjXtnbSSiSSe/u0uJ3ZAwCqUjRUTDZK4JJA+bgAGnWga+SLDFZGAICHj8hn1pvivTpbZhPuWRFOS6DIxkKccdOVx9azhV97lZ1vAclP2nYzb22bydyr/F17DNLYFXibd1UZH1rV+zn+y87kCkD+Lkkg8f56VmwL5V+VxgNnK56d8UozbTTO72HJOM+jOz0bydT0WS2dG3gbVH+11X6ZO4f8CrhjmOcGuv8GSNDqf2cuFjlXBYnG0djx79v64rI8Z2ot9UaRFO2dRKMqByfvcDpzn8MVy0Go1ZQ7nrZjT9phoVVvHRlzw6xuoJ9OwpFyAqlmIAfnYeuOpAyemas6N4mudNs/su4Ha5OG7e1YGmS4YHaD9a29W0i/vrs3tpbyzCcbpCiE4fJDZPqSN3tux2oqRi3aRpQqValKMqe6M3UIvtEQeItJIMKTk5OcfLWWwlSWRCzPIxXcrHsBXQ2Ba6haRrDeFK4ZWx09ar2iI2quTAQp4baMcbc8V1e05bn5/7PmSZmSiSUiSOULtXG32J6Yq5FcEXiWkSCLDbdwBycjmlk+yLc7U+Zvl56ADLVYuxFbzl48nJHIFROVy4QcU3cSa2ZnNscLJGq73YbQVOSKfAkRW7h3MsUVv8AJgbhIcnkfXn/ABpLKRjcymePzsxjarH68E1v+CvIutYmilS3WNIRGFkI2gMxB44J+9WFWo4Qc30OmnBTqKxZ8LQ3EmlXVpLiNRBbCISKWG4Mc8n19Pp0rgPixvPjm/IRUYlMqowPuLyBXqHhWCSbUtUgmiTyI3tkjI/hY4PHockn6+teW/FG5SbxrfPHyuU5752Ln9c1GWzc8XL0/OxrmsbYNev+Zy4OWAA5JrVnQC3VV6H9DWbZKZLpfrnFad2fnSP6c17lR6pHk4GP7qUn10JrOAPGwQZ96r3Q6Ln8a0bYmPcFXCk5xnris+6YhgD1ya56bbkeviKcYUUg063PmnocHpjNWLmPbHu3An2qzpK4iLd+x46n/wCtUN1/x7ZyCCeRmpc25m0MPGGH9SjZQl7sYGamni8y5ZU+bnA96fpQ+V37dK1dNtHD/aVKbVdRlzgD3xnnB/lzTnOzMsPhVKkvNkb2W2NpSq4QHkNlQOeB69DWl4f0q8vrcvHxbli2AvU9AO3sKQQPqU4dIvJhA+YKTt9yB/Qe5rrPDNvYvAkyTMrWreWSWAQdcv1/DPPPPasJ1dLHY6ahMwJtJhgtjJcyY2v85cnIyOMgd+lO0fSIbi4MdvdRRuCcgghmIznB9D+P6GtnXLS8k1CQSO81sqooELF23cjkd23DB5zyOazIpHNwjWDSLLGxVSMIAo5Cnb1HU9s4PoKxczuhQ91SLUWgXNrObm2kEuOiMmQVPHz5AAGM8Y4wc44NXPF2l3/9hQWt7Z5Y/N9pcYY7goJJwM7d6gk9ePSujtreC3nuJbyGJLmWJWl2/dO3Ck8n7ozz07fWt6yurW/0HUdIkii1CO4kRYmtl8wwnbgNJngDKkZ6YI9eOarNpqS6GlKpzxlCSumjw3RrhTZmIqfMHYD7p/nVW+TbKJRwRw3B4OenTr3rTsWbQ/E93DMrNIhDrtIXcMhupBx0OfxFXNft0SG3mtYglu6KShBAbCgkjOTk5PPuevU9jdpLzM1NTwq7x3LWl2qpa2l7EoN1lZD5gXyxyeWJ4x8h45H8jP42td8BOGEnyzoWHJDAKQD3AIGME9+TWb4ZBnPkmVBMoCokrkIVyPTtnk84GCfeul1GaHUNLs57VJB5LfZ5JcBjtIwThRgbcYA54APGeeOp7tS57mEXtcPKMuqPN7EfvNhOCDnnpXV6dqt1HC3kXXlKzZYeSj5bABOT64zXK3sMlpfNFKPmHUent9av2+oyQxBFdwOcDjj8665wUtTysJW9jeN7H//Z</binary></FictionBook>
