Ведьма энергетического сектора Лила Синклер Лианна жива. Я услышала её ответ — и теперь не могу сделать вид, что ничего не было. Я всё ещё в чужом теле и в мире, где магию измеряют приборами, а за доступ к лаборатории приходится спорить с целым советом. Мне разрешили быть консультантом. Только вот никто не объяснил, как спокойно консультировать, когда неизвестный сигнал может привести тебя домой. У властей свои планы, у энергетической компании — свои. А у меня есть вопрос, который страшно произнести вслух: если я здесь, то кто сейчас живёт моей жизнью? Рион рядом. Слишком близко, чтобы считать его просто следователем. И слишком дорог мне, чтобы легко решить, в какой мир я хочу вернуться. Вторая книга истории «Ведьма из прошлого. Энергия будущего». ==================== Глава 1 После невозможного Утро начинается не с сирены. Я лежу, глядя в потолок, и по привычке жду, что вот-вот зазвучит ровный вой, от которого ломит зубы. Но слышен только город: гул нижних уровней, далёкий свисток подъёмника, чьи-то шаги в коридоре. Нормальные звуки нормального дня. За последние недели я научилась ценить их отдельно, как ценят тишину после долгой грозы. На подоконнике стоит растение — то самое, подсохшее, которое я нашла в первый день. У него теперь три новых листа. Я поливаю его каждое утро и всё ещё не знаю, как оно называется. Это, пожалуй, точнее любых бумаг показывает, где я нахожусь: достаточно давно, чтобы заботиться о чужом цветке, и недостаточно, чтобы выучить его имя. Чайник щёлкает. Чай, которым здесь принято спасать любой трудный разговор, я теперь завариваю сама и почти без ошибок. Терминал включается без моей команды — как всегда, в девять. Общий канал читает диктор тем же ровным голосом, каким когда-то объявлял, что Лианна Корвель виновна. Теперь он сообщает другое, и я слушаю, не отходя от окна, с чашкой в руках. «Технический совет Новариса утвердил создание временной исследовательской группы по сигнальным явлениям. Срок работы — девяносто дней с правом продления по решению совета. Руководителем назначен специалист совета Дарек Ольм. Группа будет изучать импульс с упорядоченной структурой, зафиксированный во время аварии на узле „Северный каскад“. Участие группы в управлении энергетической системой исключено. К работе привлекаются внешние консультанты». Внешние консультанты. Так я теперь называюсь — во множественном числе, чтобы никто не спросил, о ком речь. Лента откликов под сообщением короче, чем в прошлые разы, и тон у неё другой. «Наконец-то хоть кто-то занимается этим всерьёз». «Опять комиссии». «А Корвель там будет?» Последний вопрос повисает без ответа. Я закрываю канал. Коммуникатор подаёт сигнал. Тален. «Мама спрашивает, подходит ли пятница. Кабинет Сорен, вечер. Она хочет принести еду. Я сказал, что это необязательно. Она сказала, что слово „необязательно“ тут ни при чём». Я перечитываю последнюю фразу дважды. Женщина, которой я не могу вернуть дочь, пишет, что принесёт еду. «Пятница подходит, — отвечаю я. — Скажи, что я ем регулярно. Это, по крайней мере, правда». Через минуту приходит ответ: «Она спросит, что именно ты ела вчера. Подготовься». Впервые за все эти недели я улыбаюсь Талену через экран. Здание технического совета оказывается ниже, чем я ожидала, и теснее: коридоры, вычерченные по линейке, табличка на каждой двери, запах бумаги и тёплой пыли из вентиляции. Здесь не вершат судьбы города — здесь их оформляют. Различие тонкое, но я знаю его ещё по Академии, где главные решения тоже принимались не в залах, а в канцелярии, за столом, заваленным справками. Дарек Ольм ждёт в кабинете с одним окном, выходящим на глухую стену. Он невысокий, лет пятидесяти пяти, с аккуратной седой бородкой и привычкой складывать руки на столе, будто готовится читать молитву по регламенту. Перед ним лежит папка. Настоящая, бумажная. — Мисс Корвель, — говорит он и едва заметно морщится: имя в документах режет его слух так же, как мой. — Прошу прощения за формальность. Это договор консультанта. Читайте медленно. Если что-то покажется неясным, я потрачу столько времени, сколько понадобится. Я читаю медленно. Договор короче проекта Саара и честнее. Консультант не получает допуска к управлению энергетической системой. Консультант участвует в процедурах только после письменного разрешения доктора Сорен. Любой участник вправе остановить опыт. О симптомах консультант сообщает в течение часа. Самостоятельных попыток вызвать отклик вне утверждённой процедуры консультант не предпринимает. — Последний пункт, — говорю я. — Вы включили его после первой волны? — После первой, второй и вашего дня в диспетчерской, — отвечает Ольм. — Мы пишем это не из недоверия. Вы теряли сознание, мисс Корвель. Совет предпочёл бы не повторять опыт. — Я бы тоже предпочла. Он слегка наклоняет голову, принимая ответ. — Есть ещё раздел шесть, — продолжает он. — Публикация результатов. Ни вы, ни остальные члены группы не вправе обнародовать данные без решения совета. Это не цензура. Это страховка от того, чтобы вашу работу превратили в аргумент раньше, чем она станет фактом. — И кто решает, когда она станет фактом? — Совет, по заключению независимых экспертов. И я, — добавляет он сухо, — как человек, чья подпись стоит под обоими пунктами и с кого потом спросят. Это не ответ Саара — «город увидит проверенные сведения». Здесь срок назван, эксперты названы, ответственный подписывается своим именем. Я отмечаю разницу и берусь за перо. Оно замирает над последней строкой. Графа «Фамилия, имя» уже заполнена машинным шрифтом: Корвель, Лианна. Расписаться нужно рядом, чужой рукой, привычной к этому движению. Рука помнит подпись: пальцы выводят первую букву раньше, чем я успеваю подумать. Я позволяю. Решение подписать принимаю я; движение принадлежит ей. Свою копию я забираю в папке. В углу последней страницы, где никто не станет проверять, я ставлю карандашом маленькую букву «С». Закон её не заметит. Я заметила. Остальные ждут в комнате на втором этаже. Помещение без окон, как всё, что здесь считается важным. Три стенда на колёсах, выданные «во временное пользование» — на каждом бирка с инвентарным номером. Общий стол, четыре стула и пятый, принесённый из соседнего кабинета и не подходящий по высоте. Веда стоит у стенда с таким видом, будто прикидывает, сколько у неё времени до первой неисправности. Нора разбирает коробку с кабелями. Сорен сидит в углу с планшетом и делает вид, что не следит за мной. Следит. — Подписала? — спрашивает Нора, не поднимая головы. — Подписала. — Поздравляю. Теперь ты официально ничего не решаешь. — Я и раньше решала не слишком много, — говорю я. — Просто неофициально. Ольм входит следом и кладёт на стол листок. — Первые десять дней — только архив, — говорит он. — Никаких запросов в канал, никаких опытов с участием мисс Корвель. Мисс Вейс и мисс Крин приводят в порядок данные и оборудование, доктор Сорен определяет медицинские границы, консультант читает, задаёт вопросы и отвечает на чужие. — Скучно, — говорит Веда. — Скучно — это хорошо, — отвечает Нора, всё ещё глядя в коробку. — Скучные недели не заканчиваются обмороками. Мне нечего добавить. Я беру со стола список архивных карточек Лианны, которые нужно сверить с официальными журналами, и сажусь на неудобный пятый стул. Вечером Рион приходит без предупреждения — вернее, с предупреждением, но таким, что сообщение приходит, когда он уже стоит за дверью. В руках у него пакет из лапшичной за углом, и выглядит он как человек, который обошёл три кабинета и ни в одном не получил внятного ответа. — Это не служебная передача, — говорит он вместо приветствия, поднимая пакет повыше. — Я заметила. У служебных передач обычно нет запаха жареного чеснока. Мы едим за столом у окна, и разговор идёт о вещах, которые никто не внесёт в протокол: о том, что в лапшичной сменился повар, о ссоре двух соседей, которую Рион разбирал ещё стажёром, о растении, имени которого я не выучила. Рион смотрит на лист и говорит, что это, кажется, мята, но не ручается. — Что говорит Управление? — спрашиваю я. — Управление не знает, что со мной делать. — Он отодвигает пустую коробку. — Материалы по вам и по Саару у комиссии. Мне предложили временную работу: пересмотр регламентов доступа к архивам. Говорят, у меня теперь практический опыт. — Это издёвка? — Это бюрократия. Разница в том, что издёвку можно оспорить. Он не задерживается. У двери, как всегда, останавливается, и вопрос в его взгляде остаётся без слов. Я отвечаю первой. — Завтра. Если вы придёте. — Приду. Когда за ним закрывается дверь, терминал мигает. Короткое сообщение без подписи, только печать ведомства: Комитет стратегической инфраструктуры при Совете города просит принять его представителей в среду. «Без обязательств». Утром город узнал, что у него появилась исследовательская группа. К вечеру об этом узнали те, кому это интересно. ---------- Глава 2 Государственный интерес Первые дни группа живёт тихой жизнью маленького учреждения. Веда составляет перечень оборудования, которого не хватает, и перечень оборудования, которое есть, но лучше бы его не было. Нора возвращает в порядок архив обслуживания: каждая карточка получает номер, источник и отметку, откуда взята копия. Сорен приходит по утрам, измеряет мне давление, спрашивает про сон и уходит с лицом человека, которому нравится скучная статистика. Я сверяю аномалии Лианны с официальными журналами. Из пятидесяти двух записей двадцать подтверждаются, четырнадцать сомнительны, остальные — «данных недостаточно», как она сама пометила. Если бы меня спросили, что я думаю о государственных учреждениях, я бы ответила: они работают, пока о них забывают. Эта мысль умирает в среду, около полудня. В дверь стучат. Стучат вежливо — значит, не Нора, и не по-служебному — значит, не Ольм. На пороге стоят пятеро. Первая — женщина лет пятидесяти пяти, в простом тёмно-сером пальто, с серебряной прядью, которую она, похоже, давно перестала прятать. За ней двое мужчин в тёмной форме без знаков различия, молодой человек с планшетом, которого я принимаю за секретаря, и ещё один, ничем не примечательный; на него я смотрю дольше, чем на остальных, именно поэтому. — Илана Марс, — говорит женщина и протягивает руку Ольму, который успел появиться за моей спиной. — Заместитель председателя Комитета стратегической инфраструктуры. Мы писали. Ответ мог бы прийти и быстрее, но я понимаю, как занят технический совет. — Ответ утверждён вчера, — говорит Ольм. — Он, видимо, затерялся между ведомствами. — Это бывает, — улыбается она. — Ведомства для того и существуют. Комитет. Это название я слышала дважды: в сводках, где перечисляли «стратегически важные объекты», и от Риона, который произнёс его тоном, каким говорят о погоде, которую нельзя отменить. Ольм проводит делегацию в комнату. Нора молча убирает со стола кабели. Веда выпрямляется. Сорен встаёт и отходит к стене, оставляя за собой право вмешаться. — Я не отниму много времени, — говорит Марс, садясь. — Я пришла сказать «спасибо» и задать несколько вопросов. Порядок, как вы понимаете, неважен, но я предпочитаю начинать с благодарности. — Благодарность принята, — говорит Ольм. — Адресовать её следует группе людей, а не... — Группе, — соглашается Марс. — Но я пришла и к ней, и к одному из её участников. Вы мисс Корвель? — Да, — говорю я, потому что другого ответа здесь нет. Она рассматривает меня без бесцеремонности и без деликатности — так, как рассматривают незнакомый прибор, о котором уже много слышали. — Я читала протокол контрольного ответа, — говорит она. — В той части, которую совет счёл возможным передать. Скажите: вы понимаете, чем является канал, по которому пришёл ответ? — Нет. — Совсем? — Совсем. Могу назвать, что мы знаем: его не удалось отождествить с обычной городской сетью, а ответ появился после инструментального контрольного запроса, содержание которого знали двое. Физический механизм и зависимость от оборудования, которое мы включали, не доказаны. Что он такое, мы не знаем. Молодой человек с планшетом записывает. Марс слегка кивает. — Для города, чья жизнь висит на одном кольце, — говорит она, — это либо угроза, либо спасение. Я хочу понять, что именно. Связь, которую нельзя перехватить и не нужно питать, — вопрос не науки, а безопасности. Вы согласны? — С постановкой — да. С выводами — рано. — Поэтому я здесь, а не в кабинете с готовым решением. — Она складывает руки. — Ещё один вопрос. Вы можете почувствовать нагрузку у чужой подстанции? За спиной у меня Сорен делает полшага вперёд. — Вблизи, — отвечаю я. — В нескольких шагах от сильного поля. И с ценой: после этого я могу потерять сознание. Приборы всё равно быстрее. — Приборы не всегда рядом, — замечает Марс мягко. — А человек — иногда. — Человек тоже не всегда в состоянии, — говорит Ольм, и в его голосе впервые за встречу слышится что-то помимо регламента. — Вопрос о применении возможных способностей консультанта не входит в мандат группы. Мандат — изучение зафиксированного сигнала. — Разумеется. Я ничего не требую. Я спрашиваю. — Марс поднимается. — Государство, мисс Корвель, обычно начинает с вопросов, а заканчивает требованиями. Я предпочитаю не пропускать середину. Поэтому завтра мы пришлём письменное предложение. Вы вправе отказать, но сначала, прошу, прочитайте. Она протягивает мне руку. Я пожимаю её. Рука у неё сухая, тёплая, без нажима. Человеку, привыкшему, что с ним соглашаются, нажим не нужен. Когда делегация уходит, в комнате некоторое время стоит тишина. — «Предложение», — говорит Веда. — Кажется, у меня заболели зубы. — Дождёмся текста, — отвечает Ольм, но смотрит на закрытую дверь так, будто видит за ней очередь таких же визитёров. В пятницу вечером я стою у двери кабинета Сорен дольше, чем стоят перед обычным приёмом у врача. Сорен убрала приборы. Остались два кресла, диван и низкий столик, на нём три чашки и чайник. Горит ровный тёплый свет. На диване сидит Тален в рабочей форме, которую не успел сменить. Он встаёт, когда я вхожу, и неловко задерживает руку на спинке кресла, словно не знает, куда её деть. — Она в коридоре, — говорит он. — Минуту. Она хотела прийти последней, чтобы вы успели выбрать место. — Выбрать место? — Куда сесть. Сорен посоветовала. Это правило из семейного списка вопросов: не ставить меня перед фактом. Я выбираю кресло у окна — оттуда видна дверь, и так удобнее сделать паузу, если она понадобится. Мать Лианны входит тихо. Она ниже, чем я представляла, в тёмном платье и аккуратном пальто, с тяжёлой сумкой в руке. Волосы собраны так же, как у Лианны на старой фотографии, — привычным движением, которое я видела в собственном зеркале. Лицо чужое. Глаза я узнаю раньше, чем успеваю понять, что узнаю: тот же прищур, что на старой фотографии Лианны и в моём зеркале. Она останавливается на пороге. — Можно? — Да. Пожалуйста, проходите. Она садится на край дивана и не сразу выпускает сумку. Тален наливает чай; чашка в её руках дрожит и замирает, когда она заговаривает. — Тален сказал, что вы не считаете себя Лианной. И что память к вам не вернётся. Больше он ничего не объяснил, а я не спрашивала. Вы можете не отвечать, если не захотите. — Спасибо, — говорю я. — Он сказал вам правду. Я не Лианна. Я не помню ни вас, ни её жизни. Мне жаль. — Не нужно, — тихо отвечает она. — Жалеть надо было раньше, а это, по-моему, не вы. Не знаю, чего я ждала: слёз, упрёка, попытки обнять. Сорен предупредила обо всех трёх. Но женщина не делает ничего из этого. Она открывает сумку и достаёт плоскую керамическую форму, обвязанную полотенцем. — Лианна вечно забывала поесть, — говорит она, ставя форму на столик. — Я не знаю, как питаетесь вы, поэтому принесла то, что обычно пеку на сорок человек, а ем одна. Это пирог. С капустой. Если не понравится — скажите, я не обижусь. Я смотрю на пирог. Тален прячет лицо в чашке. — Вчера я ела лапшу, — говорю я зачем-то. — И яблоко. — Вчера, — повторяет она, и в голосе проскальзывает что-то очень близкое к улыбке. — Тален предупреждал, что вы отвечаете точно. Хорошо. Попробуйте. Я разрезаю пирог. Он тёплый. Вкус простой, домашний, без изысков, и от этого на мгновение сжимается горло: в Академии так пекла нянечка при общей столовой, которая подкармливала первокурсников, когда за провинности их оставляли без ужина. Я не вспоминала о ней лет двадцать. — Вкусно, — говорю я, и это правда. Она молчит, пока я ем. Потом спрашивает: — Если она вернётся, вы уйдёте? Тален опускает чашку. Сорен, стоящая у стены, едва заметно качает головой — не запрещает, предупреждает. Я смотрю на мать Лианны и понимаю: любой ответ сейчас будет стоить дорого. — Не знаю, — говорю я. — Не знаю, можно ли её вернуть, и не знаю, что это будет значить для меня. Я не стану обещать ничего, чего не смогу выполнить. Но мешать не буду, если это окажется возможным. Она долго смотрит на меня, потом кивает. — Спасибо, что не пообещали. Многие обещают. Через час, у двери, она задерживается. — Можно мне прийти ещё? — Да. — И спросить, как вы поели? — Да. — Это всё, что я прошу, — говорит она и надевает пальто. Тален, помогающий ей, отводит взгляд, чтобы мне не пришлось делать вид, что я не заметила, как у него дрожат руки. Когда они уходят, Сорен подходит к столу и берёт пустую форму. — Вы справились, — говорит она. — Я ела пирог. — Иногда это и есть вся процедура. Дома, раздеваясь, я нахожу на коммуникаторе новое сообщение. Одна строка и печать Комитета: «Предложение подготовлено. Ждём вашего ответа до понедельника». ---------- Глава 3 Цена доступа Предложение приходит двумя способами сразу — файлом на терминал и бумажной папкой через курьера, как будто Комитет не доверяет ни одному носителю по отдельности. Четырнадцать страниц. Я читаю их в субботу, за столом у окна, и чай успевает остыть дважды. Первое, что я замечаю, — тон. Он вежливый, ровный, почти тёплый. Это документ людей, которые умеют давать. Умение давать — вторая половина умения брать; в Академии я знала казначеев, у которых обе половины работали безупречно. Список даров впечатляет. Четыре комплекта измерительного оборудования из резерва Комитета: два широкополосных регистратора поля, экранированная камера, портативный анализатор с разрешением, о котором Веда, как только увидит цифры, будет мечтать по ночам. Бюджет на двенадцать месяцев сверх выделенного советом. Ускоренный допуск на объекты — сорок восемь часов вместо двух недель. Охрана, отдельное жильё, защищённая связь для консультанта. И пункт пять. «Комитет принимает на себя ходатайство о юридическом изменении имени консультанта на выбранное им, в соответствии с медицинским заключением о несоответствии идентичности и документов. Срок рассмотрения — не более тридцати дней». Я перечитываю его трижды. Имя там не названо — «выбранное консультантом». Но мне хватает. За окном темнеет. На подоконнике мята — Рион сказал, что это, кажется, мята — тянет листья к последнему свету. Закон, как я уже выяснила у Сорен, действительно допускает смену имени. Называет срок — полгода, а на деле выходит больше. Тридцать дней — это не просто ускорение. Это подарок, завёрнутый так, чтобы я не заметила, чем за него придётся платить. Рион приходит вечером. Я протягиваю ему папку, не говоря ни слова. Он читает стоя, как читают приказ перед выходом на смену, потом садится и читает снова — уже с карандашом. — Это не случайность, — говорит он наконец, постукивая по пункту пять. — Они знают, что вы уже второй месяц носите чужое имя, на которое по радио плевали. Хорошая приманка не обязана быть ложной. — Вы советуете отказаться? — Нет. — Он поднимает глаза. — Я ничего не советую. У меня конфликт интересов: любое слово прозвучит либо как желание вас уберечь, либо как желание, чтобы вы остались там, где вы есть. Скажу только как читатель. Посмотрите пункт семь, три. Я нахожу. «При угрозе стратегической инфраструктуре консультант обязан участвовать в процедурах, если медицинское заключение не исключает риск». — «Не исключает», — повторяет Рион. — Не «допускает», не «подтверждает безопасность». Не исключает. Заключение врача по определению редко исключает риск. Значит, в любой момент, когда Комитет сочтёт угрозу достаточной, вы окажетесь обязаны участвовать. Право отказаться, которое вы вписывали в наше соглашение, здесь не отменено. Оно просто не работает. — В Академии, — говорю я, — такие формулировки называли пустой графой для чужих печатей. — У нас это «основание для последующего уточнения». Ничего нового. Он замолкает. Я смотрю на его руки, лежащие на листах, и вдруг понимаю, что он ждёт: не решения, а разрешения помочь мне иначе, чем советом. — Скажите ещё, — говорю я. — Не как читатель. — Я бы не хотел, чтобы вы заплатили за имя правом отказать. — Он говорит ровно, но пальцы на бумаге сжимаются. — Это всё. — Это много. — Это не по правилам, — отвечает он, и уголок рта чуть дёргается. — Но я больше не веду ваше дело. В понедельник группа собирается в полном составе. Ольм прочитал предложение, судя по закладкам, три раза. Веда прочитала раздел «Оборудование» отдельно и, кажется, успела влюбиться. — Разрешение на два порядка лучше нашего, — говорит она, положив ладонь на страницу, как кладут на тёплый камень. — Я готова обсуждать почти всё. — «Почти» — слово, которое тебя когда-нибудь подведёт, — говорит Нора. — Бесплатного оборудования не бывает. Бывает оборудование с хозяином. — Хозяин может оказаться разумным. — Может. Но будет ли он разумен, когда мы ему понадобимся не там, где удобно? Сорен слушает и молчит, пока разговор не доходит до пункта семь, три. — Моё заключение, — говорит она тем ровным голосом, который я научилась различать как предупреждение, — не штамп для чужих решений. Если Комитет полагает, что может распоряжаться тем, что я подписываю, он ошибается. Я не подпишу ничего, где «не исключает» работает против пациента. — Я не предлагаю подписывать, — отвечает Ольм. — Я предлагаю не соглашаться. Он раскладывает на столе четыре листа: каждый — позиция совета по одному из разделов. Оборудование Комитет передаёт техническому совету во временное пользование, на условиях совета и без права вмешиваться в программу работ. Бюджет идёт через общий реестр совета, с отчётом перед советом. Данные получает сначала совет; Комитету — резюме через десять дней после каждой серии. Классификацию результатов определяет совет. Пункты о выезде из города и об «обязательном участии» исключить. — Что останется Комитету? — спрашиваю я. — Наблюдатель, — говорит Ольм. — Без права голоса. С правом присутствовать на любых сессиях, кроме закрытой медицинской части. Госпожа Марс, судя по вчерашнему разговору, считает это приемлемым. — А пункт пять? Он смотрит на меня внимательнее, чем на любого другого за столом. — Пункт пять я исключить не могу. Это ваше решение, мисс Корвель. Не совета. Я закрываю папку. В комнате гудит стенд, включённый ради профилактики. Тридцать дней. Моё имя в моих документах. Я думала, так будет выглядеть победа, а выглядит она так: аккуратная строка, к которой пришита цепь. — Откажите, — говорю я. — Передайте Комитету с благодарностью. Законный путь существует; он долгий. Я переживу. Нора смотрит на меня так, как смотрела в первый день, когда я не отвечала на её «Ты вообще кто?» и теперь, кажется, получила ответ. Веда негромко говорит: — Это очень дорогой отказ. — Это единственный, на который у меня хватает капитала. Ольм записывает. На странице появляется сухая строка: «Консультант отказывается от пункта 5 без предложения замены». И следом он добавляет ещё один лист — последний. — Совет также требует назначить независимого наблюдателя по безопасности группы, — говорит он. — Не члена и не консультанта. Человека, которому каждый из присутствующих может сказать «остановитесь», не объясняя причин. Управление энергетической безопасности предложило инспектора Аркеля. Нора поворачивает голову ко мне. Веда внезапно находит что-то интересное на потолке. Сорен делает пометку и не поднимает глаз. — Он обещал ответить до завтра, — добавляет Ольм. Я знаю, что он ответит. Не знаю, что ответит он мне. Вечером я записываю в блокнот, который теперь ношу с собой везде: цену, которую можно прочитать, платить проще. Но платить всё равно приходится. Просто теперь я знаю, в какой валюте. ---------- Глава 4 Нет языка Рабочий вторник начинается с доски. Веда притащила её из соседнего кабинета ещё вчера, вымыла так, как моют только то, чему предстоит стать главным инструментом, и теперь стоит перед ней с маркером, как хирург перед пациентом. — Сегодня никаких приборов под нагрузкой, — говорит она. — Только слова. Нам нужно выяснить, о чём мы говорим, прежде чем что-то измерять. В комнате пятеро наших и один новый. Тимар Вос, наблюдатель Комитета, — тот самый молодой человек с планшетом, которого я приняла за секретаря. Он худой, внимательный, с блокнотом, в котором ничего не записано, пока он не решит, что это стоит записи. Вчера он сказал только: «Я здесь, чтобы слушать. Если буду мешать — скажите». После чего немедленно задал три вопроса. — Начнём с простого, — Веда рисует на доске две колонки. — Слева ваши слова, мисс Корвель. Справа наши. Я не хочу ничего угадывать. — Начните с самой частой фразы, — подсказывает Сорен. — «Давление». — Давление, — повторяю я. — Это то, что я чувствую рядом с сильным полем. Под рёбрами. Как перед грозой. Нора, сидящая на краю стола, кивает. — Давление в паскалях? Или ощущение? — Ощущение. И не обязательно «давит». Иногда тянет. Иногда как будто что-то рядом прикидывает, не пора ли обрушиться. — «Прикидывает», — медленно повторяет Веда и записывает слово в левую колонку. — Приборам придётся поверить, что оно прикидывает. Вос поднимает руку. — Простите. Вы сказали «рядом». Насколько рядом? — В нескольких шагах. Но это зависит от силы. — Сколько шагов? — Не знаю. Я не мерила. — Значит, единицы нет, — констатирует он без осуждения и что-то отмечает. Я замечаю, что он записывает не мои слова, а паузу перед «не знаю». Мы идём дальше. «Контур». — В Академии, — говорю я, — контур — это замкнутый рисунок силы. Ученик чертит его мелом на полу. Если контур не замкнут, сила уходит туда, куда хочет. — У нас контур — это цепь, — говорит Нора. — Замкнутая, с проводами и нагрузкой. — Тогда у нас больше общего, чем я предполагала. — Или меньше, — говорит Веда, не оборачиваясь от доски. — У вас замкнутый контур означает, что сила не уходит. У нас замкнутая цепь означает, что ток идёт. Это противоположные состояния. Когда вы говорите «контур замкнут», мы слышим «всё течёт». Вы имеете в виду «всё удержано». Я смотрю на доску, где её рукой выведено «замкнут» с двумя стрелками в разные стороны. Два человека произносят одно слово, глядя на один и тот же рисунок, и видят в нём противоположное. Минут десять в комнате стоит тишина человека, понявшего, что работа окажется длиннее, чем он рассчитывал. — Источник, — подсказывает Сорен. — У нас источник — то, из чего маг черпает силу. Внутри. — Я прикладываю ладонь к груди. — У этого тела его нет. Во всяком случае, я не нашла. — Источник питания, — вставляет Нора. — Источник поля. Источник сигнала. — Источник ошибки, — добавляет Веда. — Это разные вещи, — говорю я. — Вот именно. Мы работаем два часа. «Узел» у меня — скопление силы, у них — точка соединения сети. «Закрыто» у меня — завершено и неактивно, у них — разомкнуто или замкнуто, смотря по схеме. «Тянет» у меня — направление, у них — градиент. Я говорю «справа от источника», и Нора спрашивает: «От какого? Физического? Или вашего?» К полудню доска напоминает карту двух стран, которые знают, что граничат, но не договорились, где проходит граница. Вос исписал три страницы. — Позвольте, — говорит он, когда Веда делает паузу. — Попробую вслух, чтобы убедиться, что понял вас, а не придумал. Консультант ощущает «давление» — подлинное, но не измеримое в метрических единицах. Различает «узел», который может быть местом скопления, а может быть узлом сети. «Контур замкнут» может значить, что ничего не течёт, а может — что течёт. Верно? — Почти, — отвечает Веда. — Что-то вы сказали очень точно, а что-то очень неверно, и я не уверена, что дело в вас. — Именно, — говорит он. — Я хочу сказать вот что: на данном этапе показания консультанта не поддаются однозначной интерпретации. Не потому что они ложные. Потому что у них нет перевода. Это правда, и то, как просто он её произносит, неприятно сжимает мне желудок. Следующий вопрос очевиден, и он уже задан — глазами. — Комитет мог бы предоставить специалиста по формализации показаний, — говорит Вос вежливо. — Лингвиста-технолога или аналитика. Человека, который приводил бы слова консультанта к виду, пригодному для протокола. Это ускорило бы работу и избавило бы вас от ошибок интерпретации. В комнате становится тихо. Нора перестаёт стучать маркером. Сорен медленно кладёт планшет на колени. — Благодарю за предложение, — говорит Ольм. Ровно, без нажима. — Группа справится сама. — Через сколько? — спрашивает Веда, уже не глядя на доску. Я думаю о том, как устроен перевод. Кто пишет перевод, тот пишет итог. В Академии между магами и канцелярией стоял старый архивариус, который заносил наши ответы в протоколы так, как ему было удобно, и несколько десятилетий мы жили в мире, который он сочинял за нас. Я научилась читать протоколы раньше, чем научилась в них вмешиваться. — Через столько, сколько понадобится, — говорю я, — чтобы нас не переводили чужие. Вос слегка наклоняет голову. Я не вижу в его лице ни обиды, ни разочарования — только одобрение, которое мне почему-то не нравится больше любого возражения. — Я передам, — говорит он. — Но предложение остаётся в силе. Вечером Нора находит меня в коридоре у окна. В руках у неё две чашки: моя с мятой, её — с чем-то чёрным, судя по запаху, невыносимым. — Он нас просчитал, — говорит она. — Вос. Не со зла. Просто решил, что мы утонем в словах, и предложил лодку. — И лодка с флагом. — С флагом, — соглашается она. — Нам нужен свой язык. Быстро. Пока мы не начали записывать в протоколы «закрыто» и не выяснили, что каждый из нас подразумевал своё. — Я знаю. Мне не хватает не слов. Мне не хватает общего звука. Когда я говорю, мне кажется, что я показываю на что-то рукой. А вы смотрите на палец. Нора молчит, потом ставит чашку на подоконник и вдруг смеётся — коротко, удивлённо. — Знаешь, это, пожалуй, лучшее описание метрологии из всех, что я слышала. — Это что-то значит? — Что начинать будем не с языка, а с руки. — Она берёт чашку обратно. — Завтра. Принеси блокнот, ты ведь теперь ведёшь свой. Покажешь, как записываешь ощущение. Мы покажем, как записываем показание. А потом сядем и поищем, где они всё-таки соприкасаются. Дома я открываю блокнот на вчерашней странице и нахожу собственную запись: «Давление слева, средней силы». Я подчёркиваю последние слова. Что значит «средней»? Для кого? Средняя сила — это не число. Это мнение. ---------- Глава 5 Новый протокол Начинаем мы не с таблицы. Нора кладёт передо мной чистый лист и просит нарисовать, как я «видела» вчерашний разговор. Не слова — рисунок. Я рисую. Комната, пять человек, доска. Вокруг доски три тонкие линии, закрученные друг на друга; на них я подписываю: «здесь Вос говорит „паттерн“», «здесь Веда — „градиент“», «здесь я — „тянет“». Нора долго смотрит на лист, потом берёт другой и рисует ту же комнату по-своему: схема, координаты, оси. Мы кладём листы рядом. — У нас одна комната, — говорит она. — Разные карты. — Значит, нужна легенда. — Нужна таблица соответствий, — говорит Веда, входя с пачкой распечаток. — Но не сверху вниз. Не «мы решили, что ваше „давление“ — это наши паскали». Снизу вверх: вы фиксируете ощущение, мы — показание, и только потом, на материале, смотрим, что с чем совпадает. Если совпадает. — А если не совпадает — это тоже данные, — вставляет Сорен. Так рождается карточка наблюдения. Три колонки. Левая — «Я ощущаю»: слова Селесты, без причин и объяснений, только то, что есть. Правая — «Прибор показывает»: записывает Нора или Веда, в единицах стенда. Средняя, самая важная, — «Чего я не знаю». Пустой её оставлять нельзя. Правило придумала Нора и объясняет его так: — Пустая графа «не знаю» означает, что человек либо знает всё, либо что-то скрывает. Здесь невозможно ни то ни другое. Ещё два правила Веда вписывает на обороте красным. Первое: слова из левой колонки не переходят в правую без перевода по таблице, а перевод без отметки «проверено прибором» или «не проверено» в отчёт не идёт. Второе: «закрыто» и «открыто» запрещены в левой колонке. Совсем. Оба слова. — Почему? — спрашивает Вос, сидящий у стены с блокнотом. — Потому что вчера они значили три разные вещи, — говорит Веда. — Пока не разберёмся, не употребляем. — Чем заменим? — Этим занимается консультант. Это неожиданно: я думала, словарь будет составлять Веда. Но она смотрит на меня без намёка на любезность. — Вам виднее, что вы чувствуете. Нам виднее, что можно измерить. Предложите слова, которых нет в нашем лексиконе. Я предлагаю. «Плотнее» и «реже» вместо «давит» и «отпускает». «Ровно» и «рывками» — для характера. «Ближе» и «дальше» — для расстояния до источника, без числа: число появится только там, где его подтвердит прибор. Направление — по сторонам комнаты, а не по моему рисунку. «Ритм» — для повторяющейся пульсации, если она есть. И шкала от нуля до пяти. Ноль — ничего. Один — на пороге, можно спутать с воображением. Три — отвлекает от разговора. Пять — мешает стоять. — Шкалу придумала Сорен, — честно признаюсь я. — Шкалу придумала медицина, — поправляет Сорен. — Я только запретила шкалу до десяти. Она провоцирует цифровой героизм. Вос записывает всё это без единого комментария. Когда мы заканчиваем, он спрашивает: — Вы отказываетесь от помощи Комитета? — Мы не отказываемся, — говорит Ольм. Он стоял в дверях последний час, и я не заметила, когда он пришёл. — Мы откладываем её до тех пор, пока у нас не будет протокола, который можно проверить. Комитет получит его вместе с советом, в тот же день. Лучшей помощи он получить не может: возможность читать наш язык, а не нашего переводчика. Вос едва заметно улыбается — тонко, как человек, увидевший шахматный ход. — Я передам. В третий раз. Проверка занимает два дня. Стенд под нагрузкой мы не включаем: это запрещено, да и не нужно. Вместо этого берём то, что уже записано: стенограмму моих показаний на лабораторных испытаниях первой недели расследования и приборные логи Веды за те же часы. Нора, которой я не сказала ни слова о том, что имела в виду, читает мои старые фразы и переводит их по новой таблице. Я отдельно, не заглядывая в её лист, записываю, что имела в виду. Сорен сводит результаты. Когда она кладёт перед нами итоговый лист, слышно только гудение вентиляции. — Пять из шести совпали, — говорит Сорен. — «Плотность», «характер», «расстояние», «сила», «направление»: Нора и Селеста понимали одно и то же. Шестой параметр — «ритм» — разошёлся. — Как именно? — спрашивает Веда. — Нора прочитала «ритм» как частоту импульсов на стенде. Селеста имела в виду другое: пульсацию внутри собственного ощущения. Не снаружи. — Это моя вина, — говорю я. — Я не уточнила. — Это наша общая находка, — отвечает Нора, и смотрит на меня так, будто я принесла ей подарок. — У нас теперь есть слово, которое надо мерить с двух сторон. Это лучше, чем если бы всё совпало. Я не сразу понимаю почему. Потом понимаю: совпадение подтверждает лишь то, что мы думаем одинаково. Несовпадение показывает, где проходит граница наших карт. Протокол первой версии подписывают в пятницу: Ольм, Веда, Нора, Сорен, я. Вос подписывает как наблюдатель без права голоса, отдельной строкой. Марс, получив копию, присылает короткую записку: «Читала с интересом. Отдельно отмечаю графу „Чего я не знаю“. В государственных документах она должна быть обязательной». Ближе к вечеру Ольм объявляет ещё одну новость — тем же ровным голосом, каким объявляет все свои новости. — Управление подтвердило назначение инспектора Аркеля независимым наблюдателем по безопасности группы. Он приступает в понедельник. Нора смотрит на меня. Веда смотрит на Нору. Сорен смотрит в планшет, и у неё слегка дёргается уголок рта. — Прекрасно, — говорю я. — Ему давно не хватало выговоров. Ольм делает вид, что не слышал. Я рада. И это немедленно становится проблемой, которую я пока не готова назвать. Остальные расходятся по одному. Остаётся Веда, которая ещё раз просматривает почту и вдруг замирает. Я вижу, как меняется её лицо — так же, как менялось в диспетчерской за секунду до слов «вторичный поток». — Одобрили, — говорит она. — Мой запрос по окраинному участку. Выезд в понедельник. Нужны присутствие наблюдателя Комитета и представителя Управления. — Это хорошо. Она не отвечает. — Веда? — Это не всё. К ответу приложена выгрузка. Датчик участка, прошлая ночь. — Она поворачивает ко мне экран. На нём три всплеска подряд. Тонкие, острые, один за другим. — С 03:40 до 03:52. Интервал — четыре минуты. — По карточке Лианны, — говорю я, чувствуя, как возвращается давление под рёбрами, пока слабое, на пороге, на единице, — прежние события шли с интервалом около трёх недель. — Да. Мы смотрим на график. Вентиляция гудит. За закрытой дверью слышны шаги Воса, который ещё не ушёл. Последняя пометка Лианны в её карточке: «Источник не установлен. Наблюдение продолжить». Кажется, кто-то продолжил. ----------