Перед бушующими красками Мия Вайти Нико - деревенский художник без амбиций. Кики - дизайнер из столицы с четким карьерным планом. Что их может связывать? Искусство? Первая любовь? Или маяк среди шторма? ♡Теплый любовный роман с юмором, горами и красками. Наливайте чаёк и пусть брызги красок летнего курортного города раскрасит ваше настроение в хмурый день. ♡Третий роман про мужественное семейство в горах. Ps: Никаких откровенных сцен и доборый финал - можно читать, когда сын второклашка рядом делает уроки, или мама в очередной раз пилит тебя, чтобы бросила читать свои романчики и занялась делом😅 ==================== Пролог. Маяк Надежды Наш дом не знал ярких пятен. Аккуратные матовые обои по всей квартире. Серого цвета. Когда это еще не было модно. Светлая мебель тон-в-тон в каждой комнате. Я почти физически страдала в нашей квартире, потому что ощущала это отсутствие цвета как мрачную пропасть. Мой отец руководил передовой лабораторией в политехе, мама была доцентом кафедры математики в универе. Книги стояли на полках строго по высоте, аккуратно обернутые в белые листы бумаги с подписанными каллиграфическим подчерком корешками, шторы висели с выверенным шагом складок, а настенный календарь делил мою жизнь на олимпиады, подготовительные курсы и часы зубрежки. Эмоции у нас дома считались досадным сбоем в работе вычислительной машины. «Чувства нерациональны. Они расходуют ресурс мозга вхолостую». А за порогом этого стерильного аквариума разбрызгивал краски переживаний Нико Берген. Нико был стихией, нарушающей все известные законы термодинамики. Он не признавал полутонов, не фильтровал то, что говорил, ходил в драных кедах с разноцветными шнурками и обладал невыносимой для подростков непосредственностью, не знавшей смущения и не признававшей авторитета толпы. И куда бы меня не занесла моя душа, бастующая против цифр, он бегал за мной по всем набережным, пустырям и стройкам Ичима. Нет, не как послушная собачонка. Назвать Нико «собачонкой» не повернулся бы язык ни у кого. Скорее — как дикий, неуправляемый волчонок. Он не клянчил ласки, не выпрашивал одобрения. Он просто дышал со мной одним воздухом, деля пополам каждую безумную выходку. Для девочки, выросшей среди чертежей и штангенциркулей, Нико был живым огнем. Втайне даже от себя я задыхалась от восторга, глядя, как он без тени сомнения мажет пальцем чистый кобальт прямо на картон, как запрокидывает голову навстречу ливню и хохочет во все горло, случайно разлив краски на рукав белоснежной рубашки. Мы залезали на крыши заброшенных портовых элеваторов, мечтая закатать шершавый серый бетон под гигантские муралы, и нас гоняли сонные сторожа с собаками. Расписывали друг другу джинсовки и худи водостойкими термокрасками так дерзко, что у наших матерей холодели волосы при взгляде на этот взрыв неона: на моей спине красовалась изящная фуксиево-золотая бабочка, а на его плече — тонкий геометрический волчонок из ломаных серебряных линий. Мы тайком отправляли свои бунтарские работы на академические детские выставки — жюри из престарелых художников морщилось и никогда не давало нам первых мест за «нарушение классического канона», зато у наших стендов всегда толпилась шумная публика, и мы неизменно уносили призы зрительских симпатий. Я была бунтарем, потому что хотела доказать родителям, что мир держится вовсе не на цифрах, Нико был бунтарем, потому что просто не мог им не быть. Нам было по четырнадцать. В Ичиме только что открыли новенькое стеклянное здание – новый корпус Детской школы искусств — помпезное, серое, облицованное бездушным керамогранитом, на которое городские власти угрохали квартальный бюджет. Внутри все было казенным, унылым и пахло свежей штукатуркой. А в просторном фойе стояла огромная белая перегородка — шесть метров в длину и три в высоту, предназначенная под «Доску почета юных дарований». Идея родилась у меня. Я не могла ничего поменять в своем «стерильном» доме. Но за его пределами я решила рискнуть. — Она мертвая, Нико, — прошептала я, глядя на этот белый, пустой монолит. — Белый цвет без тени — это визуальная смерть. Здесь должно быть море. Настоящий шторм. Нико посмотрел на меня так, будто я подарила ему крылья. Его серо-зеленые глаза стали почти стальными и в них заиграли искры. — Будет тебе шторм, Кики. В субботу вечером, когда сторож ушел в свою каморку смотреть футбол, мы пролезли через форточку туалета на первом этаже. С собой у нас было два рюкзака, набитых банками со строительной фасадной эмалью, колерами и широкими малярными валиками, которые Нико утащил из гаража своего брата Брая. Мы начали работать в темноте. Нико подсвечивал стену держа во рту карманный фонарик. Это было безумие. Мы не просто рисовали — мы сражались со стеной. Нико широкими, размашистыми ударами валика швырял на штукатурку тяжелый, плотный ультрамарин и сажу, создавая ревущую бездну волн, брызгал кисточкой, порождая шипящие прожилки пены, в прыжке наносил штрихи стремительно падающих звезд. Я, стоя на шаткой стремянке, тонкой кистью выводила геометрически точный маяк на скале, прорезающий тьму лучом лимонного неона. В какой-то момент стремянка подо мной покачнулась. Я взвизгнула, полетела вниз, задев открытую банку с ярко-бирюзовой краской. Нико метнулся вперед, поймал меня на лету, и мы оба с грохотом рухнули на паркет. Банка опрокинулась следом. Бирюзовая густая эмаль живописным гейзером плеснула на нас обоих. Мои пепельные волосы превратились в гнездо цвета морской волны, белая футболка Нико промокла насквозь, со щеки стекало густое пятно лазури, а на новеньком дубовом паркете растекалась лужа размером с небольшое озеро. Мы сидели на полу, перемазанные с ног до головы, задыхаясь от удара, смотрели друг на друга — и вдруг Нико прыснул со смеху. Я зажала рот ладонью, пытаясь сдержаться, но через секунду мы уже катались по полу, корчась от беззвучного, истерического хохота. Он пальцем нарисовал мне бирюзовую полосу поперек носа, а я влепила ему краской прямо в лоб. Мы были счастливы, как никогда в жизни. Это был наш общий шедевр. ---------- Глава 1. Тяжелый арт Дизайнеры по долгу службы знают всё о сочетании цветов. Но наш офис был жемчужно-белым. «Мы должны быть как чистый холст, клиент должен понимать, что он может нарисовать здесь любые мечты». Но если мечты столичных заказчиков поразительно похожи, и строго соответствует быстрым трендам, то быть ведущим дизайнером в архитектурном бюро города-курорта — это постоянные эмоциональные качели. Никогда не знаешь, что тебе достанется завтра: оформлять особняк на тысячу квадратов в стиле «ампира братков из девяностых» с золочеными унитазами и лепниной или выжимать свет из микростудии на тридцать метров с потрясающим видом на море в стиле бескомпромиссного ультраминимализма. Но я была профессионалом. Годы столичной Академии и фамильная выучка сделали из меня воительницу и ваятельницу прекрасного: я была предельно убедительной для заказчика и умела из любого, даже самого безвкусного запроса сделать конфетку. Причем такую, которая отлично смотрелась бы на развороте интерьерного глянца и оставалась при этом удобной и функциональной для реальной жизни. Но с моим последним клиентом воевать не пришлось, потому что он был настоящим подарком для любого дизайнера. Ультрасовременный особняк в триста квадратов на берегу: панорамное остекление, полированный белый бетон, темное дерево и много воздуха. Сам хозяин — крупный столичный банкир — не мелочился, но и не швырял деньги на ветер. Он позволял мне творить, не велся на сиюминутную моду и доверял моим чертежам. Единственное, что требовал — это срочность. Поговаривали, что он купил этот дом в начале апреля за пару дней, причем с огромной скидкой. И очень хотел на летние каникулы привезти семью на отдых. Другие дизайнеры бы замахали руками, подготовить такой дом для жизни за два месяца – даже при учете того, что он не требовал капитального ремонта, просто не реально. Но я управилась за шесть недель. Объект был почти готов и оставалось лишь расставить декор, и во мне разливалось приятное чувство отлично проделанной работы. Поэтому, когда руководитель бюро попросила меня зайти, я не ждала подвоха. Моя начальница Гарриета была женщиной за сорок и вполне могла бы в соответствии со статусом именоваться по имени-отчеству. Но она никогда не разрешала подчиненным называть себя никак иначе кроме как по имени и на ты. Хотя мы могли бы называть её хоть груздем, это совершенно не меняло её сущность сильной и властной женщины, которая сделала наше бюро неофициальным монополистом в регионе на традиционно мужском рынке архитектурно-дизайнерских услуг. Она сидела с непроницаемом видом в своём огромном кабинете за внушительным стеклянным столом, медленно водя мышкой и даже не подняла на меня глаз от своего снежно-белого двадцати семи дюймового монитора. — Клиент хочет обставить дом «тяжелым артом», — без предисловий объявила она. На языке нашего бюро это значило одно: никаких интерьерных постеров, интерьерной мазни или нейтральных абстракций в тон шторам, которые покупают метрами в мебельных салонах. Человек созрел для подлинников с музейным потенциалом и готов потратить круглую сумму на то, что действительно обладает художественной ценностью. Я усмехнулась: — А он в курсе, что Рембрандта из музея я для него стаскивать не стану? Даже за двойной гонорар? Начальница ценила мой юмор, и я знала, что внутренне она улыбнулась. Но вслух она лишь сухо парировала: — Кики, тебя же не надо учить. Обзвони наших галеристок и твоих давних друзей. В прошлый раз с пентхаусом возле порта у тебя вышло превосходно. Я тихо вздохнула, вспоминая тот «прошлый раз». Тогда я выкупила несколько масштабных полотен у своего бывшего одногруппника. Но сейчас обращаться к нему было пустой тратой времени. Парень быстро поймал местную звезду, на него посыпались коммерческие заказы от приморских ресторанов и гостиниц, и с приходом больших денег он стал утрачивать искру, которая отличала вечное искусство от дорогой интерьерной мазни. Но Гарриете об этом знать не обязательно. Поэтому я сложила пальцы пистолетом, шутливо впустила воображаемую пулю в воздух, и убирая свой ствол в невидимую кобуру уверено сказала: — Будет сделано, шеф! Гарриета на секунду взглянула на меня, не меняя положения головы, и улыбнулась одним уголком рта. И продолжила дальше работать, показывая, что разговор окончен. *** Если заказчику нужно «искусство-преискусство» — в Ичиме есть три официальных пути. Первый — галерея «Наследие» под руководством почтенной Алгины Гилиновны. Я именовала ее – «Музейный смотритель». Почтенная дама в бархатных жакетах, пахнущая лавандой, до сих пор выставляла безукоризненно написанные, но безнадежно архаичные полотна в тяжелых золоченых рамах. Для современного дома из бетона и стекла это было равносильно установке пузатого самовара на индукционную плиту. Второй — арт-пространство «Current Therapy» дерзкой Исти. Он проходила у меня под кодовой кличкой «Модница». Женщина без возраста, хищная жена влиятельного местного функционера меняла экспозиции каждые две недели, продавая не искусство, а хайп: неоновые надписи, размазанный по холсту гипс и концептуальные кучи металлолома, под которые подавали бесплатное игристое. Через полгода этот шлак забудут даже те, кто его купил. И третий путь — галерея «Штрих» Валески Лукасовны. Про себя я звала ее не иначе как «Акула». Элегантная хищница в дорогих брючных костюмах мужского кроя, с ледяным взглядом и международными связями. Валеска драла с коллекционеров тройную цену, но обладала дьявольским чутьем на вещи, которые переживут века. Попасть к ней на стенд означало получить пожизненный билет в историю искусств. ---------- Глава 2. Плотность ультрамарина Тот, кто создавал дизайн-проект наших гор, точно был гением. Составив самый подробный опросник людей, которые здесь живут, он создал пространство под стать их характерам. Четкие сердито-серые линии обрывов сменялись мягкостью малахитовых холмов, реки не журчали нежным голосом, а рычали как разъярённый снежный барс. Даже солнечный свет здесь падал иначе — не рассеивался в испарениях магнолий, а резал пространство четкими геометрическими плоскостями, превращая тени вековых сосен в глубокие колодцы чистого индиго. Дорогу до дома Нико я прекрасно знала. Дача моих родителей была неподалёку, и в детстве мы с утра до вечера гоняли по дорогам и бездорожью на великах туда и обратно, наматывая сотни километров. Но сейчас я профессиональным взглядом отметила, как удачно родовое шале Бергенов вписали в ландшафт. Оно будто возникло на поляне внезапно — монолитное, пахнущее нагретой на солнце смолой лиственницы и остывающим серым камнем. Этот дом не пытался спорить с хребтом; он словно вырос прямо из скальной породы, укоренившись здесь задолго до того, как люди придумали чертежи и кадастровые границы. Едва я ступила на широкое крыльцо, как тяжелая дубовая дверь распахнулась. — Кики! Деточка, глазам своим не верю! Мама Бергенов шагнула навстречу, и мир вокруг мгновенно наполнился осязаемым, почти физическим теплом. От нее пахло сдобным тестом, сушеной мятой и нагретым хлопком кардигана. Ее объятия были крепкими и искренними, а в огромных зелено-серых глазах плескалась та самая безоговорочная любовь, от которой в моем собственном профессорском доме всегда уклонялись, как признака душевной слабости. — Проходи скорее! Ты к Нико? Он буквально пару минут до тебя приехал, такой взъерошенный, сразу в мастерскую полетел, даже чаю не выпил. Она сунула мне в руки тяжелую керамическую кружку с густым сбором чабреца и лесной ежевики, от которой поднимался ароматный витой пар, и легонько подтолкнула к ступеням. Я поднималась медленно. Каждый шаг по лиственничным половицам отзывался глухим, сухим эхом. Чем выше я поднималась, тем острее становился запах: домашняя сдоба первого этажа растворялась, уступая место едкому, пьянящему духу настоящего искусства — терпкому льняному маслу, скипидару, даммаровому лаку и теплому, маслянистому запаху свежего пигмента. Дверь в мастерскую была приоткрыта. Я толкнула ее плечом — и замерла, забыв выдохнуть. Пространство мансарды буквально взорвалось светом. Огромное панорамное остекление во всю стену стирало границу между комнатой и бездной: казалось, кроны исполинских сосен заглядывают прямо внутрь, а за ними в густом майском ультрамарине парят сверкающие белые ледяные пики. Но свет здесь не просто освещал комнату. Он жил собственной жизнью. Всюду — на мольбертах, вдоль бревенчатых стен, на массивных подрамниках — стояли гигантские холсты. И на этих холстах цвет не подчинялся законом круга Иттена, которые пытались впихнуть в студентов-дизайнеров адепты теории «Искусства цвета». Цвет тут не строился в пары, трио или квартеты. Он бушевал. Это не было примитивной декоративностью. Нико работал открытым, вибрирующим нервом. Силуэты на его полотнах — фигуры девушек в яростном прыжке, в изломе танца, на границе полета и падения — обладали анатомической строгостью, но материя вокруг них плавилась. Пятна оранжевого кадмия взрывали холодную толщу берлинской лазури, расплавленное золото текло по кромкам силуэтов, а вспышки неоновой фуксии преломлялись на изгибах тел с такой физической мощью, что сетчатке глаз становилось больно. Картины пульсировали. Они испускали тепло, как остывающий после ковки металл. Я могла бы любоваться этим взрывом красок вечно, но звон упавшей банки с кистями привлек моё внимание к растерянной фигуре, пытающейся повернуть огромное двухметровое полотно к лицом стене. И у него бы возможно это получилось бы, будь в его мастерской побольше порядка, а так я шагнула в сторону шума и… Удар под дых. Земля ушла из-под моих аккуратных ботинок. С двухметрового полотна на меня смотрела… я. Но не та собранная, выверенная Кики в архитектурном графитовом жилете, которую знали в бюро. На нем была я 14 лет. Полотно дышало безудержной свободой и ликующим гимном юности: посреди яростного ночного шторма, где в густых, сочных мазках мастихина сталкиваются сапфировая бездна, бирюза и всполохи пурпура, юная я запрокидывала голову в безудержном, счастливом смехе навстречу соленым брызгам. С отвесной скалы сквозь грозовой мрак бил теплый луч маяка — он выхватывал из стихии промокшую белую футболку, разметавшиеся золотые волосы и делал лицо сияющим, превращая бушующий океан в сияющий калейдоскоп чистой надежды, где нет места цифрам и дедлайнам, а есть только восторг и бесконечное счастье. ---------- Глава 3. Пространство для штриха Галерея «Штрих» находилась в историческом квартале Ичима, в отреставрированном здании классического особняка XIX века, чья вековая стать, умудрялась не спорить, а утонченно обрамлять современный интерьер, дышавший высокомерным порядком. Здесь не пахло краской. Здесь пахло деньгами, властью и нетленным... Валеска Лукасовна сидела за массивным столом из черного обсидиана, листая каталог зарубежного аукциона. Выглядела она с иголочки: мужская посадка темно-серого смокинга от кутюр, гладкий пучок с проседью, графичные очки в тонкой оправе. — Кики, — произнесла она, не поднимая глаз от каталога, ее сухой голос скользнул по полированному камню. — Твое бюро опять пытается протащить в проект кого-то из местных любителей морских закатов? Если у тебя интерьерная графика — оставь каталоги секретарю. У меня нет на это времени. Я молча подошла к столу. Не стала рассыпаться в дежурных комплиментах — с Акулой этот номер никогда не проходил. Я просто достала свой планшет, отключила автоповорот экрана, вывела на максимум яркость матрицы и положила устройство прямо перед ней. На черном глянце вспыхнул снимок из мастерской в соснах. Холст с летящей фигурой, где оранжевый кадмий взрывал тяжелую толщу ультрамарина. Валеска не шелохнулась. Но я заметила — тончайшая дужка ее очков дрогнула. Ее цепкий, холодный взгляд впился в экран. Прошла секунда. Пять. Десять. В гулкой тишине зала было слышно, как за толстыми стеклами шумит ветер с набережной. Она медленно протянула руку, увеличила изображение в нескольких местах, потом смахнула кадр вправо. Второй снимок. Фактура мазка на просвет закатного горного солнца — плотные, пастозные гребни масла, преломляющие чистый спектр. Третий кадр. Следующие… И наконец — мой портрет. Фигура из разноцветного шторма, и сверкающий маяк. Валеска медленно сняла очки, отложила их на край каталога и подпёрла подбородок большим пальцем и секунд десять смотрела куда-то в сторону немигающим взглядом. Потом повернулась ко мне и строго спросила: — Ну и кто это? — Это выпускник нашего местного колледжа, Валеска Лукасовна, — спокойно ответила я, забирая планшет со стола. — Пишет в шале на склоне. Нигде не выставлялся. Ни одного коммерческого контракта. Ни одного упоминания в прессе. — Это розыгрыш какой-то? — Акула резко подалась вперед. — Я сначала подумала, что ты хочешь продать мне Леонида Афремова. Но вгляделась и поняла, что у этого человека безупречная академическая постановка руки и абсолютно европейское, дикое, первобытное чувство светоносности. Это уровень зрелого Нольде или даже не побоюсь этого слова Ван Гога. Где, говоришь, он прячется? — Он не прячется. Он просто отказывается продавать свои работы. Сказал, что его искусство не для гостиных моих лощеных клиентов, и выставил меня за дверь. Валеска медленно, почти беззвучно рассмеялась — сухим, надменным смехом человека, для которого слово «нет» существует лишь как повод поднять цену втрое: — Художники… Вечные блаженные дети. Они думают, что их холсты принадлежат им. А они принадлежат вечности!.. Кто его агент? — Никто. Он сам по себе. Говорит, что обувью торгует. — Ну что ж, девочка, — Акула поддалась вперед и взяла со стола свой телефон. — Поздравляю с находкой. Оставь мне его контакты. *** Прошло менее четверти часа, и я даже не успела вернутся в офис, как мне позвонила Акула: — Агент, значит? Что ж, Кики… Поздравляю с повышением. В четверг в девять утра жду тебя в галерее с доверенностью и графиком транспортировки. — Что? Я не понимаю. — А вот что милочка моя, твой прекрасный Никодей Берген, сказал, что готов со мной общаться только через тебя, золотце. Поэтому запоминай. Через две недели вы предоставляете работы в экспозицию. Мы подпишем эксклюзивный контракт на три года: персональная выставка в Ичиме, затем стенд на арт-ярмарке в Акине и закрытый показ в Яаневе, не бойся, выезд за границу твоему затворнику не потребуется, я сама все устрою. Комиссия галереи сорок процентов. Не знаю, правда, как он будет совмещать это со своей «торговлей обувью», — сказала она, презрительно выделив последнее выражение, — но, с другой стороны, зачем еще ты? И подумайте на счет псевдонима, как-то надо разграничить эти две его сущности. — Подождите, но как вам удалось его убедить? И даже не видя выражения лица Валески, я почувствовала, как она хищно улыбнулась. — Конечно, всех своих профессиональных секретов я тебе раскрывать не буду. Но, во-первых, этот мальчик даже не представлял, какие деньги варятся в этом бизнесе. А во-вторых, запомни деточка, у всех есть мечта, на которую не хватает пары горсток монет. *** Следующая неделя превратилась в ураган. Первым делом я забрала три масштабных полотна Нико на свой объект — в тот самый особняк на триста квадратов над обрывом. Нико не было дома, когда я приезжала, но его мама мне любезно открыла и сказала, что Нико предупредил, чтобы она впустила меня и отдала мне «все что мне заблагорассудится». Конечно, я рассчитывала забрать «себя с маяком», но этого полотна в студии не оказалось. Благо, выбор был огромен, и я взяла другие картины, на мой взгляд даже более актуальные. ----------