Не трогать руками Ада Зорина Вода из инсталляции Бориса Ратманова течет прямо к зеркалам художника, которого я веду к получению премии. Борис сначала не берет трубку, потом предлагает мне решить самой. Я перекрываю воду. Через сорок минут он приезжает. — Вы спасли объект. — Не благодарите. — Работу вы испортили. Мы уже знакомы. Два года назад Борис назвал мой текст «инструкцией к чайнику, который притворяется философией». Я ответила рецензией, после которой его инсталляцию долго называли дорогостоящей аварией. Теперь его соляной город стоит в соседнем зале, до решения жюри десять дней, а нас заставляют вместе разбираться с последствиями. Я должна привести к победе его главного конкурента. Поздних вечеров у насоса, составления совместных актов и следующих из этого событий в моем графике точно не было. ==================== Глава 1 Вода течет из зала Бориса Ратманова в зал Павла Суровцева. Тонкой струйкой и почти бесшумно — сразу и не заметишь… Я все же замечаю, увидев блеск на сером бетонном полу. Тонкая прозрачная дорожка пересекает зал по диагонали, огибает ящик с надписью «НЕ КАНТОВАТЬ» (хотя могла бы, конечно, и не огибать) и направляется к нашему подиуму. Две панели Павла уже распакованы, но еще не установлены: они стоят у стены на низких мягких опорах. Вода скопилась у ближайшей и, о ужас, касается стекла. По нижней кромке расползается мокрое пятно; у края, совсем рядом с открытым серебрением, уже висит капля. Общая страховая стоимость составляет сумму, которая позволила бы мне до конца жизни не работать, если, правда, перестать есть и снять квартиру в полутора тысячах километров от Москвы. А лучше комнату. Обычное зеркало, конечно же, пережило бы лужу. Но воде неоткуда попасть к нам, кроме как из инсталляции Бориса, в которой используется еще и соль. А эти панели серебрили вручную и еще не закрыли с тыльной стороны. Если раствор останется на кромке или затечет дальше, серебрение начнет чернеть. Высушить и забыть не получится. Панель весит больше ста килограммов; без вакуумных захватов мы даже не сможем ее безопасно передвинуть. Страховая, возможно, когда-нибудь заплатит, но новую панель стоимостью в крыло «Боинга» до прихода жюри никто не сделает. Панелей должно быть пять. С четырьмя Павел работу показывать не будет. — Сережа, — нервно окликаю я. Технический директор не отрывается от планшета. — Если ты опять про розетки, электрики уже идут. — Тогда пусть идут быстрее. Здесь вода. Он поднимает голову. Восемь лет работы с выставками научили Сережу выражать ужас одним коротким вдохом через нос, не роняя при этом ни достоинства, ни планшета. Мы идем вдоль ручейка назад, к его источнику, через широкий проем в соседний зал. Идти недалеко, но за это время нам встречаются два монтажника с лестницей, девушка из пресс-службы с пятью версиями одного пресс-релиза и мужчина в пальто, который зачем-то внимательно осматривает пустую стену. Все, как всегда, концептуально просто донельзя. В центре соседнего зала стоит белый город. По крайней мере, из дверного проема это кажется городом: невысокие башни, тупики, арки и лестницы, которые никуда не ведут. Потом замечаешь, что масштаб все время меняется. Одна арка годится для персонажа ростом с палец. Другая доходит почти до моего плеча. Все это собрано из плотных белых блоков с крупинчатой поверхностью. Сверху к ним подведены прозрачные трубки. Из одной течет тонкая струйка и съедает угол. Из другой капля с терпением мелкого чиновника долбит в одну и ту же точку. По краям лотков наросли прозрачные корки, похожие на иней. Эта инсталляция великолепна. И совершенно очевидно пытается затопить помещение. — А где Борис? — спрашивает Сережа молодого монтажника, лежащего на животе возле насоса. Тот высовывает голову. — Только что был здесь. — А сейчас? — Кажется, наверху. К нему журналист подошел, какой-то важный и модный, судя по шмоткам. — А кто отвечает за воду? Монтажник сначала смотрит на воду, потом на нас. — Зоя. — А где она? — За фильтрами поехала. — Ты в их команде? — Да. — За этот контур отвечаешь? — Нет. Я собирал блоки. Зоя просила дождаться ее и ничего не переключать. Меня это даже немного успокаивает. В любой сложной художественной системе обязательно есть человек, который ждет женщину, способную объяснить, как эта система работает. Сережа приседает возле дальнего угла лотка. Вода непрерывно переливается через черный бортик, растекается по полу и по едва заметному уклону уходит в наш зал. Насос гудит и добавляет еще. Через широкий проем виден край нашего подиума. Пока мы разговариваем, вода доходит до второй панели. В десяти сантиметрах от лужи лежит распределительная коробка. Кабели подняты, но проверять защиту, пока вода прибывает, я не собираюсь. — Насос можно отключить? — спрашиваю я. Монтажник садится. — Можно. Там основной вентиль. — Почему ты его не перекрываешь? — Зоя сказала без нее не трогать. — А если вода вышла из лотка? — Я это вижу. Только я не знаю, что в трубках и какой порядок. Зоя знает. Сережа звонит кому-то из службы эксплуатации. Я набираю номер Ратманова, который мне утром прислала координатор премии с припиской «только по срочным вопросам». Подразумевается, видимо, что в несрочных случаях мы должны обмениваться посланиями через кураторов, галереи или, как у нас принято, рецензии двухлетней давности. Он отвечает после шестого гудка. — Да. Голос у него ровный, чуть ниже, чем я помню. Видела я его в последний раз на дискуссии в «Гараже», где он сидел на сцене в рубашке, которую, кажется, гладили прямо на нем, и объяснял, что не создает объекты, а организует условия их исчезновения. Тогда я записала в блокноте: «Организует условия, чтобы другие носили мешки». Но в публикации использовать эту фразу не стала. Я умею быть милосердной. — Борис, это Майя Волкова. Вода из вашей работы вышла из контура. Небольшая пауза. — Я слушаю. — Соленая вода уже касается нижней кромки панели Суровцева. Еще немного — и затечет за стекло. — Сергей на площадке. — Сергей стоит рядом со мной и хочет знать, можно ли выключить насос. — А Зоя где? — Уехала за фильтрами. Здесь только ее подопечный… э-э-э… — Миша, — подсказывает монтажник. — Здесь Миша, но без Зои он ничего трогать явно не будет. — Перекрывайте основной вентиль. Насос отключите в щите, к распределителю не подходите. — С вашей работой ничего не случится? На заднем фоне кто-то окликает его по имени. Борис довольно резко отвечает, что интервью окончено. — Перекрывайте. Я найду Зою. Он отключается раньше, чем я успеваю спросить, почему инструкция, способная уместиться в двух предложениях, не лежит возле насоса. ---------- Глава 2 Акт об инциденте начинается со слов «в 10:17 было зафиксировано несанкционированное распространение жидкости». — Воды, — говорю я. Лера, сотрудница пресс-службы, с которой мы утром спорили об «отраженном присутствии», садится напротив и качает головой. — Жидкость нейтральнее. — Напишите «вода». Читателю будет понятнее. Это уже нейтрально. — Там раствор хлорида натрия, — говорит Зоя, не поднимая глаз от ноутбука. — На выходе из объекта концентрация высокая. Поэтому просто «вода» — вообще технически неточно. — Спасибо, Зоя. — Пожалуйста. Мы сидим в переговорной, которая раньше была диспетчерской цеха. За стеклом виден главный зал: люди двигают лестницы, световые пятна ползают по стенам, кто-то везет на тележке человеческую фигуру, завернутую в пузырчатую пленку. Ничего необычного для современного искусства, кроме того, что фигура подписана как «упаковка 3 из 4». Хочется пошутить про Петербург и расчлененку. Может, автор оттуда? На столе лежит трехстраничный технический паспорт «Порядка убывания»: фотография с фамилией Бориса, схема, сообщающая, что вода входит сверху и рано или поздно оказывается снизу, требования к свету и влажности. На последней странице указаны инженер проекта Зоя Левина и монтажная команда. Аварийного протокола нет. — Давайте еще раз, — говорит Анна. — В момент выхода жидкости за пределы лотка Майя связалась с автором. — Со мной, — подтверждает Борис. — Автор разрешил остановить систему. — Я велел перекрыть основной вентиль, — говорит Борис. Анна печатает. — Автор не предоставил площадке протокол безопасной остановки. Ответственный за техническую систему в момент инцидента отсутствовал. — Я предупреждала, что уезжаю за фильтрами, — говорит Зоя. — И просила не выводить систему на полную мощность до моего возвращения. Миша, сидящий у двери, поднимает руку. — Мы запустили систему на полную мощность по команде Бориса. Все смотрят на Бориса. — Я сказал: «Дадим полную», — говорит Борис раньше, чем Миша успевает продолжить. — Зоя написала, что механика готова; я решил, что речь обо всей системе, и не переспросил про датчик. Миша выполнил мою команду. Миша опускает руку. Борис проводит пальцем по краю бумаг, затем диктует Анне: — Пишем: полный расход включён до завершения проверки датчика по решению автора. Аварийного протокола в пакете площадки не было. Систему остановили Майя Волкова и Сергей Ким и тем самым предотвратили повреждение работы Суровцева. — Я бы не писала про Суровцева в соседнем зале — встает вопрос конкуренции, — вмешивается Лера. — Это ваш вопрос. В целом формулировки верные, — говорит Зоя. — Нам нужен новый маршрут и промывка. Зоя мне определенно нравится. Она вернулась с фильтрами и за пять минут назвала точную причину, виновного и порядок следующих действий, заодно остановив бесконечное словоблудие. В акт вносят четыре причины, три действия и один пункт, который Анна называет «коммуникационным следствием». Оно состоит в том, что до решения экспертной группы никто не сообщает прессе об изменении траектории разрушения. Я спрашиваю, означает ли это запрет говорить об остановке. Лера долго объясняет разницу между запретом и временно согласованной коммуникацией, а потом все-таки говорит: до вечера — да. — По панелям Суровцева ущерба нет, — говорит Сережа. — Насос, бак и трубки Ратманова застрахованы. Соляные блоки — расходный материал. — А изменение последовательности? — спрашивает Анна. — Страховая не решает, та ли это работа или уже другая. Для этого есть экспертная группа. — Объект Ратманова не поврежден, — говорит Лера и начинает печатать. — Объект — нет, — отзывается Борис. — Реализация повреждена. Один канал потерян, остальные пойдут не в той последовательности. — Тогда «изменена». — В вашем комментарии — как угодно. В акте — «повреждена». Борис просит приложить фотографии нижней кромки панели Павла, чтобы позднее никто не превратил предотвращенный ущерб в состоявшийся. Сережа кивает: он собирался сделать то же самое. Борис способен одновременно спорить со мной из-за спасения собственной работы и следить, чтобы Павлу не приписали несуществующее повреждение. Это не делает его приятнее. Но мешает считать простым самовлюбленным эгоистом. После завершения работы над актом Анна задерживает нас. — Есть еще правила приобретения, — говорит она. — Раз ситуация может повлиять на повторную реализацию, юридический отдел просит обновленный технический пакет до четверга. — До какого именно четверга? — спрашивает Борис. — До послезавтра. — У нас монтаж. — Я знаю. Срок общий для всех номинантов. — Эта реализация существует ровно десять дней. — Именно поэтому нам нужна документация, как ее повторить, если работа победит в конкурсе. Он смотрит на нее почти ласково. — При повторе должна сохраниться длительность, концентрация раствора и принцип распределения. Именно это я подтвердил в заявке. — В заявке вы подтвердили возможность повторной реализации. — Я подтвердил точное повторение, а не право менять работу при покупке. Анна разворачивает к нему распечатку, находит нужную страницу, открывает маркер и выделяет желтым пункт 8.4: «Участник обязуется предоставить инструкции и оказать необходимое содействие для последующего экспонирования приобретаемого произведения». — Здесь речь об инструкции и вашем участии. Про изменение длительности здесь ничего нет. — Вы читали мою заявку? — Я читаю договоры художников. Этот регламент для всех один. Анна выдает нам копии регламента и уходит. Борис открывает свою — в ней пункт уже подчеркнут карандашом, рядом стоит короткое «10 дней». — Подготовились к спору заранее? — спрашиваю я. — Я готовил техническое приложение вместе с Зоей. Мы согласовали повтор той же работы. Если институция захочет тридцать дней вместо десяти, это будет другой заказ. ---------- Глава 3 На второй день открывается публичная программа, и мне приходится объяснять журналистам, почему банан можно заменить, а работа все равно останется той же. В девять нас собирают в малом зале на брифинг для прессы. Номинанты и представители проектов сидят вдоль белого стола, перед каждым табличка с именем, бутылка воды и микрофон. Мой не включается. У Бориса, который пока молчит, горит зеленый индикатор. Павел справа от меня просматривает распечатанный список вопросов. Зоя стоит у стены, хотя за столом есть свободное место. Инга Воронова несколько раз просит техников проверить звук в динамиках. — Сегодня собираем фактуру для пресс-папки, — говорит Лера. — Биографии, материалы, условия показа. Тогда на публичных встречах не придется начинать с нуля. — А вопросы про то, что именно мы сделали, тоже будут сегодня? — спрашивает Инга. — Да. Отвечать желательно коротко. — Насколько коротко? — Минута на ответ. Первый журналист хочет знать, почему у премии нет короткого списка, если все присутствующие и так короткий список. Второй спрашивает Павла, не устало ли современное искусство от зеркал. — Это вопрос не к современному искусству, — говорит Павел. — Я работаю с отражением больше двадцати лет и пока не исчерпал эту тему. Зритель каждый раз другой. Третий поворачивается к Борису. — Что именно приобретет институция, если ваша работа исчезнет к концу показа? — Сертификат, инструкцию и право повторной реализации, — говорит Борис. — То есть при следующем показе вы сделаете копию? — Новую реализацию. — Из новых блоков? — Да. — Тогда почему это та же работа? Борис ненадолго замолкает. Вижу, что Лера уже готовится вмешаться. Ей нельзя позволять: она объяснит исчезновение словом «трансформация», затем добавит «уникальная», и через две минуты мы все будем присутствовать при рождении текста, за который стыдно шрифту. — Потому что в таких работах приобретают не только материальные детали, — говорю я, пока Борис молчит. — Сертификат, инструкцию, право реализации и условия, по которым следующий монтаж признается той же работой. Часть физических компонентов можно заменять. Журналист переводит взгляд на меня. — Например? — Самый известный пример — «Комедиант» Маурицио Каттелана: банан, прикрепленный к стене клейкой лентой. Работу показали на Art Basel Miami Beach в две тысячи девятнадцатом; первые версии продавались по сто двадцать тысяч долларов. Конкретный фрукт не хранится вечно. — Слава богу, — говорит кто-то с заднего ряда. — Банан заменяется. Значение имеют сертификат и инструкция по установке. — То есть банан можно взять любой? — Важен не сорт из ближайшего магазина, а соблюдение инструкции и наличие сертификата, — говорю я. — Сам по себе приклеенный банан работой Каттелана не становится. — А есть требования к спелости? — не отступает журналист. Борис наклоняется к включенному микрофону. — Это вопрос владельца сертификата к авторской инструкции, — говорит он. — Я бы не рисковал отвечать за Каттелана. В зале смеются. Борис смотрит на меня поверх микрофона. Уголок его рта дергается. Когда микрофоны выключают, он подходит первым. — Я мог ответить сам. — Вы молчали. — Я выбирал точный ответ. — Еще немного, и журналист выбрал бы его за вас. Он смотрит на меня так, словно собирается возразить. Потом губы у него сжимаются. — Пример про банан был удачным, — говорит он наконец. От Бориса это, видимо, благодарность. В следующий раз попрошу цветы. Лера уже печатает что-то в телефоне. — Сделаем для пресс-папки врезку? — шепчет она мне. — Пять вопросов про покупку исчезающего искусства. — Только не ставь банан на обложку. — Почему? — Потому что материал будет про работу Ратманова, а писать все снова будут про банан. — Но это привлечет внимание. — Вот именно. — Для охвата это то, что нужно. — Зато для смысла — это проблема. Она обижается профессионально и ненадолго. После брифинга Павла уводят на съемку. У меня есть семь минут, чтобы поправить ему воротник, убрать со стенда бутылку спонсорской воды и убедить фотографа выключить вспышку: в зеркалах от нее остается большое белое пятно. — Ты находчиво ответила про сертификат, — отмечает Павел, пока ассистент выставляет свет. — Спасибо. — И сняла с Ратманова неудобный вопрос. — Исправила фактическую путаницу. — Майя, я не запрещаю тебе быть точной. Просто замечаю, куда уходит твое внимание. В его голосе нет упрека. Но зарубку он сделал. Я ее прямо слышу. Съемка занимает час. Павел не требует ретушировать отражения зрителей и не просит сделать зал больше, чем он есть. Когда фотограф предлагает поставить его строго в центр композиции, он отходит в сторону. — Работа не обо мне, — говорит он. Вот почему я могу и хочу его представлять. Борис в это время сидит на полу рядом с Зоей, но автором работы по-прежнему указан он один. Я смотрю на этикетку и снова вспоминаю, кто утром объяснял нам устройство системы. В одиннадцать я отношу в пресс-службу новый текст о «Достаточно близко». Пятьдесят восемь слов. Я не называю зеркало метафорой, не употребляю «исследует» и ни разу не заставляю зрителя столкнуться с собственным опытом. Лера читает. — Хорошо. Только совсем коротко. А можно добавить что-нибудь про масштаб? — Размеры стоят ниже. — Я про смысл. — Что именно ты хочешь усилить? — Чтобы работа ощущалась важнее. — Тогда нужно выбрать конкретную мысль. Одно слово этого не сделает. В зале Бориса снова работает вода. Теперь она идет иначе. Вчера струйки были почти симметричны, сегодня один край белой архитектуры темнеет быстрее. Тонкий канал прорезает башню сбоку, собирается у основания и уносит крупинки в черный лоток. По другим участкам вода едва ползет. Зоя стоит у распределителя, записывает показатели. Борис держит перед объектом лист с вчерашней схемой, сверяет его с потоком и трет большим пальцем складку между бровями. ---------- Глава 4 К обеду институт заполняют приглашенные журналисты. В зале Инги Вороновой висит восемнадцать небольших динамиков. Из одного доносится гудок ожидания, из другого — кашель, из третьего — шелест бумажки, которую человек мнет в руке. На стене длинный список имен: участники записи, звукорежиссер, монтаж, юридическая консультация по использованию чужих голосов. Инга стоит в центре с рекордером. — Сережа, можно две минуты без дрели? Мне нужно записать фон, — просит она. Дрель замолкает. Включается перфоратор этажом выше. — Сверху тоже можно остановить? Кто-то роняет металлическую раму. Инга выключает рекордер. — Ладно. Сначала договоримся со всеми этажами. Я помогаю ей найти Анну и договориться о техническом окне. Инга благодарит, записывает мое имя и должность. — А зачем вы записали мое имя? — Вдруг использую этот фрагмент. Тогда укажу, кто помог организовать запись. Она нравится мне все сильнее. После обеда мы с Павлом проводим первое интервью. Журналистка спрашивает о рынке, возрасте, тщеславии зрителя и о том, не устарело ли зеркало как художественный материал. Павел отвечает спокойно. Когда вопросы становятся ленивыми, я не спасаю его красивой формулировкой; он и сам умеет добиваться от прессы нужных ракурсов. — Зеркало ничего не говорит о человеке, — произносит он. — Оно только возвращает свет. Все остальное мы приносим с собой. Я записываю. Не для текста, просто потому что хорошую фразу приятно увидеть раньше остальных. На выходе знакомая журналистка кивает в сторону соседнего зала. — А правда, что вы залили Ратманова? — Нет. — Он залил вас? — Тоже нет. — Но остановка была? — Произошел технический инцидент. Площадка выпустит информацию, когда будут понятны последствия. — Говорят, работа теперь другая. — Последствия еще фиксируют. — Можно вас процитировать? — Нет. Возьмите официальный комментарий у площадки. Она улыбается. Я тоже. Внутри уже разворачивается знакомый механизм: какой заголовок получится, с кем она говорила, откуда знает, как быстро надо дать свою версию. Механизм работает хорошо. Он спасал меня сотни раз и один раз разрушил. Я набираю сообщение Ратманову: «Журналисты знают об изменении. Срочно согласуйте одну фактическую формулировку, иначе они ее придумают сами. И раздуют». Стираю «срочно». Отправляю. Ответ приходит почти сразу: «Приходите в семь. Зоя покажет, что изменилось». Вечером мы стоим перед работой втроем. Зоя показывает, какие каналы изменились. Борис предлагает не скрывать остановку, а включить ее в устное описание текущей реализации — не как задуманный жест, а как событие, повлиявшее на форму. — Это честно, — говорю я. — Вы думали, я буду скрывать? — Я пока не могу предугадать, что вы будете делать. — Поможете сформулировать одну фразу для устного комментария? — Я не работаю на вас. — Знаю. Только дальше вы должны будете согласовывать и свой текст об инциденте. — Сначала одно предложение, потом три версии для разных редакций. Я знаю, как это работает. — Одного хватит, — говорит Борис. Зоя возвращается к показаниям. Борис не отводит от меня глаз, пока я открываю новый документ. Я пишу: «После вынужденной остановки водяного контура первоначальная последовательность разрушения изменилась; текущая реализация сохраняет продолжительность и принцип работы, но не воспроизводит задуманную траекторию». Двадцать одно слово. Ни одного из них о состоянии мира. Борис читает. — Хорошо, — говорит он. — Спасибо. — Согласуйте с Зоей. Когда ухожу, он догоняет меня у лестницы. — Майя. Я оборачиваюсь. — Сегодня до закрытия мне нужно пересобрать левый участок инсталляции. Светотехники сдвинули обломки, когда переставляли приборы. Сможете подойти посмотреть, когда закончим? — Зачем вам я? — Вы видели этот участок вчера. Зоя тоже видела, но она и так знает, что там должно быть. — А я нет. — Поэтому вас сложнее убедить. — Во сколько? — Начнем около половины девятого. Если не хотите ждать, я напишу. Он замолкает. Я тоже молчу. За спиной открывается дверь на лестницу, и мы оба отступаем, пропуская двух монтажников с коробками. Фотографию можно прислать мне на телефон, а мое мнение спросить утром. Я это знаю. Борис, судя по тому, как ждет ответа, тоже. — Я дождусь, — отвечаю я. У лестницы вспоминаю, что обещала свести список прессы для Павла. Возвращаюсь в наш зал, открываю ноутбук и делаю за два часа работу, на которую вообще-то нужно четыре. В восемь двадцать я иду умыться и перед зеркалом заново собираю волосы. Только затянув резинку, понимаю, что готовлюсь не к обломкам. Распускаю их обратно и злюсь уже не на Бориса. В восемь тридцать пять отправляю Павлу таблицу. В соседнем зале Миша с крайне сосредоточенным видом рассматривает левый участок и увеличивает на телефоне вчерашнюю фотографию. ---------- Глава 5 В восемь сорок Миша приносит откуда-то уже распечатанную фотографию, кладет рядом линейку и начинает раскладывать соляные обломки. — Подождите, — говорю я. — Они же упали сами. — Вчера сами. — А сегодня? — Сегодня их сдвинули, когда переставляли приборы. Борис попросил вернуть крупные куски, как было. Борис стоит на стремянке и регулирует прозрачную трубку. — Только крупные. Остальные не трогай, — говорит Борис сверху. — Но они упали случайно. — И лежали на своих случайных местах, пока их зачем-то не убрали. — Значит, вы восстанавливаете результат случайного падения по фотографии. — Приблизительно. Миша поднимает линейку. — Никакого приблизительно. У меня тут масштаб. — Убери линейку, — говорит Борис. — Вы сказали: «Как на фотографии». — Я сказал вернуть крупные куски. — Это разные технические задания. — Теперь они одинаковые. Миша откладывает линейку и берет белый кусок размером с кулак. — Этот куда? — На ладонь левее. — Так? — Еще немного сдвинь к краю. Да, оставь. — А зачем вообще их возвращать? — спрашиваю я. Борис спускается со стремянки и кивает на дверь. — Посмотрите оттуда. Я отхожу. С этого расстояния особенно заметно, что под левым краем работы ничего нет. Белые башни оседают, вода продолжает капать, но внизу уже чисто, будто эту часть инсталляции начали разбирать и аккуратно убрали все, что от нее отвалилось. — Понятно, — говорю я. — Сейчас кажется, что разрушение закончилось, а уборка уже началась. Миша показывает мне обломок. — Этот возвращать? — Положите и отойдите. Он кладет. Я смотрю от двери. — Нет. Слишком красиво лежит. — Я старался. — Вот именно. На этот раз Миша просто роняет кусок с небольшой высоты примерно в нужном районе и снова оборачивается ко мне. — Так лучше. — Очень приятно работать с человеком, который ценит небрежность, — говорит он. Я сажусь на ящик и смотрю, как они возвращают остальные крупные обломки. Борис называет это восстановлением участка. Миша — вечерней сменой. Рабочий день уже закончился, хотя монтаж в принципе не признает категории «день». Павел уехал на ужин с представителями галереи. Его панели стоят, ограждения почти готовы, этикетки отправлены в печать. Я свела пресс-лист, согласовала интервью, дважды ответила на вопрос, почему зрителям нельзя фотографироваться вплотную к зеркалу, и один раз — почему можно, если они не касаются поверхности. Мне пора ехать домой, принять душ и хотя бы часов шесть не смотреть на искусство. А я сижу в зале Бориса и наблюдаю, как он требует от соли естественности. Обломки давно разложены. Я все равно не ухожу. — Поток стабилен. До утра параметры не меняем. Борис, второй коллектор не трогай. — Я и не собирался. — Хорошо. Я особо пометила в записях, что тебя предупредила. Зоя закрывает ноутбук. — Этот участок закончили. Майю можно отпустить. Я встаю. Борис смотрит на меня, потом на работу. — Спасибо, — говорит он. Вот и все. Я три раза посмотрела со стороны двери, разрешила Мише не стараться и получила спасибо. Борис ничего другого и не предлагал, но, пока я иду за сумкой, мне все-таки досадно. Зоя надевает куртку. Миша фотографирует получившуюся композицию, убирает распечатку и выходит следом за ней. Я уже стою в дверях, когда Борис спрашивает: — Вы торопитесь? Я замираю. Спешить мне в принципе некуда, кроме дома. Но до этого вопроса мы оба делали вид, что я сижу здесь ради восстановления левого края инсталляции. — Уже нет. Я закончила. — Останетесь еще на полчаса? — Зачем? Зоя ведь только что сказала, что мы закончили. Борис смотрит вслед Мише, пока дверь за ним не закрывается. — Закончили. — Тогда зачем вам я? — Не из-за обломков. Я просто не хочу, чтобы вы сейчас уходили. Я снимаю сумку с плеча быстрее, чем успеваю придумать осторожный ответ, и ставлю ее обратно на ящик. — Полчаса, — говорю я. В зале остаемся мы вдвоем с Борисом, а еще работа и звук воды, который за два дня успел стать для меня чем-то вроде чужого дыхания за стеной: сначала мешает, потом его отсутствие пугает. Мы обходим объект по часовой стрелке. За день вода съела несколько острых углов. Белая поверхность стала полупрозрачной, в одном месте открылся узкий проход, которого вчера не было. — На что это похоже? — спрашивает Борис. — Почему вы спрашиваете меня? — Вы видели работу вчера и видите сейчас. Я присматриваюсь. — На воспоминание о городе, точнее, на город, который разные люди помнят по-разному. Здесь лестница слишком большая для этой арки, здесь окно осталось без стены. И все равно он узнается. — Я не закладывал никакой город. — А зрители наверняка будут видеть именно его. — Пусть видят. Я думал о порядке, который держится, пока его каждый день обслуживают. — Это и есть состояние нынешнего мира? — Это короткая версия для журналистов. — Она звучит шире, чем сама работа. — Возможно. Но ваша версия мне нравится больше. Я отвожу взгляд. Он сказал это спокойно, без привычной защиты, и я не нахожу готового ответа. — Систему подачи воды придумала Зоя? — спрашиваю я. — Вместе со мной. Первая схема ее. Я привнес соль, масштаб и принцип убывания; Зоя рассчитала распределение воды. — Тогда почему автором указаны только вы? — В техническом блоке она указана как инженер проекта. — Я видела. Еще там перечислены монтажники и производитель насоса. Это не ответ. — Когда я подавал заявку, система была проще. Потом Зоя ее пересчитала. Договор уже подписали, галерея сказала оставить как есть, а я не спорил. — Потому что вас устраивало. — Потому что замысел, форма и решение разрушать объект в течение десяти дней — мои. ---------- Глава 6 — Я поговорю с ней завтра, — говорит он. — Но это не значит, что я заранее согласен с вашими аргументами. — Ну, это было бы удивительно. Несколько секунд мы оба смотрим на работу. — Я ведь не ради заголовка написала ту рецензию, — говорю я. — Плиты двигались над людьми, мне было страшно, и это было сильно. А потом я прочитала аннотацию, где создателем называли только вас, хотя еще двадцать человек следили, чтобы никто не погиб. В конце я написала: «Удобно создавать искусство о разрушении, когда убирать после тебя будут люди без фамилий». Эту фразу цитировали чаще заголовка, и она до сих пор кажется мне точной. — Знаю. Галерея запомнила аварию. Я — этот абзац. — А вы про чайник зачем сказали? — спрашиваю я. — Вчера вы ответили: хотели меня задеть. Это не объяснение. — До той дискуссии я несколько месяцев читал ваши тексты. Потом увидел вас на открытии у входа, вы спорили с охранником, потому что он не пускал художницу без приглашения. — Это была участница выставки. — Я понял. Вы ему это объяснили раза четыре. — Пять. — В тот вечер я собирался после дискуссии пригласить вас выпить. Потом вы спросили со сцены, кто отвечает за безопасность плит и почему в описании указан только я. — И вы решили повысить свои шансы, оскорбив мой текст. — Я разозлился. На вопрос отвечать не стал, зато ответил вам. — Очень по-взрослому. — Нет. Но ваша рецензия тоже не была образцом беспристрастия. Я смотрю на него. Борис не улыбается и не пытается выдать признание за шутку. — Через неделю вышла рецензия, — продолжает он. — После нее приглашать вас куда-либо показалось уже совсем глупо. — Рецензия не была отказом от свидания. Тем более что о свидании меня даже не уведомили. — А если бы я тогда все-таки пригласил? Я вспоминаю его на той дискуссии: сердитого, красивого и совершенно уверенного, что последнее слово должно остаться за ним. — До чайника я бы, возможно, согласилась. — Теперь мне еще обиднее. — Рецензия все равно вышла бы. — Знаю. В ней был точный вопрос и готовый ответ, который отменял все остальное. Но написано было хорошо. К сожалению. — А сейчас приглашать меня уже не глупо? — Кажется. Но вы все-таки остались смотреть, как Миша старательно роняет соль. Я смеюсь. Борис тоже наконец улыбается. — Я все еще думаю, что вы слишком охотно ставите свое имя над чужой работой, — говорю я. — А я думаю, что вы слишком охотно заканчиваете ответ за другого человека. — Значит, ничего не изменилось. — Не совсем. Проверим третий канал? — спрашивает Борис. Мы считаем капли по секундомеру. В третьем канале получается девять за десять секунд вместо восьми. Борис записывает число, ничего не меняет, потом лезет на стремянку сверить метку на трубке, а я держу фонарь. Даже на нижней ступеньке он заметно выше меня; черная футболка натягивается между лопатками, когда он поднимает руку. Я стараюсь смотреть на шкалу на трубке. Не очень получается. — Через десять дней лишняя капля даст почти девять литров, — говорит он. — Девять литров — понятная единица измерения. Состояние мира проверить сложнее. — Его тоже кто-то не рассчитал. Я смеюсь. Фонарь дрожит, свет скачет по трубке. — Давайте я подержу. Борис спускается и тянется за фонарем. Наши пальцы встречаются на металлической ручке. Я не отдаю фонарь. Борис смотрит сначала на наши руки, потом на меня. Фонарь остается между нами. Мы стоим почти вплотную: стремянка сзади, лоток сбоку. Я могла бы отдать ему фонарь и отойти, но не делаю ни того ни другого. — Полчаса прошло, — говорю я. — Знаю. — И что теперь? — Теперь я хочу тебя поцеловать. «Ты» он говорит впервые — отчетливо, без запинки. Я не поправляю. — Это очень плохая идея. — Наверняка. Можно? Павел, премия и соседние залы вроде бы никуда не делись. Но я киваю. Борис меня целует. Первые несколько секунд он все еще держит фонарь. Свет прыгает по стене, потом гаснет, и его ладонь ложится мне на затылок. Он прижимает меня к себе, разворачивает так, чтобы за моей спиной оказалась стена, а не край лотка. Под рубашкой у него горячая спина; спокойствия, которым он так меня раздражал, больше нет. За дверью работает вода, в зале прохладно, а мне жарко. Его пальцы проходят под выбившимися волосами по шее, другая рука ложится на талию и сжимает крепче, когда я прикусываю его нижнюю губу. На губах у него соль. Я успеваю это отметить, а потом уже ни о чем не думаю. Я отстраняюсь первой. Борис сразу убирает руки, но я все еще держу его за ворот. Он смотрит на мой рот. Я — на его. — До финала премии это не повторится. — Хорошо. — Ты слишком быстро согласился. — Я не уверен, что сейчас с тобой надо спорить. Я толкаю его сумкой в плечо. В сумке ноутбук, два каталога и металлическая рулетка; Борис морщится. — Там кирпичи? — После финала поговорим. — Я приглашу тебя на ужин. — Знаю. Когда мы выходим на улицу, Москва мокрая и холодная. В стеклянных дверях отражаемся оба — я впереди, Борис чуть позади. — Завтра дискуссия, — говорю я. — На сцене мы снова на «вы». — Конечно. Он идет к метро. Я — к такси. ---------- Глава 7 В восемь утра Лера присылает файл «ВАЖНО: возможные импровизации». В таблице напротив каждого вопроса стоит желаемая продолжительность ответа. Павлу отведено две минуты на рассказ о независимости художника, Борису — полторы на разрушение как форму сохранения. Инге предлагают за сорок секунд объяснить, почему ожидание стало политическим опытом. — Сорока секунд мне не хватит, — говорит Инга, когда мы встречаемся у сцены. — Скажите главное, детали потом раскроете в интервью. У нас прямой эфир. Модератор дискуссии Диана Ланская приезжает без опоздания. Здоровается с художниками, просит переставить кресла ближе и вычеркивает половину вопросов. Мы давно знаем друг друга по выставкам и дискуссиям. Она отличает мою усталость от попытки уйти от разговора. Диана спрашивает, выспалась ли я. Я отвечаю честно, что даже не пыталась. — Тогда сегодня рекомендую тебе только короткие реплики, — подшучивает она над моей любовью к развернутым ответам. За кулисами Павел изучает перечень вопросов. — «Как вы сохраняете независимость в диалоге с рынком?» — читает он. — Очень общий вопрос. — Расскажите про отношения с галереей. Конкретно. — Мне нужно говорить про галерею? — Да. И про то, какие решения остаются за вами. — Хорошо. Так и отвечу. Это успокаивает. Павел никогда не изображает мученика коммерческого успеха. В этом его редкая порядочность. Он любит хорошие продажи, дорогую печать и идеальный свет — и не называет их насилием, пока деньги поступают вовремя. Борис появляется за минуту до выхода в эфир. Черный костюм без галстука сидит на нем лучше, чем я ожидала, влажные темные волосы зачесаны назад, лицо открыто. По сравнению со вчерашним полутемным залом я вижу его даже слишком хорошо. Он здоровается с Павлом, потом со мной. Синее платье утром я выбирала ради камеры. Потом решила переодеться во что-нибудь поскромнее и посвободнее, но вспомнила ощущение его ладони на моей талии и не стала. Взгляд Бориса на секунду опускается ниже моего лица. Я вспыхиваю. — Доброе, — отвечаю я. Павел опускает карточки. — Вы уже успели помириться? — спрашивает Павел. Я поправляю карточки, хотя они лежат ровно. — Мы два дня вместе составляем акт, — говорю я. Павел смотрит на нас по очереди. Потом кивает Борису. — Удачи, — говорит он. На сцене Диана начинает не с независимости, а с денег. — В условиях премии заранее записано право приобрести победившую работу, — говорит она. — Кто из вас читал договор до конца? Инга поднимает руку. Павел тоже. Борис — сразу за ними. — Борис? — Я читал. — Даже приложения? — Особенно приложения. В моем экземпляре уже два дня лежат закладки. — Значит, вы согласились предоставить работу для повторного показа? — Я согласился предоставить инструкцию для воспроизведения объекта. — И при соблюдении инструкции получится та же работа? — Не идентичная. Но та же в пределах заданных параметров. — Тогда назовите, пожалуйста, эти параметры, — говорит Диана. Публика смеется. Борис тоже смеется — открыто, без обычной защиты. Потом объясняет: повторяться может принцип, длительность, состав материала, предел допустимых изменений, но не конкретная последовательность разрушения. Инга говорит о правах людей, чьи голоса записаны в ее инсталляции. Павел — о том, что материально стабильный объект тоже меняется, потому что меняются пространство, свет и зритель. Подготовленный файл больше никому не нужен. Лера листает его, ищет место для следующего вопроса и очень заметно нервничает. — Борис, — спрашивает Диана, — вы назвали свою работу отражением состояния мира. Какого именно состояния? Он отвечает спокойно: — Системы продолжают действовать даже после того, как мы перестаем понимать, кто ими управляет. Красиво. Даже немного чересчур. Я запоминаю фразу. — В первоначальном техническом паспорте система управления занимала несколько страниц и один раз там употреблялось слово «примерно», — говорю я из первого ряда. Зал смеется раньше, чем Борис успевает ответить. Он смотрит прямо на меня. — После остановки инсталляции обновленное описание занимает тринадцать страниц. С аварийным приложением, — отвечает Борис. Диана поднимает ладонь, не давая нам продолжить. — А кто определил допустимые пределы изменения? — спрашивает она. — Мы с Зоей Левиной, — отвечает Борис после короткой паузы. Диана переводит взгляд с него на меня и обратно. Ничего не комментирует. Профессионал. Мы переходим к вопросам из зала. Первый задает мужчина, который представляется коллекционером и делает это с интонацией владельца редкого заболевания. — Если произведение допускает повторную реализацию, — говорит он, — где проходит граница между оригиналом и копией? — В документах, намерении автора и сохранении существенных параметров, — отвечает Диана. — Но у каждого случая своя структура. — Я спрашивал художника. — Тогда уточните у Бориса, — говорит она и передает Борису микрофон. — Не остаток соли и не конкретная капля. Работу определяют начальная конфигурация, длительность и границы, внутри которых результат может меняться, — говорит Борис. — То есть вы продаете рецепт? — Рецепт обещает блюдо. Здесь обещана система, результат которой нельзя полностью повторить. — Получается, окончательное решение все равно за вами. — Я отвечаю за то, признаю ли результат своей работой. Но основания для этого решения мы фиксируем вместе с технической командой. Павел наклоняется к микрофону. — У стабильного объекта похожая проблема. Я подтверждаю состояние работы при продаже, но через двадцать лет другой свет, реставрация или новый контекст тоже могут потребовать пересмотра. Мужчина что-то записывает себе в молескин, хотя, судя по выражению лица, вопрос у него явно остается. Я знаю его фамилию: он действительно покупает инсталляции, а значит, разговор можно продолжить после дискуссии. ---------- Глава 8 После дискуссии Диана догоняет меня за кулисами. Я беру со стола бутылку воды, открываю, но не пью. Диана молчит. Она умеет молчать дольше любого человека, которого я знаю, и обычно получает ответ. — Вчера мы с Ратмановым поцеловались, — говорю я. — Так. — Он сказал, что хочет меня поцеловать. Спросил, можно ли, и поцеловал. — Тебе понравилось? Я смотрю на синее платье. — Я спала три часа, и работа тут почти ни при чем. Утром надела это, хотя знала, что на сцене будет он, а не я. Потом полдороги злилась на себя. — Значит, понравилось. — Очень. Я наконец пью воду. Она теплая и противная. Зато мне больше не надо делать вид, что меня занимает только вопрос его авторства. — А Павел что об этом думает? — спрашивает Диана. — Он не знает. Но замечает, куда я лезу и кому помогаю. — Тогда следи не за тем, как смотришь на Ратманова, а за тем, что для него делаешь. — Пытаюсь. — Не очень успешно. — Спасибо. — Пожалуйста. Она уходит разговаривать со студентами. Я остаюсь рядом с кофейным столом. Борис подходит, берет круассан рядом с табличкой «для спикеров», разламывает и отдает мне половину. — Вы поговорили с Зоей? — Утром. — И? — Она сказала, что не хочет, чтобы я один решал, как правильно назвать ее роль. Потом вышла на сцену. — Не стала ждать, пока вы договоритесь с галереей. — Нет. Он не ищет оправданий. Я откусываю круассан, и крошки сыплются на синее платье. — У вас здесь… — говорит Борис и показывает на крошку у выреза. — Знаю. Я стряхиваю крошки, правда одну только размазываю сильнее. — Я все-таки хочу с тобой поужинать, — говорит Борис. — Хотеть ты можешь. — Это не ответ. — Сегодня я работаю допоздна. — Я умею ждать. — Это звучит как угроза человеку с ненормированным днем. — Тогда завтра после десяти спрошу еще раз. И найду место, где кормят после десяти и не подают ничего на зеркале. — Я не обещала согласиться. — Я тоже пока ничего не заказывал. Он больше ничего не добавляет. Признаюсь, мне явно нравится это больше, чем следует. Наши пикировки приобретают какой-то особый вкус. После дискуссии журналисты окружают художников. Я отвожу Павла к назначенным у нас интервьюерам, слежу, чтобы фотограф не поставил его на фоне работы Бориса, и не смотрю в соседнюю часть зала примерно минут семь. Потом не выдерживаю. Борис говорит с девушкой из популярного интернет-издания. Рядом Зоя, но микрофон обращен, конечно же, к нему. Он начинает объяснять, как распределяется поток, потом останавливается и говорит, что систему рассчитала Зоя Левина и этот вопрос лучше задать ей. Журналистке приходится развернуть микрофон. Борис поворачивает голову. Я вспоминаю его губы, темный зал и свою руку у него на спине — все сразу и совершенно не вовремя. Открываю рабочий планшет и, к счастью, обнаруживаю там три письма, на которые давно пора ответить. Павел уходит на встречу с галереей. Я остаюсь перед шестью собственными отражениями и пытаюсь не думать сразу обо всем. К двум часам спонсор присылает запрос: для «Порядка убывания» нужен бюджет повторной реализации на тридцать дней вместо десяти. Лера называет это техническим уточнением. Зоя — новой работой. Борис — непечатно и коротко. Мы встречаемся возле его объекта. После дискуссии белые блоки кажутся меньше. Может быть, вода действительно успела их подточить, а может быть, зал просто заполнен людьми. Один ребенок тянется к кристаллической корке. Мать отводит руку и читает ему табличку «НЕ ТРОГАТЬ» по слогам. Борис протягивает мне письмо спонсора. — Они хотят, чтобы разрушение длилось втрое дольше, блоки можно было менять без остановки, а система работала только в те часы, когда площадка открыта для посещения. — Условие повторного показа было известно заранее. — Но не тридцатидневная же версия с заменой блоков. Это будет вообще другой процесс. — Тогда перечислите, что именно вы готовы повторить, а что изменит работу. — Можете посмотреть мой ответ? — Нет. Он ждет. — Я работаю на Павла, — добавляю я. — Понял. Тогда не надо. Борис отходит на полшага и складывает письмо. Я уже поворачиваюсь к двери, но спрашиваю: — Что вы готовы повторить? — Материал. Пропорции. Десять дней. Общий расход воды. Начальную форму, если формы сохранены. — А что нет? — Конкретный рисунок разрушения. Обломки. Остаток. — Тогда напишите: приобретается право новой реализации в заданных параметрах, но не физический остаток и не гарантия визуальной идентичности. Тридцать дней меняют смысл, поэтому не согласованы. — Вот это и надо. — Запишите, пока не забыли. Он улыбается. — До завтра, Майя. — Вы еще не спросили. Про ужин. — Вы велели спросить завтра. Он уходит к Зое с письмом спонсора. Я смотрю ему вслед. До завтра примерно девять часов, хотя сейчас мне это совершенно не подходит. Я ухожу к дверям. В стеклянной двери вижу, что он все еще стоит с письмом в руке и смотрит мне вслед. Перед встречей со спонсором Павел получает новый график интервью, справку для жюри и список коллекционеров с указанием их интересов. Борис получает от меня одно сообщение: «Не пишите “однократность как онтологическое условие”. Напишите “работа рассчитана на одну непрерывную десятидневную реализацию”». Ответ приходит сразу: «Хорошо. Исправлю». Я пишу: «И пошлите Зое на проверку». «Уже». ---------- Глава 9 В четыре часа спонсор приглашает нас на «короткую планёрку», чтобы обсудить, как сделать исчезающую работу немного долговечнее. К четырём ноль семи выясняется, что под «немного» подразумевается ещё двадцать дней, сменные блоки и возможность останавливать разрушение в ночное время (когда его никто не видит, ведь это логичнее и экономичнее!). Борис нарочито вежливо дослушивает предложение до конца, а затем уточняет, кто будет указан автором новой версии. Аркадий, представитель спонсора, отвечает не сразу. — Мы пока обсуждаем техническую адаптацию, а не новую версию. — Нет, — рубит Борис. — Мы обсуждаем другую работу. Мы стоим в переговорной. На экране — письмо с формулировкой «для обеспечения инвестиционной устойчивости произведения». Аркадий пришел лично и сейчас объясняет, что никто не планирует вмешиваться в художественный замысел. Просто тридцатидневная версия даст публике больше времени. — Больше времени на сам процесс? — спрашивает Инга, которую также позвали обсудить права на ее записи. — Больше времени для аудитории. — Но звук ожидания тоже изменится, если растянуть его втрое. Это ведь уже совсем другой ритм. Аркадий делает вид, что не слышит ее реплики. Павел сидит у окна. К его работе технических вопросов нет, и он в общем-то мог не приходить. Но условия общие для всех номинантов, поэтому он здесь. А может быть, ему немного любопытно наблюдать за мной и Ратмановым в разных стрессовых ситуациях. — Если длительность является частью произведения, — говорит он, — ее изменение требует нового согласования и, возможно, нового названия. В заявке утверждены десять дней. Борис смотрит на него с удивлением. Я тоже, хотя, казалось бы, должна знать Павла лучше. Аркадий поправляет манжету. — Мы ничего не требуем. Мы ищем вариант, который позволит нам как институции экспонировать работу дольше. — Тогда закажите другую работу, — говорит Зоя. — Эта рассчитана на десять дней. — Технически ведь можно изменить поток? — Можно уменьшить расход или менять блоки в процессе. — А художественно? — А художественно тогда разрушение будет идти иначе. Я это не подтвержу как ту же систему. — И я не подтвержу, — говорит Борис. — Право на повторную реализацию у вас есть только для десятидневной версии и только в параметрах подписанного мною приложения. Новая длительность — новый договор, отдельный бюджет и отдельное решение об авторстве. Борис смотрит на меня, но я смотрю в свои бумаги и не вмешиваюсь. Мы договариваемся: команда подает два бюджета — точной десятидневной реализации и нового тридцатидневного проекта, который не будет называться тем же произведением. Спонсор ничего не обещает. Борис ничего не подписывает. Следующую встречу назначают на завтра. У двери Аркадий спрашивает, не проще ли сначала увидеть сумму, а потом спорить о названии. — Нет, — отвечает Борис. — Людей на новый проект я позову после того, как будет понятно, что именно им предлагают и кому принадлежат решения. Зоя смотрит на него, но ничего не говорит. Только убирает из папки черновую смету: считать действительно пока нечего. В семь открывается бар для участников монтажа: два ящика, накрытые черной тканью, холодильник со спонсорскими напитками, хлеб и сыр. Люди садятся на подиумы, лестницы и рулоны упаковочных материалов. Пиджаки сняты, рабочие куртки расстегнуты, у всех серые от пыли ладони. Лера раздает синие наклейки и просит написать на них свои должности. Для внутренней фотографии, объясняет она, чтобы показать команду премии. Через пять минут выясняется, что «команда» не помещается в утвержденный шаблон поста, зато фамилии номинантов помещаются прекрасно. Миша пишет «монтажник». Сергей — «технический директор». Электрик Алексей долго думает и выводит: «электрика». Зоя оставляет наклейку пустой. — Инженер? — предлагаю я. — Это одна часть. — Технический соавтор? — В строке «автор» меня все равно нет. — На наклейке может быть. Она берет маркер, пишет «Зоя» и приклеивает на грудь. — Пусть будет так. Фотограф просит всех встать плотнее. Борис оказывается в центре по старой привычке, замечает, потом меняется местами с Мишей и почти выталкивает Зою вперед. Она сопротивляется. — Это не решает вопрос, — говорит тихо. — Знаю. — Тогда зачем? — Чтобы хотя бы не ухудшать ситуацию, пока я ее не решу. — Мы решим, — поправляет Зоя. Борис кивает. Фотограф снимает. Через час в посте остаются четыре кадра: общий, спонсор, художники и стол. На общем лица двух монтажников обрезаны вертикальным форматом. Лера обещает пересобрать карточку и сделать отдельный материал о команде. Алексей просит сначала прислать макет… Все как всегда. Только в этот раз мне почему-то очень грустно. Я смотрю на обрезанные лица дольше, чем требуется для проверки поста. Борис оказывается рядом, тоже читает, ничего не спрашивает и идет к холодильнику. ---------- Глава 10 Борис приносит мне стакан воды. — Без газа? — Газированную разобрали. — Что ж, спасибо. Он садится рядом на деревянный ящик. Крышка прогибается, стаканы в наших руках одновременно наклоняются, и мы оба немного обливаемся. Через зал Зоя спорит с Сережей о влажности. Миша показывает Инге фотографии соляной пробки. Инга записывает звук, который получается, когда Миша стучит по трубке. Лера репетирует какое-то голосовое сообщение и трижды начинает его словами «У меня абсолютно спонтанно возникла идея». — Вы после дискуссии еще говорили с Зоей, — говорю я. — Да. — И что она сказала? Борис смотрит в стакан. — Либо соавтор, либо оставляем документы как есть. Она не хочет, чтобы я придумывал ей промежуточную должность. — А вы? — Попросил день. Он поворачивается ко мне. Колено касается моего, ни один из нас не отодвигается. Мне даже кажется, что я придвигаю свое чуть ближе. — Почему все же Зои нет в строке «автор»? — Потому что заявку подавал я. Формы и систему мы доделывали позже. Галерея продает мою работу, и одна фамилия, с хорошей коммерческой историей, всех устраивала. Меня тоже. — Значит, вы взяли день подумать. — Да. Я смотрю на него. Он все-таки спросил Зою, хотя ответ ему и не понравился, а теперь не пытается убедить меня, что уже все понял. Рядом с ним почему-то спокойно. — Мой скандал был из-за текста о программе закупок, — говорю я. Вообще-то я не собиралась делиться. Даже стакан не успела поставить. Ну что ж теперь. Борис молчит. — Я за деньги редактировала годовой отчет фонда — меня наняло агентство, которое вело его коммуникации. Ночами, потому что журналистика прекрасно учит независимости, особенно независимости от нормального дохода. Потом написала для журнала материал о программе закупок этого же фонда. Я не сказала редактору о подработке. И не проверила утверждение, что все покупки оплачены. Несколько художников ждали денег месяцами. — Вы знали? — Нет. Но должна была бы знать. Взяла цифры фонда, два комментария, сдала в четыре утра. Когда текст вышел, выглядело все так, будто мне заплатили за рекламу. Через неделю двое художников выложили переписку с фондом и неоплаченные счета. Потом кто-то нашел мою фамилию в выходных данных годового отчета. Журнал добавил к материалу примечание редакции, но дальше историю пересказывали проще: фонд заплатил мне, а я написала, что он заплатил всем. — А вам заплатили? — За редактуру отчета. Не за статью. В этом и был конфликт. Не заговор, не конверт, не полный факап. Просто усталость, деньги и данные, которые я не проверила. Борис не говорит, что все ошибаются. Не говорит, что я не виновата. За это я благодарна ему сильнее, чем была бы благодарна за утешение. — Павел вас взял после? — спрашивает он. — Да. На большой музейный проект. Поставил мое имя на документах, познакомил заново с людьми, которые перестали со мной здороваться. Он не обещал меня спасти. Просто дал работу и отвечал за свое решение. — И после этого мог попросить вас о чем угодно. — Он не просит о чем угодно. — Но отказать ему вы не можете. Я поворачиваю стакан в ладонях. — Могу. — Тогда ладно. — Не ладно. Просто пока не хочу. Мы сидим рядом. Музыка из чьего-то телефона заканчивается, включается реклама доставки. Люди смеются. Борис касается пальцами моей руки — не берет меня за руку, только как будто бы спрашивает. Я переворачиваю ладонь. — Вы раньше кому-нибудь рассказывали историю целиком? — спрашивает он. — Только редактору, юристу и Павлу. — Родителям? — Не совсем. Мама решила, что меня подставили. Папа спросил, почему я вообще согласилась работать ночью за обычные деньги. Они до сих пор спорят. — Они в Москве? — В Твери. Мама преподает литературу, папа чинит холодильное оборудование и уверен, что современное искусство стало бы надежнее с нормальным компрессором. — Возможно. — Не говорите ему. Он действительно приедет смотреть насос. — А вы откуда? — Оттуда. В восемнадцать поступила в Москву, поселилась в общежитии, на втором курсе начала писать заметки, потому что за них давали приглашения на выставки и иногда бутерброды. Потом выяснилось, что приглашения не оплачивают аренду, зато очень хорошо объясняют, почему у тебя нет выходных. — Хотели быть куратором? — Хотела писать. Потом устала находиться снаружи и объяснять, что сделали другие. Захотелось отвечать хотя бы за часть решений. — Получилось? — Теперь я нахожусь внутри и объясняю, что сделали другие. — И теперь вы хотя бы участвуете в принятии решений. — Не во всех. Но да. Я спрашиваю про его семью. Борис вырос в Самаре, у матери — небольшая районная библиотека, отец был архитектором и рисовал дома, которые почти никогда не строили так, как нарисовано. Отец умер семь лет назад. Борис говорит об этом просто, без паузы, требующей правильного выражения лица. — Он видел ваши работы? — Первые. Считал, что я плохо рассчитываю нагрузку и хорошо выбираю масштаб. — Он вами гордился. — Да, — говорит Борис. — Мама приходит на открытия? — Только днем, до гостей. Читает табличку, спрашивает, почему я не могу один раз сделать что-нибудь, что не надо поливать, сжигать или разбирать. Потом приносит еду команде. — Мне уже нравится ваша мама. — После ее прихода еда у всех есть еще три дня. Мы говорим долго. Не о премии — почти. О первой выставке Бориса в помещении бывшей химчистки, где куратор забыл заказать охрану и три часа охранял объект сам. О моей первой рецензии, которую редактор сократил наполовину, а гонорар — на две трети. О том, как на ярмарке один посетитель поставил бокал на работу Павла, потому что зеркало показалось ему подносом. О свадьбе галеристки, где рассадку называли кураторской и поэтому никто не мог пожаловаться, что сидит рядом с бывшим мужем. ---------- Глава 11 Утром мы с Павлом обсуждаем, как выиграть премию у мужчины, которого вечером я, возможно, увижу голым. Возможно, конечно, и не увижу. В половине девятого утра эта оговорка кажется важной. Я не знаю, как пройдет свидание, пройдет ли. И насколько быстро могут развиваться наши отношения. Факт первый: в девять мы сидим в кафе напротив выставочного зала, Павел ест овсянку с какими-то семечками сверху, пока я показываю ему собранное мною досье на жюри. Факт второй: в половине одиннадцатого он дает лучшее интервью за неделю, говорит о зеркале как о материале без памяти и не произносит ни одного слова, которое потом мне пришлось бы оправдывать в комментариях к интервью. Факт третий: Борис, тот самый мужчина, стоит в дверях соседнего зала и слушает. Наши взгляды встречаются. — Обычно Майя останавливает меня, когда я начинаю отвечать на вопрос, которого мне не задавали, — говорит Павел журналисту. — Разве это основная функция куратора? — Нет. Основная — помочь художнику точнее показать работу, а не говорить вместо нее. — Вы повторяетесь? — Конечно. Повтор сам по себе не проблема, если ты понимаешь, зачем он нужен. Журналист смеется. Я тоже. Борис улыбается из дверей. После съемки я отправляю материал в семь дружественных редакций, звоню двум коллекционерам, перепроверяю написание фамилии члена жюри и меняю в английской справке неточное «mirror» на «hand-silvered glass». К двум часам я могу расписаться кровью, что кампания Павла идет точно по плану и крайне успешно. Только тогда я иду в соседний зал. Там все очевидно не так радужно. Один из коллекторов не подает раствор. Зоя сняла крышку распределителя, Миша держит таз, Борис лежит под лотком. Вода капает ему на рубашку. — Чем-то помочь? — Фонарь можете подержать? — отвечает Борис снизу. — Лучше принесите еду. Они с утра ничего не ели, — говорит Зоя. Я заказываю в кафе суп, сэндвичи и десять бутылок негазированной воды. В течение следующего получаса я все же держу фонарь для Бориса, записываю номера отключенных трубок под диктовку и подаю Мише зажимы. Рабочая одежда у меня отсутствует, поэтому через двадцать минут жакет висит на ящике, рукава блузки закатаны, колени мокрые. — Вы всегда подключаетесь к чужому монтажу? — спрашивает Борис. — Только когда вода не идет, а людей не хватает. — Я заметил. — Что именно? — Как хорошо вы держите свет. Он вылезает из-под лотка и смотрит на меня очень внимательно. Мокрая блузка прилипла к груди и талии, рукава закатаны выше локтей. В таком виде я обычно не выхожу даже встретить курьера. Борис выразительно задерживает взгляд, потом берет у меня зажим. Я отпускаю его слишком рано, и металл падает в таз с диким грохотом. Зоя поднимает на нас глаза, но ничего не комментирует. К вечеру систему запускают. Вода проходит по новым каналам, центральная часть объекта начинает медленно темнеть. Зоя торжественно объявляет, что ближайшие три часа никто ничего не трогает. Борис клятвенно обещает. Она переводит глаза с него на меня: — Я серьезно. — Я тоже, — говорю я. — После первого дня работы я вам не доверяю, уж извините. — Справедливо. Команда ест прямо на полу. Борис знает, что у Миши аллергия на орехи, а потом отходит в соседний зал, чтобы угостить Ингу сэндвичем без сыра, как она любит. Я почти готова поверить в раскаяние и исправление, но тут Лера приводит фотографа. Атмосфера сразу становится натянутой. — Борис, можно щелкнуть вас на фоне системы? Зоя, буквально шаг в сторону, чтобы было чище. Борис делает шаг к Зое. — Снимайте нас вместе. Казалось бы, мелочь. Это не новая табличка, не договор, не публичное признание соавторства. Но я вижу, как Зоя на секунду удивляется. И как она, на самом деле, польщена. После десяти здание пустеет. От Павла приходит смс, что он доволен результатами. Я отвечаю, что завтра пришлю ему более подробную сводку. Борис в это время закрывает технический шкаф площадки. — Место, где кормят после десяти, закрылось, пока мы меняли фильтр, — говорит он. — Я съела сэндвич. — Я тоже. Но вопрос же не про еду. — Поедем? — спрашивает он. Ни «куда», ни «зачем». Мне нравится, что никто из нас не притворяется. — Да. В такси мы сидим на заднем сиденье, между нами коробка с остатками еды. Москва за окнами блестит после дождя. Люди идут от метро, машины стоят, свет из витрин полосами пробегает по лицу Бориса. Борис касается моего колена. Я накрываю его руку своей. — У тебя соль в волосах, — говорит он. — Это твоя вина. — Сегодня — не моя, а системы. — Не начинай. — Не собирался. Он целует меня еще в лифте. Лифт старый и медленный. На пятом этаже двери открываются перед женщиной с маленькой собакой. Мы успеваем отступить друг от друга, но след от моей помады на губах Бориса очевиден. Собака тянет поводок, и женщина отводит глаза. Когда двери квартиры за нами наконец закрываются, я стираю помаду с его губы большим пальцем. Борис целует его. Замечаю, что у него дома довольно мало вещей: большой стол, книги стопками, два стула, низкая кровать, фотографии работ у стены. На кухне есть яйца, помидоры, хлеб и половина лимона. Похоже, что сегодня мы ничего готовить не собираемся. Мы все-таки пьем. Воду. Борис ставит стакан на стол, не допив. На стене висит фотография: Борис лет на десять моложе, Зоя с короткими волосами и еще двое незнакомых людей держат огромный серый лист. Все щурятся от солнца и смеются. Молодой Борис худее, волосы почти до плеч. — Первая общая работа? — спрашиваю я. — Моя дипломная. Зоя училась на инженера и пришла помочь на один день. — Так и помогает уже десять лет? — Осталась до конца недели. — И потом вы продолжили работать вместе. Борис снимает фотографию, вытирает пальцем пыль с рамки. ---------- Глава 12 За двадцать минут до прихода попечительского совета я оказываюсь под потолком вместе с Борисом Ратмановым, мужчиной, в которого я, кажется, немного влюблена. Причина, конечно, совсем не романтическая. На световой ферме остался кусок черной пленки, который в зеркалах Павла отражается маленьким аккуратным квадратом, что выглядит как дефект серебрения. Сережа обещал снять его еще утром, но передвижной подъемник плотно занят в соседнем зале: Борис проверяет верхнюю гребенку трубок после ночной замены фильтра. — Мне на две минуты, — говорю я снизу. — Подождете? — спрашивает Сережа. За дверями уже слышны голоса. Совет приехал раньше. — Нет. Согласно инструкции площадки в корзине подъемника могут находиться два человека, если оба пристегнуты. Сережа выдает мне каску и страховочную привязь. Ремни проходят между ног, жакет собирается на талии, каска сползает на глаза. Я поднимаюсь к Борису в облике, который, как правило, не демонстрируют на столь раннем сроке отношений. — Доброго дня, — ухмыляется он. — Даже не начинай, умоляю. — Майя, я просто поздоровался. В корзине довольно тесно. Борис отодвигает ящик с инструментами, я встаю рядом. Наши карабины прикреплены к одной направляющей. Сережа снизу спрашивает, готовы ли мы, и подъемник едет вверх. На трех метрах каска окончательно закрывает мне обзор. Я поднимаю ее, задеваю локтем Бориса, он роняет пластиковый зажим и успевает поймать его у моего колена. Мы не просто под куполом нашего цирка, но и показываем номера! Великолепно! — Ничего не говори. Борис закрывает рот, но продолжает улыбаться. Я нахожу тот самый кусок пленки, который попадает нам в «кадр». Он оказывается даже дальше, чем мне казалось снизу. Борис придерживает меня за страховочную петлю, пока я тянусь к нему скребком. Пленка отходит сразу, липкой стороной прилипает к перчатке, потом к рукаву, потом к волосам. Борис пытается снять ее, и в этот момент подъемник останавливается. Останавливается он совсем не мягко: корзина вздрагивает, я врезаюсь плечом в Бориса, а каска падает на дно. — Сережа? Сережа нажимает кнопку на нижнем пульте. Ничего. — Верхний пульт попробуйте, — командует он. Борис жмет на кнопку спуска. Подъемник отвечает коротким писком. — Пищит, но не едет. — Это я слышу. В этот самый момент в зал входит Анна, за ней Аркадий и еще человек двенадцать из попечительского совета институции, которых мы ждали последние дни. Лера идет последней, видит нас и резко останавливается. Но профессионализм, видимо, берет верх. С самой гостеприимной улыбкой и тоном профессионального экскурсовода она сообщает: — Редкий случай! Вы можете наблюдать за процессом настройки, который ведется с верхней точки. — Мы просто застряли, — говорю я. Лера продолжает улыбаться и явно делает вид, что не слышит. Люди поднимают головы. С высоты все выглядят немного менее влиятельными, но к этому эффекту, как оказалось, быстро привыкаешь. — Это часть инсталляции? Какой-то перформанс? — чуть повысив голос, как будто до нас требуется докричаться, спрашивает женщина в зеленом костюме. — Нет, — отвечает Борис. — А жаль. Ракурс очень интересный! Фотограф в это время снимает нас, по всей видимости, со всех ракурсов. Я одной рукой держу каску, второй пытаюсь отклеить злополучную пленку от волос. Борис берется мне помочь и методично отклеивает прядь за прядью. Наши страховочные стропы перекручены, поэтому при каждом его движении меня разворачивает к нему. — Не тяни, — говорю я полушепотом. — Я не тяну. Это твоя стропа. — Она была нормальной, пока ты не полез за зажимом. — Зажим был у тебя между ног. Внизу становится тихо. Лера кашляет так громко, что фотограф опускает камеру. — Возле колена, — добавляет Борис. — Спасибо. Теперь гораздо лучше. Сережа открывает нижнюю панель. Для аварийного спуска нужен ключ, ключ лежит в синем ящике, синий ящик вчера унесли электрики. Алексей бежит решать этот вопрос. Совет решает не ждать и начинает обход прямо под нами. Анна рассказывает о регламенте. Аркадий — о нюансах приобретения работ. Борис понемногу распутывает страховку. Сверху соляной город действительно выглядит иначе: видно черные каналы между кварталами и участки, где вода уже прошла насквозь. — Борис, — окликает один известный коллекционер снизу, — а если остаток не продается, что будет с ним после выставки? — Соль утилизируем или используем как материал для тестов. Женщина в зеленом костюме спрашивает меня, почему отражения Павла не считаются копиями друг друга. Я старательно объясняю сверху, прижимая каску к груди. Борис наконец освобождает мои волосы и демонстрирует мне черную пленку, теперь, кажется, намертво приклеившуюся к его перчатке. — Ты это хотела снять? — Да. — Точно стоило того? Снизу нас снимают четыре телефона. — Пока не решила. Алексей возвращается с ключом. Подъемник дергается и начинает опускаться. Медленнее, чем поднимался, но публика все равно отступает и аплодирует, когда корзина доезжает до пола. Я выхожу первой. Левая нога затекла, ремень привязи зацепился за край жакета. Борис помогает мне расстегнуть карабин. Лера шепотом сообщает, что видео уже попросили для размещения в социальных сетях. — Нет, — говорим мы с Борисом одновременно. — Хотя бы без звука? — Особенно без звука, — отвечаю я. Сережа забирает каски. На перчатке Бориса все еще приклеен кусок пленки. Я отрываю его и приклеиваю к его рубашке. — Теперь вы выглядите как дефект серебрения. — А раньше? Совет уже собирается переходить в другой зал. Я почти бегу занять свое место рядом с Павлом. Кто-то спрашивает, входит ли вода в цену работы. — При повторной реализации — в производственный бюджет, — отвечает Зоя. — А эта? Он показывает на воду в лотке. ---------- Глава 13 После совета Борис ждет меня у служебного выхода. — Я хотел бы все же предложить тебе ужин. — Мы не можем. — Что именно? Поесть? — Делать вид, что все так просто. — Честное слово, я и не делаю. — Павел прав. Получается, что так или иначе я бесплатно делаю для тебя профессиональную работу и действую против его интересов. — Просто не делай этого. — В принципе, я могу. Борис молчит и явно выжидает, пока я продолжу. — И? — Но не хочу. Вот поэтому все и сложно. — Я не просил тебя выступать сегодня в мою пользу. — Знаю. И сама злюсь. — Я не знаю, что тебе тут ответить. — Ничего. Только и дальше так нельзя. Несколько секунд мы оба молчим. За дверью разгружают кейтеринг. Коробки с надписью «ХРУПКОЕ» ставят друг на друга без малейшей нежности. Я каждый раз вздрагиваю, но мысленно договариваюсь с собой, что это не произведения искусства и исполнителям виднее. — Давай я хотя бы больше не буду лезть в твои документы, пока сам не попросишь, — почти просяще говорю я. — Давай. Еще раз, я ни на чем не настаиваю. И интерес у меня к тебе не профессиональный. Ты, кажется, могла заметить. — Хм. И про Павла не спрашивай. Вообще ничего личного не должно попадать ни в работу, ни в прессу. Господи, как мы это вообще будем разделять? — Майя, я все понял. — Я хочу, чтобы ты это сказал. — Хорошо. Ничего из наших частных разговоров не попадет ни в работу, ни в прессу. — И в здании никаких… хм… интимностей. Он смотрит на меня. — Хорошо. — И не обсуждаем премию в постели. Борис впервые за весь разговор улыбается. — Это правило мне нравится. Я тоже улыбаюсь и наконец расслабляюсь. Он делает шаг ближе, но не касается меня. — Так все-таки ужин? — спрашивает он. — Да. Борис приводит меня к маленькому грузинскому кафе. Официант уже снимает со стула табличку «резерв». — Ты заранее заказал стол? — Да. Но если тебя это напрягает, мы можем уйти. — Да нет, здесь хорошо. Садимся у окна. Я снимаю жакет. На мне черная шелковая майка, и взгляд Бориса на секунду задерживается у выреза. Я кладу телефон рядом с тарелкой экраном вверх. — Давай проверим сообщения после заказа и потом уберем телефоны, — предлагает Борис. — Хорошо. Но если Зоя позвонит, ты ответишь. — Окей. — И я отвечу Павлу, если срочно. — Разумеется, — говорит Борис и закатывает глаза. После заказа я убираю телефон в сумку. Мы заказываем слишком много. Настолько, что на столе почти не остается свободного места. Борис признается, что хинкали дома не делает: тесто рвется. После первого бокала я уже немного пьяненькая и сообщаю, что, по всей видимости, наконец-то обнаружила границу его авторского контроля. Он смеется и наливает мне еще вина. С большим трудом мы смещаем разговор с темы премии: обсуждаем Москву, квартиры, книги, которые бросили на середине. Оказывается, Борис не смог прочесть до конца ни одной книги Донны Тартт. Это просто возмутительно. До искусства Борис два года проектировал торговые павильоны, а ушел после просьбы сделать фасад «дороже, но бюджетнее». — И ушел в современное искусство. Логичный карьерный рост. — Ну там хотя бы можно было спорить, что значит «дороже». После второго бокала мы все-таки снова начинаем говорить об искусстве, но хотя бы не высчитываем шансы каждого из кандидатов на премию. Я объясняю, почему «Достаточно близко» Павла сильнее предыдущей серии: зритель теперь не просто отражается, а мешает другим увидеть целое. Борис слушает внимательно и, надо отдать ему должное, ни разу не пытается свести успех Павла к тому, что его удобно продавать. — Ты его любишь, — говорит он. — Да. — Это действительно заметно. — Тебя это беспокоит? — Нет. Если бы ты представляла человека, которого презираешь, беспокоило бы сильнее. К моменту, когда нам приносят счет, телефон Бориса успевает провибрировать уже восемь раз. Да, я считала. Он так и не берет его в руки. — Проверяй. Достаточно. Правила можно менять по взаимному согласию. Сообщения от Зои: поток стабилен, датчики нормальные, Миша снова забыл куртку, но хотя бы не оставил ее на сенсоре. Павел написал мне только: «Спасибо за сегодня». Мы просим счет. За окном, через дорогу, мигает вывеска боулинга. Я замечаю ее, когда Борис пытается поймать официанта. — Ты умеешь играть? — спрашиваю я. — Нет. — Совсем? — В боулинге я был всего один раз. Сломал ноготь. — Какой именно? — Не мой, к счастью. Через пятнадцать минут мы уже надеваем прокатные ботинки. Мои красные, на размер больше, шнурки разной длины. Борису достаются синие с желтой полосой. В них он впервые за всю неделю не выглядит как человек, способный убедить целый зал замолчать. — Не фотографируй меня, пожалуйста, — говорит он. — Я ничего не делаю. — Телефон у тебя в руке. — Он там весь вечер. Не удержавшись, я все-таки открываю камеру, но снимаю только ботинки. На табло нужно ввести имена. Пишу «Майя». Борис берет клавиатуру, набирает «Борис» и случайно подтверждает после первых трех букв. На дорожке появляются МАЙЯ и БОР. — Так даже честнее, — говорю я. — Почему? — Ты человек сокращенной версии. Я много играла в боулинг в детстве. В Твери отец иногда арендовал дорожку на час по воскресеньям. Мама терпеть не могла прокатную обувь и просто сидела рядом, погрузившись в какую-нибудь книгу. К счастью, тело вспоминает нужные движения быстрее головы. Первый шар идет чуть левее, но сбивает девять кеглей. Вторым я забираю последнюю. Борис выбирает самый тяжелый шар. — Не надо. — Почему? — Потому что тебе нравится цвет, а вес — нет. Он все равно берет. Разбегается слишком серьезно, отпускает поздно, шар с грохотом падает на дорожку и медленно ползет к желобу. У соседней компании замолкает разговор. ---------- Глава 14 Павел просит меня аккуратно напомнить журналистам о правилах премии. Не говорить ни о протечке, ни о засоре, а просто еще раз объяснить: победившая работа должна быть приобретена и показана снова, поэтому соответствие этому условию имеет значение. Я киваю. У меня нет повода отказать Павлу: он просит выполнить ровно ту работу, за которую мне платит. Но почему-то это ощущается как проверка. — Я не предлагаю никого компрометировать, — говорит Павел. — Но точно не хочу, чтобы то, что происходит у тебя с Борисом Ратмановым, стало частью кампании. Мы сидим в его временном офисе за залом. Павел не называет «то, что происходит» романом, и правильно. Возможно, он просто еще не понял, насколько все серьезно. В любом случае для романа у нас пока слишком мало дней и слишком много технической документации. — На работу это не повлияет. — На это я рассчитываю. — Вы мне верите? Павел снимает очки. — Я верю, что ты выполнишь обязательства. Но ты уже несколько раз брала на себя его задачи. Пожалуйста, следи за этим. — Вы хотите, чтобы я поставила под сомнение конкурсный статус его работы. — Я хочу, чтобы в разговоре о приобретении было ясно: мой проект соответствует всем условиям. — Соответствует. — Это можно подтвердить документами? — Да. — Тогда подбери и передай эти документы журналистам и жюри. Я киваю и открываю список сохраненных файлов у себя на планшете. Можно сказать, что стабильность объекта — не консерватизм, а принятие ответственности за будущий показ. Можно дать справку о требованиях к хранению серебреного стекла. Бориса упоминать мне вообще не требуется. Журналисты сами сопоставят факты. К полудню у меня выработана позиция. В ней нет ни лжи, ни намека на аварию, ни одного слова из частных разговоров. Я отправляю ее Павлу. Ответ: «Именно так. Благодарю за работу». Через час выходит заметка с заголовком «Вечное против исчезающего: два фаворита премии спорят о будущем искусства». Я звоню редактору. — Они не спорят о будущем искусства. — В тексте сопоставляются условия повторного показа. — Художники между собой не спорили. — В тексте это понятно. — Заголовок создает конфликт, которого не было. — Предложите другой. — «Два фаворита предлагают разные модели приобретения». — Слишком длинно. — Зато точно. Борис сталкивается со мной у кофейного автомата. Я понимаю, что это не случайность: телефон у него в руке и на нем открыта эта самая заметка. — «Материальная ответственность становится новым радикальным жестом», — читает он. — Это ты так сказала? — Это слова автора статьи. — Но автор разговаривал с тобой, как следует из сноски. — Я не говорила о твоей работе. — Ты подробно объяснила, почему объект Павла надежен, документирован и готов к приобретению. На выставке два фаворита. Сравнение очевидно. — Не дави на меня. Я представляю Павла. — Знаю. Но вчера ты защищала мою работу перед советом. — Вчера спонсор пытался ее изменить. — Сегодня ты объяснила журналистам, почему это делает меня неудобным в роли победителя. — Потому что ведь правда делает! Я обязана объяснить сильную сторону проекта Павла. — Я не говорю, что ты меня предала. — Тогда что ты говоришь? Борис смотрит на кофейный автомат. — Не знаю. Мне неприятно. Хотя ты ничего не обещала и не нарушила. Мимо проходит Лера, видит нас и тут же сворачивает к лестнице. — Ты использовала то, что знаешь о моих документах? — спрашивает Борис. — Нет. — Об аварии? — Нет. — О предложении спонсора? — Только опубликованные условия. Он кивает. — Значит, все честно. — По документам — да. — Но легче тебе не стало? — Нет. — Мне тоже. Между нами чуть больше шага. Вспоминаю, как вчера утром его руки держали меня за талию… Сейчас обе руки у него в карманах. За стеной слышен шум воды. Кофейный автомат пишет «ПОДОЖДИТЕ». — Сегодня мы не увидимся, — резко выдыхает Борис. — Потому что я сделала свою работу? — Потому что сейчас я буду спорить с каждым твоим словом. Не хочу. Я злюсь. На него, на себя, на этот дурацкий заголовок — пока не разобралась. — Хорошо. — Майя. — Что? — Я не прошу тебя выбирать меня. — Я и не собиралась. Он долго смотрит на меня. Потом качает головой и уходит. Я покупаю кофе и выпиваю почти весь, не отходя от автомата. Язык начинает саднить уже на лестнице. После обеда организаторы премии устраивают прием для попечительского совета. Его называют «неформальной встречей», но на входе проверяют списки, а возле художников дежурит пресс-служба. Я сопровождаю Павла. Черное платье с открытыми плечами подчеркивает мою талию. Оно достаточно строгое для интервью и достаточно эффектное, чтобы не думать о себе перед камерой. Павел представляет меня коллекционерам как куратора проекта, не просто помощницу. Борис стоит у бара с Зоей и Мишей. Наш последний разговор закончился решением сегодня не общаться. Следующие три часа мы пытаемся его выполнять в помещении, где почти все поверхности зеркальные. — Интересно, Ратманов не может мне продать остаток своего «Порядка»? — рассуждает коллекционер Евгений Львович. — Мне нравится, что он не будет похож на то, что было представлено в каталоге. — Остаток ведь не заявлен как самостоятельное произведение. — Ну и что? — Пока автор не собирается его продавать. — Уговорите его для меня, Майя. Вы же можете. — Я представляю интересы другого художника. — Тем более. Вы заинтересованы, чтобы он продал остаток, а не стал победителем. Он отходит к Павлу, который тут же переводит разговор к собственной работе. Через десять минут Евгений Львович обсуждает резервирование малой вещи, а в боковой панели я вижу Бориса. Он стоит у входа в зал и смотрит прямо на меня. Я еле удерживаюсь от пожатия плечами или высунутого языка. Выкуси! ---------- Глава 15 На следующий день Зоя предупреждает, что центральная арка может не достоять до закрытия. Нижний соляной блок уже заметно размыло, и она не знает, продержится он десять минут или два часа. Лера просит Зою сообщить, когда соль начнет сыпаться в лоток. Ей нужно успеть собрать фотографов. В восемь двадцать восемь Зоя пишет мне: «Арка. Сейчас». Такси еще только выезжает со двора. Я прошу водителя остановиться, извиняюсь и возвращаюсь почти бегом. Миша уже ставит второе ограждение. В зале человек пятнадцать, не больше. Инга сидит у стены с рекордером, Павел разговаривает в дверях с галеристом. Лера привела двух фотографов и теперь шепотом требует у них не пользоваться вспышкой. У основания арки темнеет соль. Несколько крупинок падают в лоток, потом нижний блок слегка поворачивается. Сначала кажется, что на этом все. Борис делает шаг вперед. Зоя удерживает его за локоть. Верхняя часть арки медленно подается внутрь. Один блок упирается в другой, оба какое-то время держатся, а потом сползают вниз, ломая маленькие лестницы и перекрывая проход, который еще вчера казался улицей. Несколько пластин съезжают в воду. В лотке поднимается белая муть. Никто не произносит ни слова. Слышно только, как вода продолжает капать на то место, где еще минуту назад была арка. Одна из боковых стен стоит, центрального прохода больше нет. Я жду еще одного удара. Ничего не происходит. Смотрю на Бориса. Он стоит рядом с Зоей, чуть приоткрыв рот. Кажется, даже Борис не ожидал, что арка будет падать так медленно. Потом кто-то поднимает телефон. Фотографы начинают снимать, люди придвигаются к ограждению. Один мужчина спрашивает, это уже конец или еще что-нибудь упадет. Лера возникает возле камеры и просит снять все «эмоционально, но без ощущения аварии». — И без кабелей крупным планом, — добавляю я. Борис слышит и улыбается, не отрывая взгляда от соли. Павел подходит ко мне и некоторое время молча смотрит на разрушенную арку. — Хорошо, — говорит он. — Да. — Очень хорошо. Мы стоим рядом еще несколько секунд. Я жду, что Павел добавит что-нибудь еще, но его уже зовет галерист. Зоя и Миша проверяют поток. Один из обломков перекрыл отвод, и я держу людей за линией, пока они освобождают канал. Молодой человек с телефоном пытается перешагнуть ограждение. — Нельзя. — Я быстро. — Нет. Он смотрит на меня с обидой, но отступает. Через двадцать минут фотографы уходят. Центральная часть лежит в лотке, боковые башни пока стоят. В дверях женщина говорит подруге, что это было красиво. Та отвечает, что ей было страшно. Мужчина с телефоном спрашивает у Леры, можно ли завтра потрогать обломки. Посетители расходятся. Мы с Борисом и Зоей едим лапшу из коробок на полу, а Миша меняет фильтр. Лера берет у нас короткий комментарий и требует не говорить «обрушение»: пресс-служба боится вопросов о безопасности. Через пять минут в общем чате появляется «структурное изменение центрального сегмента». — Они что, серьезно? — спрашиваю я и показываю телефон. Борис читает. — «Обрушение» им не понравилось? — Слишком похоже на обрушение. — Ну, оставьте «изменение», — говорит Зоя. — Это хотя бы правда. Борис направляет на нее вилку, будто собирается возразить, но продолжает есть. Когда Зоя доедает, она уходит за расходниками. Борис пересаживается на ее место. — Ты смотрела на меня, — говорит он. — Все смотрели на работу. — Ты не на работу. — Хотела понять, чего ты ждешь. Борис смотрит на арку. — Сам не знаю. Другого звука. Или, может, чтобы она падала быстрее. У лотка возится Миша, за ограждением задержалась еще пара посетителей. — Выйдем за кофе? — спрашивает Борис. — Минут на десять. Мы выходим на Пресню. Дождь закончился, асфальт блестит под фонарями. Борис покупает два кофе. Мне — маленький капучино без сахара. — Спонсорские деньги тебе действительно так нужны? — спрашиваю я. — Да. — Насколько? — Настолько, что я выслушаю их предложение до конца. — А если не договоритесь? — Грант, аванс галереи, мои деньги. Потом кредитная линия мастерской. — Команде ты уже заплатил? — Аванс. Остаток — после демонтажа, что бы ни решило жюри. Я киваю. Он еще немного говорит о договорах, авансе и кредите. Кофе слишком горячий, так что несколько шагов мы идем молча. — Когда ты начал делать временные вещи? — Когда понял, что постоянные негде хранить. — Серьезно? — Нет. Первая мастерская была двадцать два метра. Потолок два сорок. — А сейчас? — Тридцать восемь. Потолок три десять. Я смеюсь. Женщина впереди оборачивается. — А кроме работы у тебя что-нибудь есть? — спрашивает Борис. — Бассейн. — Ходишь? — У меня абонемент с января. — Это не ответ. — Два раза сходила. — Майя, сейчас сентябрь. — Я знаю. У светофора Борис поворачивается ко мне. Загорается зеленый, люди обходят нас с двух сторон, а мы остаемся на месте. — После премии давай куда-нибудь сходим, — говорит он. — Не на монтаж и не ко мне в полночь. Нормально. — Это приглашение на свидание? — Да. — Тогда давай. Пока мы договариваем, зеленый начинает мигать и сменяется красным. На следующем переходим улицу. Борис берет меня за руку уже на другой стороне. Его ладонь сухая и теплая, большой палец лежит между костяшками моих пальцев. Так мы доходим до здания. У входа нас видит Лера. Сначала смотрит на наши руки, потом на лица. — Вы вместе вернулись? — За кофе ходили, — отвечаю я. — Вижу. Внутри Борис выпускает мою руку и возвращается к арке. Почти сразу приходит сообщение от Павла: завтра он хочет обсудить постоянный контракт после премии. Я внимательно читаю его. Еще два года назад согласилась бы, не спрашивая об условиях. Теперь закрываю сообщение, потом снова открываю. ---------- Глава 16 Фотограф просит Мишу выйти из кадра. Причем Миша только что вычислил пробку в боковом канале, разобрал соединение, порезал палец об острый кристалл и за семь минут спас участок, который по плану должен простоять до завтра. Теперь он сидит на корточках возле лотка, в перчатках и в мокрой футболке, прижимая к порезу салфетку. — Буквально один шаг назад, — говорит фотограф. — У нас съемка художника и его произведения. Миша встает. — Куда мне уйти? — Куда-нибудь за осветительные приборы. Перед работой уже стоит Борис, рядом с ним журналистка с микрофоном, а Зоя смотрит показатели и делает вид, что ничего не слышит. — Миша остается, — неожиданно даже для себя говорю я. Фотограф оборачивается. — Простите? — Вы снимаете процесс. Монтажник, который этот процесс только что спас, в кадре не ошибка композиции. — Нам нужен чистый портрет. — Тогда подождите, пока они закончат работу с каналом. Борис внимательно смотрит на меня, затем говорит: — Снимайте с Мишей. — Но редакция просила снять художника. — Сначала снимите работу с Мишей. Потом сделаем портрет. Фотограф отступает без всякого удовольствия. Миша остается в кадре, Зоя — за его границей. Интервью начинается с разрушения, непрерывности и измененной траектории. Когда журналистка спрашивает, как устроена система, Борис отвечает, что распределение потока рассчитала Зоя Левина, сегодняшний засор первым заметил Михаил Трошин, а весь контур собирали Михаил, Сергей Ким и Алексей Нестеров. Журналистка возвращает микрофон к нему. — Но автор работы — вы? — Замысел и форма мои. Система за время разработки стала нашей с Зоей, и сейчас мы переоформляем права. На стене в строке «автор» по-прежнему стоит Борис Ратманов. Ниже мелким кеглем указаны инженер проекта Зоя Левина и монтажники. Название производителя насоса видно лучше, чем их фамилии. После интервью я жду, пока журналистка уйдет. — Красиво прозвучало, — говорю я. — Но на стене все еще одна фамилия. Борис перестает сворачивать микрофонный провод, Зоя поднимает голову, а Миша очень внимательно изучает перчатки. — Майя, — говорит Борис. — Я назвал всех, кто работал над системой. — Знаю. Но интервью закончится, а договор останется. — Мы обсуждаем и договор. Зоя закрывает ноутбук и поворачивается к нему. — Да, обсуждаем, — подтверждает она. — Галерея прислала версию, где у меня появляется авторство, но почти нет прав. Например, я не могу остановить повторную реализацию, если не согласна с системой. Борис эту версию не подписал. Сегодня созваниваемся с юристом. Миша снимает перчатки, уже понимая, что разговор будет не технический. — Я пока отойду. — Фильтры здесь, — говорит Зоя. — Хорошо. Он отходит к соседнему столу, совсем недалеко. Конечно, слышит каждое слово. — В одиннадцать пятнадцать, — напоминает Борис. — Я помню, — говорит Зоя и уходит к техническому столу. Вода продолжает капать. Посетители проходят мимо и начинают замедляться. Наверное, думают, что наша ссора тоже часть медиации. — Вы знали про новую версию договора? — спрашивает Борис. — Нет. — Но уже решили, что я ограничился красивым интервью. — Потому что на стене ничего не изменилось. — Зоя не хочет временную табличку вместо прав. И я не буду делать из ее имени жест для публики, пока мы сами еще спорим о долях и о том, что она сможет решать. Про жест для публики он мог бы и не добавлять. Я, впрочем, тоже могла не начинать этот разговор при Мише, который сейчас старательно делает вид, что его тут нет. Но выбирать более приличную версию этой ссоры уже поздно. — Хорошо, — говорю я. — Я не знала. — Вы ведь и не спросили. Он сматывает провод, один виток ложится криво, и Борис распускает его снова. — Майя, вы вообще-то куратор не этой работы. И Зоя — не удобный аргумент в нашей с вами ссоре. Он прав, что особенно бесит. Я влезла в чужой договор, начала воспитывать Бориса при Мише и опять превратила Зою в доказательство собственной правоты. — Да. Уже поняла. В зале Павла все готово к вечернему закрытому показу. Лера приносит новые подписи и обнаруживает, что в английской версии фамилию галериста написали с одной согласной вместо двух. — Таблички уже напечатаны! — говорит она. — Перепечатайте. — Типография не успеет. — Напечатайте правильную фамилию на пленке и закройте строку. — Если подойти близко, будет видно. — А так ошибка видна уже сейчас. Мы заклеиваем ошибочную строку правильной фамилией. Павел наблюдает за тем, как Лера разглаживает пленку банковской картой, затем спрашивает: — Что произошло у Ратманова? — Авторство. — Опять? — Мы спорили об указании команды. — Ты поссорилась с ним? — Да. — А лично? — И лично тоже. Павел кивает. — Постоянный контракт, — напоминает он. — После премии я хочу, чтобы ты вела все проекты. Не только тексты и прессу. Стратегию, музеи, новые заказы. Нормальная ставка, процент от продаж через галерею, отдельный бюджет на исследования. Два года назад я согласилась бы до того, как он закончил свое предложение. Сейчас уточняю: — Эксклюзивность? — Разумеется. — То есть я перестаю быть независимым куратором. — Становишься директором по содержанию и стратегии. Звучит серьезно и хорошо оплачиваемо. Я сразу представляю регулярный перевод в конце месяца и один календарь вместо пяти. — Мне нужно подумать. — До финала. — Почему так быстро? — Я хочу закрыть вопрос до следующего проекта. В октябре начинается подготовка музейной выставки. Он не смотрит в сторону Бориса. Наверное, и так все понял. Вечером на закрытом показе гости хвалят зеркала, фотографируются и спрашивают о цене, а я работаю так, как обещала Павлу: собранно, внимательно, не отвлекаясь на Бориса. Несколько раз я все-таки вижу Бориса в отражениях совсем рядом. ---------- Глава 17 Царапину на зеркале Павла обнаруживают утром. Она тонкая, длиной сантиметров семь, идет по нижнему правому углу третьей панели. Под определенным углом ее не видно вообще. Под другим она превращается в молнию, раскалывающую отражение посетителя ровно на уровне колена. — Вчера этого не было, — говорит монтажник Павла. — Была, — отвечает сотрудник площадки. — На снимках с приемки это хорошо видно. Не делайте из нас виноватых. На фотографии действительно видна серая линия. Мы увеличиваем снимок, передаем телефон друг другу, уменьшаем его обратно. Яснее не становится: пыль, кабель, царапина — выбирай что хочешь. Павел молчит. Галерист звонит страховщику. Анна просит никого не обвинять до момента составления акта. Лера уже открыла заметки и готовится подбирать формулировки. — «Непредусмотренное вмешательство в отражающую поверхность» подойдет? — Пока ничего не пиши, пожалуйста. На шум из соседнего зала приходит Борис. — Что случилось? — Ничего, — резко отвечаю я. — Поэтому здесь восемь человек так мрачно смотрят куда-то в угол? Он приседает перед панелью, не касаясь поверхности. Просит выключить верхний свет и направить боковой под малым углом. — Нужен поляризованный источник, — говорит он. — Или специалист по стеклу. У меня есть проверенный. Могу дать контакт. Павел, кажется, впервые обращается к нему напрямую: — Позвоните. Через час приезжает реставратор стекла и зеркальных покрытий. Оказывается, след остался только на защитном покрытии и убирается специальным составом. Серебрение не повреждено. Платить придется только за срочный выезд реставратора. Неприятно, но это уже точно не катастрофа. — Спасибо, — говорит Павел Борису. — Не за что. — Есть за что. Вы могли пройти мимо. — А Майя потом предъявила бы, что я мог помочь и не помог. Павел улыбается. — Она может. Я стою рядом, засунув руки в карманы, и вдруг обнаруживаю, что улыбаюсь. Они впервые поговорили без меня между строк и без обычного напряжения из-за премии. Когда все расходятся, я догоняю Бориса. — С чужим зеркалом ты разобрался быстрее, чем с собственным договором. — У зеркала и требования проще. — Оно хотя бы не просит долю? — Только правильный свет и страховку. Но я уже начинаю ценить прямоту Зои. — Не отшучивайся, пожалуйста. — Я не отшучиваюсь. Мне действительно проще взаимодействовать с вещами. Вещь не спросит, почему договор составлен так, что все риски на Зое, а подпись моя. — Ты ведь уже знаешь, как решить этот вопрос. — Знать ответ и изменить договор — разные действия. — Ты все откладываешь на потом. Так можно дотянуть до демонтажа. Он останавливается. — Сегодня в семь мы с Зоей встречаемся с юристом. Остались доли. — Я помню. — Надеюсь, сегодня согласуем. — Зоя это заслужила. — Да. Мы идем дальше рядом. Письмо с контрактом лежит у меня в телефоне с утра. Я уже дважды открывала переписку с Борисом, собираясь переслать ему первую страницу, и оба раза вспоминала, что предложение Павла касается и Бориса. — Павел предложил мне постоянный контракт, — вдруг сообщаю я. Борис не сразу реагирует. — Ты этого хочешь? — Хотела. — А сейчас? — Сейчас, наверное, тоже. Нормальная ставка. Процент. Исследовательский бюджет. Не бегать за шестью клиентами, чтобы оплатить один месяц коммуналки. — Когда тебе нужно дать ответ? — Утром в день финала. — Поздравляю, — говорит Борис. — Подозреваю, там есть и пункт об эксклюзивности? — Очень взвешенная юридическая позиция. — Я хочу после премии работать с тобой. И видеть тебя. Если контракт означает, что ты не сможешь ни того ни другого, мне это не подходит. Я смотрю на него. Этого ответа, на самом деле, от него и хотела, только не ожидала услышать так прямо. — Но просить тебя отказаться от денег и стабильности я тоже не могу, — продолжает он. — Поэтому сначала все взвесь. Потом решай. — Уже лучше. — Я тренировался в формулировках и сдержанности целых десять секунд. Мы идем дальше рядом, не касаясь друг друга. В семь Борис действительно встречается с Зоей и юристом. Я вижу их за стеклом переговорной: документы, жесты, паузы. Не подхожу. Павел в это время обсуждает со мной будущую выставку в Петербурге, и я заставляю себя присутствовать в собственном разговоре. Позже Борис пишет: «Будет дополнительное соглашение. Она хочет 40% авторского вознаграждения за реализацию системы». Я отвечаю: «Логично». «Я предложил 35». «Это переговоры, не исповедь». «Зоя сказала то же самое». Через минуту: «Увидимся?» Я смотрю на контракт Павла, открытый на экране. Пункт об эксклюзивности занимает семь строк и обещает мне безопасную жизнь с ясными обязанностями. Телефон светится в ладони. «Да». У Бориса мы сначала просто говорим обо всем. Долго, лежа поверх покрывала. Он рассказывает о соглашении, я — о Павле. Ни один из нас не дает советов другому. Потом Борис убирает волосы с моего лица, задерживает ладонь на щеке, и через минуту мы уже не помним, на какой фразе остановились. На этот раз мы никуда не торопимся. Мне нравится его тяжесть, темные волосы у моего плеча, то, как он наконец перестает контролировать себя. Когда я расстегиваю рубашку, он долго смотрит. — Что? — спрашиваю я. — Ничего. — Борис? — Ты красивая. Я это знаю по чужим взглядам, по тому, как на мне сидят платья, и по собственному отражению в хорошее утро. Сейчас на мне уже почти ничего нет, Борис совсем близко, и вся моя уверенность куда-то девается. Я тяну его на себя… После он спрашивает: — Если ты подпишешь контракт, что изменится между нами? — Не знаю. Надеюсь, ничего. — «Надеюсь» мне уже меньше нравится. — Борис, сейчас ночь. Я еще даже ничего не подписала. ---------- Глава 18 Утром я обнаруживаю в почте пересланное Борисом письмо с темой «Компромиссное решение». Открываю его еще в лифте и уже к третьему абзацу понимаю, что уступить предлагают именно Борису. Спонсор готов приобрести «Порядок убывания», если Борис предоставит тридцатидневную версию с заменяемыми блоками и возможностью останавливать процесс на ночь. Сумма выше денежной части премии. Этих денег хватит на разработку новой системы, работу команды и аренду мастерской на год. После нынешнего проекта у Бориса почти ничего не останется. На первом этаже меня встречает Борис высотой три метра. Его фотография занимает весь экран в холле. Рядом медленно проступают белые блоки, одинаковые струи воды и надпись: «ПОРЯДОК УБЫВАНИЯ. НОВАЯ ВЕРСИЯ. СКОРО В СОБРАНИИ ИНСТИТУЦИИ». В углу экрана стоит логотип спонсора. Имени Зои там, конечно же, нет. Перед экраном уже фотографируются двое журналистов, хотя сама работа находится этажом выше и выглядит несколько, точнее совсем иначе. — Это что? — спрашиваю я у Леры. Она бежит ко мне через холл, одновременно разговаривая по телефону и пытаясь застегнуть бейдж. — Черновой слайд партнерской презентации. — Почему он на главном экране? — Потому что у нас очень открытая и передовая институция. — Лера. — Файл попал не в ту папку. Сейчас уберут. Экран успевает прокрутить этот баннер еще раз. Потом изображение гаснет, но один из журналистов уже сканирует QR-код внизу. Я тоже открываю ссылку. На сайте спонсора опубликовано сообщение о будущем приобретении. Борис якобы «развивает проект для постоянного музейного показа». Ни слова о том, что он еще ни на что не согласился. Из лифта выходят Борис и Зоя. Они смотрят сначала на черный экран, потом на телефоны вокруг него. — Они хотят аквариум, — говорит Борис. — Они хотят оптимизированные и предсказуемые расходы, — терпеливо проговаривает Зоя. — И получат их, если сначала оплатят разработку. А не назовут это подготовкой инструкции к уже купленной работе. — Работу уже купили? — спрашивает журналист. — Нет, — одновременно отвечаем мы втроем. Аркадий появляется из кафе с чашкой эспрессо и выражением человека, который надеялся провести утро несколько иначе. — Коллеги, это просто визуализация предложения. — С моим именем и без моего согласия, — говорит Борис. — И без моего имени, — добавляет Зоя. — Сообщение уберут. Но предложение остается. Мы готовы сегодня же обсудить новый формат. — Новую работу, — говорю я. Все смотрят на меня. — Если меняются срок, система и способ показа, это отдельный проект. Другое название, другой бюджет и договор с обоими авторами. — Вы представляете Ратманова? — сразу спрашивает журналистка. — Нет. Я представляю Павла Суровцева, а сейчас объясняю вам разницу между предложением и объявлением о покупке. — Разницу мы поняли, — говорит Аркадий. — В двенадцать покажем расчеты на общей встрече. Он уходит звонить. Лера добивается удаления страницы. Журналисты расходятся, продолжая что-то печатать в своих айфонах. Через минуту фотография Бориса снова появляется на экране, теперь в расписании дискуссий. Все вздрагивают. — Это уже наше, — говорит Лера. Борис смеется первым. Зоя — через несколько секунд. До встречи со спонсором остается час. Мы поднимаемся по служебной лестнице, потому что возле лифтов ждут журналисты. Зоя уходит проверять смету, а Борис остается на площадке между этажами. — В прошлый раз все тоже началось с новых условий, — говорит он. — Та зарубежная выставка? Он смотрит на меня. — Откуда ты знаешь? — В биографии есть отмененный проект. Без указания причины. Борис садится на ступеньку. Сначала я остаюсь стоять, потом снимаю туфли и сажусь рядом. Каблуки за десять дней уже заслужили отдельную премию, жалко, что денежная им или мне за это не положена. Площадка прислала новые требования за десять дней до открытия. Подвижные панели нужно было закрепить, верхнюю часть конструкции снять. Борис три дня искал вариант, никому не сказал, насколько все плохо, а потом сам отменил показ. — Команде ты заплатил? — Всем. Продал две ранние работы, взял кредит, потерял мастерскую. Зоя была в той команде. — Тогда почему она до сих пор злится? — Потому что деньги компенсировали людям потраченное время, но не вернули выставку. Она могла придумать другой вариант показа. Я с ней не обсудил. Снизу открывается дверь. Мы одновременно подбираем ноги, пропуская Сережу с рулоном кабеля. Он смотрит на туфли в моих руках, на Бориса, но, видимо, решает ничего не уточнять. — Поэтому ты сейчас и не отказываешься сразу, — говорю я. — Поэтому сначала в этот раз я спрашиваю Зою. Но растягивать эту работу все равно не буду. — И правильно. — Поможешь с новой? — Не знаю. Утром в день финала я должна ответить Павлу. До тех пор меня в новом проекте нет. — Я помню. Он замолкает и проводит ладонью по затылку. — То, что я сейчас рассказал, не для текста. — Я понимаю. — И не для журналистов или кого-нибудь еще, кто позвонит в последний момент. — Без твоего согласия — ни слова. Борис кивает. Мы еще немного сидим на ступеньках, пока сверху не появляется Зоя и не сообщает, что общая встреча уже начинается, а мы оба почему-то без бейджей. В двенадцать Диана рассаживает номинантов и их представителей по обе стороны длинного стола. Павел садится рядом со мной. Аркадий снова включает тот самый слайд. Белые блоки стоят ровным прямоугольником, вода течет одинаково, рядом улыбается женщина с бокалом. Видимо, ночью она же меняет фильтры. Зоя спрашивает, кто будет обслуживать систему тридцать дней. На словах «команда художника» просит уточнить имена, количество смен и ставки. На третьем вопросе Аркадий предлагает вернуться к концепции. Зоя отвечает, что концепция не будет менять фильтры по ночам. ---------- Глава 19 К утру центральный канал так и не запускается, зато видео уже в сети: белая архитектура стоит неподвижно, Борис ползает под лотком, Зоя ругается, и за кадром кто-то говорит: «Кажется, искусство закончилось раньше назначенного срока». К одиннадцати у видео двадцать тысяч просмотров. В сети пестрят заголовки: «Фаворит премии не выдержал собственную концепцию», «Исчезающая работа отказалась исчезать», «Дорогостоящая авария — продолжение». От последнего вздрагиваю. Отсылка к моей старой статье вызывает неприятные воспоминания. Через пять минут эту публикацию скидывают в рабочий чат, и становится понятно, что убирать телефон бесполезно. Спонсор ставит предложение на паузу. Анна требует комментариев. Борис и Зоя разбирают насос, Миша промывает канал, а Лера приносит очередную формулировку заявления, в которой сообщается, что «временная остановка является частью органической логики произведения». — Это неправда. — Зато не подтверждает техническую неисправность. — Ее уже подтвердило видео. Не отправляй ничего больше, пожалуйста. Лера уходит спорить с Анной. Почти сразу мне пишет дружественная журналистка Вера: «У нас через сорок минут выходит текст. Источник от спонсора утверждает, что Ратманов выдает обычную остановку насоса за аварию, чтобы добиться нового бюджета. Всплыла еще и отмененная зарубежная выставка. Если это разные истории, лучше дайте комментарий сейчас». Я отвечаю: «Насос действительно встал». «Почему Борис не отвечает?» Я иду в зал. Борис лежит под системой, Зоя держит фонарь. На полу инструменты, полотенца и белая пыль. На рукаве у Бориса осталась белая полоса соли. — Комментарий требуется прямо сейчас, — говорю я. — Потом. — Потом версия уже закрепится. — Майя, не сейчас. — Вера пишет, что ты выдаешь остановку насоса за аварию ради нового бюджета. Я могу дать технический фон без цитаты. Он вылезает из-под лотка. — Не надо ничего давать. — Тогда скажи сам. — Я сказал: не сейчас. Борис снова ложится на пол. Зоя даже не поднимает головы. Я отхожу к стене и пишу: «Они выпускают ложь. Нужны два предложения: сбой реальный, решение по новой версии не принято». Сообщение остается непрочитанным. Вера присылает новое: «У нас десять минут. Зарубежный проект подтвердили два человека. Могу попытаться перенести выход, если внятно объясните, почему это не повтор». Вчера на лестнице я сама сказала Борису: без его согласия — ни слова. Сейчас он повторил то же самое еще раз. Никакой лазейки для себя я здесь не вижу. Нужно убрать телефон. Вместо этого я звоню. Мне кажется, если Вера все равно напишет о старой выставке, я хотя бы не позволю сделать из Бориса человека, который ломает работы, а потом выставляет счет кому-то еще. — Для контекста, — говорю я. — Сбой реальный. В прошлый раз площадка за десять дней до открытия изменила требования. Борис отменил показ, но команде заплатил сам. Продал работы, взял кредит и лишился мастерской. Он, может быть, и склонен решать за всех, но никогда не станет выдумывать неисправность ради увеличения бюджета. — Зоя была в той команде? — Да. — Команда согласилась отменить показ? — Нет. Он решил сам. В этом и была его ошибка. Я слышу собственный голос и понимаю, что уже рассказала больше, чем собиралась. — Про то, что он расплатился с командой, мы не знали, — говорит Вера. — Это важно. После звонка еще несколько минут я уверена, что спасла ситуацию. Потом выходит материал… «Ратманов снова рискует сорвать выставку из принципа». В тексте нет прямой лжи. Есть отмененный показ, проданные работы, потерянная мастерская, Зоя и вчерашнее предложение спонсора. Борис выглядит как человек, который второй раз довел сложный проект до технического краха, а спонсор — единственным взрослым, способным привнести в эту систему устойчивость. Я звоню Вере. — Ты обещала контекст. — Там нет твоего имени. — Я просила не делать из этого второй срыв проекта. — Майя, повторяющийся конфликт с площадками важен читателю. Все проверено. Все проверено. Борис читает материал, стоя у объекта. Я отчетливо вижу момент, когда он доходит до зарубежной выставки: лицо не меняется, только большой палец останавливается на экране. Он подходит ко мне. — Вы рассказали? Я могу соврать. Информация была открытой, Вера нашла других людей, мое имя нигде не стоит. — Да. — Зачем? — Хотела доказать, что вы не придумали очередной сбой ради денег. Хотела предотвратить скандал. — Я просил не давать комментариев. Вы обещали… — Вы молчали, а они уже писали! — И вы приняли решение за меня. — Я ошиблась. — Нет. Вы знали, что делаете. Просто решили, что так будет лучше. Он говорит тихо. За его спиной включается насос, захлебывается и снова замолкает. — Про новую работу забудьте. До конца премии — только рабочие вопросы. — Борис, пожалуйста, не надо так. — Как именно? Ответа у меня нет. Борис уходит. Зоя стоит неподалеку, наверняка все слышит и не вмешивается. Под заголовком стоит фотография Бориса с Зоей. Подпись: «Художник с ассистенткой». Я звоню в редакцию. — Зоя Левина — технический соавтор системы. — В материалах автор указан один. — Тогда напишите хотя бы «участница команды» до уточнения подробностей. — Все уже опубликовано. — В электронном виде подпись легко меняется, это же не перепечатка тиража. Через пять минут «ассистентка» исчезает, но, подозреваю, в нашей тусовке скриншоты уже разошлись. Зоя читает материал с телефона Миши. — Я не должна была упоминать прошлую выставку и вас, — говорю я, подходя к ней. — Не должны были. — Я исправила подпись. — Я видела. — Если захотите дать комментарий… ---------- Глава 20 Институция хочет заранее знать, когда произойдет следующее непредсказуемое событие. Вот, кстати, хороший мог бы получиться заголовок. Зоя предлагает назначить промежуток между двенадцатью и четырьмя. Лера парирует, что четыре часа ждать никто не будет. — Ну, можно соврать и сузить, — отвечает Зоя. Перед встречей я беру в автомате два кофе. Второй — маленький, без сахара — по привычке ставлю возле Бориса и только в этот момент осознаю, что делаю. Он смотрит на стакан. — Это вам, — говорю я. — Не надо. Я забираю кофе и до конца встречи пью оба по очереди, пока один не становится холодным, а второй остается невыносимо крепким. Из зала Инги доносится запись: «Пожалуйста, оставайтесь на линии». Зоя на секунду закрывает глаза, Лера продолжает печатать, а мы рассаживаемся на антикризисной встрече так, что Борис оказывается напротив меня, рядом с Зоей, и обращается ко мне только по делу. — Техническое описание у вас? — спрашивает он. — Да. — Версия после запуска? — Да. — Пришлите Зое. Он обращается только на вы, ни разу не произносит моего имени и не поднимает глаз. Я смотрю на его лицо, на темную щетину, на складку между бровями и ненавижу то, что помню его губы и, прости господи, язык у себя во рту. Аркадий просит убрать из заявления слова «засор», «сбой» и «ошибка». Анна предлагает написать, что работа продолжает существовать в режиме ожидания. — Она не существует в режиме ожидания, — говорит Борис. — Она стоит сломанной. — «Сломанной» тоже убираем, — быстро отвечает Лера. — Тогда уберите заявление. В итоге оставляют короткую версию Зои: поток остановлен из-за кристаллизации, команда восстанавливает систему, сбой повлияет на итоговую форму. Лера недовольна, но отправляет без правок. После встречи Павел ждет меня в своем зале. У двери Борис догоняет Зою, что-то говорит ей и уходит к насосу. Три шага до меня он делать не стал. — Ты понимаешь, что произошло? — спрашивает он. — Да. — Почему ты вообще туда влезла? Это изначально вообще тебя не касалось! — Думала, что помогу. — Это не ответ. — Другого у меня нет. Он смотрит на зеркала. В них мы стоим рядом, но каждое отражение разрезано рамой. — Когда случилась история с фондом, — говорит Павел, — я был уверен, что ты больше так не поступишь. — Я тоже. — Тогда ты не проверила чужое утверждение. Сейчас, судя по всему, проверила все и все равно влезла в не свое. — Знаю. — Ты хочешь, чтобы я использовал этот материал? — Нет. — Почему? Он ослабляет главного конкурента. — Потому что это будет мерзко. — А если я скажу, что так мы обоснуем стабильность моей работы? — Все равно. — Хорошо. Павел кладет телефон экраном вниз. На материале он даже не задержался. Кажется, ему нужен был мой ответ, а не новый способ ударить Бориса. — Предложение контракта в силе? — спрашиваю я. Павел медленно складывает очки. — До конца премии мы продолжаем работать. После поговорим. — Это значит нет? — Это значит, что сегодня я его не подпишу, даже если ты готова. — Потому что я подвела вас? — Потому что сейчас ты согласишься на что угодно, лишь бы не потерять всю стабильность. А я предложу контракт, потому что боюсь остаться без тебя как без сотрудника. — И что в этом плохого? — Момент плохой. Мы оба ничего не решили, только испугались. Тепло в его голосе остается. Я опускаю голову и делаю вид, что рассматриваю царапину, которой уже нет. — Спасибо. — Не благодари. Сделай работу. Я пишу Вере, что дала историю прошлой выставки без согласия Бориса и что нынешний сбой с ней не связан. И очень прошу помочь мне как-то все это сгладить по старой дружбе. Она меняет две фразы, но заголовок оставляет. Говорю с Зоей. — Простите. — Мне не нужно ваше чувство вины. Мне нужно, чтобы журналисты перестали звонить и спрашивать, почему я после той выставки не ушла. — И почему вы не ушли? Зоя смотрит на меня так, что вопрос немедленно кажется лишним. — Потому что Борис трудный, а не подлый. Всем заплатил, свою ошибку повесил на себя и после этого не отменил и не перестроил ни одного проекта, не спросив команду. Внутри монтажа все еще иногда решает раньше, чем слушает. Первый день вы видели. Только не надо, пожалуйста, и это передавать журналистам. — Поняла. Без вашего согласия — ничего. Зоя возвращается к насосу и через минуту, не оборачиваясь, протягивает мне гаечный ключ. — Подержите. Я беру ключ. До вечера мы работаем рядом. Борис командует: «Перекройте второй», «Передайте салфетки», «Отойдите, пожалуйста», я отвечаю и стараюсь не слышать, как изменился его голос. Когда он наклоняется через мое плечо к клапану, приходится задержать дыхание: от него пахнет мокрой тканью и солью, и еще вчера я могла бы повернуть голову, коснуться губами его шеи, почувствовать, как он улыбнулся. Сегодня стою неподвижно, пока он не отходит. В четыре приходит школьная экскурсия. Лера просит «сохранить рабочую атмосферу без акцента на кризис». Дети, разумеется, акцентируют все, что взрослые хотели бы оставить фоном: первый спрашивает, почему вода мутная, второй — сколько стоит соль, а девочка лет двенадцати читает табличку и поднимает руку. — Почему автор один, если вы только что рассказали, что систему придумали двое? Борис сначала смотрит на Зою и только потом приседает перед девочкой. — Потому что табличка устарела. Новую печатают. — А почему старая висит? — Потому что два взрослых человека четыре дня спорили о правах и процентах, — говорит Зоя. — Один из них спорил медленнее, — добавляет Борис. — Можно было просто исправить маркером. Зоя отворачивается, скрывая улыбку. Лера делает вид, что не слышала предложения. Борис отвечает девочке, не глядя в мою сторону. Мне все равно кажется, будто он продолжает наш разговор, хотя сейчас вообще говорит не со мной. ---------- Глава 21 В шесть сорок утра я отправляю Анне список из одиннадцати пунктов. В семь ноль две она отвечает: «Спасибо, поправим». В девять тридцать двое волонтеров выкатывают из пресс-комнаты тележку с черными папками. На верхней лежит пакет для жюри. Я открываю его прямо на ходу и вижу первую ошибку из списка там же, где она была ночью. — Подождите, — говорю я. Волонтеры останавливаются. Тележка — нет. Она медленно едет дальше, и один из них ловит ее за ручку. Телефон уже вибрирует. Три журналиста спрашивают, правда ли Борис согласовал продажу. Четвертая хочет понять, как институция собирается приобрести голоса Инги вместе с «физическим оригиналом». Я звоню Анне. — Пакет ушел без правок. — Спонсор их не согласовал. Выпуск нельзя было задерживать. — Тогда надо было убрать спорное место. — После брифинга дадим уточнение. Брифинг начинается через два часа. Я забираю одну папку с тележки и иду к Павлу. Он уже все прочитал. — Для нас формулировка выгодна, — говорит он. — Потому что ваша работа ближе всего к так называемому физическому оригиналу. — И согласована. — Но не готова к любому повторному показу. Нужны конкретные размеры, свет и все пять панелей. Павел снимает очки. — Чего ты хочешь? — Чтобы они исправили текст до брифинга. — Дай им время. — Я уже дала. — Майя, не устраивай публичный конфликт накануне голосования. — Если меня спросят, я не подтвержу неправду. — Тебя не должны спрашивать. К счастью. Павел больше ничего не говорит. Только закрывает папку. В одиннадцать сорок пять в малом зале ставят два ряда стульев. Журналисты приходят с черными папками, открытыми на нужной странице. Аркадий встает у экрана и объясняет, что единая модель приобретения обеспечит всем номинантам равные условия. Перед началом я успеваю отдельно спросить Ингу и Зою, верно ли понимаю ограничения и можно ли назвать их вслух. — Голоса не мои, — говорит Инга. — Конечно, называй. — Новую версию никто не согласовал, — отвечает Зоя. — Об этом тоже можно говорить. Борис стоит у стены рядом с Зоей. Он замечает меня и отворачивается. Инга сидит в первом ряду и листает собственный раздел с выражением человека, которому прислали документы на чужую квартиру. Первый вопрос задают Борису. — Вы уже согласовали тридцатидневную версию? — Нет. Аркадий наклоняется к микрофону. — Переговоры продолжаются. — Но здесь сказано «полностью согласованный физический оригинал». — Это общая формулировка конкурсной документации. — У моей работы вообще нет физического оригинала, — говорит Инга с первого ряда. — Есть записи голосов. И права на них принадлежат не только мне. В зале сразу поднимаются еще три руки. Аркадий просит оставить частные случаи для личных комментариев после встречи. Потом вопрос задают Павлу. — Получается, только ваша работа уже соответствует условиям приобретения? Павел молчит. Я знаю, как он ответит: точно, корректно и так, что завтра от ответа останется только удобная для него половина. Я поднимаюсь со стула. — Нет, — говорю я. Микрофона у меня нет, поэтому приходится повторить громче. — В раздаточных материалах ошибка. Борис и Зоя не согласовывали новую версию. Инга не передавала право свободно использовать чужие голоса. Работу Павла нельзя увезти в любое помещение и собрать как угодно. Я представляю Павла Суровцева и понимаю, что написанное дает ему преимущество. Но там все равно неправда. Секунду в зале тихо. Потом все начинают говорить одновременно. Лера несется ко мне между стульями. Аркадий просит выключить трансляцию, хотя трансляции, кажется, вообще не планировали. Вера уже держит телефон горизонтально. Инга поворачивается к Зое и спрашивает, можно ли ей теперь официально не продавать чужие голоса вместе со своим искусством. — Можно было и раньше, — отвечает Зоя. Павел остается на сцене. Он не перебивает меня и не улыбается. Через десять минут институция обещает выпустить исправление. Через двенадцать Павел находит меня в пустой переговорной. — Ты понимала, что делаешь? — спрашивает он. — Да. — Я просил не устраивать публичный конфликт. — Поэтому я пыталась предупредить вас заранее. — Это не то же самое, что согласовать. — Нет, не то же самое. Павел кладет на стол черную папку и несколько секунд держит ладонь на обложке. — Мы закончим премию, — говорит он. — Без новых сюрпризов. Ты проведешь мои встречи и финальную презентацию так, как обещала. — Конечно. — После этого работать мы вместе больше не будем. Я киваю. В голове почему-то всплывает октябрьский календарь: пустые недели, аренда, которую снова придется собирать с шести счетов, и утро без сообщений Павла, которые всегда начинаются со слов «когда будет время», хотя это самое время требуется, конечно же, немедленно. — Потому что я поступила не как ваш куратор? — Да. И потому что мне нужен человек, который после моего «нет» не поступает по-своему. — Я не могла подтвердить неверный текст. — Возможно, в каком-то другом проекте от тебя вообще не будут ждать лояльности к одному человеку. В моем ждали. Он все еще не повышает голос. — Вы жалеете, что помогли мне тогда? — Никогда. — Я вас подвела? — Сегодня да. Но если ты спрашиваешь про два года в целом — нет. Я тебе благодарен. Я жду, что он скажет еще что-нибудь. Павел только просит принести ему список вопросов жюри и выходит. Я плачу быстро и сердито, в туалете возле раковины. Потом обнаруживаю на блузке мокрое пятно и так и иду проводить встречу. У двери меня находит Диана. Она не спрашивает, почему я плакала, просто протягивает бумажное полотенце. Я рассказываю про брифинг и конец контракта. Не про Бориса. — Факты проверила? — спрашивает Диана. ---------- Глава 22 ГЛАВА 22 На следующее утро новая табличка все же оказывается слишком узкой. Имя Зои не встает нормально в строку рядом с именем Бориса. Лера предлагает уменьшить кегль. — Нет, — говорит Зоя. — Делайте шире. — Она выбьется из ряда. — Переживете. Борис зачеркивает в макете старую ширину и вписывает новую. В конкурсной заявке теперь двое авторов, и любое приобретение должны согласовать оба. Зоя подписывает первой, Борис — следом. К полудню новая табличка висит на стене. Посетители спрашивают, почему авторов стало двое. Борис отвечает, что двое их и было. Зоя объясняет систему от своего имени, а Миша впервые попадает в подпись к фотографии не как «ассистент художника», а как Михаил Трошин, монтаж. Я наблюдаю издалека. У меня работа: финальный график Павла, подтверждение интервью, список гостей. После финала у меня не будет клиента. Что происходит у нас с Борисом, я тоже не знаю. И все-таки каждый раз, проходя мимо новой таблички, замедляю шаг. В три часа спонсор собирает номинантов для общей фотографии. Лера обещает, что это займет семь минут. Перед белой стеной строят подиум, ставят пять кресел и машину сценического дыма. Аркадий объясняет, что легкая дымка отделит фигуры от фона и сделает кадр менее официальным. — У нас установлены датчики, — предупреждает Зоя. — Дым театральный. Безопасный. — Для легких — возможно. Для пожарной системы это все равно дым. Аркадий показывает письмо подрядчика. Зоя читает первую страницу, переворачивает, просит приложение с составом жидкости. Приложения нет. — Семь минут, — напоминает Лера. Фотограф рассаживает художников. Павла ставит в центре, Бориса и Зою просит разойтись по краям, чтобы «не ломать ритм фамилий». Зоя остается рядом с Борисом. Инга садится на подлокотник и спрашивает, почему нельзя просто снять людей такими, какие они есть. — Потому что это реклама, — отвечает фотограф. — Наконец-то хоть кто-то сказал честно. Я стою сбоку с расписанием в руках. Борис на меня не смотрит. После выхода материала мы разговариваем только по делу, и сейчас дел ко мне у него нет. Машина выпускает первое облако. Оно стелется у пола. Второе поднимается выше. На третьем облаке пожарная сигнализация начинает выть. Сначала никто не двигается: все ждут, что Лера объявит вой сирены частью съемки. Потом с потолка опускается противопожарная штора и отрезает половину зала. — Выходим, — говорит Сережа. — А система? — одновременно спрашивают Борис и Зоя. Миша уже бежит к техническому шкафу. Зоя кричит через сирену: — Основной поток не трогай! Промывка на втором контуре, потом общий стоп! — Понял! Противопожарная штора доходит до пола. Миша остается по другую сторону. Борис достает телефон. Миша отвечает по видеосвязи. В кадре видны его ухо, красный вентиль и часть потолка. Зоя командует. Он повторяет каждое действие вслух. Через минуту насос останавливается правильно. — Ничего не трогать, — говорит Зоя. — И выходи через служебный. Нас выводят во двор. Моросит. Павел без пальто, Инга унесла подушку с кресла, на груди Бориса остался наклеенный номер четыре — фотографу так было удобнее менять людей местами. В целом обычный день в арт-мире. У входа работает съемочная группа городского канала. Ведущая включает прямой эфир, пока оператор снимает эвакуацию. — Похоже, мы наблюдаем незапланированный перформанс, — говорит она в камеру. — Современное искусство снова вышло за пределы здания. — Это пожарная тревога, — говорю я. Микрофон немедленно поворачивается ко мне. — Но граница между перформансом и реальностью ведь условна? — Пожарная инструкция проводит ее довольно уверенно. — Художники и раньше работали с подобным нарушением ожиданий. Например, Йозеф Бойс объяснял искусство мертвому зайцу. Ведущая произносит это с надеждой, что я начну спорить. Я не спорю. — Бойс был в галерее с мертвым зайцем, медом и золотом на голове, а публика смотрела на это через стекло. Здесь подрядчик забыл согласовать дым. Оператор опускает камеру. — Заяц был настоящий? — Мертвый — да. — А это сейчас искусство? — Сейчас это эвакуация. За моей спиной Аркадий очень медленно выходит из кадра. Ведущая замечает номер на Борисе. — Вы художник номер четыре? — Сегодня, видимо, да. — Что вы чувствуете, когда ваша работа остается внутри? — Благодарность, что Миша хорошо изучил протокол. Миша выходит из-за угла под аплодисменты тех, кто слышал разговор по телефону. На нем одна синяя бахила. Вторую он потерял по дороге. Инга отдает ему кресельную подушку, чтобы та не мокла. В целом, если сейчас откуда-то появится мертвый заяц, я уже даже не удивлюсь. Попробую объяснить происходящее ему. Возможно, это даже будет продуктивнее. Через десять минут Сережа сообщает, что тревога ложная и можно возвращаться. Дым-машину уносят. Фотограф спрашивает, готовы ли художники повторить кадр без дымки. — Нет, — говорит Павел. — Нет, — говорит Инга. — Нет, — говорит Зоя. Борис снимает с груди номер четыре и приклеивает его на машину, которую катят к фургону. Во дворе остаются пять кресел, одно мокрое расписание и Аркадий, который по телефону выясняет, почему пожарный извещатель не отличил театральный дым от настоящего. К пяти зал ненадолго пустеет. Я собираю документы в технической комнате, когда входит Борис. — Можно? — спрашивает он. — Это не моя комната. Я не могу запретить или разрешить. Он закрывает дверь, но остается стоять у нее. — Я подписал соглашение с Зоей. В нем теперь зафиксировано наше соавторство. Новые реализации — сорок процентов ей, отдельная оплата монтажа, имена команды везде, где возможно. — Хорошо. Он ждет чего-то еще. Я закрываю папку. — Я прочитал уточнение редакции, — говорит Борис. ---------- Глава 23 К финальному обходу Павел возвращается на площадку на час раньше, хотя обычно точен до минуты. Борис меняет рубашку дважды. Инга заявляет, что забыла о голосовании, и держит в кармане заранее написанную благодарственную речь. Лера запрещает произносить слово «победа» до объявления результатов и расставляет бутылки шампанского за черной шторой. Жюри начинает с зеркал. Я стою рядом с Павлом. Это наша последняя совместная презентация, и я провожу ее так хорошо, как умею. Не смягчаю сложные вопросы. О том, что после вечера он больше не будет моим клиентом, вспоминаю примерно каждые три минуты. Павел говорит о пяти панелях как о единой конфигурации, о зрителе внутри работы, о невозможности заменить один элемент похожим. Корнеев спрашивает, почему тогда рыночная ясность должна считаться достоинством. — Не должна, — отвечает Павел. — Достоинство работы не в том, что ее удобно купить. Но если я согласился на приобретение, моя обязанность — точно сказать, что покупатель получает. Я горжусь им и почти одновременно обижаюсь так сильно, что приходится сжать папку обеими руками. Павел не стал хуже лишь потому, что больше не будет моим клиентом. После вопросов Павел касается моего локтя. — Хорошо, — говорит он. — Спасибо. — Я не прощаюсь до вечера. — Я тоже. У Бориса перед работой стоят все: он, Зоя, Миша, Сергей, Алексей. Табличка новая. Белая архитектура потеряла центральную часть, боковые сегменты источены, по черному лотку идут мутные ручейки. — Эта реализация изменилась после незапланированной остановки, — начинает Борис. — Мы не называем сбой частью первоначального замысла. Он нарушил рассчитанную траекторию, но не уничтожил принцип: десять дней непрерывного разрушения водой. Он говорит «мы» и продолжает, не выдерживая паузы для реакции. Зоя объясняет систему и пределы повторения. Жюри спрашивает, можно ли считать новую реализацию тем же произведением. Она отвечает: да, если сохраняются начальная форма, материалы, десять дней и заданный диапазон расхода. Нет, если процесс останавливают на ночь или заменяют блоки, чтобы работа дольше выглядела эффектно. — А кто автор вариативного результата? — спрашивает Диана. Она модерирует финальный разговор, сидя сбоку, с блокнотом на колене. — Мы задаем систему, — говорит Зоя. — Вода не подписывает договор. — Вода в договоре не участвует, — добавляет Борис. Я смеюсь вместе со всеми. Диана поворачивается ко мне. — Майя, вы остановили первый процесс. Считаете нынешнюю работу той же? Я знала, что кто-нибудь об этом спросит. Не думала, что Диана обратится ко мне. — Да, — отвечаю я. — Но не потому, что любое изменение можно объявить вариативностью. Команда зафиксировала, что именно утрачено, и не переписала аварию в замысел. Для меня тождество здесь держится на прозрачности отличий. — Борис? — Я согласен, — говорит Борис. Когда Диана переходит к следующему вопросу, он наклоняется ко мне. — Вы не стали объяснять за нас. — Меня спросили обо мне. — Я заметил. Диана поднимает брови. — Записала. Пользуйтесь случаем. Последней жюри слушает работу Инги. Восемнадцать динамиков включаются не одновременно. Сначала гудок телефонной линии, потом шум больничного коридора, вокзал, шорох номерков, механический голос, дыхание человека, который ждет ответа. Постепенно отдельные звуки складываются в музыку. Не красивую в обычном смысле — узнаваемую телом. В финале остаются голоса людей, называющих свое имя и время, которое они провели в ожидании. На стене — все участники записи, переводчики, юрист, звукорежиссер, монтажники. Я знала, что работа сильная. Целиком вижу ее только сейчас, и становится понятно, почему Инга почти не нервничала из-за нашего противостояния. Один член жюри спрашивает Ингу, почему голоса названы поименно, если часть записей говорит о медицинских учреждениях и государственных службах. — Потому что люди сами выбрали назвать себя, — отвечает она. — И могли выбрать анонимность, изменить голос или отозвать запись до сегодняшнего дня. — После приобретения тоже смогут? — Да. В договоре есть процедура замены фрагмента и запрет использовать голос отдельно от работы. Аркадий у стены едва заметно напрягается. Инга видит. — Приобретение не делает институцию владельцем чужого ожидания, — добавляет она. — Только ответственной за условия, на которых оно звучит. Диана просит включить один канал отдельно. Мы слышим голос пожилой женщины: она называет имя, потом двадцать три минуты в очереди, потом смеется и говорит, что за это время успела передумать разводиться. В зале несколько человек смеются, кто-то один вздыхает. Инга смотрит на динамик, пока запись не заканчивается. Инга молчит. Я бы на ее месте уже помогала залу понять, что он только что услышал, желательно в трех абзацах. Видимо, это тоже надо уметь — вовремя закрыть рот. После вопросов она идет выключать систему сама. Звукорежиссер мягко отводит ее руку и нажимает правильную кнопку. — Я автор, — возмущается Инга. — Поэтому стойте красиво, — отвечает он. — Вы всегда путаете каналы. Она представляет его жюри еще раз. По имени. Я проверяю в программке фамилию звукорежиссера. Она есть. Борис стоит рядом со мной. — Она выиграет, — шепчет он. — Не притворяйтесь великодушным заранее. — Я не притворяюсь. Мне страшно. — Тогда верю. После обхода жюри уходит совещаться. У нас три часа ожидания. Инга садится на пол прямо под своей табличкой. — Теперь понятно, зачем здесь пол, — говорит она. Первый час ожидания я работаю. Во второй закрываю ноутбук и хожу по выставке без задачи. Смотрю работы, которые десять дней видела в основном как препятствия в графике. У Инги один динамик уже выключен. Она сидит рядом на полу и ест яблоко. — Сломался? — спрашиваю я. ---------- Глава 24 Журналисты приготовили два текста. В одном победил Павел Суровцев — рынок и музейная ответственность, ясность формы, зрелость практики. В другом Борис Ратманов — эфемерность, риск, новая этика соавторства. Оба заголовка уже стоят в системе, осталось подставить цитату жюри. Для Инги оставили абзац внизу страницы — на случай, если жюри испортит заранее придуманное противостояние. В главном зале люди держат бокалы, не пьют и изображают разговоры: Павел обсуждает с галеристом погоду, Борис спорит с Зоей, нужно ли выключать насос на время объявления, а Инга действительно ест канапе, что делает ее самым психически здоровым человеком здесь. Диана выходит к микрофону вместе с председателем жюри. Мы с Борисом так и стоим, взявшись за руки. Павел это видит и ничего не показывает, кроме едва заметной улыбки, которая может относиться к кому угодно. Председатель говорит о сильном составе, сложном решении и разных моделях авторства. Все перестают дышать еще на тридцать секунд. — Лауреатом премии становится Инга Воронова с работой «Оставайтесь на линии». На секунду становится совсем тихо. Зал взрывается аплодисментами. Инга закрывает рот ладонью, Павел первым идет ее поздравлять, а Борис тихо смеется и постепенно все громче. Через секунду я смеюсь вместе с ним. — Что? — спрашивает Зоя. — Мы десять дней были уверены, что выбирают между нами, — говорит Борис. — Ты изображал, — отвечает она. — Я меняла фильтры. Я наконец выдыхаю. Павел не проиграл Борису, Борис не получил премию за то, что вовремя исправился на глазах у публики. Выиграла Инга. Мы почему-то упорно забывали про нее каждый раз, когда начинали считать шансы. Ее работа все десять дней звучала через стену. Пока журналисты переписывают заголовки, а Лера бегает между ними с цитатой, Аркадий уже говорит Инге о приобретении и выясняет ограничения на голоса. Инга сразу зовет юриста. — Быстро учится, — говорю я. — У нее было десять дней смотреть на нас, — отвечает Борис. Ингу наконец подводят к микрофону. Она разворачивает подготовленную благодарственную речь, смотрит на лист и убирает его в карман. — Я написала здесь, что не ожидала, — говорит она. — Это неправда. Я ожидала все десять дней, иначе не носила бы речь. Спасибо людям, чьи голоса звучат в работе. Они не материал. Спасибо звукорежиссеру Олегу Гриню, монтажникам Наталье Кравцовой и Антону Петунину, юристке Юлии Басовой и всем, кто согласился ждать вместе со мной. Деньги премии пойдут сначала на выплаты команде и архивирование записей. Потом я куплю нормальные наушники. Лера за черной шторой вытирает глаза одной рукой и пишет пост другой. — И еще, — продолжает Инга. — Я согласна обсуждать приобретение работы на условиях, зафиксированных в договоре с участниками. Не на любых. Аркадий, это не часть речи, но вы далеко стоите. Все поворачиваются к Аркадию. Улыбка у него остается, а взгляд на секунду уходит к юристу. — Поздравляю, — говорит он. — Спасибо. Юлия к вам подойдет. Аплодисменты на этот раз громче. Борис наклоняется к моему уху: — Зоя будет довольна. — Она правильно сказала. К нам подходит журналистка с телефоном. — Борис, что вы чувствуете? — Облегчение. — Из-за проигрыша? — Из-за результата. — Вы считаете решение справедливым? — Да. — А авария помешала вашей работе победить? Он смотрит на меня, затем на Зою. — Авария изменила реализацию. Наши решения после нее изменили способ работы команды. Как именно это повлияло на голосование, я не знаю и придумывать не буду. — Вы продолжите сотрудничество с Майей Волковой? Телефон поворачивается ко мне. Я стою слишком близко, наши руки все еще сцеплены. Отступать поздно. — Нам пока нечего объявлять, — отвечает Борис. — То есть вы вместе? — Это вообще другой вопрос, — говорю я. Журналистка смеется и переключается на Ингу. Павел подходит позже и обнимает меня. — Все, — говорит он. — Все. — Завтра пришлешь финальный отчет и счета. — Конечно. — И в следующий договор с Ратмановым сразу включи нормальную ставку. Борис, стоящий рядом, кивает. — Уже включили. — Хорошо, — говорит Павел. — Она слишком долго работала бесплатно. Говорит он без всякого соперничества, как говорил все эти годы, когда считал, что я опять сделала для работы больше, чем выставила в счете. — Павел Маркович… — Не надо красивого текста. Мы еще увидимся. Просто не будем работать вместе. — Спасибо вам. — За работу? — За возможность вернуться. Павел смотрит внимательно, не позволяя мне отвести все к благодарности за одну давнюю услугу. — После моего звонка всю работу все равно сделала ты. Я просто дал тебе первый проект, когда другие боялись. — Для меня — да. Павел кивает, будто мы наконец закончили спор, который он не хотел начинать. Он целует меня в висок и уходит к гостям. У дверей Павел останавливается и знакомит меня с директором небольшого фонда, который ищет независимого куратора для исследования труда реставраторов. — Майя умеет видеть работу, которую остальные замечают только после ошибки, — говорит он. Я киваю директору и не сразу могу заговорить. — Но проверяйте договоры, — добавляет Павел. — Обязательно, — отвечаем мы с директором. Павел уже отходит к гостям, а директор фонда остается рядом и просит мой номер. Я плачу второй раз за два дня. Борис молча дает салфетку. Не обнимает, пока я сама не прислоняюсь к нему. — Я без клиента, — говорю ему в рубашку. — У вас есть счет ко мне. — Очень романтично. — Это я точно могу предложить. Мы отходим в пустой боковой коридор, где слышно музыку из зала и грохот посуды за дверью кейтеринга. Я вытираю лицо и сразу же комкаю салфетку снова. ---------- Эпилог Пять лет спустя работу нашей дочери принимают за современное искусство. Нельзя сказать, что Мира совсем не виновата. Она приносит из детского сада крышку от обувной коробки, обмазанную синей гуашью, прикрепляет к ней три крышки от бутылок, кусок губки и красный пластмассовый вентиль, который производитель насосов подарил ей на Новый год. Потом кладет все это на свободный белый постамент возле входа. Постамент предназначен для букета спонсора. Букет опаздывает. Первым останавливается молодой человек в очках. Наклоняется, обходит постамент, фотографирует. К нему присоединяется женщина с программкой. — Очень точная работа с производственной травмой, — говорит она. — И с детским способом присвоения инфраструктуры, — отвечает молодой человек. Мира стоит рядом в желтом платье и ест печенье. На коленке у нее пластырь с динозавром. Ни один из зрителей не спрашивает, кто она. — Название есть? — интересуется женщина. — «Лужа», — сообщает Мира с набитым ртом. Молодой человек записывает. Я успеваю подойти, когда он спрашивает, продается ли работа. — Нет, — говорю я. — Уже в коллекции? — Уже на холодильнике. Обычно. Он смотрит на меня, потом на Миру. — Автор — ребенок? — Автору четыре года. Женщина с программкой поправляет очки. — Я так и поняла по бескомпромиссности жеста. Не поняла. Но держится прекрасно. К нам подходит мужчина с бокалом. — Мой сын тоже мог бы такое сделать. — Сколько ему? — спрашивает Борис у меня за спиной. — Семь. — Тогда у него было на три года больше времени. Мужчина смотрит на Бориса, допивает и отходит. Мира тем временем берет банан с детского стола и прикладывает к стене. Во второй руке у нее серый рулон технической ленты, украденный у монтажника за сорок секунд до открытия. — Мира, — говорю я. Она прижимает банан крепче и отворачивается. — Отдай ленту. — Нет. — Она сказала нет, — замечает Борис. Он поднимает дочь. Мира каким-то образом сохраняет контакт банана со стеной. Половина гостей смеется. Половина фотографирует. Молодой человек в очках подходит ближе. — Это продолжение «Лужи»? — Это полдник, — отвечаю я. — А можно приобрести жест? — Автор пока не заключает договоры, — говорит Борис. — И не умеет читать. — Умею, — возражает Мира. — Мое имя. — Свое имя умеет, — уточняю я. На стене рядом висит название выставки: «РУКАМИ». Три года назад мы хотели назвать ее «Можно трогать», потом выяснили, что страховая не разделяет концептуального оптимизма. В итоге часть объектов допускает прикосновение, часть — нет, а посетителю выдают карту, перчатки и документ на две страницы, который Борис до сих пор считает капитуляцией. — «Комедиант» Каттелана — это не любой банан на любой стене, — объясняю молодому человеку, отнимая у Миры ленту. — Нужны сертификат и инструкция. Конкретный банан заменяем, работа — нет. — А «Лужа»? — Для нее нужны разрешение автора и место на нашем холодильнике. Мира говорит: — Сто конфет. — Переговоры начались, — сообщает Зоя. Она подходит с новой табличкой. На старой типография снова потеряла фамилию одного монтажника, и Зоя заставила перепечатать весь блок. Гости в это время уже входят. Рядом с ее именем стоит имя Бориса тем же кеглем. Рядом с моим — «куратор и автор текстов». Ниже перечислены монтажники. Рядом с ней — Владимир, ее муж. Пока остальные берут бокалы, он приседает возле «Лужи» и проверяет крепление таблички. — Шатается, — говорит он. — Ее сделал ребенок, — отвечаю я. — Постамент делали взрослые. — Я предупреждала, что он начнет с креплений, — говорит Зоя. — Ты сказала: посмотрит выставку. — Он так смотрит. За пять лет мы сделали три общих проекта. Первый почти окупился, второй провалился коммерчески, третий привел нас сюда. Борис теперь представляет Зою раньше себя, я снова пишу тексты и согласую личные истории с теми, кому они принадлежат. Однажды это спасло нас от большой ссоры. От маленьких — не всегда. Мой проект о невидимом труде тоже состоялся. Павел дал архив выставки с разбитым зеркалом, Инга — записи, Зоя — схемы, включая ту, где Борис написал «примерно». Один посетитель пожаловался, что слишком много читать, и Павел прислал мне фотографию жалобы без комментария. Сам Павел стоит у дальней работы и разговаривает с Дианой Ланской. Мы видимся нечасто. На четвертый день рождения Миры он подарил ей небьющееся зеркало. Она сначала рисовала на нем фломастером, потом стала ставить перед ним кукол и продавать нам билеты. Инга опаздывает и присылает голосовое: «Пожалуйста, оставайтесь на линии». Ее премиальная работа теперь в собрании институции. Договор на голоса занимает сорок две страницы и считается образцовым. — Майя, — зовет Лера, которая теперь руководит коммуникациями и все еще хочет править текст после печати. — В английской версии “touch” звучит слишком буквально. Может быть, “contact”? — Нет. — Но концептуально… — Лера. — Поняла. Она не поняла. Открытие начинается. Борис передает мне Миру. Дочь пахнет бананом, печеньем и фломастером. У нее темные завитки Бориса, мои серо-зеленые глаза и способность занимать руками больше пространства, чем предполагает ее рост. На белой рубашке у меня мгновенно появляется желтое пятно. — Это твоя вина, — говорю Борису. — В основном твоя. — Не начинай. — Не собирался. Мы женаты четыре года. Свадьба была маленькой. Техническое совещание перед ней заняло сорок минут: Борис хотел церемонию у воды, я потребовала аварийный протокол, Зоя предложила ресторан без насосов. Она победила. Борис поправляет мне воротник. Я сегодня в темно-синем платье, которое давно не надевала. На талии оно сидит чуть иначе. Мне нравится. Борису тоже. Утром он сообщил об этом так убедительно, что мы опоздали на сорок минут и приехали с Мирой в разных носках. ----------