Сводные. Только не он Крис Таль — Ты от меня прячешься. — Да. — Почему? — Потому что, если я тебя увижу, я тебя поцелую. Его пальцы на моей скуле. Миллиметр до губ. — Не так, — говорит он мне в губы. — Не пока на мне чужое слово. Он помолвлен. Я замужем. А весь город называет нас братом и сестрой. В тридцать лет я, медсестра из райцентра, узнала, что меня подменили в роддоме. Моя настоящая мать умирает и просит у меня полгода. А моими делами управляет Глеб — приёмный сын семьи. Холодный. На три года младше. Никогда не берёт последний кусок. И пять лет хранит тайну обо мне. Слоубёрн. ХЭ. 18+ Проды каждый день в 19:00 по Москве. Моя вторая история уже выходит: «Тесть моего бывшего» — https://litnet.com/shrt/oSvA ==================== Глава 1. Пятнадцатое марта — Валера, если ты ещё раз дёрнешься, я пришью тебе бровь к уху. Валера дёрнулся. Я прижала его голову локтем к кушетке и сделала последний стежок. От него несло перегаром и подъездом. Кровь подсохла коркой на воротнике, а он всё рвался рассказать, что «этот козёл первый начал». — Всё. Красавец. Неделю не пить, швы не мочить. — Танюх, ты святая. — Я злая. Иди домой. Валера сполз с кушетки и, держась за стену, побрёл к выходу. Я стянула перчатки. Кожа под ними горела: за сутки антисептик разъел трещины на костяшках до мяса. Обручальное кольцо сидело туго, палец под ним опух. Семь двадцать утра. Двадцать три часа на ногах. Смену я взяла за Олю: у её младшего температура под сорок, а в нашей райбольнице медсестру заменить некем. Через сорок минут меня сменят, и я сяду в автобус и усну, привалившись лбом к стеклу. Из коридора выглянула санитарка тётя Люба с ведром. Косынка у неё почему-то была перевязана заново, аккуратно, узелком набок. — Тань. Этот твой всё сидит. — Какой мой? — В пальто. С полночи сидит. Я ему говорю: давайте к дежурному врачу проведу, раз вы такой… — Она обвела в воздухе что-то большое и дорогое. — А он: «Не надо. Я к Татьяне Сергеевне. Подожду». И водителя своего ночью куда-то гонял. Тот под утро с пакетом вернулся. Пальцы сами нашли ручку в нагрудном кармане. Переложила её из левого в правый. Потом обратно. Я никого не жду. Ко мне никто не приходит в семь утра. Я вышла в коридор. Две медсестры из терапии стояли у поста с кружками и молчали. В семь утра у нас никто не молчит. Он сидел на синем пластиковом стуле у стенда «Профилактика гриппа», и стул под ним казался детским. Тёмное шерстяное пальто, мокрое от снега на плечах. Белый воротник рубашки. Ни логотипов, ни цепочек, ничего, что кричало бы о деньгах, но деньгами от него веяло так, что тётя Люба перевязала косынку. Руки сцеплены на колене. Красивые руки: длинные пальцы, без колец. Я всегда первым делом смотрю на руки — профессиональное. Ни телефона, ни газеты. Четыре часа он просто ждал. Он поднялся. Высокий, выше меня на голову. И молодой. Моложе меня — года двадцать четыре, двадцать пять. Тёмные волосы, коротко и аккуратно. На висках ранняя седина, не по возрасту. Лицо из тех, на которые в автобусе оборачиваются, а потом делают вид, что смотрели в окно. Только держался он не на двадцать пять. Будто давно привык, что в комнате ждут его слова. Светло-серые глаза смотрели спокойно и прямо, и он не отвёл взгляда, как обычно отводят, когда смотришь в ответ. На секунду его взгляд опустился. На мою руку. На кольцо. И вернулся. Я вдруг вспомнила про пучок, который съехал набок ещё к обеду. Про пятно от бетадина на рукаве. И разозлилась, что вспомнила. — Татьяна Сергеевна. Не вопрос. Голос низкий и ровный, будто каждое слово он сначала взвешивал. — Слушаю. — Мне нужно двадцать минут. Не здесь. Я оглядела его с ног до головы. Пальто. Часы, блеснувшие из-под манжеты. Спокойствие, которому не отказывают. — Дайте угадаю. Вы из службы безопасности банка, на меня оформили кредит, и чтобы его отменить, мне нужно продиктовать код из смс. Что-то сдвинулось у него в лице. Не улыбка: скорее улыбку он себе не позволил. — Код не нужен. — А, значит, наследство. Умер дядя в Канаде. — Почти. Я рассмеялась. У поста кто-то фыркнул в кружку. — Мальчик, у меня конец суток. Каких мошенников мы в райцентре только не видели, но вы первый, кто приехал лично. Да ещё такой молодой. Растёт смена. — Двадцать семь, — сказал он. — Что? — Мне двадцать семь. Не мальчик. Сказал без обиды, как поправляют ошибку в документе. Достал из внутреннего кармана конверт и протянул мне. Я не взяла. — Ординаторская, — сказал он. — Двадцать минут. Потом можете вызвать полицию, я дождусь. Он не уговаривал. Он предлагал сдать его полиции и, похоже, правда собирался дождаться. В ординаторской пахло растворимым кофе и хлоркой. И чем-то ещё. Жареным мясом. Тёплым хлебом. На столе рядом с журналом назначений стоял бумажный пакет. Из-под крышки контейнера шёл пар. — Это что? — Завтрак. — К столу он не подошёл, остался у двери. — Ночью здесь ничего не работает. Открыто только кафе при заправке на федеральной трассе. Водитель съездил к шести. До федеральной трассы сорок километров. — Вы на ногах с семи утра вчерашнего дня, — сказал он. — Санитарка говорит, вы с обеда не присели. Сначала поешьте. Я открыла рот и ничего не сказала. Он гонял водителя за сорок километров. В пять утра. Ради моего завтрака. Человек, которого я вижу впервые. — Если вы сейчас не скажете, что вам нужно, я позову охрану. Охраннику у нас шестьдесят восемь, но он очень старается. Он положил конверт на стол рядом с пакетом. Достал фотографию и развернул ко мне. Дача. Яблоня. Женщина лет тридцати в сарафане держит миску с вишней и смеётся в камеру. У женщины было моё лицо. Не похожее. Моё. Те же широкие скулы. Тот же излом брови. Та же ямочка на левой щеке, только у неё — от смеха, а я и не помню, когда в последний раз так смеялась. И она была красивая. Ухоженная, спокойная, счастливая. Как я, если бы мне выспаться лет десять подряд. Я отдёрнула руку от стола. — Это фотошоп. — Это Ирина Аверина. Девяносто восьмой год. Аверины. Эту фамилию знали даже у нас в райцентре: торговые центры в Челябинске, заводы и что-то ещё, о чём в новостях пишут со словом «миллиарды». — И? — Три недели назад Ирине понадобилось переливание. Её дочь Алиса пошла сдавать кровь. — Он говорил так же ровно, только фразы стали короче. — По группе Алиса не может быть её дочерью. Ни при каком раскладе. — Бывает. Ошибка лаборатории. — Пересдавали трижды. — Пауза. — Тридцать лет назад в роддоме перепутали двух девочек. Вы родились пятнадцатого марта. Алиса тоже. ---------- Глава 2. Полгода Мама сидела на табуретке в прихожей, в пальто и одном сапоге. Второй стоял рядом. Видимо, она начала разуваться и забыла, зачем. — Мам. Она подняла на меня глаза. Красные, но сухие. Я сняла с неё второй сапог. Повесила пальто. Отвела на кухню, усадила, налила воды. Тонометр лежал там же, где всегда: в ящике под хлебницей. — Сто шестьдесят на сто. Таблетку пила? — Тань, ты не представляешь, что я пережила за эти сутки… — Таблетку пила, спрашиваю? Она покачала головой. Я выдавила таблетку и вложила ей в ладонь. Руки делали всё сами. Мама проглотила таблетку и долго смотрела в стакан. — Помнишь, как тебе аппендицит вырезали? В первом классе. — Помню. Ты мандарины носила. — Тебе тогда кровь переливали. Я выписку забирала и прочитала. У нас с отцом первая группа. А у тебя вторая. — От двух первых вторая не родится, — сказала я. Это я знала ещё с колледжа. Просто никогда не примеряла к себе. — Я в роддом ходила. Заведующая отвела меня в сторонку и говорит: «Начнёте копать — заберут, и вашу, и ту, суды годами». — Мама прижала ладонь к груди. — Я неделю не спала, Тань. Неделю. А потом решила: вырастила же, не выкидывать же. Тянула тебя. Одна. Ты хоть знаешь, каково мне было? Каждый день смотреть на тебя и знать? Каково ей было. Я стояла у плиты и вдруг вспомнила. Ни с того ни с сего, отчётливо, как кадр. Мне шесть. Мама заплетает мне косы перед школой и смеётся: «Профессорша моя. Читать в пять лет научилась». Целует в макушку. А потом больница. Мандарины. И больше никаких кос. «Ты старшая, ты должна». «Что ты ноешь, посмотри, сколько у меня дел». «Умница» — только когда я мыла посуду, сидела с младшими, отдавала зарплату. Я думала, это потому, что родился Лёшка. Потом Наташка. Потому что отец ушёл и маме стало тяжело. А это потому, что в первом классе она прочитала выписку. — А грант? — спросила я. Мама моргнула. — Какой грант? — В медицинский. На третьем курсе колледжа. Мне дали грант. А ты сказала: «Шесть лет учёбы, Таня, а младшим кто поможет? Не будь эгоисткой». — Ну а что, неправда? — Она выпрямилась на табуретке. — Наташке нужно было в институт, Лёшке репетиторы… — Наташка бросила институт на втором курсе. Лёшка бросил колледж. — А я виновата?! — Голос у неё сорвался, и она схватилась за сердце. — Господи, я тебя растила, ночей не спала, а ты мне теперь грант какой-то… Давление, Тань. Опять поднимается, чувствую. Я смотрела, как она держится за грудь. И впервые видела не маму, у которой давление. Я видела, как вовремя оно поднимается. Я всё равно намерила ещё раз. Сто шестьдесят пять. Настоящее. Это и было хуже всего: давление у неё было настоящее. Просто приходило оно всегда кстати. — А эти… — Мама понизила голос и сразу перестала держаться за сердце. — Аверины. Они правда такие богатые? Он тебе говорил, какая она? Та девочка? Она. Девочка. Не «моя дочь». Но глаза у мамы загорелись так, как давно не загорались на меня. — Не говорил. — Ты узнай, Тань. И это… если они правда при деньгах, может, Лёшке помогут? Они же нам должны, по-хорошему. За всё. Я надела пуховик. — Ты куда? У меня давление! — Таблетку ты выпила. Через час перемерь. Если выше ста восьмидесяти — вызывай скорую. Раньше я бы осталась. Села бы рядом, гладила бы по руке, слушала бы, каково ей было. Я закрыла за собой дверь. Руки тряслись так, что я не сразу сунула ключи в карман. *** Квартиру на Ленина мы снимаем шестой год. Шестой год плачу за неё я. Денис лежал на диване с телефоном. В раковине горой лежала посуда. — О. Явилась. — Он не поднял глаз. — Я с утра не жрал, между прочим. — В холодильнике котлеты. — Холодные. Ты разогреть не могла перед сменой? Я смотрела на него. На растянутую футболку, на банку пива у дивана, хотя врач полгода назад сказал ему прямо: алкоголь, курение, лишний вес — вот причина, а не жена. Спермограмма лежала у меня в ящике с документами. Денис про неё знал. Денис делал вид, что не знал. — У Сереги, кстати, второй родился, — сказал он, листая ленту. — Я тебе говорил: на этих сутках своих ты так и останешься пустая. Раньше это било. Сегодня почему-то не ударило. Сегодня у меня в голове было лицо женщины с вишнями и мамино «каково мне было». Его телефон коротко дзынькнул. Денис быстро перевернул его экраном вниз. Я успела увидеть начало уведомления. «Кристина: ну ты придёшь или…» — Это с работы, — сказал Денис. У Дениса нет работы третий месяц. Я ничего не сказала. Пошла в ванную, включила воду и долго держала руки под горячей, пока трещины не перестали чувствоваться. Я хотела рассказать ему. Про подмену. Про маму. Про то, что меня, оказывается, тридцать лет растили «не выкидывать же». Но кому рассказывать? Ему? Я легла в куртке поверх одеяла, лицом к стене, и проспала до темноты. Проснулась в половине второго ночи. Денис храпел, телевизор мигал заставкой. На тумбочке лежали визитка и крем. Я не помнила, как достала их из кармана. Ирине осталось несколько месяцев. Я медсестра. Я знаю, что такое «несколько месяцев». Я знаю, как тогда смотрят на дверь: кто войдёт. Я вышла на кухню, закрыла дверь и набрала номер. Он ответил на втором гудке. Голос не сонный. Будто он не спал. Или будто ждал. — Да. — Что у неё? Пауза. Он понял сразу. — Поджелудочная. Четвёртая стадия. Метастазы в печени. Я закрыла глаза. Значит, не несколько месяцев. Если повезёт. — Химию делают? — Отказалась в сентябре. — Я приеду, — сказала я. — Один раз. Посмотрю на неё и уеду. Ничего не подпишу, ничего не возьму. Ясно? — Ясно. — И не надо за мной никого присылать. Я на автобусе. — Завтра в восемь я буду у вашего подъезда. — Я сказала… ---------- Глава 3. Умница Я не села. — Полгода чего? Ирина смотрела на меня с подушки снизу вверх, и всё равно казалось, что сверху вниз. — Жизни. Ты поживёшь здесь полгода. В этом доме. — Она перевела дыхание: каждая фраза стоила ей воздуха. — Не сиделкой. Не медсестрой. Дочерью. — У вас нет полугода. Сказала и пожалела. Не потому что жестоко. Потому что это была правда, и мы обе её знали. Ирина не обиделась. Уголок её рта дрогнул. — Медсестра, — сказала она. — Хорошо. Значит, сколько будет. Но завещание я пишу на полгода. Твоя доля. И пока ты не научишься с ней обращаться, все дела по ней ведёт Глеб. — Мне не нужна доля. — Знаю. Поэтому и даю. — Глеб ваш мне… Я осеклась. Брат? Мне? — Он единственный, кому я доверяю деньги, — сказала Ирина. — И единственный в этом доме, кто ничего у тебя не попросит. Она крутила на пальце кольцо. Оно болталось, проворачивалось камнем вниз, и она возвращала его обратно. — Нет, — сказала я. — У меня смены. Мама. Брат, сестра. Я приехала один раз, как и обещала. Посмотреть. — Посмотрела? — Посмотрела. Ирина помолчала. — Тебя муж хоть раз встречал после смены? — спросила она вдруг. Я открыла рот. Закрыла. Ни разу. За двенадцать лет ни разу. Я сорок минут иду от остановки по темноте, и ни разу. — Это не ваше дело. — Значит, нет. — Ирина закрыла глаза. — Я тридцать лет прожила, отрабатывая чужую доброту, Таня. Тридцать лет. Хватит одной из нас. Пальцы сами нашли ручку в кармане. Переложила её в другой. — А твоя мать… — Ирина открыла глаза. — Она знала? Вопрос пришёл как удар под рёбра, коротко и точно. Я подошла к капельнице и проверила скорость. Сорок капель. Нормально. — Это тоже не ваше дело. — Значит, знала. Я промолчала. Защищать было нечего, и всё равно я защищала. — Подумай до завтра, — сказала Ирина. — Я подожду. Пока ещё могу. Я вышла в коридор. Часов на комоде уже не было. Внизу, в холле, стояли два чемодана. Огромные, светлые, с золотыми замками. Рядом на подлокотнике кресла сидела девушка в объёмной белой куртке и тёмных очках. В помещении. В пасмурный день. Она стянула очки, когда я спустилась. Я видела это лицо всю жизнь. Не своё. Мамино. Мамин нос, мамин подбородок, мамина привычка наклонять голову набок. Только без морщин, без усталости, без тридцати лет хлебозавода. Алиса. Зрачки у неё были огромные, на всю радужку. Пальцы барабанили по колену и не останавливались. Я узнала это сразу. В райбольнице такие руки бывают у тех, кого привозят в три ночи. — О. — Она оглядела меня с головы до ног. Медленно. — Так вот ты какая. Настоящая. — А ты Алиса. — А я Алиса. — Она рассмеялась, высоко, неровно. — Ну и как тебе тут? Нравится? Забирай. Всё забирай. Дом, маму, этих… — она махнула рукой куда-то наверх. — Тридцать лет они меня тут держали. Талант мой гнобили. Ты знаешь, что я дизайнер? Ты вообще знаешь, что такое дизайн? — Знаю. — Сомневаюсь. — Она снова оглядела мой свитер. — Но ничего. Тебе тут шмотки купят. Он купит. — Кивок мне за спину. Я обернулась. Глеб стоял у двери в гостиную. Когда он подошёл, я не услышала. — И родне своей передай, — сказала Алиса, глядя на меня. — Я им никто. Пусть не звонят. Мне хватило вашей нищеты по фотографиям. Нашей. Мама, Лёшка, Наташка. Её мать. Её брат. Её сестра. — Передам, — сказала я. — Алиса, машина ждёт, — сказал Глеб. — Ой, конечно. Глеб всё за всех решил. — Она встала, качнулась, поймала равновесие на ручке чемодана. — Знаешь, что смешно, Настоящая? Ты думаешь, он тебе брат? У меня что-то сжалось внутри. — Его папа из детдома взял, — сказала Алиса нараспев. — Как щенка породистого. Чтобы было кому компанию тащить, пока мы с Кирюшей отдыхаем. Он тут такой же чужой, как ты. Даже больше. Тебя хотя бы кровь пустила. Она надела очки и потащила чемоданы к выходу. Водитель перехватил их у порога. Дверь закрылась. В холле было так тихо, что я слышала, как тикают часы на стене. Я стояла и не смотрела на Глеба. Не могла. Не брат. Всю дорогу я твердила себе «брат». У шарфа твердила. В машине твердила. Это было как перила, за которые держишься на скользкой лестнице. Перила убрали. Внутри было и облегчение, такое резкое, что стало стыдно. И стыд, такой горячий, что я почувствовала его на щеках. И ещё что-то. Детдом. «Как щенка». «Проект». Часы циферблатом вниз. Я подняла глаза. Он стоял так же, как стоял, когда Ирина попросила его выйти. Ровно. Спокойно. Только пальцы правой руки лежали на левом запястье, там, где обычно были часы. Часов не было. Обратно он вёз меня сам. Я снова села назад. Километров тридцать мы молчали. Потом я спросила: — Вы знали, что она попросит? — Да. Сразу, без паузы. Почему-то я ждала, что он соврёт. — И вы хотите, чтобы я согласилась? Пауза. Дворники смахнули снег с лобового. Раз. Два. — Нет. Я засмеялась. Нехорошо засмеялась. — Ну конечно. Я вам мешаю. — Слова выходили сами, острые, будто я точила их всю дорогу. — Вы же тоже тут… не родной. Сколько лет вы это место зарабатывали? А теперь приезжает настоящая, по крови, и всё… — Ты понятия не имеешь, чего я хочу. Тихо. Не громче, чем раньше. Но он сказал «ты». Я замолчала. В зеркале я видела только его глаза. Они смотрели на дорогу. Он помолчал. Потом добавил, уже ровно: — Простите. Вы. И больше не сказал ни слова до самого моего подъезда. Я поднималась по лестнице и думала, что ударила его туда, куда меня саму бьют всю жизнь. «Не родной». И сделала это нарочно. Мне было противно от себя до тошноты. Лёшка позвонил в девять вечера. По первому его «Тань» я поняла всё. — Сколько? — Тань, ты только не ори… ---------- Глава 4. Комната сиделки — На полгода? — Денис оторвался от телефона. — В смысле на полгода? Я застёгивала сумку. Одну, спортивную, с которой когда-то ездила на курсы повышения квалификации. Больше мне брать было нечего. — Я же объяснила. Она умирает. Хочет, чтобы я пожила рядом. — А я? Я тут что, сам должен? — Он сел на диване. — Жрать кто будет готовить? За квартиру кто платит? — За квартиру я переведу. Как всегда. — Как всегда, — передразнил он. — Ты вообще, Тань, нормальная? Бросаешь мужа ради какой-то бабки, которую видела один раз? — Это не какая-то бабка. Это моя мать. — Твоя мать на хлебозаводе. Я промолчала. Сложила в боковой карман зарядку и крем с пантенолом. Крем я так и не открыла. Денис посмотрел на меня. Потом в телефон. Что-то набрал. Я видела, как у него меняется лицо, пока он листает. Медленно. Так читают выигрышный лотерейный билет. — Аверины, — сказал он. — Это которые «Аверин-групп»? Торговые центры? — Да. — Зай. — Голос у него стал другим. Мягким, тёплым, каким не был года три. Он встал, подошёл, обнял меня со спины. От него пахло вчерашним пивом. — Зай, ну ты чего сразу не сказала? Ну конечно надо ехать. Мать есть мать. Я же не зверь. Я стояла в его руках и ничего не чувствовала. Совсем ничего. — А мне можно с тобой? — сказал он мне в волосы. — Ну, поддержать. Муж всё-таки. — Нет. — Ну ладно, ладно. Потом. — Он поцеловал меня в макушку. — Ты только там это… узнай насчёт доли. Ну, как оформляется, на кого. Мы же семья. Всё общее. Телефон у меня в кармане завибрировал. Лёшка. — Тань! — Он почти кричал. — Тань, мне позвонили из конторы! Сказали, всё закрыто! Вообще всё, до копейки! Тань, ты как это… — Не я. — А кто? Я не ответила. В трубке зашуршало, и голос сменился. — Танечка, — сказала мама. — Это правда? Они закрыли? Сразу, за один день? — Правда. — Господи. — Пауза. — Слушай. Раз они так могут… Может, ты и про Наташку им скажешь? Ей бы в санаторий, после всего. Врач сказал, нервы. И мне бы зубы, ты же знаешь, у меня мост… Я положила трубку. Не сказав ни слова. Впервые в жизни. Потом долго смотрела на чёрный экран. Руки дрожали. *** В воскресенье в восемь у подъезда стояла чёрная машина. Я села назад. Сиденье уже было тёплым. Он не поздоровался, только посмотрел в зеркало. Коротко, будто проверял, всё ли со мной в порядке. Потом тронулся. Сто километров мы молчали. Но это было уже не то молчание, что в первый раз. Не враждебное. Скорее осторожное. Мы оба помнили, что было сказано в прошлый раз, и оба не знали, что с этим делать. На въезде в город я сказала: — Спасибо. За Лёшку. — Не за что. — Есть за что. Четыреста двадцать тысяч. — Это не долг. — Для меня долг. Он ничего не ответил. Только пальцы на руле на секунду сжались сильнее. *** Ирина в этот раз сидела. Подушки за спиной, плед на коленях, платок на голове светлее, чем в прошлый раз. На тумбочке у кровати стоял нетронутый стакан сока. — Глеб сказал, ты хочешь отработать, — сказала она вместо приветствия. Я покосилась на Глеба. Он стоял у окна и смотрел в сад. — Хочу. — Хорошо. — Ирина кивнула. — Значит, сделка. Ты работаешь на меня полгода. Мои правила, мои задания. Без обсуждений. Согласна? — Какие задания? Я могу ставить капельницы, перевязки, обработку пролежней, я… — Нет. — Что — нет? — К моему лечению ты не подходишь. — Голос у неё стал жёстким, тем самым, от которого хотелось выпрямиться. — Для этого есть Марина. И врачи. Ты здесь не медсестра. — А кто? — Работница. На моих условиях. — Ирина посмотрела на меня в упор. — Первое задание: завтра ты пишешь заявление об увольнении. У меня отнялся язык. — Что? — Заявление. Об увольнении. По собственному. — Вы с ума сошли? — Голос сорвался. — Это моя работа. Двенадцать лет. Я там… это единственное, что у меня… — Именно, — сказала Ирина. — Единственное. Двенадцать лет на суточных сменах за тридцать тысяч. Трещины до мяса. Чужие смены, потому что у всех дети, а у тебя нет. — Она чуть подалась вперёд. — Ты сказала «отработаю». Сделка есть сделка. Или ты своё слово не держишь? Это было нечестно. Она била в то единственное, чем я гордилась. Я держу слово. Всегда. Даже когда не надо было. — Это жестоко, — сказала я. — Это работа. — Ирина откинулась на подушки, и я увидела, сколько сил ей стоил этот разговор. Пальцы на пледе мелко дрожали. Кольцо провернулось камнем вниз. — Иди. Тебе покажут комнату. Я развернулась. У двери остановилась. — Вы такая же, как моя мать, — сказала я, не оборачиваясь. — Только платите больше. За спиной было тихо. Долго. — Возможно, — сказала Ирина. — Иди. Комнату мне показывала Марина. Она шла по коридору второго этажа неспешно, рассказывала, где что, когда в доме обед, как зовут повара. Голос у неё был приятный, ровный. От неё пахло теми же дорогими духами, что и в прошлый раз. Она открыла дверь в конце коридора. Комната была огромной. Окно во всю стену, кровать, на которой можно спать вчетвером. Ванная в белом мраморе. — Ирина Андреевна велела сюда, — сказала Марина. — Это бывшая комната Алисы. Здесь, конечно, всё переделали, не волнуйтесь. Я стояла на пороге и не могла заставить себя войти. Её комната. Тридцать лет здесь жила девочка, которая должна была жить в хрущёвке на Ленина. А я жила там. И вот теперь мне предлагают её место. Её кровать, её окно, её тридцать лет. — А есть что-то поменьше? — спросила я. Марина чуть приподняла брови. — Поменьше? — Рядом с Ириной. Чтобы слышать, если ночью что-то. — Ирина Андреевна просила, чтобы вы не… — Я знаю, что она просила. Я просто хочу слышать. Марина помолчала. Потом улыбнулась мягко, понимающе. ---------- Глава 5. Тишина за стеной Заявление я писала в ординаторской, за тем же столом, где неделю назад лежала фотография женщины с вишнями. «Прошу уволить меня по собственному желанию». Ручка дважды прорвала бумагу. Пришлось переписывать. Главврач подписал не глядя. Он вообще на меня не смотрел. Сказал только: «Жаль. Хорошая ты сестра, Гусева. Таких больше не делают». И снова уткнулся в бумаги, потому что в девять у него была планёрка, а у меня с этой минуты не было ничего. Тётя Люба ждала в коридоре со шваброй. Она уже всё знала: в райбольнице все всё знают раньше тебя. — Ну? — спросила она. — Подписал. Она поставила швабру к стене, вытерла руки о халат и обняла меня. Крепко, как обнимают на вокзале. — Иди, Тань, — сказала она мне в плечо. — Иди и не оглядывайся. Хоть одна из нас отсюда выберется. Я вышла на крыльцо. Мокрый снег, две «Лады», скорая. И чёрная машина у самого входа. Он стоял, прислонившись к двери, без шапки, руки в карманах пальто. Ждал. Я подошла. Он открыл мне заднюю дверь. Я посмотрела на неё. Потом обошла машину и села вперёд. Он ничего не сказал. Сел за руль, завёл мотор. Мы выехали на трассу, и только тогда я поняла, что плачу. Не всхлипываю, не рыдаю, просто слёзы текут сами, как вода из незакрытого крана, а я сижу и смотрю на белые поля. Двенадцать лет. Двенадцать лет ночных смен, Валер с рассечёнными бровями, тёти Любы, чая из пакетиков в три часа ночи. Это было плохо. Это было тяжело. Это было моё. Он молчал. Не утешал, не говорил «всё будет хорошо», не протягивал платок. Просто на заправке остановился, вышел и вернулся с двумя стаканами. Один поставил в подстаканник с моей стороны. Кофе с молоком. Без сахара. Я пью именно такой. Никому не говорила. — Откуда вы знаете? — спросила я хрипло. Он помедлил. Секунду. — Вы отдали сменщице завтрак. А пустой стакан из-под кофе в мусорке ординаторской был ваш. С молоком, без сахара. Санитарка сказала, вы всегда такой пьёте. Он видел пустой стакан в мусорке. Видел и запомнил. Я обхватила кофе ладонями. Тепло пошло в пальцы, в трещины. До самого дома мы так и не сказали ни слова. Но плакать я перестала. *** Вечером я пришла к Ирине. — Задание выполнено. Она лежала, глаза полуприкрыты. Кивнула, не открывая их. — Хорошо. Второе задание: спать по восемь часов. Каждую ночь. Отчитываться утром. Я засмеялась. Зло, нехорошо. — Вы серьёзно? Я двенадцать лет сплю по пять. Через сутки по четыре. — Значит, научишься. — А если не смогу? — Значит, будешь лежать с закрытыми глазами восемь часов. — Она приоткрыла один глаз. — Я заметила, что ты сегодня на ужине съела всё. Это хорошо. Это зачтётся. Я хотела огрызнуться и не нашла чем. Посидела немного. В комнате пахло лекарствами и мандаринами: кто-то оставил на тумбочке вазу. Ирина их не ела, просто любила запах. — Можно спросить? — Спрашивай. — Почему он всегда сидит с краю? За столом. И не берёт последнее. Ирина долго молчала. Кольцо на её пальце провернулось камнем вниз, она вернула его обратно. — Ему было двенадцать, — сказала она наконец. — Олимпиада по математике, областная. Он занял второе место. Виктор сказал: «За стол садятся те, кто приносит результат». И неделю Глеб ел на кухне. С прислугой. Двенадцатилетний мальчик. У меня что-то сжалось внутри. — А вы? — А я ночью приносила ему пирожки. В комнату. Чтобы Виктор не видел. — Она отвернулась к окну. — Больше ничего не могла. Ничего. Мы помолчали. — Он с тех пор так и сидит, — сказала Ирина. — С краю. Будто его в любой момент могут снова отправить на кухню. Двадцать семь лет, вся компания на нём, а он не берёт последний кусок. Я вспомнила его удивлённый взгляд за ужином. «Вы тоже не ели». Будто никто не замечал, ест он или нет. — Иди спать, — сказала Ирина. — Восемь часов. Это задание. Позвонила мама. В девять, когда я уже лежала. — Ты уволилась?! Значит, тётя Люба кому-то сказала. Кому-то, кто сказал маме. — Да. — Ты с ума сошла? А кто нам помогать будет? Наташке деньги на санаторий, мне на зубы… — Мам… — Ты теперь у них, да? Как сыр в масле? А мы тут как хочешь, да? Родная мать, которая тебя тридцать лет… — Мам. — Я села на кровати. Пальцы нашли ручку в кармане халата, переложили. — Я больше не буду переводить Наташке деньги на санаторий. Тишина в трубке. — Что? — Наташке двадцать четыре года. Она здорова. Врач сказал «нервы», а не «санаторий». Пусть устроится на работу. — Ты… ты как со мной разговариваешь? — Нормально разговариваю. — Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Тебе на зубы — переведу, когда будет из чего. А деньги на санаторий — нет. — Неблагодарная, — сказала мама очень тихо. — Ты всегда была неблагодарная. Я знала, что так будет. С первого дня знала. И положила трубку. Я сидела на узкой кровати, сжимая телефон так, что побелели пальцы. За стеной тихо шипел концентратор Ирины. «С первого дня знала». С какого первого дня, мам? С того, когда прочитала выписку? Восемь часов в ту ночь не вышло. Я лежала с открытыми глазами, слушала за стеной концентратор и прокручивала мамино «с первого дня». Уснула только к трём. Я проснулась от тишины. Не сразу поняла, что не так. Потом поняла: за стеной не было звука. Не было дыхания. Концентратор шипел, как всегда, ровно, а вот Ирину я больше не слышала. Я уже привыкла различать сквозь стену её дыхание: тяжёлое, с присвистом. Сейчас было тихо. Я посмотрела на часы. Три сорок. Я была у неё раньше, чем успела подумать. Ирина лежала на спине, голова откинута. Губы с синевой. Дыхание редкое: раз, пауза, долгая, слишком долгая, ещё раз. Я наклонилась, подняла ей веко. Зрачок как булавочная головка. ---------- Глава 6. Через зал — Вы думаете, это я? Голос у меня сел. Я сама его не узнала. Глеб не отвёл взгляда. — Нет. — Тогда зачем… — Я спрашиваю, кто. — Он говорил тихо, но в коридоре было так тихо, что слышали все. — Вы единственная в этом доме, кто понимает, что произошло. Вы увидели второй пластырь за минуту. Сомову понадобилось бы полчаса. Сомов кашлянул и уткнулся в блокнот. Глеб повернулся к Кириллу. — Если бы Таня хотела ей навредить, ей достаточно было не проснуться в три сорок. Ничего не делать. — Пауза. — А ты, значит, в час ночи слышал шаги. — Слышал. И что? — Значит, ты тоже не спал. — Глеб смотрел на него спокойно, почти с интересом. — Твоя комната в другом крыле. Чтобы услышать шаги в этом коридоре, надо быть в этом коридоре. Что ты здесь делал в час ночи? Кирилл моргнул. Посмотрел почему-то на Марину. Быстро, на долю секунды. Потом на свои тапки. — Воды ходил попить. — Кухня на первом этаже. Кирилл ничего не ответил. Запахнул халат и ушёл к себе, не попрощавшись. — Глеб абсолютно прав, — сказала Марина. Она подошла ко мне и мягко сжала мою руку. — Танечка, прости. Мы все перенервничали. Конечно, это не ты. Наверное, я сама… Господи, я столько не спала, может, я перепутала, может, утром наклеила новый и забыла снять старый… — Вы сказали, что меняли при Ирине, — сказала я. — Один. Марина моргнула. — Да. Да, конечно. Я просто… я не знаю, что думать. Глеб посмотрел на неё. Коротко, без выражения. Потом на Сомова. — Код сейфа сменить сегодня же. Новый — только у вас и у меня. В коридоре второго этажа к вечеру поставят камеры. Пластыри с этого дня меняют вдвоём, с записью в журнал. — Глеб, это же… — начала Марина. — Это порядок. Он развернулся и пошёл к лестнице. На ходу, не оборачиваясь, сказал: — Таня. Идёмте. На кухне никого не было. Он поставил чайник, достал две чашки. Я стояла у окна и не могла согреться. Адреналин уходил, и руки начали трястись так, будто это у меня был передоз. Он поставил передо мной чай. Сладкий: я почувствовала по запаху. — Я не пью сладкий. — После такого надо. — Это вам Ирина сказала? Или вы в мусорке подсмотрели? Он чуть наклонил голову. Не улыбнулся, но где-то рядом с улыбкой. — Это я на первом курсе прочитал в учебнике по первой помощи. — Пауза. — Пейте. Я выпила. Сладко и горячо. Руки стали дрожать меньше. — Вы правда подумали, что это я? — спросила я. — Хоть на секунду? Он долго смотрел на меня. — Нет. Ни на секунду. — Голос стал тише. — Я подумал, что если бы вас здесь не было, её бы не было уже утром. Я не знала, что на это сказать. Поэтому сказала то, что думала: — Кто-то наклеил ей второй пластырь. — Да. — Это не случайность. — Да. — Вы знаете кто? Он помолчал. — Пока нет. Но узнаю. Он забрал у меня пустую чашку. Посмотрел на меня внимательно, как тогда, в коридоре больницы. Будто читал. — Сколько вы спали? — Сорок минут. — Тогда второе задание Ирины на сегодня ещё не выполнено. — Он кивнул на дверь. — Идите спать. — Я не усну. Я буду слушать стену. — Не будете. — Он сказал это так, будто это было решено где-то без меня. — Я посижу у неё. До вечера. Если что-то изменится, я разбужу. — Вам надо на работу. — Работа подождёт. — Ничего у вас не ждёт. Вы сами говорили. Он не ответил. Просто взял свою чашку и пошёл наверх, к Ирине. Я поднялась к себе. Легла поверх одеяла, лицом к стене. За стеной шипел концентратор. И ещё я слышала, как скрипнуло кресло: тяжело, когда в него сел взрослый мужчина. Он там. Я закрыла глаза. И проспала девять часов. *** Глеб Ирина проснулась к полудню. Он сидел в кресле у окна, с ноутбуком на коленях, хотя за два часа не прочитал ни строчки. — Глебушка, — сказала она хрипло. — Иди работай. Я живая. — Я знаю. — Она спит? — Спит. Ирина долго смотрела на него. Взглядом, который он помнил с двенадцати лет: так она смотрела, когда ставила на тумбочку тарелку с пирожками и делала вид, что ничего не происходит. — Ты её любишь, — сказала она. Он не ответил. — Ты же помолвлен, дурак, — сказала Ирина тихо. — Ты женишься на этой пустышке Ланской ради голосов в совете. Как я когда-то вышла за Виктора ради долгов отца. Я тебе говорила: не смей. — Это решённый вопрос. — Ничего не решено, пока я жива. — Она закрыла глаза. — А я пока жива. Благодаря ей. Он смотрел в окно. Там, в хозяйственном дворе, водитель счищал снег с машины. — Она замужем, — сказал он. — За кем? За тем, кто ни разу не встретил её после смены? Он промолчал. Кольцо на пальце Ирины провернулось камнем вниз. Она не стала его поправлять. *** Через четыре дня Ирина дала третье задание. — В субботу юбилей компании. Тридцать лет. Ресторан, партнёры, пресса. Ты идёшь. — Нет. — Идёшь. В платье, которое выберешь сама. Не я. Не Марина. Сама. На свои деньги со счёта, который я тебе открыла. — Я не трону эти деньги. — Тогда пойдёшь в пуховике. — Ирина пожала плечами. — Задание есть задание. Как выполнить — решай. Пуховик на юбилее компании. Среди партнёров и прессы. *** В пятницу я поехала в торговый центр. В «Аверин Плазу», потому что другого в городе не было. Ходила по этажам два часа. Смотрела на цены и выходила из магазинов, не раздеваясь. В последнем магазине продавщица, девочка лет двадцати, посмотрела на мои кроссовки, на пуховик, и вместо того, чтобы отвернуться, вдруг спросила: — Вам на праздник? — На юбилей. Компании. — А цвет какой любите? Я растерялась. Какой цвет я люблю? Никто не спрашивал. Я носила то, что было на распродаже, что практично, что не маркое. — Не знаю, — сказала я. ----------