Сердце пустыни.Фараон не отпустит. лилу вия Песок помнит всё. Даже то, что мы хотели забыть. Исея — девушка, которая живёт в Лондоне, учится на историка и не верит в любовь. Её жизнь — это утренние ссоры, лапша быстрого приготовления и панические атаки. Но однажды в музее она прикасается к Книге мёртвых — и переносится в Древний Египет. Там её встречает тот, кто ждал её три тысячи лет. Богатый египтянин с золотыми глазами. Властный. Загадочный. Опасный. Он знает её имя. Он знает, зачем она здесь. И он не собирается её отпускать. «Сердце пустыни» — роман о любви, которая сильнее времени. О девушке, которая боится прикосновений. О мужчине, который не боится ничего. И о Книге мёртвых, которая связала их судьбы. ==================== Глава 1. Утро, которое начинается не с кофе Глава 1. Утро, которое началось не с кофе Всем привет. Меня зовут Исея — девушка, которая живёт в Лондоне и учится на историческом факультете. Да-да, я будущий историк, и этим всё сказано. Моё утро начинается вовсе не с чашки горячего кофе, как у нормальных людей, а с утренних перебранок. Я живу со своей лучшей подругой и её «парнем». Ну, как парнем… Человек, который приходит, утоляет свои плотские потребности и уходит. А Анет свято верит, что это чистая, невинная и искренняя любовь. Я же убеждена: любви не существует — по крайней мере, той, которую описывают в клишированных ромкомах и книгах о вселенской любви, где главный герой готов на всё ради своей любимой, и бла-бла-бла. Как вы поняли, любовь — это точно не моё. С самого детства родители никогда меня не любили. Они пили, гнобили меня, называли уродиной и потоскухой. А мой дорогой любимый папочка, всю жизнь считавший, что мама нагуляла меня от другого, бил и меня, и маму. Когда мне было шестнадцать, папа погиб — пьяным сел за руль и разбился. Хорошо, что никто не пострадал. Извините за мои мысли, но в тот момент мне стало гораздо легче: с души упал огромный камень. Мы стали жить с мамой, и вроде всё наладилось. Главное слово — «вроде». Мама перестала так много пить, стала выглядеть опрятно, и вскоре в нашей жизни появился мистер Том. Поначалу он мне понравился: умный, вежливый, приятный. На первый взгляд он был чуть моложе — ему было тридцать пять, маме сорок. Он дарил мне много подарков: всякие модные штуки, новый айфон последней модели, ухаживал, уделял много времени. Через время мама вышла за Тома замуж, и я думала, что началась новая глава нашей жизни и всё будет хорошо. Но, как я теперь знаю, нельзя радоваться раньше времени, потому что всё потом пойдёт по… Ну, вы поняли. И нет, он нас не бил с мамой. Что же случилось, спрашиваете вы? А точно — я же разговариваю со старенькой камерой, которую нашла на eBay за полцены. И вдруг я слышу звук с улицы, прихожу в себя и смотрю на настольные часы, стоящие на шатком письменном столе, который я собрала из старых коробок и куска фанеры. Рядом — мои учебники по Древнему Египту, очень много книг. И тут Исея вспоминает о времени: на часах 8:30. Чёрт, я же опоздаю на пары! Не хватало ещё лишиться стипендии. Девушка на ходу одевает свои поношенные джинсы-клёш и широкий свитер, чтобы скрыть свою фигуру как можно лучше. Я всегда комплексовала насчёт своей фигуры — таких ещё называют толстой, жиробасиной и так далее. У меня широкие бёдра, большие ляжки и маленькая висячая грудь, и живот — я всегда пытаюсь его скрыть, затянуть и спрятать. Одеваю носки с разными рисунками: меня и так все считают странной, так что случайно выбранные носки хуже мою жизнь не сделают. Делаю тугой небрежный пучок, пытаясь хоть как-то уложить свои кудрявые тёмно-русые волосы после сна, — и мне прекрасно это удаётся. В ту же минуту вылетаю из так называемой комнаты, по размеру напоминающей комнату Гарри Поттера, и замираю на пороге. Ну конечно. Гостиная в полумраке, шторы задёрнуты, будто на улице не утро, а глубокая ночь. Анет прилипла к Стиву, как жвачка к подошве: его рука на её талии, её пальцы в его волосах, и они целуются так, словно пытаются выиграть конкурс «самая мерзкая пара года». В воздухе висит приторный ванильный запах её духов — от него у меня сразу начинает свербеть в носу. Я прикрываю глаза рукой, но поздно: картинка уже отпечаталась в памяти, и теперь я буду отмываться от неё до конца дня. Фу. Просто фу. Дверь в мою комнату резко захлопывается с громким звуком. Стив оборачивается — и вмиг прикрывает руками свои интимные зоны. Он тоже почти голый. От этого нелепого, растерянного вида мне хочется одновременно рассмеяться и провалиться сквозь землю. Ну спасибо, Анет. Спасибо огромное. Как хорошо, что дверь в подъезд рядом с моей комнатой. Вылетев на лестничную клетку, спускаюсь во двор и сажусь на скамейку, пытаясь успокоить свою паническую атаку. Она у меня возникает, когда тема заходит о сексе, — мне даже в голове это слово противно произносить. Вроде успокоившись, Исея отправилась в свой любимый университет — сказано с сарказмом, разумеется. Дорога от квартиры занимает двадцать минут, и за это время можно успеть многое: проклясть утреннюю сцену, которую она не забудет до конца дня, и мысленно перебрать все причины, по которым ей сегодня лучше было бы остаться дома. Лондон в это утро был особенно серым — таким, каким его любят показывать в кино, когда хотят подчеркнуть одиночество героя. Мелкая морось висела в воздухе, небо затянуло плотным одеялом туч, и редкие лучи солнца пробивались сквозь него, будто извиняясь за то, что вообще решили появиться. По широким тротуарам спешили люди в строгих костюмах с бумажными стаканами кофе в руках, двухэтажные автобусы с красными боками проносились мимо, оставляя за собой запах бензина и мокрого асфальта, а старые кирпичные здания с витиеватыми лепными карнизами хранили молчание, как хранят его все старые города мира. В воздухе пахло дождём, мокрой листвой и чем-то неуловимо английским — возможно, чаем, который здесь пьют даже на ходу, возможно, просто историей, которой пропитан каждый камень. Университет встретил её высокими стрельчатыми окнами, увитыми плющом стенами и гулким эхом шагов в главном корпусе. Это было старинное здание с вековой историей: массивные дубовые двери, широкие мраморные лестницы, по которым, казалось, до сих пор ходят тени прежних студентов, и длинные коридоры, где портреты бывших ректоров смотрели на проходящих с молчаливым укором. Девушка бежит на третий этаж, в аудиторию профессора Мичела Смита — на пару по невыносимому Древнему Египту. ---------- Глава 2. Плен Глава 2. Плен Я понимала, что моя жизнь никогда не будет прежней. И вот я лежу на тёплом песке, а на меня с интересом смотрят четыре непонимающих глаза. Вроде ко мне начало возвращаться зрение — и я вижу двух мужчин, очень сильно загоревших, в очень специфической одежде, напоминающей картинку из учебника истории, которые мы изучаем в университете. Они были среднего роста, с обветренными лицами, покрытыми пылью и потом. На одном — грубая льняная юбка до колен, перехваченная верёвкой, и жилет из грубой ткани, на другом — что-то вроде длинной рубахи без рукавов, выцветшей до цвета песка. На ногах — кожаные сандалии, стоптанные до невозможности. Волосы у обоих были чёрные, спутанные, перевязанные простыми шнурками. От них пахло потом, пылью и чем-то ещё — терпким, дымным, будто они провели у костра не одну ночь. Я лежала на горячем песке, и он обжигал мне спину сквозь тонкую ткань. Вокруг — бескрайняя пустыня, раскалённая до белизны, и вдалеке — силуэты пирамид, размытые дрожащим от жара воздухом. Небо было бледным, выцветшим, без единого облака. Где-то вдалеке виднелись несколько пальм и низкие глинобитные постройки — должно быть, деревня. Ветер гнал по песку мелкую пыль, и она оседала на губах, скрипела на зубах. И вдруг они начали переговариваться между собой — так, будто меня здесь нет. — Смотри, какая деваха, — сказал тот, что был в жилете, кивая на меня. — Похоже, не здешняя. У нас в деревне таких нет. — Ага, — согласился второй, разглядывая меня с головы до ног. — Белая кожа, как шёлк. И фигурка неплохая. За такую личиком могут неплохо заплатить. — На рынке за неё дадут хорошую цену, — кивнул первый. — Может, даже больше, чем за ту партию тканей, что мы везли. Я замечаю, что на мне нет привычной одежды. На меня накинули какую-то тряпку, которая едва прикрывает моё тело — грубую, колючую, пропахшую пылью и чужим потом. Это ещё не самая большая проблема. Ошарашенная их словами, я смотрю на них — и на первый взгляд хорошие мужчины становятся всё злее и злее. Их взгляды меняются, становятся совсем не добрыми. И тут же они хватают меня. Я не издаю никакого звука — от страха просто стала немая. Один из них спрашивает: — Ты чё, немая, что ли? Не кричишь, как обычные девки? Или тебе нравится? Он смотрит на меня мерзким взглядом. Я опускаю голову, никак не реагируя, зная, что лучше ничего не отвечать — можно сделать только хуже. Это ладно, если меня побьют. А вот если им захочется чего-то большего… Даже представить страшно. Я зажмуриваю глаза до появления цветных пятен. Меня сажают в деревянную повозку, завязывают руки и ноги так сильно, что на глазах появляются слёзы, и затыкают рот тряпкой. — Зачем ты её заткнул? Она же не разговаривает. Видишь, какая молчаливая. — А вдруг голос прорежется? И он гладит меня по моей оголённой коленке. Я тут же отдёргиваюсь по инерции. — Оу, а ты у нас с характером. Мне такие нравятся. И садится со мной в повозку, а другой садится за неё. И мы куда-то едем. Дорога была долгой и мучительной. Повозка тряслась на камнях, и каждая кочка отдавалась болью во всём теле. Верёвки впивались в запястья и щиколотки, и я чувствовала, как по коже медленно ползут тонкие струйки крови. Солнце жгло нещадно, и вскоре я перестала понимать, где верх, а где низ. Песок скрипел на зубах, тряпка во рту пропиталась горечью и пылью, и от этого хотелось выть. Но я молчала. Молчала, потому что знала: любой звук может стать последним. Я смотрела на пустыню, и она казалась бесконечной. Барханы сменялись барханами, и не было им конца. Где-то вдалеке пролетела птица — одинокая, чёрная точка на фоне выцветшего неба. Я проводила её взглядом и подумала: вот бы и мне так — взлететь и улететь отсюда. Куда угодно. Хоть в Лондон, хоть в музей, хоть в свою каморку с пружинной кроватью и столом из коробок. Я бы всё отдала, чтобы вернуться туда. Даже к Анет и Стиву. Даже к утренним ругачкам. Но повозка ехала дальше, и надежда таяла с каждой минутой, как тает сахар в горячем чае. А в голове, вопреки всему, крутились мысли о прошлой жизни. О том, как я сидела на задних партах в аудитории профессора Смита и делала вид, что слушаю. О том, как миссис Кэтрин улыбалась мне в своём магазинчике и говорила, что я ещё встречу настоящего мужчину. О том, как я лежала на своей пружинной кровати и смотрела тру-крайм, чтобы стало чуть спокойнее. Всё это казалось таким далёким, таким нереальным — будто это было в другой жизни. И в то же время таким родным, что сердце сжималось от боли. Я никогда не думала, что буду скучать по своей убогой каморке. Но сейчас я отдала бы всё на свете, чтобы вернуться туда — к своей нелюбимой работе, к своим странным носкам, к своей одинокой, но такой привычной жизни. Наконец вдали показалась деревня. Она выросла из песка внезапно, будто мираж: низкие глинобитные дома с плоскими крышами, узкие улочки, пальмы с обвисшими листьями, несколько колодцев и загон для скота. Люди выходили из домов и смотрели на нас. Женщины в длинных тёмных одеждах, с кувшинами на головах, останавливались и провожали повозку взглядами. Дети бежали следом, показывая на меня пальцами. Мужчины стояли у стен, скрестив руки на груди, и в их глазах не было ни жалости, ни любопытства — только равнодушие, как будто они видели такое сотни раз. ---------- Глава 3. Аменхотеп Глава 3 Шаги удалились. Голоса стихли. А я сидела в углу, смотрела на этого старика и чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Надежда. Вера в людей. Всё, что оставалось. — Спасибо, — прошептала я. Он покачал головой. — Не благодари. Я закрыла глаза. И в этот момент поняла, что это конец. Не тот конец, когда всё хорошо заканчивается. А тот, когда всё плохо. Когда ты сидишь в тёмном углу чужого дома, в чужом времени, в чужой жизни, и понимаешь: никто не придёт. Никто не спасёт. Потому что ты — никто. Ты — товар. Ты — вещь. И твоя жизнь ничего не стоит. Я заплакала. Тихо, беззвучно, сжавшись в комок. И слёзы капали на пол, и я думала о том, что где-то там, за гранью времени, остался Лондон. Музей. Миссис Кэтрин. Моя каморка. Моя глупая, скучная, одинокая жизнь. И что я никогда, никогда туда не вернусь. Я не знала, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Может, целая вечность. Время в этом мире текло странно — оно то тянулось, как смола, то проваливалось в пустоту, и я не могла понять, где нахожусь. Темнота, тишина, запах старого дерева и трав — вот и всё, что у меня было. И ещё страх. Он сидел где-то в животе, свернувшись в тугой комок, и не давал дышать. Старик всё ещё был здесь. Он сидел в углу, на низкой скамье, и молчал. Я видела его силуэт в полумраке — сгорбленная спина, длинная седая борода, руки, сложенные на коленях. Он не смотрел на меня. Просто сидел и ждал. Чего? Я не знала. Может, пока я уйду. Может, пока за мной придут. Может, просто ждал, как ждут все старики, у которых больше нет ничего, кроме времени. Я сидела в другом углу, сжавшись в комок, и пыталась унять дрожь. Платье на мне было порвано, колени разбиты, ладони в ссадинах. Я чувствовала, как кровь подсыхает на коже, стягивая её, как чужая рука. И я думала о том, что теперь делать. Куда идти. Кому верить. — Как тебя зовут? — спросил вдруг старик. Голос у него был тихий, хриплый, но не злой. Я вздрогнула от неожиданности. — Исея, — прошептала я. — Исея… — он повторил моё имя медленно, будто пробуя его на вкус. — Странное имя. Не здешнее. — Я не здешняя. — Это я понял, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра. — У нас таких не бывает. Белая кожа, светлые волосы… Ты из северных земель? Или из-за моря? Я не знала, что ответить. Правда была слишком странной, слишком невероятной. Кто поверит, что я пришла из другого времени? Что я — девушка из Лондона, которая училась на историческом факультете и мечтала о Древнем Египте? Кто поверит, что я попала сюда через книгу в музее? Никто. Меня сочтут сумасшедшей. Или, что хуже, — ведьмой. — Я не помню, — сказала я наконец. — Я очнулась в пустыне. Не знаю, как там оказалась. Не знаю, откуда я. Помню только имя. Старик долго смотрел на меня. Его глаза были тёмными, глубокими, как колодцы, и в них было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не жалость. Не любопытство. Что-то другое. Понимание? Может быть. Или просто усталость человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Не помнишь, значит, — сказал он. — Что ж. Бывает. Со мной тоже такое было. Когда-то. Он замолчал. И я вдруг почувствовала, что хочу рассказать ему всё. Не про мистера Тома. Не про маму. Не про то, что случилось в шестнадцать. А про всё остальное. Про пустыню. Про похитителей. Про рынок. Про старика, который тащил меня в переулок. Про то, как я бежала. Про то, как он сказал страже, что здесь никого нет. Про то, как я сижу здесь и не знаю, что делать дальше. — Меня украли, — сказала я. — В пустыне. Какие-то мужчины. Они… они продали меня. На рынке. А потом… — я запнулась. — Потом я убежала. И прибежала сюда. Я не знала, куда бегу. Просто бежала. Старик кивнул. Медленно, будто ожидал чего-то подобного. — Я так и думал, — сказал он. — Когда ты вбежала, я сразу понял. Платье не наше, украшения не наши, глаза… — он покачал головой. — У тебя глаза человека, который видел слишком много. Такие глаза бывают у тех, кто прошёл через ад. Я не ответила. Слёзы подступили к горлу, но я сдержала их. Не хотела плакать при нём. Не хотела выглядеть слабой. Я и так уже была слабой. Хватит. — Как вас зовут? — спросила я. — Я не спросила. Извините. — Аменхотеп, — сказал он. — Но все зовут меня просто Амен. Так короче. — Амен, — повторила я. — Спасибо. За то, что не выдал меня. — Не благодари, — он снова покачал головой. — Я не сделал ничего особенного. Просто промолчал. Это не подвиг. — Для меня — подвиг, — сказала я. — Здесь никто не помогает друг другу. Я это уже поняла. Он посмотрел на меня внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты быстро учишься, — сказал он. — Это хорошо. Здесь это нужно. Он встал со скамьи и подошёл ко мне. Я невольно сжалась, но он не сделал ничего плохого. Просто протянул руку. — Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе, где умыться. И дам одежду. Нельзя, чтобы ты ходила в этом. Я взяла его за руку. Его ладонь была сухой и тёплой, как старая бумага. Он помог мне встать, и я почувствовала, как ноги снова подкашиваются. Но он держал крепко. ---------- Глава 4. Тот, кто уже был рядом Глава 4. Тот, кто уже был рядом И тут произошло то, чего я не ожидала. Жена Неферхотепа — та самая молчаливая женщина, которая стояла в стороне и смотрела в сторону, — вдруг сорвалась с места. Быстро, резко, как будто её кто-то дёрнул за ниточку. Она встала между мной и мужем, раскинув руки, и посмотрела на него с такой яростью, что я опешила. — Не смей! — крикнула она. — Не смей трогать её! Неферхотеп замер. Его рука повисла в воздухе. — Что? — он уставился на жену так, будто видел её впервые. — Ты что творишь? — Это ты что творишь! — она повысила голос. — Пристаёшь к девчонке, позоришь меня перед всем рынком! Или ты думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Думаешь, я не слышу, что ты ей говоришь? — Замолчи, — прошипел он. — Не твоё дело. — Моё! — она топнула ногой. — Ещё как моё! Я твоя жена! И я не позволю тебе позорить меня перед людьми! Она обернулась ко мне. И в её глазах я увидела не злость. Не презрение. А что-то другое. Что-то, чего я не ожидала. Страх. И ещё — понимание. Будто она знала, что такое — быть униженной. Быть использованной. Быть вещью. — Прости его, — сказала она тихо. — Он не всегда такой. Просто… выпил лишнего. — Да? — я подняла бровь. — А мне показалось, он просто дурак. Или это одно и то же? Толпа, которая уже начала собираться, прыснула от смеха. Кто-то заржал в голос, кто-то зааплодировал. Неферхотеп побагровел. — Ты! — зарычал он. — Да я тебя… — Что? — я скрестила руки на груди. — Что ты меня? Ударишь? При всех? Ну давай. Покажи всем, какой ты мужчина. Только предупреждаю: я буду кричать так, что сбежится вся стража. И тогда уже не я, а ты будешь объяснять номарху, почему пристаёшь к честной торговке. — Ах ты… — он задохнулся от возмущения. — Да я… — Что «да я»? — я усмехнулась. — Ты уже старый, Неферхотеп. И, судя по тому, как ты себя ведёшь, у тебя уже давно ничего не стоит. Так что иди куда шёл, пока я не позвала стражу. Толпа взорвалась хохотом. Кто-то хлопал себя по коленям, кто-то вытирал слёзы, кто-то повторял мои слова соседям. Неферхотеп стоял, красный как помидор, и не знал, куда деться. — Смотри-ка, — сказал кто-то в толпе. — Неферхотеп-то, а? Жена его отчитывает! — Давно пора, — ответил другой. — Он же всех достал. Думает, если советник, то можно всё. — А девчонка-то молодец, — засмеялся третий. — Не побоялась. Прямо как наша. — Ага, — подхватил четвёртый. — Такая и постоять за себя может. Не то что некоторые. — Эй, Неферхотеп! — крикнул кто-то из толпы. — А правда, что у тебя уже ничего не стоит? А то девчонка говорит! Толпа снова взорвалась смехом. Неферхотеп побагровел ещё сильнее — хотя, казалось, куда уже сильнее. — Замолчите! — заорал он. — Все замолчите! Я советник номарха! — И что? — крикнул кто-то. — Советник, а не мужик? — Да он просто завидует! — подхватил другой. — У него-то уже не стоит, а у нас ещё стоит! — А может, у него и не стояло никогда! — заржал третий. Толпа хохотала. Люди хлопали друг друга по плечам, вытирали слёзы, повторяли шутки. Неферхотеп стоял, сжав кулаки, и оглядывался по сторонам, ища хоть одно сочувственное лицо. Но не находил. Все смеялись. Все. — Неферхотеп! — крикнул кто-то. — Оставь девчонку в покое! Иди проспись! — Да, иди проспись! — подхватили другие. — А то совсем стыд потерял! — И купи у неё мазь! — добавил кто-то. — Может, поможет! Толпа снова взорвалась смехом. Неферхотеп побагровел. Его лицо стало почти одного цвета с его бородой. Он оглянулся по сторонам, увидел десятки ухмыляющихся лиц, услышал смешки и шёпот. И в этот момент он понял: он проиграл. Не мне. Толпе. Общественному мнению. Тому, что здесь, на рынке, важнее любого закона. — Ладно, — прошипел он. — Ладно. Но ты ещё пожалеешь, — он ткнул в мою сторону пальцем. — Ты и твой дед. Я вам это припомню. — Ой, напугал, — я закатила глаза. — Иди уже, а то тебя куры засмеют. Толпа взорвалась очередным приступом хохота. Неферхотеп развернулся и пошёл прочь, расталкивая зевак. Его жена постояла ещё секунду, глядя ему вслед. Потом обернулась ко мне. И в её глазах я увидела что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. — Будь осторожна, — сказала она тихо. — Он злопамятный. И он не простит. — Спасибо, — ответила я. — За то, что заступилась. Она покачала головой. — Не благодари. Я сделала это не для тебя. Я сделала это для себя. Устала быть куклой. И она ушла. Растворилась в толпе, как будто её и не было. А я осталась стоять за прилавком, с колотящимся сердцем. Но пока он уходил, толпа ещё долго смеялась. Кто-то подходил ко мне, хлопал по плечу, говорил: «Молодец, девка! Так его!». Кто-то покупал мази, приговаривая: «За смелость — скидку сделай!». А я стояла и улыбалась. Впервые за долгое время — искренне. ---------- Глава 5. Врата дворца Глава 5. Врата дворца Всё это время Исея думала только об одном: как попасть во дворец. В эту чёртову библиотеку, где, если верить Каему, хранилась вторая часть Книги мёртвых — та, что могла отправить её обратно. Она думала об этом на парах, где профессор Смит бубнил про династические браки, думала в метро, где люди толкались и пахли потом и дешёвым кофе, думала в своей каморке, уставившись в потолок, пока за стеной Анет и Стив сотрясали диван. Дворец стал её навязчивой идеей, её болезнью, её единственной надеждой. Она просыпалась с мыслью о дворце. Засыпала с мыслью о дворце. И даже во сне видела колонны из песчаника, расписанные золотом, и длинные коридоры, где за одной из дверей лежала книга — её книга, её путь домой. Она представляла, как берёт её в руки, как страницы шевелятся от несуществующего ветра, как золотой свет заливает всё вокруг — и она возвращается. В музей. В Лондон. В свою каморку с ноутбуком и тру-краймом. К Анет, которая, наверное, даже не заметила её исчезновения. К маме, которая, наверное, даже не звонила. К своей жизни, такой нелепой, такой одинокой, такой обычной — но своей. Но дворец был закрыт. Дворец был неприступен. Дворец был миражом, который она видела каждый день, проходя мимо его стен, но не могла войти. Встретив Каема на окраине города — там, где пыльные улицы переходили в пустырь, а дома становились всё ниже и беднее, — она едва не бросилась ему на шею от отчаяния. Солдат выглядел уставшим, его форма была покрыта пылью, а на щеке темнел свежий шрам, но глаза оставались такими же острыми и внимательными. Он слушал её сбивчивый рассказ, не перебивая, и когда она закончила, просто сказал: — Во дворец требуются прислуги. Фараон выгнал большую часть старых слуг. Недавно была чистка. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Многие из тех, кто работал раньше, оказались нелояльны. Или просто не понравились. Исея почувствовала, как внутри всё сжалось. Нелояльны. Не понравились. Она знала, что значит «не понравились» в этом мире. Она видела, как смотрят на женщин мужчины у власти, как оценивают, как прикидывают. Она видела, как служанки опускают глаза, когда мимо проходит знать, как они втягивают головы в плечи, как стараются стать незаметными. Всякое плохое промелькнуло у неё в голове — и всё же она обрадовалась. Так сильно, что сама от себя такого не ожидала. Сердце заколотилось где-то в горле, руки задрожали. Она обняла Каема — порывисто, неловко, уткнувшись лицом в его пропылённое плечо. Солдат напрягся, но не оттолкнул. — Но есть одно но, — сказал он, когда она отстранилась. — Ты не сможешь попасть туда под своей личностью. — А как тогда? — удивилась Исея, и радость в её глазах сменилась растерянностью. — Ты пойдёшь вместо другой девушки. — Каем сложил руки на груди, и его лицо стало жёстким. — Во дворце могут работать только люди среднего класса. Не простолюдины. Та девушка — дочь судостроителя из порта. Образованная. Её зовут Тамит Лимена. — Но как я попаду вместо неё? — Исея нахмурилась. — Разве это возможно? — Просто, — ответил солдат. — Она вышла замуж и уехала. Но до этого хотела работать во дворце. — Он сделал паузу, и в его голосе появилась горечь. — Ты понимаешь, что любая служанка может стать наложницей. Или любовницей кого-то из знати. Поэтому все девушки стремятся туда. Это не работа. Это лотерея. Лотерея, в которой выигрывают немногие. Остальные — теряют всё. — Мне это не интересно, — отрезала Исея, хотя внутри всё похолодело. — Я не собираюсь ни в чьи наложницы. — Я знаю, — сказал Каем, и в его голосе не было насмешки. — Ты не похожа на тех, кто ищет внимания знати. Ты вообще странная. — Он помолчал, разглядывая её с каким-то новым выражением. — Я не знаю, откуда ты и что ищешь. Но я видел, как ты смотришь на дворец. Как на дверь, которую нужно открыть. — Он пожал плечами. — А раз так — тебе придётся работать. Если хочешь попасть туда, куда тебе нужно. Она кивнула. Медленно, словно соглашаясь на смертный приговор. — Есть ещё проблема, — продолжил солдат. — Во дворец нужно ещё как-то попасть. И понравиться наложницам. Если не сможешь — других вариантов не будет. Ты не сможешь увидеть свою книгу. Отбор начнётся через неделю. Неделя прошла как в тумане. Исея работала в лавке деда Аменхотепа — помогала с травами, перебирала пучки сушёных стеблей, растирала в ступке семена, отмеряла порции. Пахло мятой, полынью и чем-то горьковатым, от чего щипало в носу. Руки у неё пахли травами даже после мытья. Лавка была маленькой, тесной, с низким потолком и полками, уходящими под самый потолок. Здесь пахло не только травами, но и старым деревом, пылью и чем-то ещё — тёплым, домашним, чего Исея не могла назвать. Она привыкла к этому запаху. Привыкла к скрипу половиц, к ворчанию Аменхотепа, к тому, как он бормочет себе под нос, пересчитывая склянки. И всё это время она думала: как сказать деду? Аменхотеп был единственным, кто в этом мире относился к ней по-человечески. Старик с руками в мозолях и глазами, повидавшими слишком много, чтобы чему-то удивляться. Он не спрашивал, откуда она и почему говорит странно. Просто кормил её, когда было чем, и молчал, когда она плакала. Он учил её растирать травы, показывал, какие из них помогают от боли в животе, какие — от жара, какие — от тоски. Он не задавал вопросов. И она была ему благодарна за это молчание. Вечером накануне отбора Исея села рядом с ним у очага. Пламя отбрасывало тени на глиняные стены, за окном шумел ветер, и в воздухе висел запах сушёных трав — тот самый, к которому она привыкла за эти месяцы. ---------- Глава 6. Прачка, или Добро пожаловать в ад Глава 6. Прачка, или Добро пожаловать в ад Последнее, что выкрикнула мне в спину наложница, было: — И пусть эта уродина идёт в прачку! Там ей и место! Пусть стирает грязное бельё и молится, чтобы я о ней забыла! Служанка — та самая, которую я только что спасла от порки — поклонилась. Так низко, что её лоб почти коснулся пола. Я смотрела на её согнутую спину и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и колючее. Зачем? Зачем так унижаться? Она же человек. Не вещь. Не тряпка. Почему она кланяется этой змее так, будто та — богиня? Я взбесилась. По-настоящему. Меня трясло от злости — на наложницу, на служанку, на весь этот проклятый мир, где люди кланяются другим людям так, что лбом касаются пола. И ещё — на новое прозвище. Уродина. Ну спасибо. Очень мило. Прямо бальзам на душу. Как же мне хотелось её чем-нибудь стукнуть. Палкой. Или тапкой. Или чем-нибудь тяжёлым и желательно по голове. Чтобы искры из глаз посыпались. Чтобы она на секунду почувствовала, каково это — быть на моём месте. Но вместо этого я стояла, сжав кулаки, и смотрела, как она уходит, уводя с собой свою свиту. — Эй, ты! — Служанка выпрямилась и пихнула меня в спину. Не сильно, но так, что я непроизвольно дёрнулась вперёд и согнулась в нелепом полупоклоне. — Ты чего делаешь? — возмутилась я, выпрямляясь. — Я так не буду! — В смысле — не будешь? — Служанка уставилась на меня так, будто я сказала, что умею летать. — Ты знаешь, кто это была? — Ну? — Это любимая наложница правителя. Лю-би-ма-я. Если она скажет — тебя выпорют. Если она скажет — тебя выгонят. Если она скажет — тебя не станет. Поняла? — Поняла, — буркнула я. — Но это не значит, что я буду кланяться, как... — Будешь, — отрезала она. — Будешь кланяться. Будешь улыбаться. Будешь делать всё, что скажут. Потому что иначе — смерть. И не быстрая. — Она взяла меня под руку и потащила куда-то в сторону. — Пошли. И не высовывайся. Мы шли какими-то задворками — узкими коридорами, где пахло сыростью и мышами, мимо складов с мешками и корзинами, мимо дверей, за которыми слышались голоса и смех. Служанка шла быстро, не оглядываясь, и я едва поспевала за ней. — А почему мы идём здесь? — спросила я. — Почему не по главному коридору? — Потому что нас не должны видеть, — ответила она, не оборачиваясь. — Почему? — Потому что мы — не люди. — Она остановилась и повернулась ко мне. Её лицо было усталым и злым одновременно. — Здесь не люди. Здесь — слуги. Прислуга. Мебель. Понимаешь? На глаза попадаться нельзя. Говорить нельзя. Смотреть в глаза — тоже нельзя. Если увидишь кого-то из знати — опусти глаза и отойди в сторону. Если тебя окликнут — ответь, но не поднимай головы. Если тебя ударят — стерпи. Если тебя унизят — проглоти. Поняла? — Поняла, — сказала я. — Но это же... — Что? — Это же неправильно, — сказала я. — Так нельзя. Она посмотрела на меня долгим взглядом. И в её глазах было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не злость. Не презрение. Усталость. Бесконечная, как пустыня. — Здесь всё неправильно, — сказала она. — И ты ничего не изменишь. Просто выживи. Поняла? Я молчала. — Поняла? — повторила она. — Поняла, — сказала я. Она кивнула и пошла дальше. Я поплелась за ней. Прачечная была огромной — целый лабиринт из чанов, корыт и верёвок, на которых сушилось бельё. Пахло мылом, сыростью и мокрой тканью. Десятки женщин — с закатанными рукавами и мокрыми от пота лицами — стирали, полоскали, выкручивали. В воздухе стоял пар, и от него было трудно дышать. — Это твоё место, — сказала служанка, указывая на свободный чан. — Работай. Не высовывайся. Не спорь. И не задавай вопросов. — А как тебя зовут? — спросила я. Она помолчала. Потом сказала: — Сеннефер. Но все зовут меня Сен. — Сен, — повторила я. — Спасибо. За то, что заступилась. — Не благодари, — она покачала головой. — Я сделала это не для тебя. Я сделала это для себя. Устала быть куклой. И она ушла. А я осталась стоять у чана с водой, глядя на своё отражение — тёмные волосы, смуглая кожа, чужое лицо. Лицо девушки по имени Тамит Лимена. Я огляделась. Прачечная была большой, но тесной. Женщины работали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. На меня они смотрели косо — новенькая, да ещё и та, за которую заступился сам советник. Такое не забывается. Такое не прощается. Я подошла к чану. Вода была холодной и грязной. Рядом лежала груда белья — простыни, рубахи, полотенца, все в пятнах и разводах. Я взяла одну простыню и начала стирать. Ткань была грубой, как наждак, и руки сразу заныли. Я стирала. И стирала. И стирала. Часы тянулись как резина. Руки краснели, кожа на ладонях сморщилась, спина заболела уже к полудню. Я никогда не думала, что стирка может быть такой тяжёлой. В Лондоне у меня была стиральная машина. Маленькая, дешёвая, но она была. А здесь — чан с холодной водой и кусок мыла, который скользил в руках, как рыба. К вечеру, когда солнце начало садиться и жара спала, я выпрямилась и размяла спину. Руки дрожали от усталости. Я посмотрела на свои ладони — красные, в мозолях, — и подумала: сколько ещё я смогу это выносить? На второй день, когда я уже еле стояла на ногах, ко мне подошла женщина. Она была старше остальных — лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и лицом, покрытым мелкими морщинами. Глаза у неё были усталые, но острые — такие, которые видят всё и всех. — Ты новенькая, — сказала она. Это был не вопрос. — Ага, — сказала я. — Вчера пришла. — Я — Хетепет, — представилась она. — Но все зовут меня Хет. Я здесь дольше всех. Двадцать лет. Я удивлённо посмотрела на неё. — Двадцать лет? В прачечной? — А что? — Хет усмехнулась. — Думаешь, здесь только молодые? Здесь всякие. И молодые, и старые. И красивые, и не очень. И умные, и дуры. Прачечная всех принимает. — Она помолчала. — А вот выпускает не всех. ---------- Глава 7. Первая встреча Глава 7. Первая встреча Ночь была долгой. Я лежала на циновке, глядя в тёмный потолок, и слушала, как дышат женщины вокруг. Кто-то храпел. Кто-то бормотал во сне. Кто-то плакал — тихо, беззвучно. А я думала. О Каеме. Где он? Почему не пришёл? Он же обещал. Обещал, что будет у ворот. Обещал, что поможет. Обещал, что найдёт способ. А прошло уже три недели. Три недели — и ни слуху, ни духу. Может, он обманул? Может, просто забыл? Может, ему всё равно? Нет. Нет, он не такой. Я помнила его глаза — тёмные, внимательные, с шрамом на брови. Помнила, как он смотрел на меня. Помнила, как сказал: «Если тебе понадобится помощь. Любая. Приходи». Он не мог обмануть. Он не такой. Но где же он тогда? Может, что-то случилось? Может, его отправили куда-то? Может, он ранен? Может, его больше нет? От этих мыслей становилось холодно. Я куталась в тонкое одеяло, но холод не уходил. Он был внутри — в груди, в животе, в горле. Я пыталась дышать глубже, но воздух будто застревал. «Он вернётся, — говорила я себе. — Он обещал. Он вернётся». Но часы шли, а его всё не было. И я не знала, что делать. Не знала, кому верить. Не знала, как жить дальше. Я закрыла глаза. И стала ждать. Заснула я только под утро. Сон был тяжёлым, мутным — без картинок, без голосов. Просто темнота, в которой я тонула, как в болоте. А потом — крик. — Вставайте! Живо! Живо! Я подскочила, не понимая, где нахожусь. Вокруг меня метались женщины — сонные, растрёпанные, с красными глазами. Сен стояла в дверях и кричала. — Ты! — она ткнула в меня пальцем. — Чего разлеглась? Вставай! Я встала. Тело ломило. Голова была тяжёлой, будто набитой песком. Руки дрожали. Я не выспалась. Я вообще не спала — только провалилась в какую-то яму на пару часов. — Пошли, — сказала Сен. — Сегодня работы много. Она не обманула. Работы было много. Очень много. Сначала — бельё из покоев наложниц. Тонкое, дорогое, с вышивкой. Его нельзя было стирать в общем чане — только в отдельных корытах, с особым мылом, с особой осторожностью. Я стирала и думала: зачем? Зачем этим женщинам столько белья? Зачем столько тканей, столько вышивки, столько золотых нитей? Они же не носят это. Они просто меняют. Один раз надели — и всё. Потом — простыни из казарм. Грубые, серые, в пятнах пота и чего-то ещё. Их было так много, что я сбилась со счёта. Я стирала и думала: сколько же здесь солдат? Сотни? Тысячи? И у каждого — постель. И каждую постель нужно стирать. Каждую неделю. Каждый день. Потом — полотенца из кухни. Жирные, в подгоревшей еде, с запахом лука и специй. Их было ещё больше. Я стирала и думала: а эти люди вообще когда-нибудь отдыхают? Или они просто едят, спят и пачкают бельё? К обеду руки у меня онемели. Спина горела. В глазах плыли тёмные пятна, и я уже не различала, где простыня, а где полотенце — просто брала очередной кусок ткани и тёрла, тёрла, тёрла, пока пальцы не начинали скользить по мылу. Женщины вокруг работали молча. Иногда кто-то бросал на меня взгляд — короткий, оценивающий, — и отворачивался. Я уже привыкла. Привыкла к косым взглядам, к шёпоту за спиной, к тому, что меня здесь не любят. Привыкла быть чужой. К вечеру, когда солнце начало садиться и жара спала, Сен подошла ко мне и сказала: — Ты. Иди развешивай бельё. В дальнем дворе. Там верёвки пустые. Я кивнула. Взяла корзину с мокрыми простынями — тяжёлую, оттягивающую руки — и пошла. Дальний двор был пустым. Стены, увитые плющом, верёвки, натянутые между ними, и длинные тени, которые становились всё длиннее. Пахло сыростью и мылом. Где-то далеко играла музыка — во дворце, наверное, был пир. А здесь было тихо. Слишком тихо. Я шла по узкому переулку между стенами, и корзина била меня по бедру. Простыни были тяжёлыми, и я думала только об одном: дойти, повесить, вернуться. Дойти, повесить, вернуться. И тут я услышала шаги. Не успела обернуться. Чья-то рука схватила меня сзади — грубо, за плечо. Другая закрыла рот. Я дёрнулась, попыталась закричать, но ладонь была плотной, и крик застрял в горле. Меня развернули — резко, так, что я чуть не упала. И я увидела лицо. Неферхотеп. Тот самый. С рынка. Советник номарха. Человек, которого я унизила при всех. Человек, который поклялся, что я ещё пожалею. — Ну что, — сказал он, и его голос был тихим, вкрадчивым, мерзким. — Я же говорил, что ты ещё получишь. Помнишь? Я попыталась вырваться. Он держал крепко. Слишком крепко. — Помнишь, как ты меня опозорила? — он наклонился ближе, и я почувствовала запах — вино, пот, что-то ещё, кислое и тяжёлое. — Помнишь, как все смеялись? Помнишь, как ты сказала, что у меня ничего не стоит? Его рука отпустила мой рот — но только для того, чтобы схватить за подол платья. Я закричала. Громко. Изо всех сил. Но он только усмехнулся. — Кричи, — сказал он. — Кричи сколько хочешь. Здесь никто не услышит. Здесь никого нет. И никто не придёт. Он рванул подол. Ткань затрещала. Я почувствовала, как холодный воздух коснулся ног, бёдер, живота. Я попыталась прикрыться, но он держал мои руки. Одной рукой. Другой — задирал платье всё выше. — Вот так, — сказал он. — Вот так. Теперь ты узнаешь, что такое — быть вещью. Он прижал меня к стене — так, что камень впился в спину. Его лицо было совсем близко: перекошенное, злое, с капельками слюны в углах губ. Он дышал тяжело, часто, и это дыхание — горячее, с запахом вина и гнили — обжигало мне шею. Его рука скользнула под ткань, грубо смяла грудь, спустилась ниже, к животу, к бёдрам. Я дёрнулась, попыталась сомкнуть ноги, но он коленом раздвинул их — резко, так, что я вскрикнула от боли. — Тише, — прошипел он. — Тише, дрянь. Не дёргайся. А то будет хуже. Я брыкалась. Кусалась. Царапалась. Но он был сильнее. Намного сильнее. Его пальцы впились в моё бедро — так, что останутся синяки, — и поползли выше. Я закричала снова. ---------- Глава 8. Усермаат-Ра-Сетепен-Ре Глава 8. Усермаат-Ра-Сетепен-Ре От лица Амона Ночь была длинной. Как, впрочем, и все ночи после войны. Я лежал на своей постели — широкой, из резного кедра, с подушками из тонкого льна, — и смотрел в потолок, расписанный звёздами и священными птицами. Сон не шёл. Он никогда не шёл после того, как я возвращался с границы. Перед глазами всё ещё стояли пески, залитые кровью, и лица тех, кого я убил. Врагов. Но они были людьми. И их лица я помнил. Каждое. Я не показывал этого. Никогда. Фараон не должен показывать слабость. Фараон не должен показывать страх. Фараон не должен показывать ничего, кроме уверенности и силы. Этому меня учили с детства. Этому я научился сам — когда понял, что любая слабость может стоить мне трона. А потерять трон — значит умереть. Медленно. Или быстро. Но умереть. Я встал. Подошёл к столу, заваленному папирусами. Документы. Бесконечные документы. Жалобы на советника номарха — этого Неферхотепа, будь он проклят. Доносы. Прошения. Отчёты о сборе зерна. Отчёты о строительстве. Отчёты о состоянии каналов. Всё это требовало моего внимания. Всё это требовало моего решения. А ещё были наложницы. Три женщины, которые считали себя моими жёнами — хотя ни одна из них не была мне женой. Они хотели меня видеть. Хотели внимания. Хотели... чего-то. Я не знал. И не хотел знать. Мне было не до них. У фараона не может быть «не до чего-то». У фараона есть только долг. И я выполнял его. День за днём. Ночь за ночью. Вечером будет пир. Я знал это. Все готовились. Слуги бегали по коридорам, таскали вино и еду, расставляли столы и ложа. Приедут гости из других стран. Знать. Жрецы. Все будут смотреть на меня. Все будут оценивать. Все будут ждать, что я скажу, что сделаю, как посмотрю. С детства я ненавидел это. Всё это вычурное, показное, фальшивое. Но я делал это. Ради мамы. Потому что я был главным наследником. Потому что от меня зависело слишком многое. Потому что потерять трон — значит умереть. А я не хотел умирать. Я отложил папирус. Потёр глаза. И в этот момент дверь в мои покои распахнулась. Без стука. Без поклона. Я знал, кто это. Ещё до того, как увидел. — Ух ты, — сказал голос. — А что сегодня за праздник? Ты так разоделся. Я поднял глаза. Пасе́р. Мой главный советник. Мой друг. Единственный человек, которому я доверял — почти. Пасе́р стоял в дверях, прислонившись к косяку, и ухмылялся. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами до плеч и глазами, которые всегда смеялись. Он был красив — той опасной, хищной красотой, которая привлекала женщин, как свет привлекает мотыльков. И он это знал. И пользовался этим. — Приехали гости из другой страны, — сказал я. — Ты должен знать. Ты же советник. — Должен, — согласился он. — Но я не хотел. — Он прошёл в комнату, плюхнулся на подушки и закинул ноги на мой стол. — Опять по городу шляться будешь? — А ты? — Хочешь со мной? — Нет, — сказал я. — Я лучше здесь побуду. — Здесь? — Пасе́р поднял бровь. — Здесь так много новых девок появилось. Любой кабак бы обзавидовался. — Не надо подробностей. — А я вот встретил одну, — продолжил он, будто не слышал. — Красотка. Глаза — как вино. Кожа — как... — Пасе́р, — сказал я, и в голосе появилась сталь. — Не надо. Он замолчал. Посмотрел на меня. И в его глазах что-то мелькнуло. Не обида. Не злость. Понимание. — Ладно, — сказал он. — Молчу. Он помолчал. Потом сказал тихо: — Ты не спал. — Не спал. — Опять война? — Опять. — Амон, — сказал он. — Не надо. Я вздрогнул. Амон. Моё второе имя. То, которое знали только родные. То, которое я не слышал уже много лет. Пасе́р был единственным, кроме мамы, кто называл меня так. И каждый раз, когда он это делал, что-то внутри меня сжималось. — Не называй меня так, — сказал я. — Почему? — Пасе́р пожал плечами. — Здесь никого нет. Только ты и я. — Всё равно. Он кивнул. Медленно. И в его глазах было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то, чего я не мог понять. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Увидимся на пиру. — Увидимся. Он ушёл. А я остался стоять, глядя на закрытую дверь, и думать: как же я устал. Как же я устал от всего этого. Пир начался вечером. Музыка. Смех. Вино. Я сидел на своём троне — высоком, из золота и слоновой кости, — и смотрел на толпу. Знать. Жрецы. Гости из других стран. Все улыбались. Все кланялись. Все говорили мне приятные слова. И все лгали. Наложницы кружились вокруг меня, как мотыльки вокруг свечи. Неферт — высокая, гордая, с длинными чёрными косами и холодным взглядом. Вторая — милая, с мягкими чертами лица и добрыми глазами, которые смотрели на меня с тихой грустью, будто она понимала что-то, чего не понимали другие. Третья — молодая, злая, с глазами, подведёнными чёрным, и улыбкой, от которой веяло холодом. Они что-то говорили. Смеялись. Касались моей руки. Я смотрел на них и думал: зачем? Зачем всё это? Зачем эта игра? Зачем этот спектакль? Милая наложница — та, что с добрыми глазами, — вдруг коснулась моей руки. Осторожно. Будто боялась, что я оттолкну. — Ты устал, — сказала она тихо. — Тебе нужно отдохнуть. Я посмотрел на неё. И на мгновение — всего на мгновение — мне показалось, что она говорит искренне. Не играет. Не притворяется. Просто говорит. — Мне всегда нужно отдохнуть, — ответил я. Она кивнула. Медленно. И в её глазах было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не жалость. Не сочувствие. Понимание. — Тогда иди, — сказала она. — Мы справимся без тебя. Я встал. Сказал, что устал. Ушёл в свои покои. И всё это время — чувствовал на себе её взгляд. Тихий. Грустный. Понимающий. Сбросил парадные одежды. Надел простую тунику — тёмную, без украшений. И выбрался из дворца. Точнее, хотел выбраться. Я знал все ходы. Все лазейки. Все тропы, которые вели из дворца в город — и обратно. Я нашёл их ещё в детстве, когда убегал от учителей и наставников. Тогда это было игрой. Теперь — необходимостью. Иногда мне нужно было исчезнуть. Раствориться. Стать никем. Хотя бы на несколько часов. ---------- Глава 9. Чужая комната Глава 9. Чужая комната Я проснулась от тишины. Не от окрика Сен, не от торопливых шагов в коридоре, не от плеска воды. От тишины. Такой густой и плотной, что она казалась осязаемой — будто одеяло, натянутое до самых ушей. Тишина была не просто отсутствием звука. Она была вязкой, тягучей, как смола, — и в ней тонули все мысли, все воспоминания, всё, что было до. Я открыла глаза — и не узнала места. Потолок был другим. Не низкий, не тёмный, не давящий, с трещинами, похожими на старые шрамы. Он был высоким, украшенным выцветшей росписью: лотосы с тонкими лепестками, птицы с длинными хвостами, чьи-то тонкие силуэты, застывшие в танце. Краски поблёкли от времени, но всё ещё жили — где-то теплились золотом, где-то отливали бирюзой. Стены — не глиняные, а гладкие, оштукатуренные, с узкой полосой узора под самым верхом: повторяющийся мотив лотоса, переплетённый с папирусом. Свет струился не из щели, а из настоящего окна — маленького, с деревянной решёткой, но настоящего. Он падал на пол косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки — золотые, ленивые. Я лежала не на циновке. На кровати — низкой, деревянной, с тонким матрасом и подушкой. Под головой. Под настоящей подушкой, а не под собственной рукой. Матрас был набит чем-то мягким — возможно, шерстью, возможно, сушёной травой. Он пах сухо и тепло, и от этого запаха почему-то щипало глаза. И одежда была не моя. Не грубое льняное платье, которое я стирала и штопала сотню раз, пока ткань не стала мягкой, как старая кожа. На мне была сорочка — тонкая, белая, мягкая. Чужая. Она пахла цветами — незнакомыми, сладковатыми, — и от этого запаха я почувствовала себя чужой в собственном теле. Я села. Слишком резко — в голове зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я схватилась за край кровати и замерла, пережидая. Сердце стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. И в этом стуке было что-то тревожное, будто оно пыталось мне что-то сказать, но не могло. Что произошло? Я помнила переулок. Помнила бельё — тяжёлое, мокрое, оттягивающее руки. Помнила, как ставила таз на землю. Помнила шаги за спиной. Помнила руки, схватившие меня сзади — грубо, за плечо, так, что остались синяки. Помнила голос — вкрадчивый, мерзкий, с хрипотцой. Помнила запах — вино, пот, что-то кислое и тяжёлое. Помнила, как ткань трещала под его пальцами, как расходились нити, как холодный воздух касался кожи. Помнила, как он прижал меня к стене — камень впился в спину, — и как коленом раздвинул ноги. Помнила боль. Помнила страх. Помнила тошноту, подступавшую к горлу. А потом — провал. Пустота. Темнота. Не сон, не забытьё. Просто темнота. Будто кто-то вырезал кусок времени ножницами и выбросил. Я посмотрела на свои руки. Ладони — в старых мозолях от стирки, жёсткие, с потрескавшейся кожей. Запястья — в свежих синяках, тёмных, в форме чужих пальцев. Кто-то держал меня слишком крепко. Я провела рукой по плечу — там тоже темнел синяк, лиловый, с жёлтым ободком по краю. По бедру — ещё один. Тело ныло так, будто меня били. Или таскали. Или… Я не стала думать дальше. Откинула одеяло и встала. Ноги держали плохо. Пришлось опереться о стену — прохладную, гладкую, не глиняную. Настоящую. Я стояла и ждала, пока пройдёт головокружение. Ждала, пока пол перестанет качаться под ногами. Ждала, пока сердце перестанет биться так, будто хотело вырваться наружу. Комната была маленькой, но чистой. Узкая кровать, низкий столик, глиняный кувшин с водой, тазик для умывания. На столике — сложенная одежда. Не моя. Лучше моей. Льняное платье, почти новое, с аккуратной вышивкой у ворота — мелкие стежки, ровные, будто сделанные не рукой, а каким-то инструментом. Широкий пояс. Сандалии с кожаными ремешками. Всё чистое, выглаженное, будто приготовленное для кого-то другого. Я взяла платье. Оно оказалось мягким — не таким, как моя грубая ткань, что кололась и натирала кожу. Настоящий лён. Тонкий. Дорогой. Я провела пальцами по вышивке — она была тёплой, будто только что из-под рук. Я надела его. Оно село по фигуре, будто сшитое на меня. Или на кого-то очень похожего. Пояс затянула потуже — привычка. Сандалии пришлись почти впору — ремешки мягко обхватили щиколотки. И тогда я подошла к окну. За ним лежал двор — не тот дальний, где сушилось бельё, а другой: чистый, с пальмами и небольшим прудом. Вода в пруду была тёмной, почти чёрной, и в ней плавали лотосы — белые, с розовыми краями. По двору ходили люди. Слуги. Но не такие, как я. Не прачки. Эти держались прямо, смотрели открыто, не прятали глаза в пол. Они не боялись. Они не скрывались. Они просто шли — каждый по своему делу, с ровными спинами и спокойными лицами. У одного в руках была корзина с фруктами. У другого — кувшин с водой. У третьего — свёрток ткани. И все они двигались так, будто знали своё место. Будто им здесь были рады. А за двором поднимались стены — высокие, светлые, с росписью. Дворцовые стены. Я по-прежнему была во дворце. Только не в той комнате, где пахло потом и кислым. Не в той, где спали прачки. Не в той, где я провела три недели, стирая чужое бельё. Я отошла от окна. Села на кровать. И попыталась вспомнить. Переулок. Бельё. Руки. Голос. Ткань. Боль. А потом — темнота. Пустота. А потом — эта комната. Эта кровать. Эта сорочка. Это платье. Кто меня сюда принёс? Кто переодел? Кто положил на кровать? Кто оставил одежду? Кто позаботился о том, чтобы я проснулась не в прачечной, а здесь — в чистой комнате, на настоящей кровати, в мягкой сорочке? Я не знала. И от этого становилось страшно. По-настоящему страшно. Здесь, в этом мире, никто ничего не делал просто так. Никто не помогал без причины. Никто не спасал бескорыстно. За всё нужно было платить. И я не знала, какая цена. Может, деньги. Может, услуга. Может, что-то похуже. Что-то, о чём я даже не хотела думать. Я встала. Подошла к двери. Открыла. Коридор был пуст — чистый, светлый, не такой, как те, по которым меня вела Сен. Здесь не пахло сыростью и мышами. Здесь витал лёгкий аромат благовоний — едва уловимый, будто кто-то прошёл здесь давно и запах остался, впитался в стены. И тишина. Такая же густая, как в комнате. Только теперь в ней слышалось что-то ещё — далёкое, неясное. Может, шаги. Может, голоса. Может, просто ветер. ---------- Глава 10. Незнакомец в темноте Глава 10. Незнакомец в темноте После ухода мальчика я вернулась к работе. Бельё почти закончилось — оставалась последняя партия, тяжёлые мокрые простыни, которые нужно было развесить на верёвках в дальнем дворе, прежде чем солнце окончательно сядет. Я взяла таз, поставила его на бедро и пошла по узкому переулку между стенами. Время подходило к вечеру. Тени становились длинными и мягкими, воздух — прохладным, и в нём уже висел тот особый запах, который бывает только перед закатом: пыль, остывающий камень, дым от чьих-то очагов. Я шла медленно. Устала. Всё тело ныло — и от работы, и от вчерашнего. Синяки на запястьях уже потемнели, стали лиловыми, и от каждого движения отдавались тупой болью. Я старалась не думать о них. Не думать о том, чьи пальцы их оставили. Не думать о том, что было бы, если бы тот человек с жёлтыми глазами не появился. Я почти закончила. Развесила последние простыни, расправила складки, проверила, чтобы ткань не касалась земли. И в этот момент услышала шорох. Тихий. Резкий. Будто кто-то задел камень. Я замерла. Прислушалась. Шорох повторился — ближе. Я медленно, очень медленно, пошла на звук, выглянула из-за угла — и увидела. Человек спускался по стене. Просто спускался — цепляясь за выступы, за трещины, за какие-то невидимые опоры. Одетый в простую одежду — тёмную, без украшений. Лица не было видно — только силуэт, чёрный на фоне вечернего неба. Я отступила на шаг. Потом ещё на шаг. В голове пронеслось: вор. Или того хуже — убийца. Или кто-то, кто пришёл за мной. Кто-то, кто знает, что я здесь. Кто-то, кто… Я начала отходить от стены — медленно, стараясь не шуметь. Нужно было позвать стражу. Нужно было найти кого-то. Нужно было… И тут, как в любой тупой книге, я наступила на ветку. Хруст был оглушительным. Таким громким, что, казалось, его услышал весь дворец. Чёрная туша резко повернулась ко мне. Я не видела лица — на улице уже стемнело, — но чувствовала взгляд. Тяжёлый. Внимательный. Я схватила первое, что попалось под руку. Палка. Кривая, сухая, с обломанным концом. Не самое лучшее оружие. Но лучше, чем ничего. Я выставила её перед собой и приготовилась защищаться. Скорее всего, безуспешно. Обычно служанки не побеждают в драках с ворами. Обычно служанки… И тут меня резко схватили за руку. — Не гоже женщине палкой размахивать, — сказал голос. Низкий. Спокойный. С лёгкой насмешкой. — Так и себя покалечить можно. Я дёрнулась. Попыталась вырваться. Но хватка была крепкой — не грубой, но уверенной. И в этот момент я увидела лицо. Незнакомое. И в то же время — знакомое. Тёмные волосы. Резкие скулы. И глаза. Жёлтые. Яркие, как золото. Как глаз на странице книги. Я вскрикнула. Он мгновенно прикрыл мне рот своей большой рукой — тёплой, сухой, пахнущей сандалом и чем-то ещё, пряным. — Тише, — прошептал он мне на ухо. — Вдруг кто-то услышит. Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Чувствовала его руку на своём лице — большую, сильную. И почему-то — почему-то от этого не становилось страшно. Странно. Неправильно. Но не страшно. — Я сейчас уберу руку, — сказал он тихо. — А ты будешь тише. Чтобы никто не услышал. Поняла? Я кивнула. Медленно. Он убрал руку. И я выхватила палку. Он отшатнулся — резко, но не испуганно. Скорее удивлённо. И мы замерли. Смотрели друг на друга. Минуту. Которая длилась вечность. Я видела его лицо — теперь, когда он был ближе, когда свет от чьего-то факела падал на него, — я видела его отчётливо. Тёмные волосы, спадающие на лоб. Резкие скулы. Тонкие губы. И глаза — жёлтые, яркие, как золото. Это был он. Тот самый человек. Тот, который спас меня в переулке. Я опустила палку. Медленно. Приходя в себя. — Это же ты, — сказала я. — Ты… ты меня спас. Тогда. В переулке. Он помолчал. Потом кивнул. — Да, — сказал он. — Это я. — А что ты тут делал? — спросила я. — Зачем через стену лез? Он немного потупил взгляд. Будто не хотел отвечать. Потом сказал: — Так быстрее добраться до места, где живут солдаты. Я посмотрела на него с неверующим взглядом. Быстрее? Через стену? Ночью? В простой одежде? Что-то здесь было не так. Что-то он не договаривал. И тут я услышала голоса. Женские. Близко. Скорее всего, женщины из прачечной — они всегда ходили вместе, всегда болтали, всегда замечали всё, что не следовало. Он резко схватил меня и завёл за угол. Прикрыл рот — привычным жестом, но более мягко. Я схватилась своими руками за его руку и попыталась ослабить хватку. Начала мычать. — Если не отпустишь, я буду орать, — промычала я. Он не понял. Наклонился ближе. — Что? — прошептал он. И я резко укусила его руку. Он отпрянул. Убрал руку. Посмотрел на меня с удивлением — и с чем-то ещё. С чем-то, чего я не могла понять. — Ты что делаешь? — прошипел он. — Если продолжишь меня трогать без разрешения — я буду кричать, — сказала я. — Понял? Он посмотрел на меня. Долго. И в его глазах что-то мелькнуло. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. — Понял, — сказал он наконец. — И зачем мы прячемся? — спросила я. — Ты кто? Убийца? Или вор? — Не думай глупостей, — сказал он. — А что это по-твоему? — я кивнула на нас. Мы стояли, прижатые к стене, — он надо мной, я под ним, — и это было… неловко. Очень неловко. — Мы стоим прижатые к стене. До сих пор. Он отступил. Медленно. Но недалеко. — Если бы нас увидели — начали бы говорить всякое, — сказал он. — Это же в твоих интересах. И посмотрел мне на грудь. Какой вредный парень, подумала я. И посмотрела на него как на какого-то букашку. Я-то думала, что тот человек, который меня спас, — благородный. А он такой же. Такой же, как все. — Не смотри на меня так, — сказал он. — Как — так? ---------- Глава 11. Праздник Опет Глава 11. Праздник Опет Наконец-то поужинав и набив свой большой живот, я пошла в общую купальню — как можно быстрее, чтобы успеть помыться одной. Никак не могу привыкнуть, что здесь нужно мыться вместе со всеми. Здешние женщины ничего не стесняются — сбрасывают одежду, смеются, льют друг на друга воду, и им хоть бы что. А я стою в углу, прикрываясь руками, и чувствую, как краска заливает щёки. Быстро помывшись — насколько это вообще возможно, когда вокруг тебя плещутся десятки чужих тел, — я выскочила из купальни и пошла в общую комнату, надеясь, что этот день скорее закончится. Я слишком вымоталась за последние дни. Слишком устала. И, едва коснувшись головой подушки, просто уплыла в объятия Морфея. Утро началось бурно. Громко. С криков. Я подскочила на циновке, не понимая, что происходит. Женщины в общей комнате повскакивали, как испуганные птицы, и бросились к окнам, толкаясь и перешёптываясь. Кто-то смеялся. Кто-то хлопал в ладоши. Кто-то уже натягивал на себя лучшее платье, торопливо заплетая волосы. — Что случилось? — спросила я, протирая глаза. — Опет! — Сен нависла надо мной, и её голос был резким, но не злым. — Сегодня Опет! Праздник! Все женщины могут выйти на фестиваль! Вставай, а то всё пропустишь! Опет. Я слышала это слово раньше — на лекциях профессора Смита, в учебниках по Древнему Египту. Праздник Опет — один из самых больших праздников в Фивах. Длился несколько дней. Связан с путешествием Амона из Карнакского храма в Луксорский. С музыкой, танцами, вином, факелами. С тем, что простые люди могли выйти на улицы и веселиться вместе со знатью. С тем, что даже слуги получали свободу — хотя бы на несколько часов. — А нам можно? — спросила я, садясь. Голова закружилась, и я схватилась за край циновки. — Всем можно, — Сен усмехнулась. — Сегодня даже прачки — люди. — Она помолчала. — Почти. Я встала. Медленно, как старуха. Тело протестовало, но что-то внутри — что-то, что я давно не чувствовала, — шевельнулось. Праздник. Музыка. Улицы, полные людей. Хоть на несколько часов — не прачечная, не чаны, не косые взгляды. Хоть на несколько часов — другая жизнь. С самого утра я думала о том, что надеть. Хотелось понравиться. Не кому-то конкретному — просто понравиться. Почувствовать себя красивой. Хоть раз. Хоть на день. Я подошла к Сен. Она уже заплетала волосы, вплетая в косы алые ленты. — Сен, — сказала я. — А что вообще будет? На фестивале? Она обернулась. Посмотрела на меня. И в её глазах что-то мелькнуло — не насмешка, не презрение. Что-то другое. Что-то, от чего мне стало теплее. — Всё будет, — сказала она. — Музыка. Танцы. Вино. Факелы. Люди со всего города. — Она помолчала. — А после работы все пойдут праздновать. До самой ночи. До утра. — Она улыбнулась. — Так что готовься. — А ты? — спросила я. — Ты пойдёшь? — Пойду, — сказала она. — Все пойдут. Такой праздник раз в год. Я кивнула. И пошла завтракать. А потом — в прачечную. Подальше от обсуждений. Подальше от шума. Подальше от всех. Я никогда не любила праздники. Слишком много людей. Слишком много глаз. Слишком много шума. Но сегодня — сегодня было что-то другое. Сегодня я ждала вечера. Сегодня я хотела пойти. Хоть раз. Хоть на несколько часов. Хоть ненадолго — но быть не прачкой. Не тенью. Не никем. --- А во дворце утро началось иначе. Свет — ровный, золотой, процеженный сквозь резные решётки окна — падал на пол, на циновки, на низкие столики с угощением. В воздухе висел запах благовоний — сандал, мирра, что-то сладкое и тяжёлое. Тишина была густой, как мёд. Я сидел на подушках, не двигаясь, и смотрел в стену. Наложница — Неферт, старшая из трёх, — сидела напротив меня. Её лицо было безупречным: гладкая кожа, подведённые глаза, губы, накрашенные красной охрой. Она была красива. Бесспорно. Так, как бывают красивы женщины, которые всю жизнь посвятили тому, чтобы быть красивыми. Она подалась вперёд. Медленно. Плавно. Как кошка, которая знает, что её движения завораживают. Тонкая ткань её платья скользнула по плечу, обнажая кожу — умащённую благов ониями, блестящую в утреннем свете. Она провела рукой по своим волосам — длинным, чёрным, заплетённым в тугие косы, — и я проследил за этим движением, не в силах отвести взгляд. Не потому, что хотел. Потому, что оно было заученным. Отточенным. Созданным для того, чтобы привлекать внимание. — Почему вы давно не приходили? — спросила она. Голос был тихим, вкрадчивым — как шёлк, скользящий по коже. — Вы нашли кого-то другого? Я не ответил. Смотрел в стену. Она поднялась. Медленно. Её платье — почти прозрачное, льняное, с глубоким вырезом — облегало фигуру так, что не оставляло ничего для воображения. Она подошла ко мне. Села рядом. Близко. Так близко, что я почувствовал запах её кожи — сандал, мирра, что-то сладкое и тяжёлое. Её рука легла на моё плечо. Мягко. Осторожно. Как будто она боялась, что я оттолкну. Или — как будто она знала, что я не оттолкну. Что я не могу. Что я не должен. Что это — мой долг. — Или я вам больше не интересна? — продолжила она, и в её голосе появилась лёгкая обида. — Вы же знаете — вам нужен наследник. Я могу дать вам его. Я… Она наклонилась ближе. Её дыхание — тёплое, пахнущее мёдом и вином — коснулось моей шеи. Её пальцы скользнули по моему плечу, по груди, вниз. Медленно. Дразняще. Как будто она рисовала узор на моей коже. Как будто она знала, что я не остановлю. Что я не могу остановить. Что это — моя обязанность. Мой долг. Я повернулся. Медленно. Посмотрел на неё. И в моём взгляде было что-то такое, от чего она замолчала. Резко. Как будто кто-то перерезал нить, на которой держались её слова. — Я сам решу, когда мне приходить, — сказал я. Голос был спокойным. Но в нём была сталь. Такая, что она опустила глаза. — Хорошо, — прошептала она. — Мой господин. Она отстранилась. Медленно. Нехотя. Как будто ей было больно отпускать меня. Или — как будто она играла. Как всегда. Как все они. Она помолчала. Потом, будто ничего не случилось, подняла голову и улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась всем. Фальшивой. Заученной. Пустой. — А вы пойдёте на фестиваль? — спросила она. — Нет, — сказал я. — Не хочу. — Но это же Опет! — она подалась вперёд. — Весь город будет там. Музыка, танцы, вино… — она помолчала, и её глаза сузились. — Вы же любите… простых людей. Разве нет? Я посмотрел на неё. Внимательно. И в её глазах что-то мелькнуло. Не любопытство. Не забота. Что-то другое. Что-то, от чего мне стало не по себе. — Мне нужно работать, — сказал я. — Работать? — она усмехнулась. — В праздник? — В праздник тоже кто-то должен править, — сказал я. Она кивнула. Медленно. И в её глазах было что-то такое, от чего я понял: она не поверила. Ни единому слову. Но не стала спорить. Я встал. Попрощался — коротко, сухо — и вышел из покоев. Коридор был пуст, и мои шаги гулко отдавались в тишине. Я шёл быстро, не оглядываясь, и думал: зачем? Зачем эта игра? Зачем этот спектакль? Зачем эти женщины, которые смотрят на меня так, будто я — приз, который нужно выиграть? Я не испытывал к ним симпатии. Ни к одной. Некоторые из них были со мной так давно, что я даже не помнил их имён. Они появлялись в моей жизни с раннего возраста — договоры, союзы, политика. Их приводили во дворец, и они улыбались, и кланялись, и ждали. Ждали внимания. Ждали наследника. Ждали чего-то, чего я не мог им дать. Не потому, что не хотел. А потому, что не чувствовал. Ничего. Пустота. Как будто кто-то вынул из меня ту часть, которая умеет чувствовать. Ту часть, которая умеет хотеть. Ту часть, которая умеет любить. Я свернул в библиотеку. Дверь была приоткрыта, и внутри было прохладно, и пахло папирусом, кожей и пылью. Я любил это место. Любил с детства. Здесь было тихо. Здесь не было глаз, которые смотрят, и ртов, которые говорят, и рук, которые тянутся. Здесь были только книги. Только знания. Только история — чужая, далёкая, безопасная. Я сел за стол. Взял папирус. Развернул. И попытался читать. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Я думал о другом. О девушке с кудрявыми волосами и карими глазами. О том, как он ---------- Глава 12. Праздник, который стал не таким, как все Глава 12. Праздник, который стал не таким, как все Мы отошли от дворца на приличное расстояние — и дышать стало свободнее. Не то чтобы воздух за стенами был чище, нет. Просто там, за спиной, остались взгляды. Тяжёлые, липкие, оценивающие. Взгляды стражи, слуг, наложниц, что смотрели из окон. Взгляды, которые провожали меня всю дорогу от самых ворот — и от которых хотелось сжаться, стать меньше, спрятаться за широкую спину Каема, за тёмный плащ Амона, за что угодно, лишь бы не быть в центре этого внимания. Но здесь, на улицах, стало только хуже. Я замечала их. Все. Каждый. Мужчины оборачивались. Женщины замедляли шаг. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. Кто-то просто смотрел — открыто, бесстыдно, будто я была не человеком, а диковинкой, которую вывели на всеобщее обозрение. Зачем меня так одели? Я чувствовала себя голой. Хотя платье было плотным, льняным, с вышивкой, — оно облегало, подчёркивало, выделяло. Голубая ткань, белые ленты в косах, браслеты, подведённые глаза. Я была слишком яркой. Слишком заметной. Слишком… не такой. На меня так никогда не смотрели. Столько людей. Столько глаз. И — что хуже всего — со мной шли двое. Двое мужчин, которые сами притягивали взгляды, как магнит притягивает железо. Каем — высокий, широкоплечий, со шрамом на брови и тёмными глазами, в которых плясали искры. Амон — в тёмном плаще с капюшоном, скрывающем лицо, но даже скрытое лицо не спасало: от него исходила такая сила, такая власть, что люди расступались сами, не понимая почему. На нас смотрели. И мужчины, и женщины. Мужчины — на меня. Женщины — на них. И от этого двойного внимания хотелось провалиться сквозь землю. Надо было остаться во дворце. Просто отдохнуть. Не высовываться. Я попыталась не обращать внимания. На прохожих. На мужчин, что провожали меня взглядами — кто жадно, кто удивлённо, кто с чем-то тёмным, от чего по спине бежал холодок. Я смотрела в землю. На свои сандалии. На пыль под ногами. На что угодно, только не на них. И вдруг — увидела. Передо мной, в свете факелов и масляных лампад, раскинулся ряд палаток и навесов. Фестивальные игры. Карусели из дерева и верёвок. Мишени, расставленные в ряд. Прилавки с призами — сладостями, лентами, амулетами. И люди. Много людей. Смеющихся, кричащих, подбадривающих друг друга. Пахло жареным мясом с вертелов, пряными лепёшками, дымом костров и — тонко, едва уловимо — разлитым где-то вином с корицей. Вот бы мне попробовать, подумала я. Хорошо, что взяла деньги. Немного, но взяла — на всякий случай, зашила в пояс, чтобы не потерять. — Может, сходим туда? — сказала я, показывая рукой и тыкая пальцем в сторону лавки с испытаниями. — Вон туда. Где мишени. Каем обернулся. Посмотрел. И нахмурился. — Ты точно туда хочешь? — спросил он. — Там нет женщин. Это мужская игра. — И что? — я пожала плечами. — Мне нельзя? — Не то чтобы нельзя, — он замялся. — Просто… не принято. Я уже открыла рот, чтобы ответить, — и вдруг почувствовала, как что-то тёплое, почти невесомое, коснулось моей спины. Лёгкий толчок. Будто кто-то подтолкнул меня вперёд — осторожно, едва касаясь. — Пойдём, — сказал Амон. И я — радостная, как ребёнок, — пошла. Не оглядываясь. Не думая. Просто пошла. Я так хотела расслабиться. Хоть на несколько минут. Хоть на один час. Забыть о дворце, о прачечной, о Неферхотепе, о синяках на запястьях, о страхе, который жил где-то в животе и не отпускал. Я и так привлекаю слишком много внимания. Так что нужно пользоваться ситуацией. Хоть раз. Хоть сегодня. Подойдя к лавке, я увидела, что там уже стояли мужчины. Молодые, крепкие, с обнажёнными торсами, покрытыми потом и пылью. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, хвастались попаданиями. А за прилавком стоял торговец — старик с хитрыми глазами и седой бородой, заплетённой в две тонкие косички. От него пахло старой кожей и кислым потом — привычный запах человека, который весь день провёл на солнце. — Подходите, молодой человек! — крикнул он, увидев Каема. — Сыграйте для своей спутницы! Прекрасны е сладости — лучшие в Фивах! Для прекрасной дамы — прекрасный приз! Я пережила его. Медленно. Опустила взгляд. Потом подняла. — Это я буду играть, — сказала я. Тишина. Торговец замер. Его рот приоткрылся, потом закрылся, потом снова приоткрылся. Мужчины рядом обернулись. Посмотрели на меня. С недоумением. С усмешкой. С чем-то, от чего мне захотелось отступить. — Сколько стоит? — спросила я, уже доставая монеты. И тут — большая мужская рука протянула деньги. Раньше, чем я успела. Раньше, чем мои пальцы коснулись пояса. Я замерла. Посмотрела на руку. Потом — на её владельца. Амон. Я смотрела на него. Долго. С недовольным лицом. С настоящей злостью. — Зачем ты это сделал? — спросила я. — Я сама могу. Он посмотрел на меня. И в его глазах было что-то такое, от чего моя злость — вдруг — дрогнула. Не высокомерие. Не снисхождение. Что-то другое. Что-то, чего я не могла понять. — Ты не должна платить, — сказал он. — За тебя должны платить. Я уставилась на него. С минуту. Может, больше. Что за странный человек? Что за странные слова? — Ладно, — сказала я, смирившись с его упрямством. — Тогда я выиграю. Он засмеялся. Тихо. Глубоко. И этот смех — я удивилась. Чего это он? — прозвучал так, будто он не смеялся уже очень давно. Я отвернулась. И начала расспрашивать торговца. — Как играть? — Всё просто, госпожа, — сказал он, всё ещё поглядывая на меня с сомнением. — Стрельба из лука. Вот лук. Вот три стрелы. Нужно попасть в цель. Три раза. Тогда — приз. — И всё? — И всё. Он протянул мне лук. Тяжёлый. Из тёмного дерева, с тетивой из жил. Пахнул воском и старой древесиной. Я взяла его. Взвесила в руках. И — что-то внутри меня — дрогнуло. Знакомо. Тепло. Будто я держала это раньше. Будто мои пальцы помнили. — Девушка, вы точно хотите? — спросил торговец, всё ещё сомневаясь. — Может, всё-таки мужчина? У нас тут не каждая женщина… — Нет, — сказала я. — Я сама. Я перелезла через ограждение. Платье мешало — длинное, льняное, оно путалось в ногах, цеплялось за дерево. Я подхватила подол, загнула его и заправила в пояс. Теперь ноги были свободны. Я чувствовала, как ткань натянулась на бёдрах, как обнажились колени, — и мне было всё равно. Мне было всё равно на взгляды. Мне было всё равно на всё. От лица Амона Это девушка — очень странная. Подумал я, глядя на неё. Как она стоит там. Как держит лук. Как её пальцы — уверенно, без дрожи — находят тетиву. Как она закусывает губу, сосредотачиваясь. Ей не интересны украшения. Не интересны наряды, благовония, драгоценности — то, что сводит с ума всех женщин, которых я знал. Нет. Ей интересны какие-то игры. Какие-то мишени. Какие-то глупые состязания для мужчин. И вот она задирает платье. Я замер. Смотрел, как подол скользит вверх, как открываются её ноги — стройные, смуглые, с тонкими щиколотками. Как ткань натягивается на бёдрах. И все стоящие рядом мужчины — я видел это, чувствовал это — тоже смотрят. Их взгляды прилипли к ней, как мухи к мёду. Даже старый торговец — и тот вытаращился, забыв, что держит в руках. Ну что она делает?! А если бы нас здесь не было? Если бы я не стоял рядом? Эти мужчины — они бы… Я почти рычу. Смотрю на них. Прямо. В глаза. Одному. Другому. Третьему. И что-то в моём взгляде — что-то тёмное, убийственное — заставляет их отворачиваться. Отступать. Опускать глаза. Но кто-то не отступает. — Сколько стоит эта куртизанка? — выкрикивает он из толпы. Я медленно поворачиваюсь. Медленно. Как хищник, который услышал звук в кустах. Нахожу его глазами. И смотрю. Самым убийственным взглядом, на который только способен. — Ты кто такой? — голос мой тихий. Спокойный. Опасный. — Исчезни отсюда. Она моя. Мужчина вжимает шею в плечи. Бледнеет. Отступает. И — скрывается в толпе. Растворяется, как тень на солнце. Если бы он не ушёл — я бы его казнил. Просто. Без суда. Без раздумий. Никто. Не смеет. Смотреть на неё. Так. И вдруг — я слышу восторженный гул. Поворачиваюсь. И вижу. Одна стрела — вошла полностью в мишень. Дрожит, покачивается. И она — стоит. Улыбае ---------- Глава 13. Похищение Глава 13. Похищение Утро началось как обычно. С крика Сен, с плеска холодной воды, с боли в спине. Я встала с циновки и поплелась к чанам. В прачечной гудели голоса, пахло мылом и чужим потом. Я стирала. Полоскала. Выкручивала. И не замечала ничего вокруг. А потом в дверях появился мальчик. Сетнахт. Младший брат фараона. Восемь лет. С золотыми глазами — как у брата. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и держал что-то в руках. — Исея, — сказал он. — Можно? Я вытерла руки о передник. Подошла. — Тебе нельзя тут быть. Няня будет ругаться. — Няня ушла. К жрецу. — Он протянул мне свёрток. — Это тебе. Я сам сделал. Внутри был глиняный скарабей. Кривой, неровный. Но — сделанный с старанием. — Спасибо, — сказала я. — Красивый. — Правда? — Он просиял. — Жрец сказал, что скарабей — это солнце. Он катит его по небу. Как я катил бы, если бы был богом. — Ты бы был хорошим богом. Он засмеялся. Потом — помолчал. Посмотрел на меня. И в его глазах было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Страх. Детский. Тот, который он старался не показывать. — Исея. А если я пропаду? Совсем? Как мама? Ты меня найдёшь? Я присела. Посмотрела ему в глаза. — Найду. Обещаю. Он улыбнулся. Слабо. И — убежал. Я смотрела ему вслед. И не знала, что это в последний раз. Ближе к вечеру я вышла во двор. Двор был непривычно тихим. Стража у ворот стояла расслабленно. Слуги сновали без спешки. Я поставила корзину на скамью и услышала обрывок разговора двух стражников. — …опять, — сказал один. — Третий раз за месяц. — Ничего, — ответил второй. — Найдётся. Он всегда возвращается к вечеру. Фараон приказал не поднимать шум. Мальчик просто играет где-то. Я замерла. Сетнахт. Опять пропал. Но они говорили об этом так спокойно. Будто это была игра. А у меня внутри что-то сжалось. Нехорошее. Я вспомнила его вопрос. «А если я пропаду? Ты меня найдёшь?» Я подошла к стражникам. — Где его видели в последний раз? Они переглянулись. Молодой пожал плечами. — В саду. У восточной стены. Играл с мячом. А потом — исчез. Няня говорит, что он убежал. Но она всегда так говорит. — А вы видели? Вы видели, как он убегал? — Слушай, женщина, — сказал второй, постарше. — Иди работай. Это не твоё дело. Фараон приказал не поднимать шум. Я не стала спорить. Развернулась и пошла. Но не в прачечную. В сад. У восточной стены трава была примята. Я присела. Следы. Маленькие. Детские. И — рядом. Большие. Взрослые. Двое. Они вели не к стене. Они вели к служебной двери — той, что за кустами жасмина. Дверь была приоткрыта. На пороге — свежая грязь. Я толкнула дверь. За ней был узкий служебный коридор. Пустой. Слишком пустой. И — тихий. Слишком тихий. Я прошла до конца. Развилка. Налево — кухня. Направо — выход во двор. Прямо — кладовая. Я остановилась. Прислушалась. Голоса. Из кладовой. — …к вечеру, — говорил мужской голос. Низкий. — Жрец сказал. Заплатит щедро. Мы только должны вывести мальчика. За стену. К повозке. А дальше — не наше дело. — А если фараон узнает? — второй голос. Моложе. Нервнее. — Не узнает. Няня скажет, что мальчик опять спрятался. Он часто прячется. Все привыкли. А к утру — его уже не будет. Жрец сказал, что наймёт людей. Тех, кто не будет задавать вопросов. — А зачем он жрецу? Мальчик-то — наследник. Если что с фараоном — он на трон сядет. — Не наше дело. Сказано — вывести. И всё. Я замерла. Наследник. Сетнахт — наследник. Если фараон умрёт, не оставив сына, трон перейдёт к Сетнахту. А если Сетнахта не станет — трон достанется тому, кто стоит за похищением. Жрецу. Или — тому, кого он продвигает. Я отступила. Тихо. И — побежала. К Пасе́ру. К главному советнику. К тому, кто спас меня в первый день. К тому, кто не был частью этого. Пасе́р был в кабинете. Он посмотрел на меня с удивлением. Прачка. В грязном переднике. С безумными глазами. — Что случилось? — Сетнахт, — сказала я. Задыхаясь. — Его украли. Я слышала. В кладовой. Двое мужчин. Они говорили. Жрец. Няня. Они хотят вывести его за стену. К повозке. Сегодня. К вечеру. Пасе́р смотрел на меня. Долго. Потом — встал. Резко. — Ты уверена? — Сама слышала. В кладовой. За служебной дверью. Они говорили о жреце. О няне. О повозке. И — о наследстве. Мальчик — наследник. Они хотят его убрать. Пасе́р помолчал. Потом — подошёл к двери. Открыл. Крикнул: — Готовь людей. Десять. Сейчас же. И — сообщи фараону. Похищение наследника. Пусть идёт к восточным воротам. Он повернулся ко мне. — Ты пойдёшь со мной. Покажешь, где слышала. И — где повозка. Знаешь это место? — Знаю. Старый караван-сарай. За рынком. — Хорошо. Идём. Быстро. Мы вышли через чёрный ход. Пасе́р впереди. Я за ним. Десять стражников следом. Шли по переулкам. Быстро. Тихо. Я узнавала эти улицы. Эти стены. Эти запахи. Я была здесь. Когда меня везли. Когда меня продавали. У караван-сарая остановились. Пасе́р поднял руку. Я выглянула из-за угла. Повозка. Двое мужчин. И — мальчик. Сетнахт. Сидит на земле. Связанный. С кляпом во рту. С заплаканным лицом. Но — живой. Я схватила Пасе́ра за руку. — Вон они. Вон мальчик. Пасе́р кивнул. Посмотрел на стражников. Что-то сказал. Тихо. Они разошлись. Окружили. И — ждали. Сигнал. Пасе́р поднял руку. И — опустил. Резко. Стражники бросились. Со всех сторон. Я — рванулась за ними. Но Пасе́р схватил меня за руку. — Стой. Ты не воин. Останься здесь. — Но мальчик! Он там! Он связан! — Стража справится. Останься. Он отпустил меня. И — побежал. А я — я стояла. Секунду. Две. Смотрела, как они бегут. Как стражники окружают. Как один из похитителей — тот, что постарше — выхватывает нож. Как он бросается к мальчику. Как Сетнахт кричит. ---------- Глава 14. Пробуждение Глава 14. Пробуждение Я проснулась от тишины. Не от крика Сен, не от плеска воды, не от шагов в коридоре. От тишины. Такой густой, что она казалась осязаемой — будто одеяло, натянутое до самых ушей. Я открыла глаза — и не узнала места. Потолок был высоким, с выцветшей росписью: лотосы, птицы, чьи-то тонкие силуэты, застывшие в танце. Стены — гладкие, оштукатуренные, с узкой полосой узора под самым верхом. Свет струился из настоящего окна — маленького, с деревянной решёткой. Он падал на пол косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки. Я лежала не на циновке. На кровати — низкой, деревянной, с тонким матрасом и подушкой. Под настоящей подушкой. Матрас пах сухо и тепло — травами, солнцем, чем-то домашним. И одежда была не моя. На мне была сорочка — тонкая, белая, мягкая. Чужая. Она пахла цветами — незнакомыми, сладковатыми. Я села. Слишком резко — в голове зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я схватилась за край кровати и замерла. Плечо — правое — отозвалось острой болью. Я посмотрела. Повязка. Белая, чистая, аккуратно наложенная. И под ней — что-то горячее, пульсирующее. Рана. Я помнила. Всё помнила. Переулок. Повозка. Мальчик. Сетнахт. Связанный. С кляпом во рту. Похитители. Нож. Я бросилась. Закрыла его собой. Потом — второй нож. Тот, что летел в Амона. И я — снова. Закрыла. Собой. Амон. Я закрыла глаза. И — увидела его лицо. Жёлтые глаза. Корону. Толпу, которая падала на колени. И — его руки, которые поймали меня. Которые держали. Которые не отпускали. Фараон. Тот самый. С фестиваля. Из переулка. Тот, кто держал меня за руку. Тот, кто смотрел так, будто я была чем-то важным. Тот, кто ушёл, сказав: «Вернусь. Рано или поздно». Он вернулся. Только — не так, как я думала. Я открыла глаза. Посмотрела на дверь. Она была закрыта. Но я знала — он там. За дверью. Или — где-то рядом. Я откинула одеяло. Встала. Ноги держали плохо — пришлось опереться о стену. Прохладную, гладкую. Я стояла и ждала, пока пройдёт головокружение. Потом — подошла к окну. За ним лежал двор — чистый, с пальмами и небольшим прудом. Вода в пруду была тёмной, и в ней плавали лотосы — белые, с розовыми краями. По двору ходили слуги. Не такие, как я. Не прачки. Они держались прямо, смотрели открыто, не прятали глаза в пол. Я отошла от окна. Села обратно на кровать. И — стала ждать. Дверь открылась через несколько минут. Тихо. Медленно. Вошли служанки. Много. Для одной меня. С кувшинами, с тазиками, с тканями, с маслами, с лентами, с сандалиями, с платьями, с украшениями. Они окружили меня. И — начали. — Что вы делаете? — спросила я. — Одеваем вас, госпожа, — сказала одна. — Господин приказал. — Господин? — Фараон, — сказала она. — Амон. — А, — сказала я. — Ну да. Конечно. Он же фараон. Он же всё может. Он же — главный. — Я закатила глаза. — Слушайте, а можно как-то без всего этого? Без кувшинов? Без тазиков? Без масел? Я сама могу. Правда. Служанки замерли. Посмотрели на меня. С шоком. С ужасом. С чем-то, чего я не могла понять. — Госпожа, — сказала одна. — Мы не можем. Господин приказал. — А если я скажу, что могу сама? — спросила я. — Что тогда? — Тогда… — она запнулась. — Тогда мы не знаем. — Ладно, — сказала я. — Делайте что хотите. Только — быстро. И — без фанатизма. Поняли? Они не поняли. Но — кивнули. И — продолжили. Мыли. Тёрли. Расчёсывали. Заплетали. Подводили. Рисовали. Надевали. Застёгивали. И — всё это время — молчали. Смотрели на меня. С ужасом. С шоком. С чем-то, чего я не могла понять. Когда закончилось — я посмотрела в глиняную чашу с водой. И не узнала себя. Это была не я. Это была девушка из другого мира. Красивая. Ухоженная. С глазами, подведёнными чёрным, и губами, яркими, как спелая вишня. С волосами, заплетёнными в косы, перевитые голубыми и белыми лентами. В голубом платье. Платье было льняным. Тонким. И — открытым. Слишком открытым. Вырез был глубоким, ткань облегала грудь, подчёркивала талию, струилась по бёдрам. Рукава — короткие, почти не скрывающие плечи. Подол — длинный, но с разрезом сбоку, который открывал ногу до колена. Я уставилась на своё отражение. И — почувствовала, как краска приливает к щекам. — Это… — я запнулась. — Это слишком. — Что слишком, госпожа? — спросила одна из служанок. — Всё, — сказала я. — Платье. Вырез. Разрез. Всё это. Я так не могу. Я не привыкла. У меня нет… — я запнулась. — У меня нет такой одежды. Я всегда носила широкое. Чтобы скрыть. Чтобы не видно было. Служанки переглянулись. С удивлением. С чем-то, чего я не могла понять. — Госпожа, — сказала одна. — Вы красивая. Зачем вам скрывать? — Потому что я не красивая, — сказала я. — Я — толстая. У меня широкие бёдра. Большие ляжки. Маленькая грудь. Живот. Я всегда это прятала. Всегда. А это платье… — я показала на себя. — Это платье всё показывает. Всё. Я не могу так выйти. Люди будут смотреть. Будут смеяться. Будут… — Никто не будет смеяться, госпожа, — сказала служанка. Твёрдо. — Вы — гостья фараона. Вы — та, кто спасла наследника. Никто не посмеет смеяться. Никто не посмеет смотреть косо. И — вы красивая. Правда. Просто вы не привыкли. Но — привыкнете. Сегодня — привыкнете. Я посмотрела на неё. На её лицо. На её глаза. И — в них было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не жалость. Не лесть. Что-то другое. Уверенность. Настоящая. Глубокая. Будто она знала, что говорит. Я вздохнула. И — сдалась. — Ладно, — сказала я. — Ладно. Но если кто-то будет смеяться — я уйду. Понятно? — Понятно, госпожа, — сказала служанка. И — улыбнулась. Тихо. По-доброму. Меня привели в комнату — большую, с низким столом, с подушками, с факелами на стенах. И — он был там. Амон. Сидел на подушках. Ждал. Слуги стояли у стен. Много. С опахалами, с кувшинами, с тарелками. Они смотрели на меня. С ужасом. С шоком. С чем-то, чего я не могла понять. ----------