Нищая жена дракона Алина Антоновна ОДНОТОМНИК. БЕСПЛАТНО. Проды два раза в день: утром и вечером. — Пошла вон, нищая, и не порти моим гостям аппетит своей девчонкой! Пять лет я штопала одно платье и топила печь ветками из сада. Муж-дракон говорил: денег нет, приданого не было, род терпит тебя из жалости. А сегодня на шее его любовницы я увидела подвеску моей покойной матери. Старший брат мужа, глава рода, поверил мне ровно на одну ночь. Если я не докажу, куда делись сорок тысяч золотых моего отца, я уйду из этого дома босиком. А моя дочь останется у драконов. В ТЕКСТЕ ЕСТЬ: — холодный дракон, который пять лет на меня не смотрел — муж-лжец и его любовница — свекровь-змея — малышка с драконьей кровью — развод по драконьим законам — героиня, которая умеет считать ==================== Пролог — Лекарь ужинает! — Свекровь даже не повернула ко мне головы. — Пошла вон из зала, нищая, и не порти моим гостям аппетит своей девчонкой. Двадцать человек за столом перестали жевать и посмотрели на меня. Я стояла в дверях парадного зала в сером платье со штопкой на локте, единственном, которое у меня осталось, и держалась за косяк, потому что не спала третью ночь и ноги меня уже плохо слушались. — Госпожа Иммара, у Мии жар третью ночь. — Голос у меня задрожал при всех, и я ничего не могла с ним сделать. — Она уже не плачет. Она только дышит, часто-часто, и не узнаёт меня. Ей четыре года! Я прошу, чтобы мастер Тобиас поднялся к ней на четверть часа. Он же здесь, вот он сидит! Лекарь сидел в конце стола и резал мясо. Утром он сказал мне на лестнице, что западное крыло числится у управляющего неоплаченным и что без десяти золотых вперёд он туда не пойдёт. У меня не было и одного. Сейчас он не поднял на меня глаз, положил кусок в рот и стал жевать. — У человеческих детей вечно жар, — сказала свекровь и улыбнулась гостье, сидевшей рядом с моим мужем. — В девчонке кровь Варданов. Если кровь сильная, к утру встанет сама. А если слабая, значит, пошла в мать, и тут никакой лекарь не поможет. За столом засмеялись. Мне стало жарко от стыда, потом холодно, и я посмотрела на мужа, потому что больше мне в этом зале просить было некого. Рейнар сидел по правую руку от матери, румяный, красивый, в новом камзоле из винного бархата. Рядом с ним сидела женщина, которую я видела впервые: светлые волосы, голые плечи и платье точно в цвет его камзола. Он посмотрел на меня так, как смотрят на собаку, которая вошла в дом с грязными лапами. — Мышка, ну не сейчас, — сказал он ласково. — Иди наверх. Я загляну после ужина. — Ты говорил это вчера! И позавчера! Рейнар, это твоя дочь, она горит! — Лиана. — Он перестал улыбаться. — Ты меня позоришь. Гостья наклонилась к нему и спросила, не понижая голоса: — Это и есть та самая? Которую вы взяли из лавки? — Та самая, госпожа Селеста, — ответила за него свекровь. — Мой младший сын был молод и жалостлив. Привёл в дом купеческую дочь без рода и без гроша приданого. Пять лет мы её кормим и одеваем, а она ходит по дому и рассказывает слугам, что Варданы её обирают. Мне хотелось провалиться сквозь каменный пол. Я чувствовала каждый взгляд на своей штопке, на красных от стирки руках, и знала, что надо уйти, пока я не разревелась при них. Но наверху, в крыле, где не топили с весны, лежала под моим плащом Мия, и уйти без лекаря я не могла. — Я встану на колени, — сказала я. — Перед кем скажете. Только пусть он поднимется. — Довольно. Это сказал Кайден, и в зале стало так тихо, что я услышала, как трещит воск. Старший брат моего мужа, глава рода, сидел во главе стола и за весь вечер не произнёс ни слова. За пять лет он сказал мне, может быть, десять. Он был дракон, как все мужчины Варданов, но Рейнар рядом с ним казался мальчиком. Кайден был огромный, темноволосый, в чёрном сукне без единого украшения, и его тяжёлые смуглые руки лежали на скатерти неподвижно. Свечи возле него горели выше и ярче, чем на моём конце зала. Глаза у него были жёлтые, с узким чёрным зрачком, и когда он поднял их на меня, я забыла, как дышать. Я боялась его больше всех в этом доме. И всё равно смотрела на него дольше, чем позволено чужой жене, и ненавидела себя за это. — Пять лет я слышу от слуг, что в моём доме тебя обирают, — сказал он негромко, но его услышали даже у дверей. — Так объясни мне, купчиха, что у тебя можно отобрать. Ты пришла сюда в одном платье. Оно до сих пор на тебе. Теперь засмеялись громко. Госпожа Селеста смеялась звонче всех, запрокинув голову, и на груди у неё качнулась подвеска. Золотая. Тёмно-красный камень в оправе из трёх листьев. Мама не снимала её даже на ночь. Когда мамы не стало, отец положил подвеску в шкатулку с моим приданым и сказал: «Это не продаётся, дочка. Это твоё». Три года назад Рейнар пришёл ко мне с мокрыми глазами и сказал, что шкатулку пришлось продать за долги рода. Он плакал, уткнувшись мне в колени. Я гладила его по голове и утешала. У меня зазвенело в ушах. Стыд пропал. Мне стало так зло, что перестали дрожать руки. — Приданое было, — сказала я. — Что ты сказала? — Свекровь наконец повернулась ко мне. — Приданое было! — Я отпустила косяк и пошла к столу, прямо на них. — Мой отец, Торн с Торговой улицы, дал за мной сорок тысяч золотых, две лавки и дом с садом. Он подписал это у нотариуса Гаррета, и мой муж сидел рядом и улыбался, как улыбается сейчас! И ещё там была шкатулка моей матери. А в шкатулке лежала вот эта подвеска, которая висит на шее у вашей гостьи! Госпожа Селеста перестала смеяться и накрыла камень ладонью. — Она не в себе, — быстро сказал Рейнар. — Три ночи без сна, сами видите. Орвик, проводи госпожу наверх. — Вон! — крикнула свекровь. — Орвик, выведи эту лгунью! Управляющий схватил меня за локоть, прямо за штопку, и потащил к дверям. Я вырвалась так, что затрещал рукав. — Переверните её! — закричала я через весь зал. — На оправе с изнанки выбито: «Элине Торн в день свадьбы». Я эту надпись в детстве пальцем читала! Если её там нет, я сама уйду из этого дома, сегодня, босиком, и больше вы обо мне не услышите! — Рейнар, что она несёт? — Голос у госпожи Селесты стал тонким. — Вы говорили, это камень вашей бабушки. Кайден встал. Он шёл вдоль стола не торопясь, и гости отодвигались от него вместе со скамьями. Когда он проходил мимо меня, меня обдало жаром, как из открытой печи. Он остановился перед гостьей в винном платье и протянул раскрытую ладонь. — Снимите. Госпожа Селеста посмотрела на Рейнара. Рейнар смотрел в свой кубок. Она подняла руки к застёжке, и пальцы у неё дрожали сильнее, чем у меня. ---------- Глава 1.1. Элине Торн Подвеска легла ему в ладонь. В его руке она казалась совсем маленькой. Кайден перевернул её и поднёс к свече. Я знала, что там написано. И всё равно перестала дышать, потому что за три года надпись могли сточить, и тогда мне оставалось только снять башмаки и уйти в снег. — «Элине Торн в день свадьбы», — прочёл он вслух. Никто больше не смеялся. Гости смотрели в тарелки, и только госпожа Иммара выпрямилась на хозяйском месте так, будто её ударили. — Это ничего не значит! Рейнар купил её в столице у ростовщика. Откуда ему знать, чьё имя там нацарапано? — Да! — Рейнар ухватился за эти слова, как тонущий за весло. — У ростовщика, на Монетной. Брат, это безделушка, я даже не глядел, что у неё на изнанке! — Вы сказали, что её носила ваша бабушка. — Госпожа Селеста отодвинулась от него по скамье и тёрла шею там, где лежала цепочка, словно та её обожгла. — Вы надели на меня вещь своей жены и посадили меня напротив неё! — Селеста, я всё объясню… — Ты сказал мне, что продал шкатулку за долги рода, — сказала я. Кричать я уже не могла, голос сел, но в этой тишине меня слышали все. — Ты плакал у меня на коленях. Я тебя утешала, Рейнар. Я сняла с пальца мамино кольцо и отдала тебе в придачу, чтобы вам хватило. Кайден медленно повернул голову к брату. — За какие долги? Рейнар молчал и вертел в пальцах кубок. — У рода Варданов нет долгов. Ни одного, уже сто лет. Какие долги ты платил шкатулкой своей жены? — Она всё путает! Она три ночи не спала, она сама не понимает, что говорит… — Я спросил тебя. Рейнар втянул голову в плечи и посмотрел на мать. Я пять лет прожила с этим человеком и ни разу не видела, чтобы ему было страшно. Мне стало хорошо. Мне стало так хорошо, что я сама этого испугалась. Потом Кайден повернулся ко мне, и это прошло. Я протянула руку за подвеской. Он сжал кулак. — Подвеска твоя, это я вижу, — сказал он. — Сорока тысяч я не вижу. Ваш брачный договор подписывал я сам. Там сказано: приданое не внесено. — Я не видела договора! Мне не дали его прочесть! Муж сказал, что жене дракона незачем читать бумаги! Кто-то в конце стола хмыкнул и тут же затих. — Я найду твоего нотариуса. Если он подтвердит твои слова, я спрошу с брата всё, до последней монеты. — Он шагнул ко мне, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. От него шёл такой жар, что у меня загорелись щёки. — А если ты солгала за моим столом, при гостях короны, ты уйдёшь из этого дома, как обещала. Босиком. Одна. — Одна?.. — Девочка останется здесь. Кровь Варданов в лавку не возвращают. У меня подогнулись колени, и я схватилась за край стола, чтобы не упасть. — Вы не отнимете у меня дочь! Вы за пять лет ни разу на неё не взглянули! Вы даже не знаете, как её зовут! — Мия, — сказал он. Я замолчала. Он смотрел на меня сверху вниз жёлтыми глазами ещё мгновение, потом опустил подвеску в нагрудный карман. — До завтра она побудет у меня. — Отдайте! Это мамина! — Завтра. — Он повернул голову к концу стола. — Тобиас. Лекарь поперхнулся. — В западное крыло. Бегом. Счёт принесёшь мне. Лекарь вскочил, опрокинул скамью и побежал. Я никогда не видела, чтобы он бегал. Я подобрала юбку и бросилась за ним и не оглянулась ни разу, хотя до самых дверей чувствовала на спине этот жёлтый взгляд. * * * В нашей комнате изо рта шёл пар. Мия лежала под моим плащом и под половиком, который я сняла с пола, и дышала часто, как птенец. Мастер Тобиас положил ей ладонь на лоб и отдёрнул руку, будто тронул печную заслонку. Потом он закатал ей рукав рубашки и поднёс свечу. Под кожей у неё на запястье мерцало золото. Мелкие искры, как в золе, когда на неё подуешь. — Что это? Мастер Тобиас, что с ней?! — Это не простуда, госпожа. — Он побелел так, что я испугалась ещё сильнее. — Это драконий жар. Он приходит в двенадцать лет, в тринадцать. В четыре года я такого не видел ни разу. Так рано кровь просыпается, только если она очень сильная. — Он сглотнул. — Госпожа Иммара ошиблась. — Так лечите её! — Мне нечем. Порошки этот жар не берут. Его снимает только огонь старшего в роду. Он должен взять её на руки и забрать лишнее. Иначе к утру она сгорит. — Так позовите его! Что вы стоите? — Я? — Он попятился к двери. — Чтобы я сказал господину Кайдену, что он нужен в нетопленом крыле, у постели девочки, которую его мать при гостях назвала слабой кровью? Нет, госпожа. Зовите сами. Дверь за ним закрылась. Я стояла над дочерью, и искры у неё под кожей разгорались и гасли вместе с дыханием. Только что этот человек при всех пообещал отнять её у меня. Теперь я должна была спуститься к нему и умолять, чтобы он взял её на руки. ---------- Глава 1.2. Не топлено Я нашла его на галерее над залом. Внизу слуги уносили блюда, гостей уже не было, а Кайден стоял у перил и при свете факела читал бумагу с красной печатью. Я узнала её сразу. Это был наш брачный договор. — Что ещё? — спросил он, не оборачиваясь. Я пробежала три лестницы и не могла отдышаться. Всю дорогу я подбирала слова, а теперь не осталось ни одного. — Моей дочери нужен ваш огонь. Он обернулся. — У неё драконий жар. Под кожей золото, вот здесь, на руке. Мастер Тобиас сказал, что порошки не помогут, что нужен старший в роду, что иначе к утру она… — Я не смогла выговорить это слово. — Заберите подвеску насовсем. Не верьте ни одному моему слову. Только пойдёмте! Пожалуйста! Я вас умоляю! — Ей четыре года. В четыре года жара не бывает. — Так пойдите и посмотрите сами! Я накричала на главу рода. Он смотрел на меня одно мгновение, потом сложил договор, сунул его за пазуху и пошёл к лестнице так быстро, что мне пришлось бежать за ним. На пороге нашей комнаты он остановился, будто налетел на стену. Он выдохнул, и изо рта у него пошёл пар. Он посмотрел на чёрный пустой очаг, на окно, заросшее льдом изнутри, на мою кровать и на голые доски там, где раньше лежал половик. — Почему здесь не топят? — Потому что крыло не оплачено. Спросите у вашего управляющего. — На это крыло уходит дров больше, чем на мой кабинет. Я каждый месяц подписываю счета. — Значит, кому-то в вашем доме очень тепло на моих дровах, господин. Здесь не топили с весны. Я собираю ветки в саду, когда никто не видит, и мне хватает их до полуночи. Он ничего не ответил. Он смотрел на очаг, и лицо у него стало такое, что я отступила на шаг. Потом он подошёл к кровати, сбросил на пол половик и мой плащ и поднял Мию обеими руками. У него на груди она казалась не больше котёнка. Он сел на край постели, кровать заскрипела под ним, и он положил ладонь ей на спину. Я увидела, как золото у неё под кожей потекло к его руке. Искры бежали по её шее и плечу, как бегут по тлеющей бумаге, и пальцы у него засветились изнутри тёмно-красным, как угли. Мия вздохнула, глубоко, всей грудью, в первый раз за три дня. Потом открыла глаза. — Мама, — сказала она хрипло. — Дядя горячий. — Да, маленькая. Спи. Она нашла его палец, обхватила всем кулаком и уснула. Она дышала ровно. Я села на пол у кровати, потому что ноги больше не держали, зажала рот рукой, чтобы её не разбудить, и заплакала при нём. Мне было всё равно, что он видит. Он попробовал высвободить палец. Мия захныкала во сне и вцепилась крепче. Он остался сидеть. — Встань с пола, — сказал он тихо. — Сядь сюда. Сесть можно было только на кровать, рядом с ним. Я села. От него шло тепло, как от натопленной печи, и впервые с весны мне не было холодно. Моё плечо почти касалось его плеча. Я смотрела на его руку на спине моей дочери, большую, тёмную, осторожную, и думала, что в кармане у этого человека лежит мамина подвеска и что завтра он может выставить меня за ворота. Я его ненавидела. Я придвинулась ближе к теплу и за это ненавидела себя. — Жар вернётся, — сказал он, глядя на Мию. — Завтра ночью и послезавтра, пока кровь не уляжется. Я буду приходить. — Спасибо. Это слово далось мне труднее, чем все крики в зале. — Не благодари. — Он повернул голову. Его лицо было совсем близко, и в жёлтых глазах стоял огонёк нашей единственной свечи. — Пока ты бегала за лекарем, я послал за твоим нотариусом. Орвик говорит, Гаррет сгорел прошлой зимой. Вместе с конторой и всеми книгами. Об этом знает весь уезд. Я не сразу поняла, что он сказал. — Ты назвала при моих гостях единственного свидетеля, которого уже не спросишь. — Голос у него был ровный, а ладонь всё так же бережно лежала на спине моей дочери. — Ты знала, что он мёртв, когда называла его имя? * * * От автора: добро пожаловать в новую историю ❤️ Проды каждый день. Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить, что ответит Лиана. ---------- Глава 2.1. Прошлой зимой — Мёртв? — Я смотрела на него и не понимала. — Мастер Гаррет умер? — Сгорел. Ночью, у себя в конторе. Я спросил тебя, знала ли ты. Я хотела встать и не смогла. Мастер Гаррет носил меня на плечах, когда мне было столько же, сколько сейчас Мие. Он приходил к отцу по четвергам, пил с ним вишнёвую настойку и учил меня ставить печать ровно, с одного раза. На моей свадьбе он плакал в платок и говорил, что это от свечного дыма. — Нет, — сказала я. — Я не знала. Мне здесь никто ничего не говорит. Мне не сказали даже, когда умер отец, я узнала через месяц от прачки. — Тогда почему ты назвала его, а не кого-нибудь живого? — Потому что он писал договор своей рукой! Потому что больше назвать мне некого! — Мия вздрогнула во сне, и я заставила себя говорить шёпотом. — Я писала ему. Прошлой зимой, когда она болела в первый раз и мне не на что было купить ей молока. Я просила его приехать и привезти копию договора, чтобы я могла показать её вам. Он не ответил. Я ждала до весны. Я думала, что он тоже от меня отвернулся, как все. Кайден долго молчал. Я слышала, как потрескивает свеча. — Когда ты писала? — После Солнцеворота. На третий день, кажется. Я помню, потому что в доме ещё висели венки. — Контора Гаррета сгорела через неделю после Солнцеворота. Мне стало холодно, хотя я сидела у него под боком, как у печи. Я посчитала дни. Потом посчитала ещё раз, потому что не хотела верить тому, что выходило. — Кто отвозил письмо? — спросил он. — Орвик. Мне нельзя выходить за ворота без позволения мужа. Я отдала письмо управляющему и последний серебряный, чтобы он отправил его с почтой. — Орвик, — повторил Кайден. Я ждала, что он скажет ещё что-нибудь. Что он встанет, позовёт стражу, что этой же ночью управляющего притащат сюда за шиворот. Он посмотрел на меня, и в глазах у него не было ничего, кроме холодного внимания, с каким смотрят на счёт, в котором не сходится итог. — Удобно, — сказал он. — Свидетель мёртв, книги сгорели, а виноват слуга, который двадцать лет служит моей матери. Ты складно рассказываешь, купчиха. Тебя этому учили в лавке? — Меня учили в лавке считать! — Слёзы опять потекли, и я вытирала их рукавом, потому что платка у меня давно не было. — Я с двенадцати лет вела отцовские книги. Я помню каждую монету своего приданого лучше, чем лицо своего мужа. Отец платил не золотом, столько золота никто не возит по дорогам. Он выписал три векселя на банкирский дом Берена в Вельме. Два по пятнадцать тысяч и один на десять. Я сама переписывала их номера в нашу книгу, а отец стоял у меня за плечом и смеялся, что у меня дрожит перо. — Векселя, — сказал он медленно. — Их нельзя сжечь вместе с нотариусом. Банк хранит погашенные векселя десять лет. На каждом стоит подпись того, кто пришёл за деньгами. Поезжайте в Вельм и посмотрите, чья она! Он не ответил. Он осторожно разогнул Миины пальцы один за другим, и на этот раз она не проснулась. Потом он встал, и в комнате сразу стало холоднее. Он положил её на постель так бережно, что у меня сжалось горло, расстегнул свой чёрный кафтан, снял его и укрыл её поверх моего плаща. Кафтан накрыл её всю, с головой. Под ним он был в одной рубашке, и я отвела глаза, но всё-таки успела увидеть его плечи и тёмную шею в распахнутом вороте. Мне стало стыдно, что я на это смотрю, когда моя дочь едва не умерла. — В полдень придёшь ко мне в кабинет, — сказал он от двери. — Номера векселей, числа, имена. Всё, что помнишь. Запишешь при мне. — А подвеска? — У меня. — Вы обещали вернуть её завтра! — Я обещал, что до завтра она побудет у меня. Я не говорил, что будет после. — Он взялся за дверь. — Дрова принесут утром. Если ты солгала мне про векселя так же складно, как про нотариуса, то это последние дрова, которые ты увидишь в моём доме. Он ушёл. Его шаги долго гремели по пустому коридору, потом стихли на лестнице. Я легла рядом с Мией и сунула руки под его кафтан. Сукно ещё хранило его жар и пахло дымом и чем-то горьким, вроде полыни. Я лежала и плакала по мастеру Гаррету, который ехал ко мне и не доехал. И всё равно, я ничего не могла с собой сделать, прижималась щекой к рукаву человека, который только что назвал меня лгуньей. Я не слышала, как открылась дверь. Я услышала только голос, ласковый и весёлый, как всегда. — Ну и что ты ему наговорила, мышка? В дверях стоял мой муж. Он улыбался. В одной руке он держал свечу, а другой задвигал за собой засов. * * * От автора: с сегодняшнего дня проды выходят два раза в день, утром и вечером ❤️ Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить. ---------- Глава 2.2. Мышка Рейнар не заходил в эту комнату с лета. Он оглядел её с порога, как оглядывают чужой сарай, поморщился от холода и поставил свечу на подоконник, прямо на лёд. — Тише, — сказала я. — Она только уснула. — Я тихо. — Он сел на край кровати, туда, где недавно сидел его брат, и кровать под ним даже не скрипнула. — Ну что ты, глупая. Что ты устроила? Мать слегла, Селеста уехала в слезах, гости разнесут это по всей столице. Ты хоть понимаешь, как ты меня подвела? Он говорил мягко и качал головой, как над ребёнком, разбившим чашку. Ещё вчера от этого голоса я бы заплакала и стала просить прощения. Я пять лет просила у него прощения за то, что мне холодно, за то, что я плохо одета и что его матери неприятно сидеть со мной за одним столом. — На ней была мамина подвеска, Рейнар. — Подвеска, подвеска. Далась тебе эта побрякушка. — Он взял мою руку в свои, тёплые и гладкие, и погладил пальцы. — Послушай меня. Завтра ты пойдёшь к брату и скажешь, что перепутала. Что не спала три ночи, что тебе привиделось от страха за девочку. Он поворчит и забудет, ему не до нас. А я верну тебе подвеску, слово дракона. Куплю тебе платье, синее, ты ведь любишь синее? И велю, чтобы здесь топили. — Значит, ты можешь велеть, чтобы здесь топили. Он запнулся. Потом засмеялся, совсем тихо. — Ты стала злая, мышка. Тебе не идёт. — Куда ты дел сорок тысяч? Я спросила это спокойно, сама не ожидала. Он перестал гладить мою руку. — Каких сорок тысяч? Ты и вправду больна. Твой отец дал за тобой сундук тряпок и шкатулку, и я по доброте не стал позорить тебя перед роднёй. — Три векселя на дом Берена. Два по пятнадцать и один на десять. Ты сидел рядом, когда отец их подписывал, и спросил, нельзя ли получить золотом. — Замолчи. — Твой брат завтра поедет в Вельм. Я сказала ему про векселя. Его пальцы сжались на моём запястье так, что я охнула. Лицо у него не изменилось, он всё ещё улыбался, и от этого мне стало страшно, как не было страшно даже в зале. — Ты думаешь, это я? — сказал он шёпотом. — Ты думаешь, я один всё это съел? Дура. Какая же ты дура, Лиана. Ты не знаешь, куда лезешь и кого тянешь за собой. — Мне больно! Пусти! — А будет больнее. — Он наклонился к самому моему лицу. От него пахло вином и духами госпожи Селесты. — Я твой муж. По закону я решаю, где тебе жить. Одно моё слово, и завтра ты поедешь в Серые Броды, это двенадцать дней пути, там болото и три старухи. А девочка останется с моей матерью. Брат слова не скажет, жена принадлежит мужу, даже у драконов. Я дёрнула руку, и он не отпустил. Тогда он увидел кафтан. Чёрное сукно лежало на постели, большое, как попона, и из-под него торчала Миина макушка. Рейнар смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на меня, на моё заплаканное лицо, на расстёгнутый ворот платья, который я расстегнула, потому что мне нечем было дышать. — Вот оно что, — сказал он и улыбнулся по-другому, гадко. — Быстро же ты. Пять лет ходила с глазами в пол, а стоило ему раз подняться в это крыло, и его одежда уже у тебя в постели. — Он укрыл твою дочь! Потому что её отец за три ночи не принёс ей даже одеяла! — Мою ли? Я не сразу поняла. А когда поняла, ударила его свободной рукой по лицу, не думая, со всей силы. Он перехватил мою руку, стиснул обе и встряхнул меня так, что у меня лязгнули зубы. — Папа. Мия сидела в постели. Кафтан сполз с неё, глаза у неё были сонные и тёмные. Она посмотрела на его руки на моих запястьях. — Папа, уйди, — сказала она. — Ты холодный. Рейнар отпустил меня. Он встал, одёрнул бархатный камзол и взял с подоконника свечу. На дочь он не взглянул. — Подумай до утра, — сказал он мне от двери, снова ласково. — Ты всегда была умницей и хорошо считала. Старик Гаррет тоже любил вспоминать цифры. Засов стукнул. Я прижала к себе Мию и долго не могла унять дрожь. На запястьях у меня остались красные следы от его пальцев. Я не спала до рассвета. Я сидела на постели с кочергой на коленях и слушала коридор. Дрова, которые обещал Кайден, так и не принесли. Когда окно посерело, на лестнице затопали. Шли несколько человек, не таясь. Дверь распахнулась без стука, и вошёл Орвик, а за ним две горничные с одеялом. — Госпожа Иммара велела забрать девочку, — сказал управляющий и кивнул горничным на кровать. — Берите. ---------- Глава 2.3. Наша кровь Я заслонила кровать собой и подняла кочергу. Руки у меня тряслись, и Орвик это видел. — Не подходите! Куда забрать? Она больна, её нельзя трогать! — В господскую детскую, — сказал он скучным голосом. — Мастер Тобиас доложил госпоже, что у девочки драконий жар. Наследнице рода Варданов не место в этом чулане. Положите железку, сударыня, не смешите людей. Вчера эта девочка была слабой кровью, которой не поможет никакой лекарь. Сегодня она стала наследницей. Я засмеялась, и смех вышел такой, что горничные попятились. — А я? Я пойду с ней! — Про вас распоряжений не было. Он шагнул вперёд и просто взял кочергу у меня из рук, как берут палку у ребёнка. Горничная постарше обошла меня, завернула Мию в одеяло и подняла. Мия проснулась, увидела над собой чужое лицо и закричала. — Мама! Мама! Я кинулась к ней. Орвик поймал меня поперёк груди и держал, пока горничные выходили. Я била его локтями, царапала ему руки и кричала так, что сорвала голос. Он отпустил меня, только когда их шаги стихли внизу, и я побежала. Я бежала через весь дом в чулках, башмаки остались под кроватью. Я никогда не была в господской половине дальше парадного зала. Там были ковры, и горели лампы, хотя уже рассвело, и было тепло, так тепло, что у меня заломило пальцы. Слуги расступались и смотрели мне вслед. Я бежала на крик своей дочери. Двери детской захлопнулись у меня перед лицом. Перед ними встала свекровь. Госпожа Иммара была в утреннем платье из серебряной парчи, причёсанная волосок к волоску, и совсем не походила на женщину, которая слегла. Она посмотрела на мои ноги в штопаных чулках, и губы у неё дрогнули от удовольствия. — Босая, — сказала она. — Нечёсаная. С кочергой на слуг. И это мать моей внучки. — Отдайте мне дочь! Она зовёт меня, вы что, не слышите? — Покричит и перестанет. Ты четыре года растила кровь Варданов в сырости и впроголодь, как щенка. Довольно. Теперь её будут растить как положено. К ней приставят няньку, её оденут, её будет смотреть лекарь. А ты ступай к себе и благодари, что я не спрашиваю, чем ты её кормила. — Чем я её кормила?! — Я задохнулась. — Тем, что оставалось на кухне после ваших собак! Я просила у вас молока на коленях, а вы сказали, что от молока человеческие дети толстеют! — Нэсса, выведи её. Молодая горничная взяла меня за плечо. Я вцепилась в дверную ручку обеими руками. За дверью Мия уже не кричала, а икала и всхлипывала, и это было хуже крика. Я прижалась лбом к двери и стала звать её по имени, чтобы она знала, что я здесь. Я понимала, что на меня смотрит половина дома и что я похожа на сумасшедшую, но мне было не до них. — Что здесь происходит? Нэсса отдёрнула руку. Кайден шёл по коридору в свежей рубашке и без кафтана, и слуги вжимались в стены. Он посмотрел на мать, потом на меня у двери, потом на мои ноги. — Я забрала внучку из ледника, в котором ты нашёл её ночью, — сказала госпожа Иммара. — Или ты считаешь, что ей следует вернуться туда? — Нет. У меня оборвалось сердце. — Вы не можете! — Я отпустила ручку и шагнула к нему. — Вы сами видели, она не уснёт без меня. Она никого здесь не знает. Я прошу вас, я сделаю всё, что вы велите, я запишу вам все векселя до последней цифры, только не отнимайте её у меня сейчас! — В детской тепло, а у тебя на окне лёд, — сказал он ровно. — Девочка останется в детской. Свекровь улыбнулась. Я закрыла лицо руками. — И мать при ней, — договорил Кайден. — Нэсса, поставь там вторую кровать. Няньку не надо. — Кайден! — Госпожа Иммара побелела под пудрой. — Ты пускаешь лавочницу в господскую половину? В комнаты, где росли вы с братом? — Я пускаю туда мать больного ребёнка. Это мой дом, матушка, и я, кажется, впервые за пять лет посмотрел, что в нём делается. — Он повернулся ко мне, и голос у него был ничуть не теплее. — Дров тебе утром не принесли? — Нет. Он посмотрел на Орвика, который как раз показался в конце коридора с моей кочергой в руке. Тот остановился. — В полдень, — сказал мне Кайден. — В кабинете. И вымой руки, ты будешь трогать мои книги. Он ушёл. Я стояла и боялась поверить. Нэсса, поджав губы, открыла передо мной дверь. Свекровь задержала меня за рукав, там, где штопка. Она наклонилась к моему уху, и на меня пахнуло розовым маслом. — Радуйся, пока можешь, — сказала она почти нежно. — Лекарь говорит, кровь у девочки такая сильная, что он подобной не видел. А мой Рейнар до пятнадцати лет даже свечу не мог зажечь. Вот я и думаю, милая. От кого же ты её нагуляла? ---------- Глава 3.1. Дрова В полдень я стояла перед его кабинетом и не решалась постучать. Мия спала в детской под настоящим пуховым одеялом, за ней обещала приглядеть кухарка Берта, единственная в этом доме, кто за пять лет тайком сунул мне кусок пирога. Руки я вымыла трижды, до красноты. Чище они от этого не стали, кожа на них давно потрескалась от щёлока. — Входи, — сказал он из-за двери, хотя я так и не постучала. Кабинет был больше всего нашего крыла. В камине лежало целое бревно и горело ровно, без дыма. Вдоль стен до потолка стояли книги в тёмной коже, сотни, и на каждом корешке было вытиснено число. Я поняла, что это расходные книги рода, по одной на каждый год. Кайден сидел за столом и писал. Он не поднял головы и не предложил мне сесть. — Вчера ты сказала, что кому-то в моём доме тепло на твоих дровах, — произнёс он, дописав строку. — Это было сказано громко, при мне, о людях, которые служат роду дольше, чем ты живёшь на свете. — Я сказала правду. — Правду я проверяю по книгам. — Он взял со стола толстую тетрадь и бросил на край, ко мне. Она проехала по сукну и чуть не упала. — Дровяные счета за пять лет. Здесь каждый воз, который завезли в западное крыло. Ты хвалилась, что умеешь считать. Найди мне свои дрова, купчиха. Или признай, что топила плохо, а жаловалась хорошо. Он думал, что я не разберусь. Я видела это по тому, как он сразу вернулся к письму. Для него я была лавочница, которая умеет отвесить крупу и обсчитать на медяк. Я взяла тетрадь. Сесть было некуда, кроме кресла напротив него, а в него меня не звали, и я осталась стоять у края стола. Рядом с чернильницей стояла тарелка. На ней лежал хлеб, белый, с толстой коркой, половина холодной курицы и сыр. Он, должно быть, ел за работой и не доел. Я не ела со вчерашнего утра. Запах был такой, что у меня закружилась голова, и я стала читать, чтобы на тарелку не смотреть. Первые страницы я листала долго, привыкала к руке писца. Потом пошло быстрее. Четырнадцать возов в месяц на западное крыло. Берёза и дуб, по три золотых за воз. Из месяца в месяц, из года в год одна и та же цифра, одни и те же три золотых, хотя дрова к весне всегда дешевеют, это знает любая торговка. И под каждым счётом стояла подпись того, кто принял дрова. У меня зашумело в ушах. — Что? — спросил он, не глядя. — Сошлось? Я не смогла ответить сразу. Я посмотрела на тарелку, сама того не желая, и он это заметил. Перо остановилось. Он глянул на тарелку, потом на меня, на мои руки, которыми я вцепилась в тетрадь. Молча подвинул тарелку через стол, так же, как бросил мне счета, и снова стал писать. Мне было так стыдно, что загорелись уши. Я хотела сказать, что не голодна. Потом вспомнила, что мне сегодня ещё нужны силы, и взяла хлеб. Я старалась есть медленно. У меня не вышло. — Здесь написано, что дрова принимала я, — сказала я, когда смогла говорить. — Под каждым счётом, все пять лет. «Принято, Л. Вардан». — Значит, ты их принимала. — Я не видела ни одного воза! И я ни разу в жизни так не подписывалась. Дайте мне перо. Он поднял на меня глаза. Потом повернул ко мне чернильницу. Я написала своё имя на чистом поле, под последним счётом. Отец учил меня писать по-купечески, без завитков, чтобы подпись нельзя было переправить: буквы прямые, тесные, и черта под ними с одного взмаха. Рядом стояло то, что писали за меня. Круглые буквы с наклоном, хвост у «Л» завёрнут кренделем. Я видела этот крендель каждую неделю. Им были подписаны записки, в которых мне отказывали в свечах, в мыле и в молоке. — Это рука вашего управляющего, — сказала я. — Он пять лет принимал мои дрова сам у себя. По три золотых за воз, четырнадцать возов в месяц. Я могу сказать вам, сколько это будет, если хотите. Кайден встал. Он обошёл стол, взял у меня тетрадь и наклонился над страницей. Он стоял так близко, что я чувствовала плечом его жар. Я видела, как он смотрит на две подписи, на мою и на чужую, и как у него на скулах проступают желваки. — Подделать руку можно и самой, — сказал он наконец. — Написать сегодня иначе, чем писала пять лет. — Тогда спросите в доме, кто хоть раз видел у моей двери воз! — Спрошу. Он дёрнул шнур у камина. Где-то далеко звякнул колокольчик. Я стояла с куском сыра в руке и не знала, куда его деть. Дверь открылась почти сразу, словно за ней ждали. Вошёл Орвик, чистый, гладкий, с ключами на поясе, и поклонился хозяину. Он улыбался. А за его спиной, опираясь на трость с серебряной ручкой, стояла госпожа Иммара. ---------- Глава 3.2. Подпись — Я всё слышала, — сказала свекровь и прошла в кабинет, не дожидаясь приглашения. — Она ест с твоего стола, Кайден. Руками. И обвиняет моего управляющего в воровстве. — Сядьте, матушка. — Я постою. Орвик, скажи господину то, что сказал мне. Управляющий сложил руки на животе и вздохнул, как человек, которому тяжело говорить дурное о других. — Не хотел я этого, господин. Жалел её. Дрова в западное крыло возили исправно, все четырнадцать возов. Только молодая госпожа их не жгла. Она с первого года сговорилась с возчиком и продавала их обратно в Вельм, а деньги прятала. Купеческая кровь, что поделаешь. Я молчал ради господина Рейнара. Я открыла рот и не смогла выговорить ни слова. Я ждала, что он станет отпираться. Я не ждала, что он повернёт всё на меня, да так гладко. — Вот откуда у неё ветки из сада, — подхватила свекровь. — Она морозила собственного ребёнка, чтобы набить чулок. А вчера при гостях короны рыдала, что её обирают. — Это ложь! Где же эти деньги? Обыщите мою комнату, там нет ничего, кроме кровати! Я три ночи умоляла о лекаре, потому что у меня не было десяти золотых, вы все это видели! — Умоляла ты хорошо, — сказала она. — Я едва не поверила. Кайден молчал и смотрел то на Орвика, то на меня. Тетрадь он держал в руке. Я поняла, что сейчас он поверит им. Слуге, который служит двадцать лет, и матери. А не женщине, которая с утра босиком бегала по его дому. — Соберите людей в зале, — сказала я. — Всех. Конюхов, прачек, кухню. — Ты ещё и приказываешь? — Свекровь стукнула тростью. — Я прошу! — Я повернулась к нему. — Вы сказали, что спросите в доме. Так спросите при всех, а не у него одного. Если хоть один человек скажет, что видел дрова у моей двери, я замолчу и про дрова, и про приданое. Навсегда! Он смотрел на меня долго. Потом кивнул Орвику на дверь. — Собери. В парадном зале ещё пахло вчерашним ужином. Слуг набилось человек сорок, они стояли вдоль стен и перешёптывались. Меня поставили посередине, там же, где я стояла вчера. У дверей я увидела Рейнара. Он прислонился к косяку, скрестив руки, и глядел на меня с ленивой улыбкой, от которой у меня заныли запястья. Кайден положил тетрадь на стол. — Повтори, — сказал он Орвику. Орвик повторил, слово в слово, и про возчика, и про чулок. По залу прошёл гул. На меня смотрели со всех сторон, и почти никто с жалостью. В этом доме меня привыкли считать побирушкой, и вору было нетрудно прибавить к этому ещё одно слово. — Сколько стоит воз берёзы в Вельме? — спросила я у него. — Что? — Вы говорите, я пять лет продавала дрова. Значит, вы знаете, почём их берут. Сколько? — Три золотых, как в счетах, — сказал он снисходительно. — Три золотых господин платит вам. В Вельме воз берёзы стоит один золотой и два серебряных, а к весне и золотого не дают. Это знает любая торговка на рынке, а вы за двадцать лет не узнали. Вы пишете в счёт три, покупаете за один и четырнадцать возов из четырнадцати не довозите вовсе. — Меня трясло, но цифры шли сами, как в отцовской лавке. — Четырнадцать возов, двенадцать месяцев, пять лет. Это восемьсот сорок возов. Две тысячи пятьсот двадцать золотых только за дрова для крыла, в котором у ребёнка лёд на подушке! Стало тихо. Орвик больше не улыбался. — Складно считает, — сказала свекровь. — Так считает тот, кто сам и крал. — Тогда пусть скажут они! — Я обернулась к слугам. — Кто из вас за пять лет видел воз у западного крыльца? Хоть один? Кто носил мне дрова наверх? Они молчали и смотрели в пол. Никто не хотел ссориться с управляющим, который завтра мог выгнать любого. Я переводила взгляд с лица на лицо, и мне делалось всё страшнее. — Пожалуйста, — сказала я. — Вы же знаете. Берта, ты знаешь! Кухарка побагровела и стала теребить передник. Она открыла рот, глянула на Орвика и закрыла. — Возы шли в Вельм. Это сказал мальчишка-конюх, рыжий, лет четырнадцати. Он стоял у самой двери и сам испугался своего голоса. — Господин, я запрягал. Каждый четверг. Они у нас даже не разгружались, заезжали в ворота, чтоб привратник отметил, и сразу назад, на вельмскую дорогу. К дому мастера Орвика, что на Гончарной. Он его в позапрошлом году купил, каменный. — Щенок врёт! — крикнул Орвик. Кайден подошёл к нему, не торопясь. Управляющий попятился и упёрся спиной в стол. Кайден протянул руку, как вчера протягивал её госпоже Селесте. — Ключи. — Господин, двадцать лет… — Ключи. Связка звякнула у него в ладони. Свекровь шагнула вперёд и встала рядом с управляющим. — Орвик мой человек, я сама взяла его в этот дом. Я беру его к себе на службу. Ты не выгонишь слугу своей матери из-за слов конюха и этой. — Берите, — сказал Кайден. — Из ваших комнат он не выйдет, пока я не сочту каждый воз. Он обернулся ко мне. Я ждала хоть слова. Он посмотрел на меня так же холодно, как утром. — Дрова есть дрова. Сорока тысяч я по-прежнему не вижу. — Он бросил мне связку, и я едва успела её поймать. Она была тяжёлая и тёплая от его руки. — Пока я не найду управляющего, книги дома ведёшь ты. Раз уж ты так хорошо считаешь, купчиха. Свекровь ахнула и схватилась за сердце. Нэсса кинулась её держать. Я стояла посреди зала в штопаном платье, с ключами от всего дома в руках. Рейнар у двери больше не улыбался. Он смотрел на ключи, и я впервые увидела в его лице то, что ночью приняла за злость. Это был страх. * * * От автора: первая сдача дана ❤️ Как вам Лиана со счётом в руках? Ваши звёздочки и комментарии очень помогают книге. ---------- Глава 3.3. Вторая ночь Жар вернулся, когда в доме погасили лампы. Мия заворочалась под пуховым одеялом, сбросила его ногами, и я увидела у неё на шее первые искры. Я уже знала, что это такое, но от этого было не легче. Я сидела над ней, считала её дыхание и смотрела на дверь. Он обещал, что будет приходить. Но днём он при всём доме назвал меня купчихой и бросил мне ключи, как кость. Я не знала, чего стоит его обещание. Он пришёл раньше, чем я успела испугаться всерьёз. Он вошёл без стука, огромный, в той же чёрной одежде, и детская с её резной кроваткой и расписными лошадками сразу стала тесной. На меня он не взглянул. Он взял Мию на руки, сел в кресло у камина, и золото потекло из неё к нему, как вчера. — Дядя, — сказала Мия, не открывая глаз, и нашла его палец. Я села на скамеечку у его ног, потому что другого места возле огня не было. Мы молчали. Я смотрела, как у неё розовеют щёки, и боялась дышать, чтобы ничего не испортить. — Твой отец, — сказал он вдруг. — Каким он был? Я не ожидала вопроса и ответила не сразу. — Шумным. Он торговал сукном и пряностями, у него были три лавки и склад у реки. Он всё делал громко: смеялся, торговался, пел. Он считал в уме быстрее, чем я на счётах, и нарочно ошибался, чтобы я его поправляла. — У меня сжалось горло. — Он не хотел отдавать меня за дракона. Он говорил, что знатные берут купеческих дочерей, как берут в долг, а отдавать не любят. Но Рейнар приезжал к нам всё лето. Привозил мне ленты и читал стихи. Я была глупая, мне было девятнадцать лет. Я сказала отцу, что умру, если он откажет. — И он дал сорок тысяч. — Он дал всё, что у него было, кроме одной лавки. Он сказал: пусть они знают, что берут не нищую. — Я засмеялась, хотя мне было не смешно. — Он умер три года назад. Муж не отпустил меня на похороны, жене дракона не пристало стоять у купеческой могилы. Я даже не знаю, где его положили. Рядом с мамой или нет. Кайден ничего не сказал. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит не на Мию, а на меня, и взгляд у него тяжёлый и тёмный. Я не поняла этого взгляда. Мне стало жарко, и я отвернулась к огню. — Я не прошу меня жалеть, — сказала я. — Я прошу съездить в Вельм. — Завтра. — Вы возьмёте меня с собой? — Нет. — Номера векселей знаю только я! Берен не покажет вам книги, если вы не назовёте их. Он скажет, что ничего не было, и вы вернётесь и выгоните меня босиком. Возьмите меня! Я поеду на телеге, на запятках, как угодно! — Тише. Разбудишь. Мия вздохнула и зашевелилась, и я не подумав положила ладонь ей на спину, рядом с его рукой. Наши пальцы соприкоснулись. Я хотела отдёрнуть руку и не успела. Мне показалось, что я опустила кисть в горячую воду. Тепло пошло от пальцев к локтю, мягкое и щекотное, и в полутьме я увидела у себя на запястье, под самой кожей, там, где остались следы от пальцев мужа, слабый золотой блеск. Он вспыхнул и погас. Я решила, что это отсвет камина. Кайден так не решил. Он схватил мою руку, повернул её к огню и долго смотрел на запястье. Пальцы у него были твёрдые и очень горячие. Потом он увидел синяки. — Кто? — Никто. Я ударилась. — С двух сторон сразу? — Он провёл большим пальцем по следу, едва касаясь, и у меня перехватило дыхание. — Он приходил к тебе ночью. Я молчала. Что я могла сказать? Что мой муж грозил мне болотом и намекал, что его дочь прижита от брата? Этому человеку я не могла повторить такое вслух. Он отпустил мою руку так резко, будто обжёгся сам. Встал, переложил Мию в кроватку и укрыл её. Лицо у него стало закрытое, злое. — На рассвете у конюшни, — сказал он от двери, не оборачиваясь. — Оденься теплее. — У меня нет ничего теплее. Он постоял ещё мгновение и вышел. Я долго рассматривала своё запястье при свече. Кожа как кожа, красная от стирки, с синяками. Никакого золота. В дверь поскреблись. Вошла Берта с кружкой молока, поставила её на стол и встала, комкая передник. Лицо у неё было несчастное. — Госпожа, я нынче в зале смолчала. Простите меня, дуру. У меня трое, а он бы выгнал. — Я знаю, Берта. Я не сержусь. — Вы не знаете. — Она оглянулась на дверь и зашептала. — Я перед вами хуже виновата. Давно. Я год с этим хожу и сплю плохо. Прошлой зимой, под вечер, я выносила золу, а у ворот… В коридоре скрипнула половица. Берта осеклась, побелела и схватила пустой поднос. — Потом, — выдохнула она. — Потом скажу. Пейте молоко, госпожа. Она выскочила за дверь. Я подошла следом и выглянула. В конце коридора, у окна, стояла Нэсса, горничная свекрови. Она ничего не делала, просто стояла со свечой и смотрела на дверь детской. Увидев меня, она не смутилась. Она присела, как положено, и улыбнулась. — Долго же господин у вас сидел, сударыня, — сказала она. — Я уж и свечу сменила. ---------- Глава 4.1. Серое платье Утром о том, сколько господин просидел в детской, знала вся кухня. Я поняла это по тому, как замолчали судомойки, когда я прошла мимо с кувшином. Одна хихикнула мне в спину. Я не обернулась. У двери детской меня ждал свёрток и Нэсса при нём. — Госпожа Иммара прислала, — сказала она сладко. — Раз уж вы едете в город с главой рода. Чтобы вы не срамили дом. В свёртке лежало платье. Коричневое, грубой шерсти, с белым воротничком и фартуком. В таких ходили у нас поломойки. Оно было новое, тёплое и целое, а моё серое расползалось на локтях. Я подержала его в руках. На груди был вышит маленький знак Варданов, каким метят прислугу, чтобы не сбежала с хозяйским добром. — Передай госпоже, что я благодарю, — сказала я и отдала свёрток обратно. — Я поеду в своём. Его шили на мои деньги, и оно единственное в этом доме не краденое. Нэсса перестала улыбаться. Во дворе было темно и так холодно, что слипались ноздри. Я завернулась в свой плащ, который годился разве что на подстилку, и пошла к конюшне. Там стоял один конь, вороной, высотой с сарай, и рыжий мальчишка держал его под уздцы. Ни телеги, ни второй лошади я не увидела. — А на чём поеду я? — спросила я. — Дорогу замело, — сказал Кайден у меня за спиной. — Возок не пройдёт. Верхом ты ездишь? — Нет. — Я так и думал. Он взял меня за пояс обеими руками и поднял в седло, как поднимают мешок. Я ахнула и вцепилась в гриву. Потом он сел позади меня, и конь присел под его тяжестью. Его руки легли по обе стороны от меня, на повод. Спиной я упёрлась ему в грудь, деваться было некуда. — Сиди ровно и не дёргай гриву, — сказал он мне в затылок. Мы выехали за ворота. Я пять лет не была за этими воротами. Первые полчаса я сидела прямо, как палка, и старалась его не касаться. Потом у меня онемели от холода ноги, застучали зубы, и я перестала стараться. От него шло тепло, как от печи. Он, должно быть, услышал, как я стучу зубами, потому что молча расстегнул свой тяжёлый плащ, подбитый мехом, и запахнул его на мне спереди. Я оказалась внутри, в темноте и жару, прижатая к нему от плеч до колен. Я слышала, как медленно и сильно бьётся его сердце. Моё колотилось как у пойманной птицы, и я боялась, что он это чувствует. Я говорила себе, что это глава рода, который назвал меня лгуньей и держит в кармане мамину подвеску. Что я замужем. Что я еду считать деньги. Это не помогало. Мне было тепло впервые за много лет, от него пахло дымом и полынью, и я ненавидела себя за то, что не хочу, чтобы дорога кончалась. — Не спи, — сказал он. — Упадёшь. — Я не сплю. — Тогда перестань дрожать. — Я не от холода, — сказала я и чуть не откусила себе язык. Он ничего не ответил. Только рука его на поводе сжалась так, что скрипнула перчатка. Вельм показался к полудню. Я узнала ратушу, мост и ряды на Торговой улице, и у меня защипало глаза. Здесь меня знала каждая собака. Здесь я была Лиана Торн, дочка Эдвина Торна, которой кланялись приказчики. Я поискала глазами нашу вывеску. Её не было. Над отцовской лавкой висел чужой крендель. Банкирский дом Берена стоял на площади, в три этажа, с каменными львами. Кайден снял меня с седла и поставил на снег. — Иди внутрь, грейся. Я отведу коня и зайду к судье. Я поднялась по ступеням и толкнула тяжёлую дверь. Внутри было натоплено, блестели медные перила, пахло воском и чернилами, как в детстве, когда отец брал меня сюда и господин Берен дарил мне засахаренный миндаль. За конторками сидели писцы. Ко мне сразу вышел молодой приказчик в хорошем сюртуке, оглядел мой плащ, мокрый подол, башмаки, перевязанные бечёвкой. — Подаяние по пятницам, с чёрного хода, — сказал он. — Здесь банк. Ступай, ступай, не стой на ковре. — Я не за подаянием. Мне нужен господин Берен. Скажите ему, что пришла Лиана Торн, дочь Эдвина Торна. — Торн помер, а дочка его замужем за драконом и ходит в шелках. — Он засмеялся и оглянулся на писцов, чтобы и они посмеялись. — Придумала бы что поумнее, побирушка. На тебя смотреть холодно. — Я говорю правду! Позовите господина Берена, он меня знает с пелёнок! — Сейчас я позову сторожа. На нас глядели посетители. Толстая дама в лисьей шубе подобрала юбки, чтобы я не задела их, и что-то сказала соседке. Я узнала её. Это была вдова Маллен, которая покупала у отца корицу и на каждый Солнцеворот целовала меня в обе щеки. Она меня не узнала. Или не захотела. Приказчик взял меня за локоть, за ту же штопку, за которую позавчера хватал Орвик, и потащил к двери. Я упиралась и скользила мокрыми подошвами по мрамору. — Я никуда не пойду! Здесь лежат мои векселя! Сорок тысяч золотых моего отца! Теперь засмеялись все. Дверь позади нас открылась, и потянуло морозом. Смех стал стихать, сначала у входа, потом дальше, пока не стало слышно, как тикают большие часы. Приказчик всё ещё тянул меня и ничего не замечал. Ему на плечо легла рука в чёрной перчатке. ---------- Глава 4.2. Три векселя Приказчик обернулся, и лицо у него стало серое. Он отпустил мой локоть. — Г-господин Вардан… — Эта женщина пришла со мной, — сказал Кайден. — Повтори, что ты ей сказал. Приказчик открыл рот, как рыба. С лестницы уже сбегал сам господин Берен, маленький, круглый, совсем седой. Пять лет назад он был ещё чёрный. Он кланялся на ходу и махал на приказчика обеими руками. — Какая честь, какая честь! Господин Вардан у нас, в такую погоду! Пошёл вон, болван. Прошу наверх, ко мне, там камин, там вино. — Тут он увидел меня и запнулся. Он узнал меня сразу. Глаза у него метнулись к моему платью, потом в сторону, и он улыбнулся Кайдену ещё шире. — А это… прислуга ваша пусть обождёт внизу, её накормят. — Господин Берен, — сказала я. — Вы дарили мне миндаль. — Не припоминаю, милая. Мне стало так горько, что я даже не заплакала. Вдова Маллен в лисьей шубе смотрела на меня, приоткрыв рот. Весь банк смотрел. Все они знали моего отца, и никто из них за пять лет не спросил, что стало с его дочерью. — Она поднимется со мной, — сказал Кайден. В кабинете банкира горел камин и висели портреты его предков с такими же круглыми щеками. Берен усадил Кайдена в лучшее кресло. Мне сесть не предложили, и я встала у стола. — Пять лет назад купец Торн выписал на ваш дом векселя в приданое дочери, — сказал Кайден. — Я хочу их видеть. — Торн, Торн… — Берен развёл руками. — Почтенный был человек, держал у нас счёт. Но векселей в приданое я не помню. Да и книги, господин Вардан, дело тайное. Я не могу раскрывать их по слову… по первому слову. Была бы бумага от судьи, было бы имя предъявителя, номера. А так что же я стану искать? За пять лет через мои руки прошли тысячи векселей. Он лгал, и лгал хорошо. Он говорил с Кайденом, а на меня не смотрел вовсе, будто я была вешалкой для плаща. Он был уверен, что нищенка в штопаном платье не помнит ничего, кроме суммы. — Записывайте, — сказала я. Берен моргнул. — Третье число месяца жатвы, год триста двенадцатый. Вексель номер четыре тысячи сто семнадцать, пятнадцать тысяч золотых. Номер четыре тысячи сто восемнадцать, пятнадцать тысяч. Номер четыре тысячи сто девятнадцать, десять тысяч. Плательщик Эдвин Торн, счёт в вашем доме открыт в двести девяносто восьмом. Векселя именные, на род Варданов, с правом передачи. Писал их ваш старший писец Дирк, у него была бородавка на большом пальце, он посадил кляксу на втором листе и переписывал. Вы сами приложили печать и сказали отцу: «Эдвин, ты отдаёшь за девчонку половину Торговой улицы». А мне дали миндаль! Голос у меня сорвался на последнем слове. Берен сидел белый, как его манжеты. Он посмотрел на Кайдена. Кайден смотрел на меня, и я не могла понять его лица. — Принесите, — сказал Кайден банкиру, не поворачивая головы. — Господин Вардан, я должен объяснить. Ко мне приезжали от вашего дома. Мне было сказано, что это дело семейное и что род не желает… — Кто приезжал? Берен облизал губы. — Ваш управляющий. С письмом от госпожи Иммары. — Принесите векселя, Берен. Сейчас. Или я сам спущусь в ваш подвал, и дверь мне не понадобится. Банкир выбежал. Мы остались вдвоём. В камине стреляли дрова, и я слышала, как внизу гудят голоса: там уже знали всё. — Ты помнишь бородавку писца, — сказал Кайден. — Я помню всё про тот день. Это был самый счастливый день в моей жизни. — Я вытерла щёки ладонью. — Я думала, что отец покупает мне счастье. А он оплатил мне пять лет в чулане. Он хотел что-то сказать и не сказал. Вернулся Берен с плоским кожаным ящиком. Он поставил его на стол и отошёл подальше, к портретам. Кайден открыл ящик. Там лежали три длинных листа плотной бумаги, пожелтевших по краям, и каждый был перечёркнут наискось красной чертой: «Погашено». Я узнала отцовскую подпись, размашистую, с росчерком на пол-листа, и у меня задрожали губы. Он так гордился ею. Кайден взял первый вексель и перевернул. На обороте погашенного векселя пишут, кто получил деньги. Я знала, чьё имя там увижу, и увидела: «Получил сполна. Рейнар Вардан». Почерк был его, ленивый, с наклоном. Тот же, каким он когда-то писал мне стихи. — Вот, — сказала я. — Вот! Теперь вы видите? Кайден не ответил. Он смотрел ниже подписи. Под именем моего мужа был оттиснут в красном воске знак, большой и круглый: дракон, свернувшийся кольцом вокруг башни. У Рейнара такого не было, он запечатывал свои записки маленькой печаткой младшего сына. Я видела её однажды, на нашем брачном договоре, позавчера, при свете факела. Кайден перевернул второй вексель. Потом третий. На всех трёх стояла она. Он медленно стянул перчатку. На его правой руке, на среднем пальце, сидел тяжёлый перстень с тёмным камнем. Он приложил его к оттиску, и резьба вошла в воск, как ключ в замок. — Это моя печать, — сказал он. ---------- Глава 4.3. Чья печать Я отступила от стола. Я смотрела на его руку с перстнем и не могла отвести глаз. Вот почему он не спешил в Вельм. Вот почему он так легко называл меня лгуньей и не отдавал подвеску. Он сам взял мои деньги, а теперь привёз меня сюда, чтобы узнать, сколько я помню. Я осталась одна в чужом кабинете с человеком, который мог убить меня одной рукой, и никто в этом городе за меня бы не вступился. — Вы, — сказала я. — Это были вы. — Нет. — Ваша печать! Вы сами сказали! — Печать моя. Руки моей здесь не было. — Он бросил вексель на стол и повернулся к Берену так, что тот прижался к портрету прадеда. — Число погашения. — Одиннадцатое число месяца жатвы, господин. Через восемь дней после свадьбы. — Одиннадцатого я стоял с полком на Змеином перевале, в двадцати днях пути отсюда. Я прилетел на свадьбу брата на одну ночь и на рассвете улетел обратно. Вернулся я через полгода. — Он говорил медленно, будто сам себя слушал. — Глава рода не берёт печать на войну. Если его убьют, она достанется врагу. Перстень со мной, а большая печать остаётся в доме. У того, кто правит домом, пока его нет. — У вашей матери, — сказала я. Он не ответил. Ему и не нужно было. — Куда ушли деньги? — спросил он банкира. — Сорок тысяч золотом не уносят в кошельке. Покажи книгу. Берен принёс книгу сам, бегом, и раскрыл на нужной странице так быстро, что я поняла: он заглядывал туда не раз. Я подошла и встала рядом с Кайденом. Мне уже было всё равно, звали меня или нет. Запись была короткая, в три строки. Я прочла её раньше него, потому что читала такие книги с двенадцати лет. Одиннадцатого числа по трём векселям Торна получено сорок тысяч. В тот же день, тем же писцом: «Уплачено торговому дому Кассель в полное погашение долга рода Варданов, с процентами, тридцать восемь тысяч золотых. Закладные на земли и замок возвращены». И ниже: «Выдано на руки господину Рейнару Вардану две тысячи». — Закладные, — сказала я. — На земли и замок. Кайден стоял неподвижно. Лицо у него стало такое, какого я ещё не видела ни у одного человека. Будто его ударили, а он ещё не понял куда. — У рода Варданов нет долгов, — произнёс он. — Сто лет. Отец говорил мне это каждый день, пока был жив. — Ваш батюшка, да простит он меня, играл, — прошептал Берен. — В столице, по-крупному. Последние десять лет жизни. Дом Кассель скупил все его расписки. Госпожа Иммара после его смерти платила одни проценты и запретила нам тревожить вас на войне. Ещё полгода, и замок пошёл бы с торгов. А потом господин Рейнар посватался к девице Торн. В кабинете стало тихо. Только тикали часы и гудели внизу голоса. Я всё поняла раньше, чем захотела понять. Рейнар приезжал к нам всё лето. Ленты, стихи. Отец говорил, что знатные берут купеческих дочерей, как берут в долг. Он даже не знал, насколько был прав. Меня выбрали, как выбирают, у кого занять. Высмотрели самого богатого купца в уезде с единственной дочерью, глупой и девятнадцатилетней, и прислали к ней красивого младшего сына. А потом пять лет говорили мне, что взяли из жалости. — Я жила на ветках из сада, — сказала я, и голос у меня был чужой. — Я штопала это платье сорок раз. Я стояла на коленях за кружку молока. В доме, который выкуплен на мои деньги! Каждый камень в нём мой! Каждое полено в вашем камине, каждая свеча на том столе, за которым надо мной смеялись! Вы ели мой хлеб и звали меня нищей! Я кричала и плакала, и мне было всё равно, что слышит весь банк. Кайден не остановил меня. Он стоял и слушал, опустив голову, и ни разу не сказал «довольно». Потом он собрал векселя в ящик и сунул ящик под мышку. — Книгу я беру тоже, — сказал он Берену. — Тебя вызовут. Обратно мы ехали молча. Он посадил меня в седло и запахнул на мне плащ, но держал повод так, чтобы не коснуться меня и локтем. Я сидела прямо и больше не дрожала. Во мне всё выгорело. На холме, с которого виден замок, он остановил коня. Башни чернели на закатном небе, в окнах господской половины горел свет. В западном крыле было темно. — Смотри, — сказал он глухо. — Всё, что ты видишь отсюда. Замок, лес, деревни до самой реки. Всё это было в закладе и ушло бы чужим людям. Это выкупила ты. — Мне от этого не легче. — Ты не знаешь закона. Мать знает. По закону родов тот, чьим золотом погашен долг дома, держит этот дом, пока ему не вернут всё до монеты. Держишь его ты, и ни муж, ни глава рода тебе тут не указ. Ты можешь пустить Варданов по миру одним словом перед Советом. — Он помолчал. — Вот почему тебе не дали прочесть договор. Вот почему тебя пять лет держали в чулане и приучали весь дом, что ты побирушка и лгунья. Чтобы тебе никто никогда не поверил. Я смотрела на замок. У меня стучало в висках. — И теперь они знают, что я это знаю, — сказала я. — К ночи будут знать. Берен пошлёт к матери раньше, чем мы доедем. — Его рука наконец легла мне на плечо, тяжёлая даже сквозь мех. — Старик Гаррет сгорел за меньшее, Лиана. Он только вёз копию. Тебе нельзя возвращаться в этот дом. Он в первый раз назвал меня по имени. А в освещённом окне детской, за этими стенами, спала моя дочь. * * * От автора: вот куда ушли сорок тысяч. Догадывались? ---------- Глава 5.1. Чем ещё годна купчиха — Там моя дочь, — сказала я. — Я вернусь, даже если меня там зарежут на пороге. Я ждала, что он станет спорить. Он посмотрел на освещённое окно детской, потом на меня и тронул коня. — Тогда от меня ни на шаг. Ешь только то, что ем я. И молчи, пока я не спрошу. Молчать я не обещала. Нас ждали. В малой столовой, где семья ужинала без гостей, горели все свечи. Госпожа Иммара сидела во главе стола в чёрном бархате, прямая, как её трость. Рейнар стоял у камина с кубком. Перед ними остывало жаркое, к которому никто не притронулся. Берен успел. Кайден не стал садиться. Он подошёл к столу и положил перед матерью кожаный ящик, а сверху банковскую книгу, раскрытую на той странице. — Читайте, матушка. Она не опустила глаз на книгу. Она смотрела на меня, на мой мокрый подол, и в лице её не было ни страха, ни стыда. — Мне незачем читать. Я сама диктовала эту запись. Я думала, что она станет отпираться, плакать, валить на Орвика. Я была готова к этому. К тому, что она скажет правду и даже не понизит голоса, я готова не была. — Вы взяли мою печать, — сказал Кайден. — Я взяла печать рода, которую ты оставил мне, когда уехал махать мечом за корону. Твой отец проиграл всё. Земли, замок, мои собственные серьги. Он умер и оставил мне двух сыновей и тридцать восемь тысяч долга ростовщикам, которые уже мерили шагами наш двор. Ты хотел, чтобы я написала тебе об этом на перевал? Чтобы ты бросил полк и приехал продавать лес по кускам? — Она ударила тростью в пол. — Я спасла этот дом. Одна. Пока ты был героем. — На чужие деньги. — На приданое. Для чего ещё, по-твоему, берут купеческих дочерей? За красоту? За ум? Погляди на неё. — Она кивнула на меня, как на пятно на скатерти. — Её отец полжизни мечтал, чтобы его внуки носили герб. Он за этот герб заплатил и получил, что хотел. Девка стала госпожой Вардан. Честная сделка. — Честная?! — Я забыла, что мне велели молчать. — Вы записали в договор, что приданого не было! Вы пять лет говорили мне, что кормите меня из милости! Я умоляла вас о лекаре для вашей внучки, а вы сидели на моих деньгах и смеялись! — А ты хотела, чтобы тебе кланялись? — Она наконец улыбнулась. — Чтобы лавочница ходила по моему дому хозяйкой, потому что её отец удачно торговал перцем? Чтобы мой сын, глава рода, узнал, что обязан своим замком Торговой улице? Золото твоё пригодилось. Сама ты была не нужна здесь ни одного дня. Я лишь позаботилась, чтобы ты об этом не забывала. Мне показалось, что меня ударили по лицу. Я повернулась к мужу. Я сама не знала, чего от него ждала. — Рейнар. Ты приезжал ко мне всё лето. Ты говорил, что пойдёшь против семьи, лишь бы на мне жениться. Он поморщился и отпил из кубка. — Мышка, ну к чему это теперь. Мать велела, я ездил. Думаешь, мне было весело три месяца сидеть в лавке, нюхать корицу и слушать, как твой отец хохочет? Я своё дело сделал. Я был с тобой ласков, я ни разу тебя не ударил. Многим жёнам живётся хуже. — Ты получил две тысячи на руки, — сказал Кайден. — И две лавки. И шкатулку. — А мне что, жить на то, что ты выдаёшь? Младшему сыну? — Рейнар в первый раз повысил голос. — Ты получил род, замок и славу. Мне досталась купчиха. Я взял за неё то, что мне причиталось! Кайден шагнул к нему. Рейнар отскочил за кресло матери, расплескав вино на бархат. Свечи на столе вытянулись и загудели. Я увидела, как у Кайдена по шее, над воротом, пробежала и погасла полоса тёмного золота, и поняла, что ещё миг, и в этой комнате будет стоять не человек. — Сядь, — сказала ему мать холодно. — И подумай головой, раз уж ты глава. Что ты сделаешь? Потащишь меня в Совет? Объявишь родам, что Варданы пять лет жили на деньги торговца сукном? Что твой отец был игрок, а твоя мать ставила твою печать за твоей спиной? Нас перестанут пускать ко двору. А она, — трость указала на меня, — получит право держать наш дом за горло. Ты отдашь замок предков лавочнице? Он молчал. Я смотрела на него и ждала. Мне нужно было от него одно слово, и он его не говорил. — Вот и я так думаю, — сказала госпожа Иммара. — Векселя были на род с правом передачи, мало ли кому Торн был должен. В договоре сказано: не внесено, и подпись под этим твоя, сын мой. Нотариуса нет. Книг его нет. У неё нет ничего, кроме штопаного платья и длинного языка. Пусть докажет. — Я докажу! — крикнула я. — Я найду, чем! Я дойду до вашего Совета пешком! — Дойди. — Она сложила руки на набалдашнике трости и посмотрела на меня с тихим торжеством, от которого у меня похолодела спина. — А пока ты идёшь, я расскажу Совету, что могу доказать сама. Девочка, которую ты называешь Вардан, не от моего сына. ---------- Глава 5.2. Блуд — Что вы сказали? — Я не узнала своего голоса. — То, что знает уже вся кухня. — Госпожа Иммара говорила спокойно, как о погоде. — Мой младший сын слаб кровью. Это наше семейное горе, и я его не скрываю. Он до пятнадцати лет не мог зажечь свечи и по сей день оборачивается через силу. От слабого дракона и человеческой женщины родится человек. В лучшем случае ребёнок, у которого жар придёт к шестнадцати годам и едва согреет ему ладони. А у этой девочки жар в четыре года, и такой, что лекарь бледнеет. Откуда? — Я не знаю, откуда! Я никогда, ни с кем… Рейнар! Ты же знаешь! Скажи ей! Рейнар поставил кубок. Он посмотрел на мать, потом на брата, и я увидела, как он соображает. Лицо у него стало обиженное и почти радостное. Он нашёл, за что ухватиться. — А что я знаю? — сказал он. — Я месяцами жил в столице. Ты оставалась здесь. Я, дурак, ещё жалел тебя, что тебе одиноко. — Я не выходила за ворота пять лет. Мне не позволяли! — Тебе и не нужно было выходить за ворота, — сказала свекровь. Она повернулась к старшему сыну. До меня дошло не сразу. Потом кровь бросилась мне в лицо так, что зазвенело в ушах. — Ты приехал с перевала четыре с половиной года назад, — продолжала она, глядя на Кайдена. — Девочке четыре. Ты, который пять лет не замечал жену брата, знаешь имя её ребёнка. Позавчера ты встал из-за стола ради её побрякушки. Ночью ты пошёл к ней в крыло, и твой кафтан остался у неё в постели, это видел Рейнар. Вчера ты сидел у неё в детской от полуночи до второй свечи, это видела Нэсса. Сегодня ты вёз её через весь уезд под своим плащом, это видел Вельм. А жар у девочки снимается твоим огнём так легко, будто это твой собственный. Что должен подумать Совет? — Замолчите, — сказал Кайден. Он сказал это тихо. В камине что-то лопнуло, и пламя ударило вверх, в трубу, белое, как в кузнице. Рейнар присел. Я отшатнулась к стене. — Вы назвали меня вором чужой жены. В моём доме. Вы моя мать, и только поэтому вы ещё сидите в этом кресле. — Я назвала то, что увидит всякий. — У неё дрожала рука на трости, но голос был твёрдый. — Докажи, что это не так. — Это не так! — Я шагнула вперёд. Мне было страшно подходить к нему сейчас, но ещё страшнее было молчать. — Он за пять лет сказал мне десять слов. Он звал меня купчихой при гостях, он грозился отнять у меня дочь. Я боялась его больше, чем вас всех вместе! Да я лучше бы… — Я задохнулась. — Как вам не стыдно! Она ваша внучка, она на Рейнара похожа, у неё его подбородок! — Подбородок у них с братом один, — сказал Рейнар. Он вышел из-за материнского кресла и одёрнул камзол. Он уже не боялся. Он стоял посреди столовой красивый, оскорблённый, с винным пятном на рукаве, и говорил так, будто репетировал это всю жизнь. — Я требую суда крови. По закону родов. Муж, заподозривший жену, вправе просить Совет установить, чьё дитя носит его имя. А до суда жена живёт там, где он укажет, и обвинённый к ней не подходит. Ни днём, ни ночью. Таков закон, брат, ты сам учил меня его чтить. — Ты подаёшь в Совет на главу своего рода, — сказал Кайден. — На мужчину, который грел мою жену под плащом. — Если Совет найдёт блуд, главенство перейдёт к тебе. — Об этом я не думал, — сказал Рейнар и улыбнулся. Я смотрела на них троих и наконец поняла всё целиком. Им не нужно было ничего доказывать. Им нужно было только сказать это вслух раньше меня. Кто станет слушать про векселя женщину, которую судят за блуд? Кто поверит главе рода, которого судят вместе с ней? Она придумала это не сейчас. Она придумала это, пока мы ехали из Вельма. — Зимний сбор через десять дней, — сказала госпожа Иммара. — Письмо лорду-хранителю я отправила час назад. До Сбора ты, Кайден, не войдёшь в комнату, где спит эта женщина. Иначе я позову в свидетели весь дом, и суд тебе уже не понадобится. — Девочке нужен огонь, — сказал он. — Каждую ночь. — Девочке четыре дня назад хватало одеяла. — Она умрёт! — закричала я. — Вы слышали лекаря. Без него она сгорит до утра! Это ребёнок, она ни в чём не виновата, делайте со мной что хотите, но пустите его к ней! — Если кровь сильная, встанет сама, — сказала свекровь теми же словами, что и в зале. — А если это кровь Кайдена, то тем более. Кайден стоял и молчал. Я видела, как у него ходят желваки. Он глава рода. Он мог одним словом отменить всё это. И тогда через десять дней перед Советом его слово не стоило бы ничего, а моё и подавно. Он посмотрел на меня. В первый раз в его глазах было что-то, кроме холода, и от этого мне стало только страшнее. — Иди к ней, — сказал он. — Запри дверь. Больше он не сказал ничего. В полночь у Мии на шее загорелись искры. Я сидела на полу у её кроватки, держала её горячую руку и слушала дом. Пробило час. Потом два. Он не пришёл. ---------- Глава 5.3. Под дверью К третьему часу золото поднялось ей до висков. Она больше не стонала. Она дышала мелко, с присвистом, как в ту ночь, когда я стояла в дверях зала, и не отзывалась на своё имя. Я обтирала её снегом с подоконника, и снег таял у неё на лбу раньше, чем я успевала отнять руку. Я ждала его до последнего. Я говорила себе, что он обещал, что он не из тех, кто бросает слова на ветер. Потом я поняла, что если просижу здесь ещё четверть часа, то буду ждать уже над мёртвой. Я завернула её в пуховое одеяло, взяла на руки и отперла дверь. В коридоре на табурете спала Нэсса. Она вскочила, когда я прошла мимо, и схватила меня за рукав. — Куда? Госпожа не велела! Я не стала отвечать. Я дёрнулась так, что штопаный рукав треснул по шву, и побежала. Я не знала, где его спальня. Я знала только кабинет и бежала туда, через галерею, по лестнице, мимо тёмных портретов. Мия была тяжёлая и горячая, как камень из очага, жар проходил сквозь одеяло и жёг мне грудь. У двойных дверей в конце коридора стояли двое стражников с алебардами. Они скрестили древки, когда я подбежала. — Пустите! Мне нужен господин Кайден! — Не велено, сударыня. Госпожа Иммара приказала до утра никого. — Он глава рода, а не она! У меня умирает ребёнок, посмотрите на неё! Я откинула край одеяла. Старший стражник глянул на золотые искры на детском лице, сглотнул и отвёл глаза. Алебарду он не убрал. — Приказ, сударыня. Ступайте к лекарю. Тогда я закричала. Я кричала его имя, без «господин», просто имя, на весь спящий дом, срывая то, что ещё осталось от голоса. Я била ногой в дверь между древками. Мне было всё равно, кто это услышит и что они подумают. Пусть думают что хотят. Пусть судят меня за что угодно. — Кайден! Кайден! Вы обещали! Она горит, откройте! Хлопали двери. Со всех сторон сбегались слуги со свечами, в ночных рубашках, в накинутых платках. Я увидела Берту, конюшонка, Тобиаса с перекошенным лицом. Кто-то сказал: «Совсем стыд потеряла». На верхней площадке появилась свекровь в белом чепце, и за ней Рейнар. — Вот, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Среди ночи, раздетая, ломится к нему в спальню. Запомните, вы будете свидетелями. Двери распахнулись изнутри с такой силой, что стражников отбросило к стенам. Он не спал. Он был одет, как днём, только ворот разорван, словно он сам рвал его руками. Глаза у него горели жёлтым, и по стенам за его спиной шли подпалины. Он увидел Мию, и лицо у него дрогнуло. — Дай. — Ты не войдёшь к ней и она к тебе! — крикнула сверху мать. — Закон! — Я и не вхожу. Он взял Мию у меня из рук и опустился на пол прямо там, на пороге, в коридоре, под сорока свечами. Он сел на каменные плиты, скрестив ноги, как сидят солдаты у костра, прижал её к груди и накрыл ладонью. — Двери не закрывать, — сказал он. — Свечей принести ещё. Все смотрите. Вы хотели свидетелей, матушка? Вот они. Каждую ночь, пока у неё жар, я буду сидеть здесь, на этом камне, при всём доме. И пусть хоть один из вас потом скажет Совету, что видел что-нибудь, кроме этого. Никто не ответил. Золото текло из неё к нему. Его было столько, что рука у него светилась до локтя сквозь рукав, и я поняла, чего ему стоило не прийти. Он слушал мои шаги за этой дверью. Он ждал, чтобы я пришла сама, при всех, потому что иначе он погубил бы и меня, и её. Мия закашлялась и заплакала, тонко, обиженно. Живая. У меня подкосились ноги. Я села на пол напротив него и взяла её за пятку, торчавшую из одеяла, потому что мне нужно было её трогать. Слуги стояли вокруг нас кольцом. Берта плакала в передник. Тобиас смотрел на свои башмаки. — Дядя, — сказала Мия сипло. — Ты долго. — Долго, — сказал он. — Больше не буду. Свекровь наверху повернулась и ушла, стуча тростью. Рейнар постоял ещё, поглядел на брата на полу, на слуг, которые смотрели на него самого, и исчез за ней. Я не убирала руку. Тепло шло через Мию ко мне, вверх по пальцам, мягкое, щекотное, как в прошлую ночь. Я опустила глаза. У меня на запястье, под кожей, там, где уже желтели синяки, бежали золотые искры. Теперь их было много, они разгорались и гасли вместе с моим дыханием. Тут горело сорок свечей, и принять это за отсвет камина я уже не могла. Я хотела спрятать руку под одеяло. Кайден перехватил мой взгляд и чуть заметно качнул головой: не шевелись. Он наклонился над Мией, будто поправлял ей одеяло, и заслонил мою руку плечом от слуг. — Давно это у тебя? — спросил он так тихо, что я скорее угадала, чем услышала. — Со вчера. Что это? Я заразилась от неё? — Этим не заражаются. С этим рождаются. — Он смотрел на меня так, будто видел в первый раз. — Лиана. Кто была твоя мать? * * * От автора: кто была её мать? Пишите версии в комментариях, ответ уже в следующей главе ❤️ ----------