Одержимость Бурого Виктория Довлатова Своих не бросают. Навсегда. Этот закон он вывел сам. И сам же его нарушит. В этом районе о любви не говорят. Её берут силой. Он всегда берёт то, что хочет. До тех пор, пока не встречает ту, которую взять невозможно. Он — Бурый. Шрамы, железные понятия, и сердце, закатанное в бетон. Она — Лера. Белые пряди, штанга в носу, нарисованные закаты на грязном подоконнике — И глаза, которые не опускаются даже перед ним. Их столкновение должно было стать войной. Стало одержимостью. Он научит её чувствовать себя живой. Она научит его быть человеком. Но в районе, где счастье всегда ходит под прицелом, любовь — это слабость. А слабых здесь бьют. Точно. Жестоко. При всех. Может ли любовь, начавшаяся как одержимость, стать домом? И что останется от них, когда район потребует выбрать: Закон — или она? Первая книга дилогии. Предупреждения: домашнее психологическое насилие, унижения, эмоционально тяжёлые сцены, нецензурная лексика, сцены 18+. Для тех, кто верит: Любовь не уходит. Она просто ждёт своего шанса.🔥 Выход глав: Каждый день по 2-3 главы. ==================== Глава 1 Кофейня у вокзала закрывалась в десять. Лера сняла фартук, повесила на крючок и на секунду просто стояла, глядя в окно. По ту сторону на город давила декабрьская темнота — густая, масляная, с жёлтыми пятнами фонарей. Последний посетитель ушёл ещё в девять, обидевшись на то, что капучино горячий. Вера Пална мыла питчер и бормотала про коленки — что-то там про погоду, про дождь, которого не будет, только минус пятнадцать и снег по колено. — Ступай, солнышко, — сказала она, не оборачиваясь. — Замёрзнешь ещё, я потом отогревай тебя. — Угу, — сказала Лера. Внутренний карман куртки оттопыривался. Она нащупала сложенные вчетверо купюры сквозь ткань — привычка, доведённая до рефлекса. Три тысячи триста. В этом месяце — плюс к тому, что лежало под половицей в жестяной банке из-под чая. Банка не была тайником в нормальном смысле слова: отец проверял её комнату реже, чем проверяют почтовый ящик, но реже — не значит никогда. Она накинула дутую куртку, воткнула наушники и вышла. Холод ударил в лицо сразу, честно, без раскачки. Такой холод Лера любила — он не лез в душу, он просто был. Чистый. Понятный. У него не было претензий и обвинений, у него была только температура. Шаурма у вокзала уже закрывалась — Захар втаскивал внутрь пустые витрины, посветил ей фонариком и показал большой палец. Лера показала в ответ. Договорились молча, как договорились ещё в ноябре: когда работает до ночи — последний заказ её, за счёт заведения. Иногда даже с двойным мясом. Сегодня — нет. Сегодня она просто пошла через двор. Двор встречал её как всегда — жёлтыми окнами подъездов, скрипом снега под бtрцами и той самой Приорой. Чёрная, затонированная в ноль, с наклейкой на заднем стекле, которую она так и не разглядела ни разу за всё время. Бас бил из салона так, что дрожал асфальт под ботинками и что-то тонко звякало в чьём-то окне на втором этаже — наверно, ложка о блюдце. На капоте сидели трое. Демон, Штырь, Чиж. Дима — Демон — держал в руке остатки чебурека и оживлял пацанов очередной историей, в которой он, судя по жестам, разносил в щепки кого-то размером со шкаф. Штырь ковырял в зубах заточкой — фирменный жест, от которого у нормальных людей чесались лопатки. Чиж сидел молча, как сидел всегда, и смотрел в одну точку — туда, где в тени гаражей стояли их тайные и нетайные дела. А у двери подъезда, прислонившись спиной к металлу, курил он. Саша Буровой. Бурый. Лера видела его каждый день. Не потому что искала — потому что он был везде. Район маленький, все знают всех, а он знался со всеми, и все с ним — по-разному: кто с опаской, кто с обожанием, кто с той особый рабской нежностью, которую улица выбивает из людей вместо благодарности. Старший. Тот, кого боялись мамы хороших девочек. Тот, кто решал вопросы — быстро, грязно и насовсем. У него была тачка, пацаны, закон. Свой, районный, понятный, как таблица умножения. Она знала о нём достаточно. Даже больше, чем должна. И он был красивый — это она себе не запрещала думать, потому что это просто факт, как погода. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой под ножницы и прямыми боками, как у бойцов. С холодными глазами, которые смотрели так, будто взвешивали — тебя, твои шансы и цену вопроса. С татуировками на кистях, пацанскими, законными, о которых здесь не спрашивали. Она запрещала себе другое: смотреть дольше секунды. Потому что в её жизни и так хватало проблем. Отец. Деньги. Питер. Выживание. Ей не нужен был ещё и Бурый со своим двором, со своей опасностью, со своим миром, в котором она была бы никем — девчонкой из третьего подъезда, которую трахают в тачке за гаражами и забывают к утру, как он это делал со всеми. Она пошла дальше. Ровным шагом. Взгляд — вперёд, над их головами, в тёмное небо, где висела луна, тусклая и безразличная, как дежурный по этажу. Смотреть, не видя. Ходить, не замечая. Так она проходила этот двор всегда. Статистика была на её стороне. — О-о-о-о! Кошкина! Голос Демона разрезал двор, как нож целлофан. — Кошкина, а ну иди сюда! У меня для тебя рыбка есть! Лера шла дальше. Считала шаги. До подъезда одиннадцать. Десять. — А, ну понятно, — разочарованно протянул Дима. — Снова облом. Ладно! Тогда я сам к тебе приду, в окно залезу! Девять. — Кошкина! Семь. — Я тебе, между прочим, самой чистой любви предлагаю! У нас с тобой могла бы быть семья! Пять. Лера остановилась. Не потому что испугалась. Не потому что заинтересовалась. А потому что устала. Устала проходить мимо его шуток. От его дебильных подкатов. Устала быть невидимой в собственном дворе. Устала от того, что каждый вечер этот двор принадлежал им — басу, чебурекам, подкормленному смеху и сигаретному дыму, — а ей доставался только чёрный подъезд с запахом перегара на четвёртом этаже. Она повернулась. Медленно, без суеты. Сняла один наушник — в другом музыка продолжала играть, приглушённо, как радио в соседней комнате. Посмотрела на Демона лисьими глазами, с тёмным изломом бровей, и в её взгляде не было ни страха, ни интереса. Только холодная, чуть скучающая ирония — как у человека, который пришёл на вокзал за час до поезда и теперь развлекается, разглядывая объявления. — Дима, — сказала она. Голос был ровный. Ни дрожинки. — скажи мне, ты дебил? Пацаны на капоте притихли. — Э-э... — У тебя просто гениальные реплики. Если б твоя мама знала, что ты до сих пор живёшь мозгами пятиклассника и такими же шутками, она б тебя обратно запихнула. Ну и раз рыбка у тебя уже есть, тебе осталось только сесть...— Я промолчала две секунды, не более, и подалась чуть вперёд корпусом, продолжила с наигранно заинтересованной интонацией, как будто собиралась открыть тайну. — Догадаешься куда или подсказать? ---------- Глава 2 Дом узнал её раньше, чем она его. На третьем этаже, когда лифт уже догонял четвёртый, Лера потянула носом — и всё поняла. Перегар. Кислый, тёплый, разлитый по всему подъезду запах, от которого у соседей, наверно, тоже сводило лицо, потому что на площадке пахло им так, будто здесь перевернули бочку. Дверь квартиры была не заперта. Она и не запиралась — точнее, отец вешал цепочку только изнутри, когда уходил в свои трёхдневные запои, чтобы никто не пришёл. А когда он был дома и пьян в стельку — замок был не нужен. Кому в этом дворе надо в их квартиру. Кому надо в их жизнь. Лера открыла дверь и на секунду осталась стоять на пороге — так, как встают на пороге холодной воды. Проверяя температуру. В прихожей горел один светильник — тот, над вешалкой, где висела его рабочая куртка, серая и вечно мокрая. Второй куртки Леры на вешалке не было. Он снял её оттуда ещё в марте. Сказал: «Не хрен тебе тут висеть». И она повесила свою в ванной, на крючок от полотенца, и с тех пор жила там. Как и всё её. Из кухни доносился бубнёж, а из его команты телевизор. Не звук — гул. Отец смотрел телевизор без звука уже вторую неделю, потому что пульт исчез куда-то внутрь дивана, а вставать и искать было лень, и вот — синее прямоугольное свечение падало в коридор и лежало на линолеуме холодной полосой. — Пришла, — сказал голос из кухни. Не вопрос. Констатация, как погода. Лера разулась. Поставила ботинки в угол — ровно, носок к носку. Старая привычка занимать мало места в этой квартире. — Ага, — сказала она. — Ага, — передразнил отец. Скрипнула табуретка, что-то звякнуло — стекло о стекло. — Полпервого ночи. По нашим-то дворам. Без двадцати одиннадцать, подумала Лера. По часам на плите, которые он никогда не поправлял, потому что не вставал до них. Но спорить было всё равно что доказывать унитазу, что он не люстра. Она прошла в кухню. Виктор сидел за столом. В майке, мятой, с пятном на животе — вчерашним или позавчерашним. Перед ним стояла початая бутылка, пустая уже почти — и вторая, начатая. Телевизор из комнаты синел и дышал, как аквариум без рыб. Он поднял на неё глаза. Вот тут Леру всегда накрывало — не как удар, а как вода. Глаза отца были её собственные. Холодные, с тем же тёмным ободком радужки, с тем же изломом. Только в её глазах этот излом был вызовом, а в его — застарелой ненавистью, сваренной на почве запоя и разлитой по дну бутылки. — Похуже матери, — сказал он, как заезженную пластинку. Лера поставила сумку на табурет у двери. Спокойно. Медленно. У неё была процедура — как у хирурга перед операцией: развести руки, показать, что они пустые. — Ужин есть? — спросила она ровно. — Ужин, — хрипло хохотнул. — Ужин ей нужен. Жратвы захотела. Ты у нас теперь вон какая. Кофейщица. Барышня. Самостоятельная. И просишь у меня мой ужин. — Мне двадцать лет почти, — сказала Лера. — Я работаю. Учусь. Не пью. Не ворую. Твой ужин я даже не прошу — я спрашиваю про свой. Разница есть? Она сказала это без яда. В голосе не было ни истерики, ни дрожи — за этим они оба следили уже годы, каждый со своей стороны стола: он — чтобы задеть, она — чтобы не дать задеть. Проверенный лабиринт, все стены наизусть. — Разница, — повторил отец. Он взял бутылку, покрутил в пальцах, как будто взвешивал. — Разница у тебя, девка, одна. Ты живёшь. А она — нет. Вот оно. Всегда оно. Просто раньше он доходил до этого медленнее — через полчаса, через бутылку. Теперь он начинал с этого. Устал, наверно, ходить вокруг. — Я пришла, чтобы поесть и лечь спать, — сказала Лера. — Завтра смена с девяти. Всё. — Ты её убила, — отец поставил бутылку на стол. Медленно, с нажимом, как ставят приговор. — Ты. Родилась — и убила. — Мы это уже проходили. Шесть тысяч раз. Надоело. — А ты мне?! — он взревел — и Лера машинально сдвинула локоть, прижав сумку к себе, потому что первым обычно летело то, что ближе. — Ты мне не надоела со своим... со своей рожей?! Каждый день! Каждый день на неё гляжу — и она! Её глаза! Она не отвела взгляд. Усвоено: отвести взгляд — признание вины. Плакать — признание вины. Говорить «прости» — признание вины. Всё, что она делала или не делала, было виной, и потому не имело веса. Единственный вес имела тишина, прямая спина и дверь своей комнаты, до которой — семь шагов по коридору. — Я пошла есть, — сказала она. Она открыла холодильник. Там лежало её — она готовила на три дня вперёд, в воскресенье, пока он ещё не пьян, и складывала в контейнеры, подписанные маркером по крышке. Простой приём самозащиты: его руки до подписанных крышек не доходили. Пьяному лень читать. Лера достала контейнер, стала разогревать в микроволновке. Стояла спиной к отцу и смотрела на крутящуюся тарелку с макаронами и котлетой, и её отражение в тёмном стекле двери стояло рядом с отражением бутылки — так близко, что казалось: одно живёт в другом. — Она ведь знала, — сказал отец уже тише. И это было хуже крика. Крик — его, а вот это тихое — её, оно ей доставалось, как стрела точно под ключицу. — Она ведь знала, что умрёт. Врачи ей говорили. Кесарево, говорили, не рискуй, Ленка. А она — родила. Меня не послушала. Тебя выбрала. Лера смотрела на тарелку. Мать умерла, когда Лера рождалась. Академически, медицински, честно — не «из-за» неё, а просто одновременно с ней: сердце остановилось на родильном столе, и ребёнка вытащили живым, а её — нет. Так это было. Так это излагали врачи, так это повторяла соседка тётя Оля, у которой рука не дрогнула сказать Лере правду, когда той было десять. Но факты были не для Виктора. Виктор пил свою версию девятнадцать лет, и версия стала у него кровью: дочь убила жену. Убила рожаясь. Каждый день ходит по квартире, дышит её воздухом, занимает её место. Микроволновка пискнула. Лера взяла тарелку, села за самый угол стола — там, где стул не задевает его стула. Ровно настолько далеко, чтобы он не считал это демонстрацией, и ровно настолько близко, чтобы он не считал это побегом. ---------- Визуализация Лера, 19 лет. Котёнок. Бурый. Саша Буровой, 20 лет. Бурый и Котёнок. Как вам наши красавчики?) Поставьте звёздочки или оставьте комментарий, они заслужили) ---------- Глава 3 Я любил утро. Потому что утро — самое честное время суток. В восемь утра никто не строит из себя. Никто не улыбается навстречу, потому что надо. Никто не говорит «всё нормально», потому что солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы врать с комфортом. В восемь утра у людей глаза человека. А потом они открываются — и начинается представление. Гаражи в этом смысле — мой личный комфорт. Здесь не врут вообще. Здесь врут только машины — если их не слушать. А я умею. — Сань, Мерс приехал. Вчерашний. Хозяин опять по салону скрипит. — Пусть постоит, — сказал я, не поднимая головы из-под Приоры. — Скрип в салоне лечится не машиной. Головой. Скажи ему: дорого. С порога рассмеялись. Правильно. Человек, который три раза «на неделю» заезжал и три раза «забывал заплатить», был вынужден как-то компенсировать своё существование, и компенсировал он это скрипом в салоне. Я не зол. Я просто понимаю, как это работает. В этом районе понимание — валюта. Под машиной хорошо. Тут я слушаю. Ладонью — по стойке. Головой — под днище. Стук, шелест, вой подшипника, свист ремня — это не звуки. Это её речь. Машина никогда не скажет тебе «всё нормально», если это не так. Она скажет стуком. Стечением. Чем-то, что можно затянуть гаечным ключом и на этом конец. В двенадцать лет дядька Гриша — отец соседа, покойный, царство небесное — толкнул меня к этому подъёмнику и сказал: «Смотри, пацан. Железо не меняется, когда ему выгодно. Оно просто есть». И это была первая честная вещь, которую я услышал в жизни. Железо не предаёт. Железо не исчезает. Железо не пьёт, не уезжает, не оставляет мать одну, собирая на дорогу сумку с недопитой «Абрау», стоящей в проёме двери. Я вылез из-под машины. Вытер руки ветошью. Посмотрел на телефон. Семь вызовов. Пропущенных. Я перезвонил. — Мам. — Сашенька, — голос у неё тёплый и чуть виноватый, всегда такой, когда она ловится. — Ясно, опять на работе. — На работе. — Выдохнула мягко, как будто извиняясь, но делала она это для него, не на самом деле. — На работе. В столовой. На ногах с шести утра, — я смотрел на один и тот же болт и не видел его. — Мам. Я тебе что говорил? — Сашенька… — Я сказал: не работать. Я сказал: я зарабатываю. Ты слышала меня? — Я слышала, — она вздохнула, и я услышал эту её улыбку даже через телефон. Она улыбается всегда. Улыбалась, когда отец собирал сумку и вышел, хлопнув дверью так, что в стене дрогнул гвоздь, на котором висел наш семейный портрет. Улыбалась, когда бабки на лавочке говорили ей: «Ты бы сына-то к батюшке свела, а то на зоне окажется». Улыбалась, когда я в пятнадцать приходил с разбитым носом, и улыбалась, когда в восемнадцать — с порезанной бровью. Женщина улыбается всегда. — Я же не ради денег, Санечка, — сказала она сейчас. — Я так. Для души. Детей кормить. — Что тебе кормить, мам. Вы вчера сорок хулиганов гречкой кормили, это душевно? — Душевно, для меня. Я прижал телефон к уху сильнее и посмотрел в дальний угол бокса, где ничего не было. — Я куплю эту твою столовую, как установку и поставлю ультиматум сидеть дома и есть супы. — Ты же не купишь, — сказала она. — Куплю. — Ты упрямый, но мягкий. — Мягкий, кто тебе сказал? — Я же знаю, Саш, — Она отвлеклась на голос, который что-то говорил ей и продолжила, — Я же знаю, что, если бы мог позволить себе, давно бы закрыл меня дома под замки. Злишься, но разрешаешь работать. Ты как отец. Это она говорит без злости. Просто факт, как погода. Она вообще умеет про отца так: назвать — и не уколоться. Я — не умею. Я про него только молчу. Молчание у меня выходит злое, изнутри, как будто в груди вбит гвоздь, и он держится на том, что держится. Отец ушёл, когда мне было пять. Собрал сумку. Сказал маме «прости». Вышел. И не вернулся — ни разу, ни звонком, ни письмом, ни деньгами. Просто исчез, как будто его не было, как будто я в пять лет придумал себе отца, как придумывают друга. А улица потом объяснила мне, что значит исчезать. Значит так делают, когда за тебя не держатся. Я решил всё наоборот. Я за своих держусь до хруста. За своих — порву. И мать была права, ей я позволяю то, что не могу принять, но не имею права запретить, потому что, знаю как она любит эту чертову работу, в которой провела двадцать лет своей жизни. Для нее там каждый стул и стена, на ровне с родными детьми, которых она кормит уже столько лет. Она это понимает, и всегда пользуется, не с корыстью, а единственная, кто просто знает, как мной управлять, единственная, кому это позволено. — Всё, мам, — сказал я. — Вечером заеду. Я убрал телефон. Постоял ещё секунду — одну, — и вернулся к машине. Днём был район. Район — это не территория на карте. Район — это то, как люди здороваются. Вот баба Нюра с третьего подъезда, несёт пакет с картошкой — расплылась: «Санечка, хороший мой». Вот Демьян из пятого — кивнул издалека и пошёл быстрее, потому что неделю назад я с него снял наклейку с чужого капота, а наклейка стоила ему и наклейки, и цены. Вот первоклашки с балкона — свистят, машут. Эти — за меня горой. Их я в детстве с гаражей снимал, когда они туда полезли. Так работает закон. Не объявлениями. Не мусорами. Приветствием и молчанием. Кто с тобой здоровается — за тебя. Кто прячется — против. Всё просто. На лавочке у второй секции сидели двое каких-то малолеток. Новенькие, из тех, что недавно влезли. Я уже проанализировал: тараторят про третий подъезд, про старую закалку, про то, что бабки на лавочке любят. Я сел к ним спиной. Просто сел. Закурил. Посмотрел в телефон. Через минуту они встали и ушли. Не спеша. Не оглядываясь. Так уходят, когда стало понятно. Я не повернулся. Не сказал ни слова. В двадцать лет я уже умел то, чего не умел в пять: ставить на место не кулаком, а геометрией. Кристина позвонила в четыре. ---------- Глава 4 У меня был маршрут. Не такой, как у нормальных людей — дом-работа-дом. У меня маршрут как у военного: просчитанный, с запасными путями и с одной главной целью — не пересекаться ни с чем лишним. Отец утром до одиннадцати либо спит, либо в магазин за «продолжением банкета», значит, выхожу в восемь двадцать, пока он храпит. До учёбы — трамвай, одиннадцать минут. После учёбы — кофейня до десяти. После кофейни — двор, четыре минуты до подъезда, если не тормозить. Четыре минуты — это важно. За четыре минуты в нашем дворе успевают сделать тебе предложение, оскорбить, рассказать про свою любовь и предложить замуж. Дима — успевает всё сразу. В четверг я вышла с работы без пяти десять и поняла, что маршрут сломался. У остановки, где я ждала ночной дежурный автобус в те дни, когда ноги отказывались нести меня пешком, стояла чёрная Приора. Затонированная в ноль. С наклейкой на заднем стекле. С басом, который я слышала даже сквозь наушники — не музыку, вибрацию, как будто рядом с сердцем поставили сабвуфер. За рулём сидел он. Я увидела его раньше, чем он успел бы увидеть меня — если бы смотрел. А он смотрел. Это было заметно даже с тридцати метров, потому что у этого человека было то, чего я не видела ни у кого в районе: он не прятал взгляд. Вообще. Мужики у нас смотрят исподтишка — искоса, быстро, будто украли что-то. Дима смотрит нагло, но с прищуром, с шуткой наготове — авось отшутится. А этот смотрел прямо, тяжело, и тебе сразу становилось ясно, что отбирать у него взгляд бесполезно. Я взяла какао на выходе из смены. Обычная кружка, картонная, обжигающая ладони — зимний ритуал: десять секунд страдания, потом расслабление. Я встала на остановке и сделала глоток. Стекло Приоры опустилось. Я смотрела на дорогу. На свой автобус, которого не было. На снегиря, который сидел на проводе и тоже, кажется, ждал автобус. — Котёнок, — сказал голос из машины. Низкий. Спокойный. С той интонацией, с которой люди озвучивают уже решённое. Я сделала второй глоток. — Ты глухая? Я посмотрела на него. Ровно столько, сколько нужно, чтобы человек понял, что его заметили, и ровно на секунду меньше, чем нужно, чтобы он решил, что его заметили с интересом. — Автобус будет через шесть минут, — сказала я. — Ты можешь досидеть их в тишине, если попросят об этом вежливо. — Я не просил тишину. — Сочувствую. Не всё в жизни нам даётся по запросу. И отвернулась. По дворам говорят, что этот человек может за одно слово уехать на чужой тачке, а за два — на чужой тачке уехать вместе с владельцем. Что у него спросишь — он решит. Что у него заберёшь — вернётся с процентами. Я знала это всё, и знала лучше многих, потому что двор у нас общий, а биографии в нашем районе — как общая посуда: у каждого своя, но все пользуются. Я также знала другое. Я знала, что мне девятнадцать лет, что у меня в кармане три тысячи триста, под половицей — восемьдесят четыре, и что каждый рубль, который я трачу на неприятности, — это день моей свободы, отложенный в дальний ящик. Мне было всё равно, кто он. Мне надо было, чтобы он был ничем. Пустое место с мотором и татуировками. Стекло поднялось. Приора уехала — плавно, без визга, так, как ездят люди, которым не надо ничего доказывать. Я допила какао. Порадовалась тому, что оно горячее. И только дома, снимая ботинок, поймала себя на мысли, которая меня разозлила: Он не спросил, куда я еду. Не спросил, как меня зовут — знал. Не подкаты, не шутки, не «девушка, а можно с вами познакомиться». Он просто сказал «котёнок» так, как говорят «здравствуйте, вы уже моя». В его случае, даже без приветствия, а просто как «Котёнок, тебя надо трахнуть, и пополнить список трофеев. Поехали» Я умела распознавать мужские подходы, как сомелье — подделки: Дима с его рыбками, Серёга из автосервиса с его «а поехали в кино», студенты с художественного с их дешёвым коньяком и лекциями о Ван Гоге. Всё это было разноцветное, разной степени глупости — но одинаково безопасное. От всего этого можно было отмахнуться. От этого — было нельзя. Потому что он не подходил. Он просто констатировал. А констатацию не отмахнёшь. Констатацию можно только опровергнуть. В субботу я купила шаурму. Суббота — день, когда кофейня работает до восьми, у меня есть два часа жизни до того, как отец начнёт звонить мне с чужого телефона, потому что свой разрядил, и требовать «подъехать, забрать меня от Серёги, я не могу идти». Как будто у меня были лишние деньги и бешенное желание тратить на перевозку проблемных пассажиров. Поэтому два часа — это мой маленький выходной. Я трачу их на шаурму и на дорогу домой длинным путём — мимо гаражей, где тихо, темно и никто не орёт. В тот вечер в ларьке у вокзала было уже пусто. Захар завернул мне двойную с сыром, назвал «солнышком» и сказал, что я слишком худая. Я сказала, что это потому, что я слишком умная — тупые живут дольше и толще. Он поржал и налил мне бесплатно чаю. Я шла через двор — с шаурмой, с музыкой, с субботним своим выходным, — когда со стороны гаражей выехал знакомый силуэт. Я не повернула голову. Правило простое: не поворачиваешь голову — тебя не видно. Работает всегда. Кошки так же охотятся. Приора притормозила рядом. Двор медленный, снежный, тачка идёт шагом — я слышу, как она ползёт справа, со скоростью моего шага. Опускается стекло. Холод бьёт в висок. Я жую шаурму. — Котёнок. Я жую шаурму. — Ты меня игнорируешь? Я прожевала. Сглотнула. И сказала — в пространство, в снег, в никуда, в его сторону — одну фразу: — Не льсти себе. — Сильно сказано, — голос был ровный. Даже весёлый. — Ты меня боишься? — Сильно сказано, — передразнила я его интонацию. — Ты себя слишком ценным считаешь. Стекло поднялось. Приора отстала и уехала. Я дожевала шаурму у подъезда, и самая противная мысль вечера была такая: он никогда не спрашивает. Он присутствует. Как погода, как налог, как старый лифт, который дёргается на третьем этаже. Его можно не любить, но нельзя не учитывать. ---------- Глава 5 К пятнице я забыла обо всём и изменила маршрут. Не признавала этого громко, но изменила. Остановку обхожу через арку, до шаурмы иду длинным путём, а гаражи теперь вижу издалека, как опасную банку с пауками: видишь — обходишь, и не надо быть героем. Только вот в чём дело. Гаражи были моим маршрутом задолго до него. Тихие, тёмные, без людей. Кому я должна их уступить? Ему? Тогда выходит, он уже влияет, просто фактом своего существования, — а этого я не допущу. Поэтому в пятницу я снова пошла через двор. И повстречала Диму. Дима, надо сказать, за неделю не отвык. Наоборот — приумножил. Я выводила его на чистую воду дважды, публично, с пацанами в качестве свидетелей, а он делал вывод, противоположный ожидаемому: раз уничтожает — значит, есть что уничтожать. Логика Паниковского. Обаяние — ноль. Настойчивость — образцовая, как у дрессированной мухи. Он перехватил меня у киоска. Прямо от киоска — где я покупала ватрушку, — опершись локтем на ящик с «Пепси», в попытке выглядеть так, будто он тут случайно стоит, случайно опёрся и случайно ждал. — Лера. Судьба. — Твоя или моя? — Общая, — сказал он уверенно. — Дима, у нас с тобой нет ничего общего, кроме района и того, что ты ел мой булочный бюджет взглядом, пока я платила. Он не смутился. Он вообще не умел смущаться — это у него выключено на заводе. — Я тут подумал, — сказал он. — Давай сходим в кино. Там «Оно» идёт. Страшное. Ты испугаешься, я тебя обниму, и всё, считай, судьба. — Дим. Я видела страшное. Я живу с ним в одной квартире. Твой клоун в парике у меня доверия не вызовет. — Так это же фильм! — Это же Дима, — сказала я. — Разница в жанре. Он охнул — честно, физически, как боксёр от пропущенного, — и загоготал: — Лёх, слышишь?! Она мне говорит... — Слышим, — сказал Штырь из-под капота, не поднимая головы. — Можешь не пересказывать. Мы и так всё слышали. Вот это я люблю в пацанах: честная самокритика коллектива. — Слушай, ну а если серьёзно, — Дима догнал меня шага через три, — чё ты как сторожевая собака? Я же нормальный. Я пацан хороший. — Дима, — сказала я, останавливаясь. — Ты хороший пацан. Курицу Жулику носишь — я знаю. На район не наезжаешь — знаю. Дома маме не врёшь, что выпил — догадываюсь. Ты хороший. Он расцвёл. Вся его наглая морда расплылась, как тесто на солнце. — Но, — сказала я. — Ну вот, всегда есть «но». — «Но» у меня одно, и оно не про тебя, а про математику. Я работаю по шесть смен в неделю, иногда по семь, учусь, и у меня на личную жизнь отведено ровно столько времени, сколько я на неё потратила за последние три года. А именно — ноль. Тебе нужна девочка, которая будет визжать на каруселях, говорить что ты мечта всех девушек и пересылать стикеры с котами. Я усмехнулась, не злобно, просто факт. — Если тебе нужно именно моё вмешательство, хорошо. Отошлю, скажу. Пересылать стикеры — Да. Сказать что ты мечта — Да. Карусели — нет. — Ты сейчас сказала мне «да» дважды. — Ты ещё и не умеешь слушать. Полный комплект. Уходи, Дим, ты мне ватрушку срываешь — она остывает. Он ушёл. Не обидевшись — обижаться Дима не умел, у него вместо этого была перезагрузка: отшутился, оторжался, через час снова подкатил. По нему скучали бы все пихтовые леса планеты — столько в нём было дерево. А когда я завернула за угол гаражей — он стоял там. У стены. Руки в карманах. Без сигареты — я заметила это раньше, чем его лицо: у него в руках всегда что-то было — сигарета, ключи, тачка, двор, — а тут руки были пустые. Только потом я поняла, что это значит. Пустые руки у такого человека — это не расслабленность. Это собранность. Я остановилась. Не потому что испугалась. Не потому что заинтересовалась. А потому что за неделю я уже поняла: игнорировать его — это как игнорировать минус тридцать. Можно, но недолго, и всё равно ты это чувствуешь. — Дай угадаю, — сказала я. — Ты тоже за судьбой. Или просто тут курить вышел. Хотя сигареты нет. Оплошала оперативная работа, да? Он усмехнулся — коротко, одними губами. — Тебе это идёт. — Что мне идёт? — Собачиться. — Мне всё идёт. Я модная. Он сделал шаг. Один — и этого хватило, чтобы между нами осталось меньше, чем положено между незнакомыми людьми, и больше, чем положено между мной и ним. — Я тебя не кусаю. — Пока, — сказала я. — Я слежу за развитием событий. И за тем, что ты на моём пути, снова. Он поднял бровь. — Я стою у себя во дворе. На своей земле. У своих гаражей. — Это и мои гаражи. Я там пса кормлю. — Знаю. Пауза. Маленькая, аккуратная — и в ней было больше, чем в любой фразе Димы за месяц. Он знал. Он, значит, знал, что я кормлю пса. Кто ему это рассказывал? Дима? В смысле — он спрашивал. Спрашивал про меня. Про то, что я делаю, где я бываю. — Следишь? — Интересуюсь. — Знаешь, — сказала я ровно, — у нормальных людей это называется «слежка». У вас на районе, я смотрю, вообще интересные понятия. Грабёж называется «порешать». Избиение — «воспитать». Слежка — «интересуюсь». Вам бы словарь издать. Толковый. Он молчал. И это молчание было хуже, чем возражение. Возражение — это спор, а спор — это игра. А он не играл. Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело, внимательно, и я чувствовала этот взгляд кожей — не на лице, на шее, на ключицах, как будто он мог раздевать не снимая одежды. — Шапка у тебя модная, — сказала я. Он вздрогнул бровью — единственное, что дрогнуло в его лице. — Это к чему? — К тому, что красиво для двора, — сказала я, глядя на его бини, потом на тату на костяшках, которые он вынул из кармана. — Для жизни — перебор. Как грим. Носишь свой грим, потому что без него ты — не Бурый, а Саша, а Сашу ты давно потерял. Где-то в пять лет, кажется. Вместе с папой. Тишина. Такая, что было слышно, как за гаражами скрипит снег — кто-то шёл, наверное. Или ветер. Или ничего не скрипело, и это была моя собственная кровь в ушах, потому что я только что сделала то, чего не делала со мной ни одна живая душа за всю жизнь — и что я, скорее всего, делала впервые в жизни, — залезла человеку в самое живое и назвала это вслух. ---------- Глава 6 Понедельник был из тех дней, когда город просыпается злым. Вокзал к восьми уже гудел: электрички, бабки с чемоданами, мужики в спецовках, пахнущие перегаром с вечера и морозом с утра. Кофейня встречала их всех — у вокзала не бывает утренней тишины, у вокзала бывает конвейер. Двойной американо, сладкий глинтвейн, капучино на пшеничном — и чтоб быстрее, детка, у меня электричка. «Детка», — мысленно повторяла я всякий раз. — «Мужик, мне сорок минут до следующей пары, а ты мне детка». Вера Пална держала кассу, я — станцию. В половине двенадцатого она ушла на склад пересчитать сироп — её главный ритуал и, как выяснилось через десять минут, роковая случайность всей этой истории. Он вошёл без стука в дверь — там и не нужно стучать, колокольчик звякнул сам. Я услышала его раньше, чем увидела. Не шаги — реакцию зала. Кофейня у вокзала работает по своим физическим законам, и один из них такой: когда в помещение входит человек, с которым у всех свои отношения, — у воздуха меняется плотность. Двое у окна затихли. Бабка с тележкой на секунду забыла, куда шла. А студент с третьего столика, который полчаса занимался тем, что демонстративно не смотрел на меня, вдруг вспомнил, что у него срочный звонок, и вышел на улицу — курить, в минус пятнадцать, с горячим капучино в руке. Я налила сироп. Не подняла головы. — Привет, Котёнок. — Здравствуйте, — сказала я стакану. — Проходите к кассе, там очередь. — Очереди нет. — Значит, вы первый. Что будете? Он подошёл. Поставил руки на стойку — те самые, с тату на костяшках, — и посмотрел на меню, висящее над моей головой. Долго. Так, как смотрят на иероглифы. — Кофе. — Это весь наш ассортимент. Вам всё сделать? — сказала я. — Какой берут нормальные? — Нормальные берут то, что хотят. Вы хотите чего-то конкретного или вам нужен просто повод? Он смотрел на меня сверху вниз — стойка была низкая, а он был высокий, и эта разница всегда работала на него, — и на его губах появилась та самая усмешка. Одними углами. Короткая, как искра от зажигалки. — Двойной, — сказал он. — Что у вас там самое горькое. — Двойной эспрессо, — сказала я. — Самое горькое, что у нас есть, для вас. В глазах внимательных, холодных, на секунду дрогнула усмешка. Я поставила чашку на стойку — грубее, чем требовалось, так, чтобы звякнуло. Он взял её, не глядя, и не ушёл. Он сел на высокий стул у стойки. Прямо напротив меня. — Касса там, — сказала я. — Знаю. Я сижу пью. — Здесь не сидят. — Я вижу. — Вижу вы имеете в виду «делаю, что хочу». У вас вообще всё через это. — Ага, — сказал он и сделал глоток. И поморщился. Не выдержал — дёрнулся всем лицом, как будто глотнул кипятка. Эспрессо, который я налила, был из тех, за которые кофейня у вокзала одновременно гордилась и извинялась: плотный, злой, без сантиментов. — Хорош, — сказал он. Голос был ровный, но глаза говорили другое. — Врёшь. — Вру, — согласился он спокойно. — Пью всё равно. — Почему? — Потому что ты налила. Вот тут я опустила взгляд. Быстро, на секунду, на носик кофемашины, но опустила — и он это заметил. Конечно, заметил. Такой не пропускает ни одной мелочи, потому что вся его жизнь стоит на мелочах: чей взгляд дрогнул, чья рука дёрнулась, кто куда смотрит. — Дима, — догадалась я, ставя на место кофейник. — Он тебе пересказал и расписание моего графика, хотя вряд ли это расписание, нежели система. Что теперь? Мой любимый цвет? Группа крови? — Не спрашивал. — А что спрашивал? — Зачем ты пса кормишь. Дома не живётся спокойно? — Он отпил ещё глоток и не поморщился. Втянулся. Я посмотрела на него. Долго. С той самой сложностью, с которой смотрят на человека, который задал вопрос не туда, где можно отвечать вежливо. — С чего ты взял, что это твоё дело? — Не моё, — сказал он. — Поинтересовался. Я промолчала, глядя на него. Мне нечего было ему ответить. Мы не товарищи, не друзья, и даже не соседи в правильном понимании этого слова. Я не собиралась отвечать на его вопрос про дом, даже если могла обтекаемо его обойти, это не та территория для меня, которую я обговариваю с людьми. Он усмехнулся, видя мой хмурый вид. Достал телефон, посмотрел, убрал. Глотнул. Он не дёргался. Не нервничал, не торопился, не заигрывал. Он сидел, как сидят у себя дома — расправив плечи, — и его не интересовало, смотрю я или нет. А я смотрела. Волей-неволей, касса моя, он напротив. За окном по платформе тянулись люди. Кто-то бежал на электричку, кто-то шёл, никуда не торопясь, — и все они были живые, тёплые, спешащие, а между мной и этим окном сидел человек, который нарушал всю мою систему координат, потому что был никуда не торопящийся и ни живой, ни тёплый — стальной. — Художница, — сказал он вдруг. Не спросил. Констатировал. — Что? — На художника учишься. — Он кивнул на мою руку. — Палец. Под ногтем — охра. И на запястье след краски. Что рисуешь? Я посмотрела на свои руки. Посмотрела на него. И почувствовала себя мальчишкой, у которого выиграли мелочь в очко — так ловко, что он даже не заметил, когда кости бросили. — Проницательно и очень наблюдательно. — усмехнулась, беря эмоции под контроль. — Разбираешься в искусстве? — Нет. — Тогда зачем спрашиваешь? — Интересно. Он смотрел на меня внимательно, снова тем самым цепким, холодным взглядом. Я промолчала некоторое мгновенье. — Закаты рисую и портреты. Он молчал долго. Я подумала, что он не услышал, подняла глаза на него, убедиться, сама не знаю зачем. Даже если бы не услышал, какое мне дело вообще. Но он слышал. Он держал кружку в своей большой, красивой по-мужски руке, когда красота не аккуратность, а грубость, сбитые костяшки со шрамами, большую часть которых перекрывали татуировки, кружка выглядела слишком нелепо и крошечно в его руках. ---------- Глава 7 Сегодня я вернулась позже обычного. Вера Пална задержала на инвентаризации, и я успела на последний трамвай, а потом шла через двор пешком — уставшая, с залитыми щеками от мороза, с мыслями только о горячем душе и о том, что завтра суббота и у меня есть два часа жизни, которые я потрачу на шаурму и на тишину. Отец ждал меня во дворе. Не дома — во дворе. Он сидел на лавочке у первого подъезда, в зимней куртке поверх домашней майки, с бутылкой в пакете, и его было видно издалека по тому, как он сидел: развалившись, раскинув руки по спинке, как будто лавочка была троном, а двор — его владением. «Не подходи», — сказала я себе. «Пройди мимо. Он пьян. Он не узнает, что ты пришла, если ты не подойдёшь». Я пошла мимо. — ЛЕРА! — гаркнул он на весь двор. Он выкрикнул моё имя так, как выкрикивают на перекличке в тюрьме. Двор услышал. Окна на первом этаже дрогнули шторой. Я остановилась. Повернулась. — Пап. — Пап, — передразнил он, поднимаясь. Он был пьян по-своему: не шатался, а был медленный, тяжёлый, как будто его тело весило в два раза больше, чем должно. Он шёл ко мне по снегу, и прохожая бабка у мусорки ускорила шаг, не оглянувшись. Двор знал этот сценарий наизусть. Двор смотрел в окна. — Ты чего денег не дала? — спросил он с метра, дыша на меня перегаром и морозом пополам. — Серёга сказал, ты получку получила. — Я не получку получила. Я смену отработала. — Получку, — сказал он тяжело. — Пять штук было, я знаю. Серёга говорил, люди видели. — Люди много чего видят. — Ты мне деньги должна, — сказал он, и это была уже не пьяная логика, это был его вечный параграф, выверенный годами: я тебе должна за жизнь, за крышу, за то, что не выгнал, за то, что ты живёшь и жрёшь моё. — Я тебе ничего не должна, — сказала я ровно. — Я питаюсь на свои. Отвали от меня. — Что?.. — Я сказала: отвали от меня, — повторила я и пошла к подъезду. И тут он схватил меня за локоть. Он не бил меня. Он никогда меня не бил — не потому что не мог, а потому что бить — это слишком просто, а ему нужна была не боль. Ему нужен был мой голос. Мои слёзы. Моё «пап, перестань». Он всю жизнь выпрашивал у мёртвой жены прощение через живую дочь — и ненавидел меня за то, что я не она. — Ты как смеешь, — сказал он мне в лицо, тихо, чтобы только я слышала. — Ты её убила. Родилась — и убила. И теперь строишь из себя... из себя... — Отпусти руку, — сказала я. — Не отпущу. Ты мне деньги... — Виктор. Я назвала его по имени. По имени — как противопожарный сигнал. Это срабатывало всегда: он замирал на секунду, как будто внутри него кто-то дёргал за провод. Только сейчас этот провод не дёрнулся. — Взрослая нашлась? — Проговорил сквозь зубы, дыша на меня перегаром. — Зубы мне тут заговариваешь. Где деньги? Серёга видел как тебе Бурый их дал. Целый пятак! — он понизил голос и дернул меня за рукав, начиная злится еще больше. — Под бандюгами ходишь? Шалавой районной ходишь?! Моя дочь шалава дворовая? Он заорал это слишком громко. И я ошиблась. Я дёрнулась. Всего на сантиметр — но я дёрнулась, и он это увидел. Он увидел реакцию. И что-то в его пьяной голове замкнуло, потому что он вдруг заорал — во всю глотку, на весь двор, на все окна: — ПАДЛА! Я ДАВНО ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ШЛЮХА! КАК МАТЬ! КАК МАТЬ ТВОЯ БЫЛА! Окна. Двор. Снег. Всё слышало. И я стояла, не двигалась, и не плакала — я не плакала никогда, я плачу только в ванной с включённой водой, — но мои руки. Мои руки дрожали. Руки, которые не дрожат. Кулаки сжались сами, ногти впились в ладони. Я не знала, что делать. Сценарий всегда был один и тот же, я выучила его, как учат таблицу умножения, на зубок, чтобы, когда нужно было дать правильный ответ, дать его незамедлительно. Только в моем случае это был не ответ суммы, а поведение и нужные слова, чтобы отец успокоился. И сейчас ответа у меня не было. Он никогда не называл меня шалавой, никогда даже не поднимал темы об этом. У нас всё было идеально вылизано, систематически, сейчас система дала сбой. И сбой был Бурый. Как почуствовав, он вышел из своего подъезда — тихо, без скрипа двери, а в следующий момент уже стоял посреди двора. В спортивной куртке, без шапки, и шёл. Не к нам. Мимо. Ровным своим шагом, по которому его узнают издалека. И отец его увидел. Отец, который всю жизнь в этом районе выживал тем, что знал, кому кланяться, — он увидел и отпустил мою руку. Мгновенно. Так, как отпускают горячее. — Санёк... — просипел он. — Санёк, а я как раз... Мы тут с Лерой поговорить... Бурый не смотрел на него. Он шёл мимо — и смотрел на меня. Одно мгновение, из тех, что не измеряются секундами. Его глаза скользнули по мне — по лицу, по сжатым кулакам, по дрожащим рукам. И в них не было ни жалости, ни любопытства, ни того, чего я боялась больше всего — интереса зрителя. В них было что-то другое, тяжёлое, что я не смогла прочитать. Он прошёл мимо. К гаражам. А отец, облепленный мгновенной трезвостью, суетился рядом, пятился, нахад, а я стояла и понимала одну вещь с омерзением к себе: Он его напугал. Он напугал отца, и отец от меня отстал, и я опять осталась должной. Опять. — Пап, — сказала я тихо. — Иди домой. Ты опозорил меня на весь двор. Спасибо большое. Он побрёл к подъезду, бормоча что-то. Я осталась стоять одна посреди двора — в снегу, с дрожащими руками и с тем, что сейчас случится, уже зная это заранее, как знаю расписание трамваев. Он вернётся. Он, конечно, вернулся. Через минуту, из темноты у гаражей, — тоже тихо, тоже без скрипа двери, просто был один момент — а в следующий уже стоял рядом. Метра полтора. На расстоянии, на котором хорошо слышно дыхание и плохо слышно собственные мысли. — Я не просила тебя помогать, — сказала я. Не поворачиваясь. В снег. В темноту. — Я не помогал. — Ага, снова. Просто гулял, без шапки и случайно прошёл мимо. ---------- Глава 8 Новая смена в кофейне на спасала. Я это поняла уже к одиннадцати, когда налила третий капучино не в тот стакан и узнала об этом от Веры Палны, а не от собственной руки. Руки мои работали — помол, темперовка, пар, — но между руками и головой оборвался провод. Раньше в этом ритме не оставалось места ни для чего: кофейня у вокзала была моей шумоизоляцией, моей полированной машиной, в которой я проворачивалась, как гайка в своём пазу, и до вечера не думала вообще. Сегодня машина скрипела. — Ты сегодня не здесь, — сказала Вера Пална, не оборачиваясь. Она пересчитывала чаевые и складывала их в конверт с той же точностью, с какой всё делала двадцать лет. — Я здесь. — Не-а. — Вера Пална, — сказала я, — я на работе. Я налила сорок чашек. Я здесь телом, душой и налоговой отчётностью. — Телом да, — согласилась она. — Душа у тебя гуляет. Видно по рукам. У спокойных, руки дружат, а у тебя — воюют. Я хотела огрызнуться. Хлопнуть питчером. Сказать что-нибудь про то, что моя душа никого не касается, включая её конверт с чаевыми, — и не сказала. Потому что она была права, а с правдой в этой жизни у меня было соглашение: не спорить, просто складывать на место. В обед пошёл народ, и народ принёс то, чего я боялась больше работы, — голоса. — ...слышал, у Кошкиных вчера опять?.. — ...да весь двор слышал. А Буровой-то, Буровой вышел. Помолчал — и всё. Один его вид — и алкаш сразу руками машет... — ...ну это понятно. С Буровым шутки плохи. Говорят, у него теперь на неё глаз... — ...да какая там любовь, в валенках видел... Я вытирала пар. Оказалось, стояла и вытирала одну и ту же поверхность четыре минуты подряд — это заметила бы и Вера Пална, если бы не была занята конвертом. Слух в районе — это не сплетни. Это трансляция. У нас не интернет, у нас двор, и всё, что происходит во дворе, разносится со скоростью бабьих языков — быстрее электрички, быстрее вранья в вк. Вчера ночью моё имя орали на весь двор, сегодня его обсуждали за кофе с круассаном, завтра в него добавят деталей — и к понедельнику у меня в районе будет личная жизнь, которой у меня не было. И самое противное — я не могла на это ответить. На сплетни отвечают дракой, сценой, слезами. Мне были доступны только два варианта: игнор, и «забить», и то и другое означало проиграть, потому что в районе молчание читают по-своему: молчит — значит, правда. А правда была в том, что отцу в лицо от меня летело «отвали», что я стояла, как солдат, и что руки дрожали. К четырём вечера я поняла, что не справляюсь. Не с работой — с работой я справлялась. Я не справлялась с тем, что убежище не работает. Кофейня перестала быть кофейней: она была помещением, где сидят люди и обсуждают меня, а я наливаю им глинтвейн. Надо было что-то решать. Вечером я достала папку. Она жила под кроватью — карточная, синяя, купленная ещё в сентябре, когда я впервые всерьёз нагуглила: «конкурс портфолио Санкт-Петербург художественное училище стипендия общежитие». Внутри лежали лучшие работы за два года: закаты, набережные с чужих фотографий, этюды с гипсовых голов с художки, акварели — три штуки, на которые я потратила всю зимнюю премию. Я разложила всё на полу и сидела над этим на корточках, как над картой военной операции. Стипендия не покрывала и половины. Но это был не вопрос денег — это был вопрос точки входа. Если меня берут — у меня появляется причина, официальная, бумажная, с печатью. Причина, за которой Питер уже не мечта, а логистика: собрать деньги, купить билет, снять комнату за КАД, найти работу. Всё это я умела. Всё это была математика, а математику я любила больше всего на свете — она единственная не просила у меня ничего взамен. Я открывала ноутбук, нашла сайт, нашла форму. «Почему вы хотите учиться в нашем учебном заведении?» Курсор мигал. Я смотрела на него и не могла написать ничего. Не потому что не было слов — слова были: «потому что хочу уехать», «потому что здесь мне некуда больше деваться», «потому что у меня нет дома, есть только адрес». Всё это было правдой. И всё это было настолько личным, что даже анкета, даже пустое поле в чужом интернете, даже безликая приёмная комиссия — не место для этого. Я набрала: «Хочу рисовать закаты, потому что...» И стёрла. Потому что зачем я хочу рисовать закаты — это была не анкета. Это была я. Я убрала ноутбук и снова спустилась на пол, к папке. И тогда увидела. Тот самый лист. Лежал в самом низу, лицом вниз, где я его и оставила. Я не собиралась его смотреть. Мои руки — та самая рука, которая врёт и тянет туда, куда тянет, — перевернули его раньше, чем я успела подумать. Он. С пустыми глазами. Я сидела на полу, с листом на коленях, и смотрела на лицо, которое не должно было у меня получиться. Лицо, которое выходило правильным, когда я хотела сломать. Лицо, в котором я нарисовала всё, кроме того, что видела больше всего и в чём боялась признаться даже себе под водой в ванной. Если я дорисую ему глаза — этот рисунок перестанет быть рисунком. Это я знала тогда. Я знала и другое — то, чего не знала три дня назад. Этот лист не лежит в столе. Он лежит здесь, в синей карточной папке, вместе с закатами и Питером. Вместе с тем, что я собиралась забрать с собой, когда уеду. И я не выброшу его. Я знаю это так же твёрдо, как знаю своё расписание смен. Что это значит, я не спрашивала. В этом доме вопросы с ответами, которые мне не нравятся, запрещены. Я положила лист обратно, лицом вниз. Собрала папку. Задвинула под кровать. И легла спать с одной мыслью, которая впервые за эту неделю была не про него и не про отца, а про меня: Дедлайн конкурса — конец апреля. У меня было четыре с половиной месяца, восемьдесят четыре тысячи, две смены в день и портфолио, в котором впервые за два года было что-то, что я не собиралась никому показывать. ---------- Глава 9 Суббота начиналась как всегда: смена с утра, два часа жизни вечером, шаурма у Захара. Шаурма состоялась. Захар завернул двойную, назвал «зайкой» — я уже не спорила, в его исполнении это звучало как поощрение за многолетнюю выносливость, — и я пошла через двор домой. Длинным путём, мимо гаражей. С нарушением всех своих новых правил, но, во-первых, суббота, а во-вторых, у меня был пропуск в виде триста граммов куриного мяса, которые я несла Жулику в пакете. Жулика я покормила. Дима, как назло, не вышел — обычно в субботу он торчал у гаражей и строил мне глаза из-под капота, но сегодня у них, видимо, было что-то важное, потому что из дальнего бокса гремело и материлось, и я прошла мимо, никем не замеченная. И уже на обратном пути — на подходе ко второму подъезду, к подъезду Буровых — я увидела её. Она шла от остановки с пакетами. Много пакетов. Килограммов, наверно, восемь, распределённых по трём сумкам и двум пакетам, из которых торчало что-то зелёное. Она шла медленно, останавливаясь через каждые несколько метров, и не жаловалась — она вообще, я поняла это позже, не умела жаловаться, — просто переводила дыхание и шла дальше. Я её узнала не сразу. Потом узнала — и что-то во мне дёрнулось пойти обходной дорогой. Потому что я знала, чья это мать. В районе все знали. Тётя Лена из столовой — та самая, которой сын не разрешает работать, а она работает, потому что двадцать лет её жизни стоят в этом школьном буфете, как стоит мебель. Я пошла бы мимо. Я всегда мимо. Но она присела — прямо на снежок, у бордюра, поправляя пакет, из которого вываливались две упаковки овсянки, — и в этом движении было что-то такое, что я не выдержала. Не героизм. Просто я всю жизнь смотрю, как люди переносят своё, и знать не желаю, как они переносили бы его в одиночку. — Тёть Лена, — сказала я. — Дайте сумку. Она подняла на меня глаза. Взгляд у неё был такой — мягкий, тёплый, с лёгким испугом, — какой у людей в нашем районе почти не встречается. Ненатёртый. — Ой, — сказала она. — Лерочка. Спасибо тебе, доченька, но что ты, тяжёлые же... — Дайте сумку. Она дала. Мы пошли — я впереди с двумя сумками, она позади с одной и пакетом, и она семенила рядом, перебирая воздух руками, будто хотела мне помочь и не могла. Мы шли молча до её подъезда. Молчание было какое-то непривычно удобное — как будто мы шли вместе не первый раз, а всегда, и обоим не надо было заполнять воздух. Я поставила сумки в её прихожую — не вошла дальше, осталась на пороге. — Спасибо тебе, доченька, — сказала тётя Лена. — Ты заходи. Я щей сварила, у меня вон кастрюля большая. — Спасибо, — сказала я. — Я домой. — Ну как хочешь, — сказала она. Она не настаивала — и от этого отказываться было труднее всего. Люди, которые умеют не настаивать, — самый опасный сорт. Ими нельзя раздражаться. — Погоди тогда. Она быстро ушла вглубь квартиры, был слышен звук металла, Лера стояла, глубоко дышала и ждала. Сам факт того, что это мама Бурого, не давал ей спокойствия. Хотя его здесь даже не было. Он жил отдельно в моём доме, мать его жила в двух домах от нашего. Но это была его мама, его квартира, и пахло здесь им. Едой, чистотой и им. Его духами, его запахом. От чего у меня начался приступ паники, как будто я сделала что-то запрещённое. А оно и было, я не должна была стоять в его прихожей. Но я просто помогла теть Лёне, не маме Бурого, а женщине с соседнего подъезда, которая несла тяжелые сумки. Он здесь вообще ни при чём, но сердце было не согласно и забилось на такт выше. — Идиотка... Прошептала я сама себе, сжимая кулаки в карманах. Тёть Лена вернулась. И сунула мне контейнер. Контейнер был такой же, как мои — пластиковый, из того же магазина, — и в нём сквозь крышку просвечивали щи. Полнёхонько. — Я не могу это взять. — Можешь, — сказала она просто. — Мой обормот всё равно супы не любит, но ест только потому, что я заставляю, а кастрюля большая, пропадёт. Она улыбнулась доброй, взрослой улыбкой, и я заметила, как на слове «обормот» ее интонация изменилась на миллисекунду, незаметно, но я заметила. Потому что это была секунда любви, та интонация, которая звучит от матери к ребёнку, который не слушается, но все ровно любимый. Она не знала эту интонацию в своём доме, но слышала её очень хорошо. Я смотрела на контейнер. И что-то во мне — глупое, детское, задавленное — вдруг захотело этих щей. Не щей даже. Хотело, чтобы кто-то налил мне тарелку из своей кастрюли и сказал «заходи». Просто так. Не за помощь. Не за деньги. Не потому, что я её дочь и обязана жить с ней под одной крышей. — Ладно, — сказала я тихо. — Спасибо большое. — Завтра придёшь? — спросила она. Небрежно так, мимоходом. — Пельмени будут. Сашенька вечно на смене пельмени ест, а домашние не пробовал... то есть, ты что, ты заглянешь? Лера застыла, тёть Лена говорила так, как будто это было нормально. Как будто, это уже было, и она частный гость, а не просто девчонка, которая впервые помогла ей. — Не знаю, — честно сказала я. — Приходи, — сказала она. — Дверь простая, не запирается снизу. С контейнером в руке я дошла до своего подъезда. Я стояла в прихожей — в куртке, с контейнером, со щами, которые остывали у меня в руках, — и слушала. Из-за стены доносилось храпение. Ровное, тяжёлое, с присвистом. Отец спал после полудня — обычное дело. У меня было время. Часа два, может, три — до его пробуждения, до его «ты где шлялась», до начала по новой. И я стояла и понимала, что не хочу к себе. Ко мне — в квартиру, где я живу и которая ни разу не была домом, — я не хотела. Хотела куда угодно: на улицу, в кофейню, к чужим щам. Вчера и неделю назад я хотела леса и тёплого дома, и вино у костра — а сегодня у меня в руках настоящий контейнер с настоящими чужими щами, и мне предлагали дверь, которая не запирается снизу. ---------- Глава 10 Сегодняшний вечер выдался злее обычного. Снег шёл не как снег — как пух. Рыхлый, липкий, злой: падал медленно, будто раздумывая, и налипал на всё живое и неживое. Такие снегопады у нас называли «ватными» — от них не прячешься, они облепляют, и через десять минут на улице ты уже не человек, а снеговик с берцами. Я вышла из кофейни в десять. Вера Пална ушла раньше — у неё внук с температурой, — и закрытие легло на меня: питчеры, кофемолка, касса, полы. Я задержалась на сорок минут и злилась не на работу, а на себя, потому что знала: чем позже выхожу, тем темнее двор, а тёмный двор в ватный снег — это не маршрут. Это лотерея. Автобусы уже не ходили. Я застегнулась до подбородка, натянула капюшон и пошла через двор. Коротким путём — впервые за неделю. Потому что длинный путь мимо гаражей теперь означал одно: мимо него. А я не была готова мимо него. Я вообще не была готова ни к чему из этой недели: к щам, к «Доченька», к пакету с ужином, к его пальцам, коснувшимся моих ледяных рук на секунду дольше, чем требует передача пакета. Я это тоже заметила. Это надо было выбивать из головы, как выбивают застрявшую гильзу, — и я шла коротким путём и рассказывала себе про Питер. Про дедлайн в апреле. Про то, что заявка написана на треть, и графу «почему» я всё-таки заполнила — правда, не ту, что хотела, а ту, что могла: «Хочу рисовать город, в котором ещё не была». Тоже правда. Второго сорта. Банальная, но иногда самая обычная и банальная фраза, меняет всё. И говорит больше, чем тяжёлые, расписанные слова. Двор встретил меня тишиной. Не такой, как всегда. Всегда двор ночью дышал: у кого-то телевизор, у кого-то ссора, где-то собака. А сейчас была чистая, вязкая тишина, из которой торчало одно — бас. Приора стояла у гаражей. С работающим двигателем, с фарами, сквозь которые вата снега шла жёлтыми столбами. А между фарами и первым боксом стояли люди. Я остановилась за мусоркой — не спряталась, просто перестала идти. Смотрела сквозь снежную муть, и картинка складывалась медленно, кадр за кадром, как у нас на платформе электричка выплывает из темноты: сначала фары, потом силуэты, потом смысл. Силуэтов было много. Двое на земле — один лежал, не шевелясь, второй полз, и полз он странно, как ползают, когда нога не работает. Вокруг — Дима, Штырь, Чиж, ещё двое, которых я видела у гаражей, но не знала по именам. И он. Он стоял чуть в стороне. Не участвовал. Смотрел — руки в карманах, плечи ровные, — и от его неподвижности у меня по спине пошёл холод, который не имел отношения к морозу. Потому что я уже знала этот его способ: он не лезет. Он смотрит, как смотрят на незакрученную гайку. Пока не решит, крутить или заменить. Ползущий на земле поднял голову. Мне было видно его лицо — или то, что от него осталось. Кровь текла из брови, чёрная в свете фар, и он смотрел на Бурого и что-то говорил. Я не слышала слов — ветер, снег, расстояние, — но по губам было понятно: он умолял. Рот открывался-закрывался, открывался-закрывался, и в каждом повторе было «пожалуйста». Бурый наклонился к нему. Я не слышала, что он сказал. Я видела только, как ползущий сжался — весь, разом, как сжимается всё живое перед тем, что больше его. А потом Дима качнул ногой. Коротко, буднично, как пинают пустую банку. Ползущего качнуло по снегу, и он — вот тут я похолодела окончательно — заскулил. Не заорал, не забрызгал словами. Заскулил. Так скулят те, у кого уже нет ничего, кроме скуления. И всё во мне встало. Не «надо что-то делать» — «не могу смотреть». Это разные вещи, и вторая всегда опаснее первой, потому что вторая — не про них, про меня. Я стояла за мусоркой, в ватном снегу, и смотрела, как люди делают с человеком то, что отец делал со мной словами, — и разница была только в том, что им было можно, а ему — нельзя. Я знала правила. Я выросла на этих правилах: не лезь, не смотри, проходи мимо, у нас всё в порядке, у вас всё в порядке, у всех всё в порядке. Я пошла мимо. Смотрела в сторону, в сугроб, на свою тень, — и делала шаг. И на третьем шаге навстречу мне из-за гаражей вышел мужик. Я его не знала. Широкий, в бушлате не по погоде, с красным лицом — не от мороза, от выпитого, — и шёл он не к гаражам и не от гаражей. Шёл через двор, как я. Просто совпали маршруты. Просто в дворе, где идёт драка, удобных маршрутов не бывает. Он увидел меня — и свернул. Не к гаражам. Ко мне. — О-о, девочка, — сказал он. Голос был весёлый, пьяно-весёлый, такой, какой бывает у людей, которым всё в жизни удалось, потому что они ничего в жизни не заметили. — Одна идёшь? В такой вечер? Проводить тебя, что ли? Я тут, вижу, проголодался кто-то... Он не договорил. Потому что свет фар дёрнулся — я этого не видела, я видела его лицо, как оно меняется. Весёлое — в оскал, оскал — в осмысление. Он разворачивался, и с ним разворачивалась вся улица, вся эта тишина, весь этот снег, — и уже из-за его плеча я видела, как Бурый идёт к нам. Не бежит. Идёт. И это было страшнее, чем если бы бежал, — потому что у бегущих есть паника, а у него не было ничего. Только шаг. И снег под этим шагом хрустел так, что было слышно за мусоркой. — Ты куда, брат? — сказал мужик в бушлате, и «брат» в его рту уже дрожало. — Я ж по-человечески, я предложить... Бурый не смотрел на него. Он смотрел на меня. Обошёл мужика, как обходят мебель, — не удостоив, — и остановился передо мной. Близко. Так близко, что я видела на его щеке кровь — не его, чужую, брызнувшую, — и снежинки на бини, и дыхание, ровное, как у спящего. — Котёнок, — сказал он тихо. — Иди домой. Я не успела понять, как это произошло — он повернул меня за плечи, мягко, но окончательно, как поворачивают предмет, который давно решили, куда поставить, — и я пошла. Ноги сами. Мозг стоял за мусоркой и всё ещё смотрел на ползущего, а ноги уже шли к подъезду. За спиной началось. Не крик — глухое. Удар — один, короткий, по телу, как в мешок. Потом второй. Скулёж, зажатый в снег. И его голос — низкий, спокойный, без единого лишнего децибела: ---------- Глава 11 Решения бывают двух видов. Первые принимаешь головой. Взвешиваешь, прикидываешь, крутишь в ладони, как деталь на верстаке: подойдёт — не подойдёт, куда встанет, чего будет стоить. Эти решения можно отменить. Открутил, поставил другое, жизнь поехала дальше. Вторые принимает за тебя тело. Где-то под рёбрами, не спрашивая разрешения, не дожидаясь, пока ты договоришь с собой. Эти не отменяются. Их можно только затянуть ключом до упора — и дальше жить как есть. С заведённым внутри двигателем, который слышишь даже ночью, в тишине, когда весь район спит. Я проснулся в шесть. Не по будильнику — будильника у меня нет, тело само знает, когда двор ещё спит, а трамваи ещё не заорали на повороте. Встал. Умылся. Посмотрел в зеркало в прихожей — на себя, на короткую стрижку, на шрам на шее, на тату на костяшках, которые район читает как паспорт. И сказал отражению вслух, спокойно, как говорят рабочему напарнику: — Хватит смотреть. Начни. Я знал её расписание лучше, чем своё. Это меня не смущало — смущало бы того, кто не понял, что с ним происходит. А я понял ещё в ту ночь, у гаражей, когда кулаки не зажимались сами по себе, без меня. Димас выбалтывал мне её жизнь неделями, как сорока на хвосте приносит: смена с девяти, трамвай в восемь тридцать, суббота до восьми. Я слушал и кивал, и думал, что просто запоминаю, потому что память у меня такая — всё складывает по полочкам. А полочки, оказывается, всё это время строились под одну конкретную девчонку с белыми прядями. В восемь десять я стоял у Приоры. Впервые за несколько лет выехал со двора без баса — музыка осталась выключенной, и салон пах просто кожей и её отсутствием. Я стоял, прислонившись плечом к холодному металлу, руки в карманах, и смотрел на дверь третьего подъезда. В восемь двадцать дверь открылась. Она вышла — в дутой куртке, с рюкзаком через плечо, с одним наушником в ухе и вторым, болтающимся на проводе, как всегда, когда она собирается жить свой день, а не чей-то чужой. Волосы до поясницы качались в такт шагам, белые пряди серебрились на чёрном, и мороз сразу лип к её щекам, делая их красными, живыми. Она увидела меня на втором шаге. Остановилась на полсекунды — я засёк, я всё засекаю, — и не свернула. Не ускорила. Не сделала вид, что не заметила. Просто подняла подбородок на тот свой миллиметр, который у неё вместо брони, и пошла дальше, как будто меня у подъезда не стояло. Я оттолкнулся от машины и пошёл следом. Не сзади — рядом. В два шага догнал, встал сбоку и шёл в её темпе, руки в карманах, взгляд вперёд. — Ты меня сопровождаешь? — спросила она, не поворачивая головы. — Иду. — В восемь двадцать утра. К трамваю. — К трамваю. — СТО в другую сторону. — Сегодня в эту. Она наконец посмотрела на меня. Снизу вверх, лисьи глаза, тёмный излом бровей, и в них ни страха, ни тепла — одна только колючая ирония, которой она от меня отгораживается, как сеткой-рабицей. — Бурый, — сказала она ровно. — У тебя совесть есть? — Нет. — Я заметила. Тогда вопрос по-другому: у тебя дела есть? — Есть. — Какие? — Тебя довести. Она остановилась. Я остановился в тот же шаг, будто мы были связаны тросом. Двор вокруг жил своим утром: дворник скрёб лёд у второй секции, баба Нюра тащила пакет с хлебом, из окна первого этажа пахло жареным луком. Обычное утро. Только она стояла посреди него как человек, у которого из-под ног вынули ступеньку, и он делает вид, что так и было задумано. — Я не просила, — сказала она. — Я и не спрашивал. — Я не просила, — повторила она, уже твёрже, и это было красиво, честное слово. Другая бы на её месте испугалась или растаяла. Она — злилась. Злилась правильно, по адресу, без истерики. — Бурый, я не понимаю, что ты делаешь. — Иду рядом. — Зачем. — Затем, что ты ходишь одна, а мне это не нравится. Она моргнула. Один раз. И я увидел, как фраза прошла сквозь её броню не там, где она ожидала удара, — не сверху, не в лоб, а снизу, под рёбра, туда, где у неё живёт всё, что она не показывает. Она это поняла раньше меня и быстро захлопнулась. — Мне не нужна охрана, — сказала она холодно. — Я не твоя зона ответственности. — Знаю. — Тогда отвали. — Нет. Пауза. Мороз трещал в проводах. Она смотрела на меня секунд пять — долго, по-своему, как смотрят на прибор, который показывает чушь, и ты проверяешь, не сломался ли прибор. Потом фыркнула, отвернулась и пошла дальше. Быстрее. Я шёл в её темпе. Она замедлилась — я замедлился. Она это заметила и, по-моему, впервые за всё время нашего знакомства не нашла, что ответить. У арки я снял с её плеча рюкзак. Молча, просто взял за лямку и перехватил себе. — Эй. — Тяжёлый. — Лёгкий. — Тяжёлый, — сказал я и посмотрел на неё сверху вниз. — Кисти, краски, ноутбук. Ты его таскаешь каждый день, как дура, через весь город, а у тебя от него плечо ниже другого на сантиметр. Она замерла. Вот это её и добило — не рюкзак. То, что я видел плечо. То, что я вообще смотрю на неё настолько внимательно, что знаю разницу в высоте её плеч. Она открыла рот, закрыла, открыла снова — и я впервые увидел, как у Кошкиной кончаются слова. Недолго, на секунду. Но я эту секунду запомнил навсегда, как фотографию. — Ты ненормальный, — сказала она наконец. Спокойно, без яда. Почти уважительно. — Я последовательный. — Это хуже. — Возможно. И она пошла. И я пошёл. И шёл со стороны проезжей части — так, чтобы между ней и дорогой всегда был я. Она это заметила на втором перекрёстке. Я видел, как она заметила: взгляд скользнул вниз, по нашим ногам, по геометрии нашего шага, и что-то в её лице дрогнуло и снова застыло. Она ничего не сказала. Но и не попросила поменяться. На остановке я достал из внутреннего кармана стакан. Бумажный, горячий, держал его под курткой у самого тела, чтобы не остыл по дороге. ---------- Глава 12 Я начала ждать утра. Вот с этого и началось, если честно. Не с какао, не с рюкзака, не с его «будет завтра» — а с того, что я, Лера Кошкина, человек-маршрут, человек-расписание, человек, который за девятнадцать лет не позволил ни одной живой душе сдвинуть её график ни на минуту, — в семь сорок стояла у зеркала и ловила себя на мысли: «успею или не успею». Успею к восьми двадцати. Я смотрела на своё отражение — чёрные волосы, белые пряди, веснушки, штанга в носу, вид такой, будто я всю ночь репетировала равнодушие, — и тихо, сквозь зубы, сказала себе: — Ты конченая, Кошкина. Отражение не спорило. Отражение знало. Отец спал за стеной, лицом в подушку, одетый, храпел с присвистом, и квартира пахла вчерашним перегаром и моей будущей свободой: до Питера четыре месяца, до дедлайна конкурса — столько же, до конца этого безумия — по моим расчётам, нисколько. Потому что безумие уже началось, а я всё ещё делала вид, что просто выхожу на смену. Во дворе у Приоры стоял он. Руки в карманах. Без сигареты — он бросил при мне курить по утрам, я заметила, и не стала спрашивать почему, потому что боялась ответа. На капоте — два бумажных стакана. Один, понятное дело, мне. — Несладкое, — сказал он, когда я подошла. Я взяла стакан. Пальцы снова коснулись картона, который он грел под курткой, и я снова сделала вид, что не заметила этого тепла. Третий день делаю вид. Рекорд. — Я сказала «слишком сладкое», чтобы ты отстал. — Знаю. — И всё равно принёс несладкое. — Ты сказала «слишком сладкое», — повторил он спокойно, глядя куда-то поверх моего плеча, на двор, на утро, на свою жизнь, в которой я теперь числилась пунктом расписания. — Не «отстань». Про «отстань» ты говоришь другими словами. Я их выучил. — Какие ещё другими. — «Отвали». «Не льсти себе». «Ты себя слишком ценным считаешь». — Он перечислял это ровно, без усмешки, как механик перечисляет стуки в двигателе. — Это когда злишься по-настоящему. А «слишком сладкое» — это когда ворчишь. Ворчат своим. Я остановилась посреди двора. Снег скрипнул под берцами и замолчал вместе со мной. — Своим, — повторила я. — Бурый, ты откуда это вообще берёшь? У тебя словарь такой? «Толковый, издание района»? — У меня память хорошая. — У тебя память на чужие слабости. — У меня память на тебя. И он пошёл дальше, как будто сказал «погода сегодня минус пятнадцать». А я осталась стоять со стаканом несладкого какао в ледяных пальцах и понимать, что третий день подряд он разбирает меня на детали не как девчонку, которую хотят, а как машину, которую слушают ладонью. Стуки, звуки, полутона. «Ворчат своим». Своим. Я догнала его злым шагом и сунула локоть ему под рёбра — несильно, но с намерением. — Я тебе не своя. — Знаю. — Я тебе вообще ничья. — Знаю, — сказал он и снял с моего плеча рюкзак, как снимал каждое утро, не спрашивая. — Пока. Вот это «пока» я потом весь трамвайный путь пережёвывала, как шаурму без соуса: сухо, жёстко и почему-то невозможно вкусно. *** На художке меня поймали на втором часу. Елизаровна, старая школа, акварель, характер как наждачка, подошла к моему мольберту, посмотрела на лист сверху вниз своим рентгеном и сказала в пустоту, ни к кому не обращаясь: — Кошкина. — А. — У тебя закат сегодня с челюстью. Я моргнула. Посмотрела на лист. Небо, которое я выводила сорок минут, честное слово, сходилось внизу не в набережную, а в тяжёлую мужскую линию скулы и короткую стрижку с прямыми боками. Рука, сука, снова повела туда, куда тянет. Рука врать не умеет. — Исправлю, — сказала я. — Не исправляй, — сказала Елизаровна и пошла дальше, бросив через плечо: — Дорисуй честно. Потом сожжёшь, если стыдно. Но сначала дорисуй. Я сидела над листом до конца пары и не дорисовала. Не сожгла тоже. Сунула в папку, лицом вниз, туда, где уже лежал один незавершённый портрет с белыми глазами. У меня теперь была целая коллекция того, в чём я не хотела признаваться. Папка под кроватью пополнялась быстрее, чем банка под половицей. И это пугало меня больше, чем отец по утрам. *** Кристина пришла в кофейню в полдень. Я узнала её сразу, хотя видела издали и всего пару раз: та самая, что вьётся вокруг Бурого, как фольга вокруг магнита. Новая куртка, блестящая, макияж — боевой, из тех, что наносят не для красоты, а для войны. Она села за стойку, напротив меня, положила локти на дерево и улыбнулась так, как улыбаются женщины, которые пришли не за кофе. — Ты, значит, Кошкина. — Я, значит, бариста, — сказала я, берясь за питчер. — Что будете? — А что берёт он? — Двойной эспрессо. Горький. Не всем заходит. — А тебе заходит? — Мне не заходит, мне наливать, — сказала я и посмотрела ей в глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы она поняла: здесь её сценарий не работает. — Девушка, у меня очередь из одного человека, и это вы. Решайтесь. Она держала паузу секунд пять. Потом усмехнулась — красиво, натренированно, и только я, которая всю жизнь читает чужие лица, потому что от этого зависело моё выживание, заметила под свежей тушью красные, припухшие края век. Эта девочка плакала. Недавно. Сильно. И пришла ко мне не за кофе и не за войной. Она пришла посмотреть на ту, из-за которой её жизнь трещит по швам, — и убедиться, что та хуже неё. Чтобы было за что ненавидеть. Я её даже понимала. От этого было противно. — Эспрессо, — сказала она наконец. — Двойной. — Держите. Она взяла чашку, не поблагодарила, сделала глоток и не поморщилась — выдержала, надо же, характер есть, хоть и гнилой в основании. У двери обернулась: — Он со мной три года спал, Кошкина. Три. А ходит теперь за тобой с какао. Ты думаешь, ты особенная? — Я думаю, ты замёрзла на улице, — сказала я. — Дверь закрой, тепло уходит. Она хлопнула дверью так, что звякнул колокольчик и Вера Пална выглянула из подсобки с банкой сиропа в руках. ---------- Глава 13 Я ехал к гаражам с её вкусом во рту. Это была худшая смесь топлива за всю мою жизнь. Потому что то, что ждало меня у гаражей, нельзя делать с таким вкусом во рту — там нужны холодные руки и пустая голова, а у меня руки горели от того, как она держалась за мой воротник, от её тела, которое я держал, и голова не была пустой: в ней на повторе крутилось её «тогда не считай», сказанное хрипло, в полтона, с носков, поднятых к моему лицу. Выплюнуть это я не мог. Не хотел. Держал внутри, как держат провод под напряжением: не трогать, не отпускать, не дышать лишний раз. Приора шла по спящему району тихо, без баса — музыку я не включил, потому что под неё не думается, а мне сейчас надо было думать. Дима сказал: «они щупают». Чиж сказал: «коготь мелькнул». Два слова от двух пацанов, которые не бросают слов, — этого хватало, чтобы понять: это не про случайность. Случайность не приходит дважды в капюшонах. У гаражей было темно. Только луна наполовину и жёлтая лампа над дальним боксом, которая мигала, как всегда, сколько я себя помню. Жулик не гавкал. Вот это я услышал первым — тишину там, где должен был быть пёс. И у меня внутри всё встало на места, как встаёт диагноз по одному стуку в двигателе: если Жулик молчит, значит, его чем-то заняли. Значит, они не у замков сегодня. Они внутри периметра. Я заглушил Приору за углом, не включая фар. Дальше пошёл пешком, по снегу, по-своему — пятка не ставится, носок не хрустит, этому меня никто не учил, это улица сама вшивает в тело, если выживешь. У второго бокса пахло бензином. Двое в капюшонах стояли у моей двери — той, за которой Приора на подъёмнике и ящик с документами, — и один держал канистру, наклонённую к щели у порога. Второй светил фонариком и что-то шептал, и шёпот этот был противнее всего: поджигатели всегда шепчут, как будто огонь слышит и обижается на громких. — Канистру поставь, — сказал я из темноты. Тихо. Ровно. Как говорю клиенту, который третий раз «забывает» заплатить. Они дёрнулись оба, как один. Фонарик метнулся ко мне, выхватил из темноты моё лицо — и я увидел, как у того, что с канистрой, поехали глаза. Он меня узнал. Узнавать меня в темноте у моих гаражей — это как узнать деда Мороза с обрезом: поздно, обидно и окончательно. — Бурый... — выдохнул второй. — Он самый, — сказал я и шагнул в свет. Дальше была работа. Не злость — злость у меня дома осталась, вместе с её вкусом, злость я не взял с собой, потому что с злостью работают плохо, а я работаю хорошо. Первого я взял на замахе канистры: коротко, в запястье, канистра ушла в снег, запястье ушло в крик, крик я прикрыл ладонью — не из жалости, из техники: крик во дворе это свидетели, а свидетели мне сегодня не нужны. Второй дёрнулся бежать — и упёрся в Чижа, который вырос из темноты молча, как вырастает из земли столб. Чиж не бил его. Чиж просто держал его за шиворот на весу и смотрел, и этого хватало с избытком. Штырь выскочил из бокса с заточкой наголо, Дима — с ломом, оба орали матом, оба рвались в драку, которой уже не было: драка закончилась за восемь секунд, как заканчиваются все драки, где одна сторона работает, а другая — играет. — Тихо, — сказал я. Пацаны затихли. Пленник в руках у Чижа скулил. Тот, что с канистрой, сидел в снегу и держал запястье, и глаза у него были не злые — мокрые. От боли и от понимания, куда он влез. И вот тут из-за дальнего бокса, из-за мигающей лампы, из-за снега и темноты, хлопая в ладоши, медленно вышел он. Хлопал он негромко. Три раза. Как хлопают соседу, который красиво повесил полку. — Ну красиво, — сказал Макс Клык, останавливаясь в кругу света так, будто его сюда пригласили. — Восемь секунд, Бурый. Засекал. Красиво работаешь, уважаю. Он был такой, каким его описывали: средний рост, жилистый, лицо приятное, почти доброе — из тех, с которыми охотно пьёшь на кухне, пока не увидишь, как он смотрит на официанта. На шее, из-под ворота куртки, выходил татуированный коготь. Улыбка у него была соседская. Глаза — нет. — Твои? — спросил я, кивнув на сидящего в снегу. — Мои, — легко согласился Клык. И, не меняясь в лице, шагнул к своему же пацану и пнул его носком ботинка в рёбра. Коротко, буднично, как пинают мешок, который плохо лег. Пацан охнул и сложился пополам. — Я тебе что говорил, урод? Смотреть, сказал. Не жечь. Ты глухой или тупой, я у матери твоей спрошу? — Макс, я это, я просто... — просипел пацан в снегу. — Молчи, — сказал Клык дружелюбно. И повернулся ко мне, разводя руками: — Извини, сосед. Дети заигрались. Канистра, бензин — ну чего они, маленькие же. Я их сам накажу, ты не думай. По-семейному. Я смотрел на него и понимал то, что понимал про людей редко и сразу: у этого нет дна. Не «плохое дно» — никакого. У дворовых, у наших, у любых, есть черта: своих не бьют при чужих. Своих — потом, наедине, по закону, за дело. При чужих своих не бьют, потому что свои — это и есть ты. А этот пнул своего при мне, как пинают чужую собаку, и улыбнулся мне при этом, как будто мы вместе смотрим футбол. Значит, у него нет своих. Значит, у него нет ничего, кроме зубов. — Убирай их, — сказал я. — И канистру свою убирай. И чтобы до Нового года твой коготь я видел только на твоей шее. — О, — Клык улыбнулся шире. — А то что? — А то объясню, — сказал я. — Тебе лично. Без пацанов, без свидетелей, без канистр. Один на один, как в прошлый раз, когда ты лежал и просил. Помнишь, как просил? Улыбка у него не дрогнула. Дёрнулся глаз — один раз, на миллиметр, — и я этот миллиметр записал в архив: помнит. Значит, болит. Значит, однажды придёт за этим. Такие, как он, всегда приходят за своим стыдом, чтобы убить свидетеля. — Ладно, сосед, — сказал Клык миролюбиво. — Живём без обид. Двор — двор, закон — закон. Я вообще мимо шёл. — Он поворошил носком ботинка снег и добавил, не поднимая глаз, тем же дружеским тоном, каким спрашивают про погоду: — Слушай, а правда, что у тебя теперь хобби есть? Девчонка, говорят, с третьего подъезда. С белыми прядями. Красивая, говорят. ---------- Глава 14 Я купила себе несладкое какао в магазине у вокзала. Просто так. Проходя мимо витрины. Увидела — и взяла, и заплатила, и только на улице, с бумажным стаканом в руке, поняла, что натворила, и остановилась посреди тротуара, как дура, потому что несладкое какао я не пила никогда в жизни. Я пила сладкое. Сладкое пила я. Несладкое пил тот, кто приносил мне его по утрам, потому что я сказала «слишком сладкое», чтобы он отстал, а он не отстал, а запомнил. Я стояла и смотрела на стакан, и внутри у меня шла тихая, злая, абсолютно бесполезная война: выбросить — значит признать. Допить — значит признать. Просто держать — значит всё равно признать, только медленно. Я допила. Морщась. Злясь. Признавая. Неделя после лифта прошла вот в этом: в признании мелочами. В том, что я ловила себя на том, что в восемь двадцать выхожу из подъезда на полминуты раньше, чем нужно, — чтобы он не ждал на морозе. В том, что на художке Елизаровна посмотрела на мой новый закат и сказала: «Кошкина, дорисуй честно, чего ты его гладишь» — а я не поняла, что глажу, пока не увидела, что линия скулы на листе выведена нежно. Нежно, мать его. У меня. У человека, который нежно выводит только огоньки да колибри на ключице. Вера Пална в кофейне сказала ещё проще, без живописи: — У тебя глаза другие, солнышко. — Такие же. — Не-а. Раньше у тебя глаза были как у часового на вышке. А теперь как у человека, который с вышки спустился и обнаружил, что внизу тепло. — Она поставила питчер и добавила, уже уходя в подсобку: — Влюбилась, что ли? — Нет, — сказала я слишком быстро. — Ну-ну, — сказала Вера Пална из подсобки тоном, которым двадцать лет отвечала чужим мужчинам «нет» и знала про «нет» всё. А по вечерам он ждал меня у кофейни через дорогу, и я выходила, и видела Приору, и сердце моё делало тот самый предательский удар вне ритма, и я шла к машине с лицом человека, которого ничего не трогает, и садилась, и он трогался с места без слова, и мы ехали домой через двор, и это было настолько уже наше, настолько вшитое в мой день, что когда в пятницу он не стоял у кофейни, а стоял у гаражей, с открытым багажником и пакетом в руке, — я поняла, что соскучилась. За день. По человеку, которого видела утром. — Иди сюда, — сказал он. — Куда это. — Сюда. К будке. Жулик выскочил из будки раньше, чем я подошла, — и я приготовилась выхватывать пакет, потому что Жулик не подпускал чужих, Жулик за чужих держал меня ответственной лично, Жулик был моим единственным существом, которое... Жулик обнюхал ладонь Бурого. Потом сел. Потом положил ему голову на колено и замер, как замирают только те, кто нашёл своего. Я стояла с открытым ртом и смотрела на эту картину: дворовый пёс-мизантроп и дворовый король, присевший перед ним на корточки в снегу, высыпающий корм в миску его же, Бурого, руками с тату на костяшках. — Он никого не подпускает, — сказала я тихо. — Значит, я не чужой, — сказал Бурый, не поднимая головы, и Жулик согласно стукнул хвостом по снегу. Предатель. — Ты ему корм сыпешь, вот и не чужой. У него принципы гастрономические. — У него принципы правильные, — сказал он, поднялся, отряхнул колени и протянул мне пустой пакет. А потом посмотрел на меня — и в глазах его впервые за все наши месяцы было что-то мальчишеское, азартное, то, чего я у него не видела ни разу: ни в кофейне, ни в лифте, ни под мигающей лампой гаражей. — Садись в машину, Кошкина. — Куда. — Не знаю. — В смысле не знаю. — В прямом. — Он открыл мне дверь Приоры. Из салона впервые за месяц бил бас — он включил музыку, как включают свет в доме, где праздник. — Сегодня я не знаю, куда. Сегодня я просто не могу сидеть. Садись. Я села. Я потом сто раз спрашивала себя, почему. Почему я, человек-маршрут, человек-расписание, человек, который не садился в чужие машины принципиально, потому что чужая машина это чужая территория и чужие правила, — села к Саше Буровому в пятницу вечером без плана и без адреса. И ответ был простой, как минус двадцать за бортом: потому что устала сопротивляться тому, что уже случилось. Сопротивляться можно тому, что наступает. А тому, что уже внутри тебя, сопротивляться бесполезно — можно только признать. Медленно, как несладкое какао. Приора вылетела со двора так, как умеет только она: с рывка, с басом, с снегом из-под колёс. Город кончился минут за двадцать: сначала вокзал, потом промзона, потом огни в зеркалах растаяли, и осталась трасса, чёрная, пустая, со столбами света от фар, и его рука на коробке передач, и моя ладонь, которую он взял между песнями, не глядя, как берут вещь, которая всегда лежала на этом месте. — Бурый, — сказала я, когда стрелка ушла за сотню. — Ты куда меня везёшь. — Говорил же. Не знаю. — Ты маньяк. — Я сосед. — Соседи так не ездят. — Соседи вообще много чего не делают, — сказал он и посмотрел на меня секунду, не отрывая глаз от дороги, и от этого взгляда в упор, на скорости, у меня внутри всё перевернулось, как на качелях в детстве, когда тебя раскачивают слишком сильно и ты уже не хочешь вниз, а хочешь ещё выше. — Держись, котёнок. Трасса свернула. Фары выхватили из темноты съезд, потом просеку, потом — воду. То есть не воду: стекло. Огромное, чёрное, замёрзшее озеро за промзоной, которое у нас во дворе с детства звали «стекляшка» и на которое матери запрещали выходить под страхом ремня, а пацаны всё равно выходили, и один раз, в девяносто каком-то, под лёд ушла машина, и с тех пор стекляшка была в районе чем-то вроде храма: все знали, все боялись, все любили. Приора съехала на лёд. — Ты дебил?! — заорала я, вцепившись в ручку. — Бурый, там машина ушла под лёд!! — Там «Жигули» ушли в восьмидесятом, — сказал он спокойно, ведя машину по дуге, и фары резали темноту, как нож режет чёрную ткань. — С тех пор озеро стоит двадцать лет. Лёд полметра. Я проверял в ноябре. Буром. ---------- Глава 15 Она стояла на пороге с сумкой на плече и со снегом, тающим в чёрных волосах, и я смотрел на неё и понимал, что вот оно — то самое, чего я ждал месяц, о чём не позволял себе думать всерьёз, потому что серьёзно думать о таком значило признать, что я уже не владелец себе. Она пришла. Сама. Ночью. С сумкой. Внутри у меня зверь встал на дыбы и заорал так, что я услышал это где-то в основании черепа: моя, моя, моя, забери, закрой дверь, не выпускай никогда. Я держал его за глотку обеими руками и не давал высунуться — потому что видел её глаза. Глаза были не те, что в лифте. В лифте были голодные. Здесь — обожжённые. Такие глаза бывают у людей, которые вышли из горящего дома и ещё не поняли, что вышли. — Проходи, — сказал я и отступил в сторону. Она перешагнула порог. Я взял у неё сумку — тяжёлую, с кистями, с её жизнью внутри — и поставил у стены, аккуратно, как ставят чужое сердце. Не спросил ничего. Ни «что случилось», ни «надолго ли», ни «он тебя ударил». Вопросы — это допросы, а допросы я устраиваю не ей. — Кухня там, — сказал я. — Чайник сейчас. Ты мёрзнешь. — Я не мёрзну. — У тебя снег на ресницах, котёнок. Это не «не мёрзну». Она фыркнула — слабо, одним углом губ, но фыркнула, и я записал это в актив: значит, живая, значит, броня на месте, значит, можно дышать. Пока чайник гудел, я дал ей свою футболку и худи на выбор — чёрное, большое, на ней как платье, — и она вышла из ванной с моим запахом на коже и с мокрыми белыми прядями, прилипшими к шее, и я понял, что чайник я поставил зря: кипяток мне теперь был не нужен, я сам был кипяток, и он ходил по мне кругами, как по трубе под давлением. Мы сели за стол напротив друг друга. Я налил ей какао. Сладкое. Две ложки, как запомнил с её «слишком сладкое», которое на самом деле было «мне нравится, но я не признаюсь». — Он не бил меня, — сказала она вдруг, глядя в кружку. Ровно, без дрожи, как говорят отчёт. — Если ты об этом молчишь. Он никогда не бил. Он делал хуже. Он девятнадцать лет объяснял мне, что я убила мать. Просто тем, что родилась. Сегодня я поняла, что он маленький. Вот и всё. Маленький сломанный мужик, у которого кончается топливо. И я ушла. Не знаю, на время или навсегда. — Сколько нужно, — сказал я. — Хоть навсегда. Ключи сделаю. Полка в ванной твоя. Ящик в комоде — верхний, я вниз перееду. Она подняла глаза. Долго смотрела на меня — тем своим взглядом-рентгеном, которым она меня разбирала на детали с первой встречи. — Навсегда — это сильно, Бурый. — Я знаю. — Ты понимаешь, что я не умею жить с людьми? Я всю жизнь живу так, чтобы занимать мало места. У меня даже куртка дома висела в ванной, потому что он снял её с вешалки. Я не умею по-другому. — Занимай всё, — сказал я. — Мне места не жалко. Мне тебя жалко держать на краю. Чайник щёлкнул и выключился. Тишина на кухне была такая, что слышно было, как за окном снег шуршит по подоконнику. И в этой тишине она встала. Обошла стол. Встала передо мной — в моей футболке, босая, с мокрыми прядями и со штангой в носу, поблёскивающей в свете лампы, — и посмотрела сверху вниз, как смотрит только она: будто я — товар, и она решает, брать или не брать. Решила месяц назад. Я это знал. Она это знала. — Бурый, — сказала она тихо. — Я пришла не чай пить. Я встал. Медленно. Потому что вставать быстро значило сорваться, а сорваться я не имел права: она пришла с беды, с обожжёнными глазами, с девятнадцатью годами чужой вины за спиной, и я не пользуюсь бедой. Я много чем пользуюсь в этой жизни — силой, страхом, репутацией. Бедой не пользуюсь никогда. — Лера, — сказал я, и голос мой был хриплый, чужой. — Ты сегодня пришла. Я бедой не пользуюсь. Ложись спать. Моя кровать, я на диване. Утром решим всё остальное. Она не отступила. Она шагнула ближе — на полшага, на расстояние, с которого чувствуешь чужое дыхание, — и подняла на меня глаза, и обожжённости в них уже не было: была она. Вся. Колючая, гордая, живая, моя. — Не пользуйся бедой, — сказала она. — Пользуйся мной. Я не беда, Бурый. Я решение. Я месяц считала. Я всё посчитала: сколько раз ты меня бесил, сколько раз грел мне какао под курткой, сколько раз я рисовала тебя вместо закатов и сколько раз я стояла в лифте и хотела, чтобы ты не остановился. — Она взяла мою ладонь — татуированную, грубую, с венами — и положила себе на ключицу, туда, где под кожей, тонко, как обещание, шла татуировка: бенгальский огонёк, переходящий в колибри. Пальцы мои почувствовали, как под ними бьётся её пульс. Частый. Ровный. Живой. — У меня никого не было, Саша. Никогда. Совсем. Не из застенчивости — из принципа: не с кем было, не за что было, не ради чего было. А теперь есть ради чего. И я хочу, чтобы первый был ты. Не потому что беда. А потому что я так решила. Мир остановился. Честное слово, остановился — как лифт между третьим и четвёртым, как Приора на льду с выключенным мотором, как всё самое важное в моей жизни, что всегда случалось на паузе. У меня никого не было. Никогда. Она стояла передо мной в моей футболке, с моим запахом на коже, с моим пульсом под моей ладонью — и говорила мне, что я первый. Что она, которая месяц смотрела на меня нулевым взглядом, которая отшивала Диму как богиня отшивает мух, которая не прогнулась ни под отца, ни под двор, ни под меня, — она выбрала. Меня. Впервые. Навсегда, потому что «впервые» у таких, как она, не бывает иначе. Зверь внутри меня перестал орать. Он сел. Он понял, что случилось нечто большее, чем он. — Лера, — сказал я тихо, и я не узнавал свой голос: он был ниже, чем когда-либо, тише, чем когда-либо, и в нём не было ни усмешки, ни игры, только голая, неприкрытая правда. — Ты понимаешь, что я после этого не отпущу? Не смогу. Не буду. Что ты моя — не по двору, не по слухам, не по «походит и бросит», а насовсем? Что я тебя буду держать как свою, ревновать как больной, терять голову как пацан и не дам тебе ни шага сделать туда, где я не смогу тебя закрыть собой? Ты понимаешь, что это не секс, котёнок? Это метка. Навсегда. ---------- Глава 16 Проснулась я от того, что мне было тепло. Не «не холодно» — тепло. Разница огромная, я её всю жизнь по своим квартирам выучила: «не холодно» — это когда одеяло до подбородка и халат поверх. «Тепло» — это когда одеяло сползло, а тебе всё равно, потому что тебя держат. Рука. Тяжёлая, тёплая, с тату на костяшках, поперёк моей талии, как ремень безопасности, как граница, как обещание. Я лежала не двигаясь и смотрела на него. Саша Буровой спал на спине, закинув вторую руку за голову, и во сне он был не Бурый. Совсем. Без бини, без тяжёлого взгляда, без усмешки углами губ — просто парень двадцати лет с короткой стрижкой и прямыми боками, с приоткрытым ртом и со шрамом на шее. Мальчишка с фотографии у матери, тот, что с гаечным ключом и серьёзным лицом, будто несёт коробку с атомной бомбой. Вот он где прятался, этот мальчишка: под слоем двора, тату и закона, и вытаскивала его наружу, оказывается, я. Ночью. Своими ногтями, зубами и одним-единственным «Саша», которое я сказала не думая, потому что в тот момент думать было уже нечем. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, выскользнула из-под его руки. Он что-то низкое пробормотал во сне, поймал пустое место ладонью, не нашёл меня — и поймал подушку. Прижал. Уткнулся. Дальше спал. Я стояла посреди его комнаты в его футболке до середины бедра и смотрела на это, и внутри у меня поднималось то, чего я не заказывала: счастье. Тёплое, глупое, совершенно неуместное счастье человека, которого ночью любили впервые в жизни так, как будто боялись разбить. И рядом с ним, вплотную, как всегда, шёл страх. Потому что счастье я держать не умела. У меня не было ни одного навыка. Всё, что я в этой жизни держала по-настоящему, у меня отняли: подругу отнял её же язык, дом отнял отец, детство отняла смерть женщины, которую я не видела ни разу. Я умела выживать, копить, молчать, огрызаться, уходить. Держать счастье — про это меня никто не учил. Про это мне никто не сказал ни слова, кроме одной женщины с контейнером щей. Готова ли ты к тому, что кто-то будет рядом и скажет тебе "как"? Я посмотрела на спящего Сашу Бурового, на его руку, обнимающую подушку вместо меня, и ответила ей мысленно, через два подъезда и один двор: — Я впустила, тёть Лен. Вот чёрт. Я впустила. *** Квартира его пахла порошком, соляркой и вчерашним дымом — и теперь ещё мной, моим гелем для душа, который он мне дал, не спрашивая, чей он и откуда я знаю, что мне нужен именно такой. Я шла по ней босиком, как по чужой планете, и трогала его жизнь пальцами: вот стол с разобранным до винтика карбюратором, разложенным по клеточкам ветоши, — железо не предаёт, да, Саш? Вот полка с болтами, рассортированными по размеру, в банках из-под кофе, — банки из-под кофе, господи, у меня в них карандаши, у него болты, мы вообще-то из одного теста сделаны, оказывается. Вот фотография на комоде: он и тётя Лена, оба моложе на десять лет, оба смеются, и у неё такое же лицо, как сейчас, — лицо человека, которому улыбка дана вместо брони. На кухне на плите стоял ковшик с какао. Тёплый — он грел его перед тем, как уехать. Рядом лежала записка, написанная крупным, тяжёлым почерком человека, которого в школе не хвалили за прописи: «Ключ от квартиры на крючке в прихожей. Твой. Не убегай. Б.» Я взяла ключ двумя пальцами, как берут улику. Обычный ключ, железный, с пластиковой головкой, перевязанный шнурком, чтобы не терялся в кармане. Мой. Ключ от чужой квартиры, который за одну ночь стал ключом от моей первой в жизни территории, где я не занимаю мало места. Я села за его стол, обхватила ладонями кружку, которую он мне оставил, и честно попыталась испугаться. Не получилось. Получилось только тепло. А потом в дверь постучали. Три раза, негромко, по-домашнему — так стучат люди, у которых есть свой ключ, но которые всё равно стучат, потому что уважают чужое утро. Я замерла с кружкой у губ. Сердце сделало тот самый предательский удар. Я в его футболке. В его квартире. В восемь утра субботы. И за дверью — кто угодно, от Димы до района целиком... — Войду? — сказала из-за двери тётя Лена и вошла, не дожидаясь ответа, с кастрюлей, завёрнутой в полотенце, и пакетом, из которого пахло пирожками так, что у меня свело скулы. Она остановилась посреди прихожей. Посмотрела на меня. На футболку сына — она узнала её мгновенно, матери узнают свои вещи на чужих плечах за полсекунды. На мои мокрые после душа волосы. На ключ в моих пальцах. Тишина длилась ровно один вдох. Я приготовилась ко всему: к осуждению, к «ой, Лерочка, а что же это», к бабьему оханью, к тому, что придётся объяснять необъяснимое. Я сжалась внутри, как сжимаюсь всегда, когда меня застают живой. Тётя Лена поставила кастрюлю на тумбочку. Подошла ко мне. И обняла — просто, по-матерински, вместе с полотенцем, вместе с запахом пирожков и мороза с улицы, — и сказала мне в макушку, тихо, чтобы слышала только я: — Ну и слава богу. У меня внутри что-то треснуло. Не сломалось — треснуло, как трескается лёд на стекляшке весной: не от удара, а от того, что пришло время. — Я... — начала я и не смогла продолжить, потому что голос сел. — Молчи, доченька, — сказала она мне в макушку. — Ничего не объясняй. Матерям не объясняют, матери видят. Я месяц видела, как он на окна твои смотрит. Я месяц боялась спросить, почему он вдруг есть начал и спать нормально. Теперь не боюсь. — Она отстранилась, взяла меня за плечи и посмотрела в глаза тем своим ненатёртым, тёплым взглядом, которого не бывает в нашем районе. — И вот что, Лерочка. Ты сейчас боишься. Я вижу, как ты боишься, у тебя плечи вот так стоят, как у зверька. Так вот запомни: счастье — это не стыдно. Стыдно бывает потом, когда убежишь от него из страха и всю жизнь будешь жалеть. Не беги. Умоляю тебя только об одном. Не беги. Я кивнула. Один раз. Быстро, потому что если бы я кивала медленно, я бы заплакала, а плакать я умею только в ванной с включённой водой, а вода здесь была чужая, и утро было чужое-моё, и пирожки пахли так, как пахнет то, чего у меня не было никогда: домом. ---------- Глава 17 В понедельник я решил, что хватит прятаться. Не от Клыка — от двора. От бабки Нюры, которая при виде меня расплывалась в «Санечка, хороший мой», но за спиной уже месяц перешёптывалась про «ту, с третьего». От мелких с балкона, которые свистели мне вслед и косились на её окна. От самого себя, потому что прятать то, что моё, — это против закона, а против закона я не ходил никогда, даже своего. Война войной, канистры канистрами, но у закона есть и вторая сторона: свои должны быть видны. Если двор не знает, кто моя, — двор не будет её беречь. А беречь её я теперь собирался всеми способами, какие у меня были, включая бабку Нюру. Поэтому в понедельник вечером, когда она вышла из кофейни и пошла через двор своим ровным шагом, с рюкзаком и с лицом человека, которому никто не указ, — я вышел ей навстречу не из подъезда, а от лавочки. От своей лавочки. Там, где сидели пацаны, где стояли стаканы с пивом, где Димас дорассказывал очередной подвиг, где Кристина, как всегда, вилась рядом, потому что других мест в её жизни для неё не было. Весь двор смотрел. Я это знал. Я это устроил. Я подошёл к ней посреди двора, на виду у окон, лавочек и гаражей, снял с её плеча рюкзак — привычно, как делал каждое утро месяц, поцеловал, как хотел, как умел и взял её за руку. Не за локоть. За руку. Пальцы в пальцы, её ледяные в мои горячие, и повёл не к её подъезду, а к лавочке. К своей. Она шла рядом и не вырывалась — только шипела сквозь зубы, одними губами, так, чтобы слышал только я: — Бурый. Ты чего творишь. Весь двор смотрит. — Знаю. — Я не соглашалась на публику. — Ты и на какао не соглашалась, — сказал я тем же тоном, каким обсуждаю погоду. — Пьёшь же. У лавочки я остановился. Пацаны присмирели — Дима с открытым ртом, Штырь с застывшей заточкой, Чиж как всегда невозмутимо, но я видел, как у него дёрнулся угол губ: одобряет. Кристина стояла в двух шагах и смотрела на нашу сцепленную руку так, как смотрят на приговор. Я посадил Леру на капот Приоры. На свой капот. На то место, где за двадцать лет не сидел никто, кроме меня и дядьки Гриши в моём детстве, — и двор это прочитал мгновенно, быстрее любых слов: капот Бурого это трон Бурого, а на троне Бурого сидит только то, что Бурый считает своим навсегда. — Я не соглашалась на капот, — сказала она, садясь на капот. — Я заметил, — сказал я, вставая между её коленей и беря её руки в свои, поверх тату, поверх всего. — Ты никогда не соглашаешься. Ты просто остаёшься. Это и есть твоё «да», котёнок. Я выучил. Дима не выдержал — фыркнул в стакан и сказал то, за что я бы его в любой другой день придушил, а сегодня только усмехнулся: — Ну всё, пацаны. Ставки сгорели. Кошкина нас пережила, пересидела и переспала, судя по шее кое-кого. — Дима, — сказал я. — Молчу. — Он поднял руки, сияя. — Молчу и радуюсь. Молча. Лера фыркнула — и весь двор услышал, как Кошкина, которая месяц смотрела на Бурого нулевым взглядом, фыркнула на капоте Бурого, и бабка Нюра на своей лавочке расплылась так, будто лично выдавала замуж, и мелкие с балкона засвистели, и с этого момента, с этой секунды, в районе не осталось ни одного человека, который не знал бы: эта девчонка — его. Его женщина. Его закон. Его кровь. Тронь её — и будешь говорить не с ней. Со мной. *** Кристина дождалась, пока двор разойдётся. Я стоял у подъезда и докуривал последнюю перед сном, когда она вышла из тени козырька — без боевого макияжа, впервые за три года я видел её без боевого макияжа, — и встала напротив, и не повисла на руке, и не пропела «Са-аш», а просто смотрела снизу вверх красными глазами и молчала, и молчание это было громче всех её стонов в моей Приоре за три года вместе взятых. — Скажи что-нибудь, — попросила она тихо. — Что ты хочешь услышать, Кристина. — Хочу услышать, что это неправда, — сказала она. — Что ты её просто... ну не знаю. Завёл, как тачку. На сезон. Что она надоест, как надоедали все. Скажи, Саш. Скажи, и я уйду, и больше не приду, честное слово. Я посмотрел на неё честно. Врать я умел, но ей в этот вечер не смог — может, потому что она пришла без макияжа, может, потому что у меня самого внутри всё было занято другой, и на враньё места не осталось. — Не надоест, — сказал я. — Она не тачка и не сезон. Всё, Кристина. Иди домой. — Три года, — сказала она. Голос — дрогнул и пошёл ровно, и это было страшнее дрожи. — Три года, Саш. Я грела тебе еду, когда ты болел. Я сидела в твоей Приоре часами, пока ты копался в гаражах. Я терпела Диму, Штыря, твои молчанки, твои «не сегодня». Я ни разу не спросила, где ты был и с кем, потому что ты не любишь вопросов. Я была удобной, Саш. Я всю себя сделала удобной, как стул, который ты сам выбрал. — Она усмехнулась мокро, одними губами. — А пришла девчонка, которая тебя в гробу видала. Которая ни разу тебе не улыбнулась. Которая тебя оскорбляла при пацанах. И ты ей — капот. Ты понимаешь, что ты ей капот отдал, Саш? Ты мне за три года ни разу не дал подержать ключи. Я молчал. Потому что она была права. Во всём, кроме одного. — Ты не стул сломала, Кристина, — сказал я наконец, тихо, без злобы. — Ты никогда стулом и не была. Ты сама себя им сделала. Я не просил тебя быть удобной. Я вообще ничего про тебя не просил, кроме одного: приходить, когда зову, и уходить, когда говорю. Ты правила знала. Ты сама их приняла. — Я затянулся и посмотрел ей в глаза, честно, как смотрят в глаза своим, когда говорят последнее. — Она меня не завоевывала. Она меня не хотела даже. Я сам лёг под неё, как пацан, и ещё спасибо сказал. Разница не в ней. Разница в том, что с тобой я отдыхал, а с ней я живу. Понимаешь? Она поняла. Я увидел, как она поняла, — по тому, как лицо её сложилось заново, из красивой девочки в очень уставшую женщину двадцати с небольшим лет, у которой из всей жизни есть только статус, который сейчас снимали с неё, как шубу с чужого плеча. ---------- Глава 18 Я сидела на капоте Бурого. Я. На капоте. Прошло три дня, а я всё ещё просыпалась ночью от этой мысли, как от сквозняка: двор видел, бабка Нюра видела, Кристина видела, мелкие с балкона свистели, а я сидела на троне Сашки Бурового, свесив ноги в берцах, и держала его за руку при всех, и внутри у меня одновременно орали два человека: одна — «Кошкина, ты офигела, это же публичная казнь независимости», — и вторая, тихая, задавленная, та, которая девятнадцать лет занимала мало места, — эта вторая молчала и грела его ладонь своей, и не собиралась никуда уходить. Вторая, если честно, побеждала. Каждый раз. В пятницу он забрал меня со смены не к подъезду, а к гаражам. — Мы куда? — спросила я, пристёгиваясь. — Ко мне на работу. — Бурый, у меня одежда пахнет кофем, я не в том виде, чтобы... — Пацаны ждут, — сказал он, выруливая со двора, и усмехнулся одним углом губ. — Знакомиться. В боксе пахло соляркой, морозом и чебуреками. Дима встретил меня у ворот с чебуреком в одной руке и с телефоном в другой, из которого на весь гараж орало хрипло и надрывно, точнее Дима орал: — Владимирский централ, ветер сука... — Дима, — сказал Бурый с порога. — А? Сань, ну это же классика! Душа просит! — Сегодня у души выходной, — сказал Бурый и выключил музыку одним движением. В гараже стало тихо-тихо, и в этой тишине Дима торжественно протянул мне чебурек: — Держи, Кошкина. Свежий. У Захара брал, не сомневайся. У нас тут всё своё, проверенное: железо, пацаны, шаурма. Я взяла чебурек. Штырь, не поднимая головы из накладных, буркнул: — Твоя не болтает лишнего. Уважаю. А Чиж молча подошёл, молча вложил мне в руку ключ на семнадцать и молча кивнул на Приору на подъёмнике: подержи, мол. Я подержала. Он покрутил гайку, забрал ключ, посмотрел на меня секунду и сказал своё недельное: — Норм. Это было всё. Одно слово. Но я почему-то поняла, что сдала экзамен, который в этом гараже не сдавал никто чужой, и когда я вечером пересказывала Саше эту сцену, он усмехнулся и сказал: «Чиж за год говорит меньше, чем ты за смену. Если Чиж сказал "норм" — ты своя». Своя. Я шла по железной лесенке на крышу СТО за его спиной, держась за холодную перекладину, и слово «своя» грело меня изнутри сильнее любой куртки. *** На крыше было устроено место. Я не знаю, сколько вечеров он это собирал и собирал ли вообще, или всё появилось за один час, как у него всё появляется, — но на плоской крыше автосервиса, среди труб и антенн, лежали старые покрышки, накрытые одеялами, стоял термос, лежал плед, всё это было накрыто каким-то куполом из материала прозрачного, видимо для тепла а внизу, во дворе, у самых ворот, стояла Приора с распахнутыми дверями, и из неё бил бас — вверх, в перекрытия, в плиты, так, что крыша под ногами гудела, как живая. Город лежал вокруг весь в огнях, декабрьский, чёрный, блестящий, и над ним было небо — настоящее, с дырками звёзд, как на стекляшке. — Садись, — сказал он. — Тут бас через плиты идёт. Чувствуешь? Я села на покрышку, и бас прошёл через одеяло, через меня, через грудную клетку — не в ушах, а в рёбрах, и я рассмеялась: — Бурый, это же незаконно. Крыша, бас, декабрь. — Всё законно, — сказал он серьёзно. — Крыша моя. Бас мой. Декабрь общий. И потом он достал из-за пазухи куртки коробку. Жестяную. Знакомую до боли. Такую же, как моя, из-под печенья, только новую, блестящую, и когда он открыл крышку, я увидела их: бенгальские огни. Не десяток, как у меня, не «по одному на тяжёлый вечер», а штук пятьдесят, набитых плотно, до краёв, как набивают патроны. — Это что, — сказала я, и голос мой сел. — Огоньки, — сказал он просто, садясь рядом и вытряхивая мне на ладонь сразу три палочки. — Я у Захара все скупил, что были, и в трёх ларьках ещё. Держи зажигалку. — Бурый, я их... я их дозирую, — сказала я тихо, и это было самое страшное признание в моей жизни, страшнее, чем про отца, страшнее, чем про подругу в восемь лет: я признавалась ему в том, как я выживаю. — По одному. Когда совсем плохо. Один огонёк — один вечер. У меня так с четырнадцати лет. — Знаю, — сказал он и чиркнул зажигалкой, поднёс огонёк к моей палочке, и она зашипела, и вспыхнула, и брызнула белым с золотым нам в лица, нам в декабрь, нам в жизнь. — Больше не дозируй, котёнок. Жги сколько хочешь. Кончится — куплю ещё. Кончится опять — опять куплю. У тебя теперь не лимит, у тебя теперь я. Поняла? Я не ответила. Я не могла. Я сидела с горящим огоньком в руке и плакала — без звука, злясь на себя, по-дурацки, на морозе, при звёздах, при басе, — а он не утешал меня и не спрашивал ничего, просто придвинулся вплотную и обнял меня поверх пледа, поверх одеяла, поверх всех моих девятнадцати лет экономии на собственном счастье, и мы сидели так, пока огонёк не догорел, осыпаясь звёздами мне на колени, и пока второй огонёк, который он молча поджёг и вложил мне в пальцы, не догорел тоже. — Почему я? — спросила я потом, в темноту, в бас, в небо. — Бурый. У тебя пол района вздыхало. У тебя Кристина три года была. Он молчал долго. Потом сказал — не усмехаясь, не играя, тем голосом, которым говорят раз в жизнь: — Потому что ты единственная смотрела на меня, как будто меня нет. Все остальные видели Бурого. Старшего. Закон. Тачку. Кулаки. А ты смотрела сквозь — и видела пустое место. И знаешь, что я понял, пока бесился от этого? Что ты единственная, кто видит меня настоящего. Потому что настоящий я — не Бурый. Настоящий я — это тот, кого никто не замечает. А ты заметила. Даже когда не хотела. Особенно когда не хотела. Бас внизу сменил ритм. Дима, оставленный за диджейский пульт с запретом ставить Централ, включил то, что было можно, и над крышей, сквозь плиты, сквозь бас, пошли медленные, тягучие, хриплые строки, и хук пробивался вверх, как дым: ...I got love for you... I got love for you... ( У меня есть любовь к тебе) ---------- Глава 19 Счастье в нашем районе — это как оттепель в январе: красиво, но подозрительно. Я знал это с детства. Если двор три дня подряд молчит, значит, где-то копают яму. Если бабки у подъезда не шепчутся, а смотрят в пол — значит, сплетня уже такая, что её боятся произносить вслух. В тот понедельник, через четыре дня после крыши СТО, двор смотрел в пол. Я выводил Леру на смену. Как всегда: рюкзак, какао, рука в руке, шаг в шаг. Но сегодня воздух был другой. Плотный. Бабка Нюра, которая обычно расплывалась в «Санечка, хороший мой», увидела нас, застыла с пакетом картошки в руке, и вместо улыбки на её лице появилось что-то похожее на брезгливую жалость. Она быстро отвернулась и зашаркала к подъезду, не оглядываясь. Демьян из пятого, который раньше кивал издалека, сегодня перешёл на другую сторону улицы, как только увидел нас. Лера этого не заметила. Она шла, уткнувшись в шарф, пила своё несладкое какао и думала о чём-то своём, художническом. А я шёл рядом и сканировал двор так, как сканирую чужой двигатель на подъёмнике: по звуку, по вибрации, по запаху. И мне не нравилось то, что я слышал. — Ты чего такой напряжённый? — спросила она у арки, останавливаясь. — Опять Клык? — Нет, — сказал я. — Клык молчит. — Ну вот и хорошо. — Слишком хорошо, — буркнул я, поправляя ей лямку рюкзака. В кофейне я сидел в своём углу. Как всегда. Как месяц назад. Но сегодня даже Вера Пална смотрела на меня странно — не с одобрением, а с тревогой. Она три раза подходила к моему столику, вытирала уже сухую столешницу и уходила, так и не сказав ни слова. В одиннадцать зашёл Сиплый. Местный, возил что-то на своей старой «Газели», пил у нас двойной эспрессо и всегда здоровался. Сегодня он сел за соседний столик, заказал кофе и, когда Лера отвернулась к кофемашине, наклонился ко мне. — Санёк, — сказал он тихо, хрипло. — Ты её того… поосторожнее. Я медленно поднял глаза. — В смысле. — В прямом, — он облизнул губы, и в его глазах плясала та самая дворовая трусость, которая всегда прячется за «я же по-доброму». — Говорят, она не простая. С чужаками, говорят, водится. С того района, где Клык. Девки у ларька шепчут. Я тебе как есть, без вранья. Я смотрел на него. Медленно. Тяжело. И чувствовал, как внутри, под рёбрами, начинает медленно, туго закручиваться пружина. — Сиплый, — сказал я тихо. — Ты слышал когда-нибудь, как хрустит череп? Он побледнел. Откинулся на спинку стула. — Я ж так, Санёк… я ж просто… — Просто закрой рот, — сказал я, не повышая голоса. — И запомни: если ты ещё раз откроешь его про неё — я его закрою сам. Навсегда. Понял? Он кивнул, сглотнул, бросил на столик мятую сотню и вышел, не допив кофе. Я сидел и смотрел в спину Лере. Она наливала кому-то капучино, улыбалась уголком губ, поправляла белые пряди. С чужаками водится. С того района. Девки у ларька шепчут. Я знал, как работают девки у ларька. Я знал, кто их кормит. И я знал, что Клык, получив по лицу на пустыре, не пошёл бы в открытую. Он пошёл бы в тень. Но Лера? Лера, которая к чужим не подходит ближе, чем на длину вытянутой руки? Лера, которая меня, своего, месяц отшивала, как бешеную собаку? Бред. Полный, гнилой, дворовой бред. Я выдохнул. Сжал кулаки под столом, разжал. Били по больному, суки, но не учли одно, что это слишком банально. *** Я подумал о Кристине. Не скучал, не как о той, что грела член. Просто о существование. И выдохнул второй раз. Глубже. Я ждал от неё всего. Я знал её три года, как знают свой старый, скрипучий стул. Я знал, что она громкая, что она липкая, что она не умеет отпускать без драмы. Я ждал звонков с чужих номеров в три ночи. Ждал сцен у подъезда, когда она будет орать, что я её уничтожил. Ждал, что она придёт к матери, будет плакать в юбку, жаловаться на меня. Ждал, что она поцарапает Приору, или расскажет подругам, или напишет мне длинное, унизительное сообщение. Тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина. Она не звонила. Не писала. Не появлялась ни у лавочки, ни у вокзала, ни в гаражах. Её блестящая куртка исчезла из района, как будто её и не было. Бабки молчали про неё. Дима, который обычно первым приносил сплетни, только пожимал плечами: «Да отвалила куда-то, Сань. Может, в Москву к тётке. Не парься». Я не парился. Я, честно слово, выдохнул. Я сидел в гараже, крутил в руках ключ на семнадцать, и думал: пронесло. Значит, поняла. Значит, в ней всё-таки есть что-то человеческое, раз она не стала ломать мне жизнь из мести. Значит, я ошибался, считая её совсем уж гнилой. Она просто девочка, которая запуталась и ушла в тень, чтобы зализать раны. Я был рад. Честно рад. Я думал, что самое страшное позади, что война с Клыком закончилась на пустыре, что личная война с Кристиной закончилась её молчаливым уходом, и что теперь у меня впереди только она — Лера, какао, крыша СТО и бенгальские огни. *** Вечером позвонил Старший. Я был в Приоре, ждал Леру у кофейни. Двигатель работал, грел салон, но я не включал музыку. Я смотрел на жёлтое окно, за которым она мыла питчеры, и думал о том, как быстро я привык к этому свету. Телефон в бардачке завибрировал. Экран высветил просто: «Он». — Да. — Саня, — голос был сухой, как песок. Без приветствий, без вопросов «как дела». Старший не спрашивал, как дела. Он спрашивал, где трупы. — Ты чего притих. — Работаю. — Я не про гаражи, — сказал он. — Я про Клыка. Он молчит. — Я заметил. — Вот это и плохо, Саня. Клык — он как бродячая собака. Лает, когда голодный. Рычит, когда злой. А когда он молчит и виляет хвостом — значит, он уже нашёл, где лежит мясо, и ждёт, пока ты отвернёшься. Я сжал руль. — Он слово дал. При своих. — Слово, — хмыкнул Старший. — Слово дают те, у кого есть честь. У Клыка есть только зубы. Я тебе звоню не про него. Я звоню про твою девчонку. ---------- Глава 19.1 Я заметила на третий день. Точнее — замечала раньше, но призналась себе только на третий. Саша стал оглядываться. Не как параноик — как охотник, которому кажется, что его самого ведут. На улице он шёл чуть впереди меня, и я видела, как каждые полминуты его голова поворачивается на пару градусов влево, к проезжей части. В машине у него появился второй телефон. Ночью он выходил курить на балкон и возвращался через час, пахнущий морозом и чужими гаражами. Он вздрагивал от звука чужого двигателя под окнами. И спал, обнимая меня так крепко, что у меня затекали рёбра, — как держат то, что боятся потерять во сне. Я спрашивала. Один раз. Второй. Третий. — Всё в порядке, котенок, — отвечал он каждый раз и целовал меня в лоб. Тихо. Твёрдо. С той самой нежностью, которая вместо ответа. Саша берег меня, от чего сам не знал. Молча, не говоря не слова. Я уважала это правило девятнадцать лет своей жизни: в моём доме тоже было то, о чём не говорят вслух. Но в ту ночь, когда он в четвёртый раз вышел курить и не возвращался час, а я лежала и слушала, как во дворе воет чужая сигнализация, я поняла другое. Если я не вытащу его сейчас — темнота его съест. Он не расскажет. Он скорее сгниёт изнутри, чем положит на мои плечи хоть грамм своей войны. Значит, говорить буду я. Не словами — словами он закрыт на все замки. Я буду говорить на том единственном языке, на котором он не умеет мне врать. Он пришёл домой поздно. Пах гаражом, мазутом и чужим табаком. Костяшки на правой руке были сбиты в кровь — он даже не прятал их, просто держал кулак в кармане, думая, что я не вижу. Я не спросила. Ни слова. Я сняла с него куртку. Аккуратно, как снимают с раненого. Расшнуровала ботинки. Он стоял посреди прихожей, огромный, тяжёлый, с опущенными плечами, и позволял мне это — и в этом его молчаливом подчинении было больше усталости, чем в любом его слове. — Лера, не надо, — хрипло сказал он. — Я грязный. Я весь в мазуте. — Для меня ты никогда не грязный, — ответила я и поцеловала его сбитые костяшки. По одному пальцу. По шраму на большом. Он дёрнулся, как от тока. И закрыл глаза. Я повела его на кухню. Посадила на стул. Поставила перед ним кружку — какао с щепоткой соли, его любимое, то, над которым он всегда морщился и которое всегда выпивал до дна. Зажгла не люстру, а три свечи на подоконнике: не для романтики — чтобы свет был тёплым, а не больничным. Он смотрел на кружку. Потом на меня. — Откуда ты знаешь, что мне это нужно? — тихо спросил он. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам, Бурый, — сказала я. — Пей. Он пил. А я сидела напротив и смотрела, как под тёплым светом свечей его плечи опускаются на сантиметр. На два. Как разжимается челюсть. И тогда я встала. Подошла. Взяла его лицо в ладони и подняла его глаза к своим. — Саша. Я не буду спрашивать, что у тебя за война. Я знаю, ты не скажешь — и я уважаю это. Но сегодня я не спрошу ни о чём. Сегодня я просто напомню тебе, зачем ты вообще воюешь. Я поцеловала его. Медленно. Глубоко. Без вопроса и без просьбы — как факт. Как закон. Он застонал мне в губы — низко, надломленно, и его руки сами нашли мою талию, сжали, притянули. Но я отстранилась на миллиметр. — Спальня, — сказала я. — И сегодня веду я. В спальне было темно, только улица рисовала на потолке жёлтые прямоугольники фонарей. Я расстегнула его рубашку сама. Медленно. Пуговица за пуговицей. Открыла грудь, ключицы, старый шрам под рёбрами — и поцеловала его. Первый. Потом второй. Потом третий, ниже, туда, где под кожей билось его сердце. Он дрогнул. — Лера... — Тихо, — прошептала я, расстёгивая ремень. — Сегодня я говорю за двоих. Я сняла с себя свитер. Осталась в его рубашке, на голое тело, и увидела, как в темноте вспыхнули его глаза — тот самый голод, который я так боялась потерять и который месяц прятался за его усталостью. Я села к нему на колени. Почувствовала, как он твёрдый, горячий, живой подо мной. Его ладони легли на мои бёдра — тяжело, собственнически, но я накрыла их своими и покачала головой. — Не сегодня. Сегодня я. А ты — просто чувствуй. Я расстегнула его джинсы сама. Сама сняла с себя рубашку. И опустилась к его члену. Взяла его в руки, большой, горячий. Я слышала, как заскрипела его челюсть, я увидела его глаза, в которых не видно было радужки. — Котёнок... — выдохнул он через зубы. — Ты уверена? Он смотрел на меня серьезно, с той пеленой возбужденности, которая убивала меня наповал. — Уверена. Я провела языком по головке и спустилась вниз, получая от него хриплый стон. Стон Бурого — это как высшая похвала того, что я делала. Я снова поднялась языком до основания, слизывая каплю возбуждения. И взяла его в рот, не полностью, как умела, точнее, как пыталась учиться, он был слишком большим, чтобы взять его полностью. И начала ритмично, постепенно двигаться, наращивая темп. — С-су-каа... — Саша со свистом опрокинул голову на изголовье кровати и схватил меня за волосы, крепко, но не больно, на грани боли и удовольствия. Я вбирала его в себя быстрее, увереннее, я чувствовала, как его мышцы на животе становятся грубыми, как камень, как он начинает дышать через раз, урывками. Я провела ногтями ему от груди до низа живота, он зарычал и сильнее схватил меня за волосы. — Блять... Котёнок... Он рыкал, пытаясь сдерживаться, а я пыталась взять его член полностью, получалось с трудом, но я пыталась. Я вынула член, вдохнуть воздух, за моим ртом потянулась ниточка слюны, он поднял голову и своими чёрными внимательными глазами посмотрел мне в глаза. Убрал слюну, размазывая её большим пальцем по моей нижней губе. — Котёнок, как ты чертовски сексуальна сейчас. Я, смотря ему в глаза, снова облизнула основания члена и начала водить языком, Саша приоткрыл рот, дышал тяжело и не отрывал глаза с моих глаз. Я почувствовала, что я слишком мокрая. ---------- Глава 20 Месяц спустя. Я сидел в темноте. Не спал. Не курил. Просто сидел на кухне за столом, на котором обычно лежали её эскизы и моя ветошь, и смотрел в одну точку. В телефон, который лежал экраном вверх. Экран горел. На нём висел мессенджер. Чужой номер. Без имени. Просто набор цифр, который Дима пробил за час: сим-карта, купленная на вокзале три дня назад. Но внутри этой сим-карты была моя жизнь. Дверь щёлкнула. Она вошла. Я услышал, как она скинула ботинки, как повесила куртку, как тихо, на цыпочках, прошла в кухню — она думала, я сплю, она всегда старалась не шуметь, когда я «отдыхаю». — Саш? — её голос был мягким, домашним. — Ты чего не лег? Я не ответил. Я просто двинул телефон по столу. На сантиметр. В её сторону. Она подошла. Я видел её босые ноги, её пальцы, которые она поджимала от холода линолеума. Она наклонилась, посмотрела на экран. Я ждал. Я ждал, что она скажет «что это?», что она засмеётся, что она возьмет мой телефон и выкинет его в окно. Я ждал её огня. Её сарказма. Её «Бурый, ты опять наслушался Димы?». Она не засмеялась. Она замерла. Я видел, как её рука, тянувшаяся к чашке, остановилась в воздухе и медленно, очень медленно опустилась на стол. — Саш? — Голос был ровный. Но я слышал, как в нём лопнула струна. — Смотри, — сказал я. Голос у меня был чужой. Сухой. Как песок. — Смотри до конца. Она взяла телефон. Я видел, как её глаза бежали по скриншотам. Сотни сообщений. Переписка. Дата: До того, как она переехала ко мне. До того, как мы поехали на крышу. До того, как она сказала «твоя». Фото. Размытые, сделанные издалека, через стекло. Она стоит у кофейни. Она садится в чёрную тонированную машину. Она идёт по Промышленной улице. — Это монтаж, — сказала она тихо. Не мне. Себе. — Саш, это фотошоп. — Смотри дальше, — сказал я. Она пролистала вниз. Там были не фото. Там были кружочки. Голосовые. Двадцать семь штук. — Нажми, — сказал я. — Первое. Она нажала. В тишине кухни, под тиканье старых часов, раздался голос. «Он сегодня повезёт пакет. Красный. Я слышала, как он говорил по телефону. Сказал, что в семь вечера у гаражей». Я смотрел на её лицо. Я знал это лицо лучше, чем своё. Я знал каждую веснушку, каждый излом брови. Я ждал, что она побледнеет. Что она закричит. Что она начнёт оправдываться. Она не побледнела. Она просто перестала дышать. — Это не я, — сказала она. Губы дрожали. — Саша, это не мой голос. Это... это программа. Сейчас есть программы, которые... — Второе, — сказал я. Она нажала. «Я не могу сейчас говорить. Он рядом. Он смотрит на меня так...Макс я боюсь, что он догадается. Но я должна передать тебе то, что он сказал про тебя.» — Следущее. Она нажала. «Макс, зачем я вообще тогда согласилась на твои уговоры, я теперь как сторожевая собака, всегда наблюдая не заметит ли он ничего...(её смех).». Голос был её. До последнего хрипотцы. До той самой интонации, с которой она говорила «Саш» ночью, уткнувшись мне в плечо. До того, как она выдыхала это имя мне в шею. У меня внутри что-то оборвалось. Тяжело. С хрустом. Как ломается вал в двигателе на полной скорости. — Лера, — сказал я. Я встал. Медленно. Стул скрипнул. — Где ты была во вторник? С четырёх до семи вечера. Она подняла на меня глаза. В них был страх. — Я... — она запнулась. — Я была в мастерской. — В какой мастерской. — На Промышленной. В частной. — Что ты там делала, — спросил я. — С Клыком. Она отшатнулась. Как от удара. — С Клыком? — её голос сорвался. — Саша, о чем ты? Я была там одна! Я... у меня были дела. Саша, послушай меня, я не могу сейчас всё объяснить, но я клянусь, я ни с кем не встречалась, я просто... — Просто врёшь, — закончил я за неё. Она смотрела на меня. И я видел, как в её глазах рушится мир. Она поняла, что я не слышу её. Что между нами уже стоит стена, и эта стена сделана из голосовых сообщений, из фото, из времени, которое совпало до минуты. Она сделала шаг ко мне. Протянула руку. Коснулась моей щеки. Её пальцы были ледяные. — Саша, — прошептала она. И в её голосе не было оправданий. Не было злости. Не было страха. Было только бесконечное, тягучее, смертельное горе. — Саша... я люблю тебя. Я замер. Впервые. За всё время. Впервые она сказала это вслух. Не в бреду, не в темноте, не шёпотом в подушку. Вслух. В лицо. В этой кухне, где пахло её какао и моим табаком. Я люблю тебя. Эти три слова ударили меня сильнее, чем все фото и все голосовые вместе взятые. Потому что если она любит меня — значит, она врала мне в глаза каждый день. Значит, она спала со мной, обнимала меня, смотрела на меня своими лисьими глазами — и в это же время писала другому: «я боюсь, что он догадается». Она любила меня. И продавала меня. Я не выдержал её руки на своей щеке. Я отстранился. Резко. Грубо. Она отдёрнула руку. Посмотрела на меня. И я увидел, как она всё поняла. Не про измену. Про меня. Она увидела, что я сломан. Что я не злой, не мстительный — я мёртвый. Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Не стала собирать вещи со скандалом. Она просто кивнула. Тихо. С той самой своей упрямой, гордой нежностью, которая сводила меня с ума. — Ты просто устал, — сказала она. Голос был ровным, но по щеке покатилась одна слеза. — Ты не слышишь меня сейчас. Я понимаю. Я... я приду завтра. Мы поговорим. Ты остынешь, и мы поговорим. Она повернулась. Пошла в комнату. Я стоял и смотрел в стену. Я слышал, как она одевалась. Как застёгивала куртку. Как брала свой рюкзак. Она вышла в прихожую. Я не двинулся с места. Дверь открылась. — Ключ, — сказала она. Я не обернулся. Я услышал, как металлический ключ упал на тумбочку. Звякнул. Покатился. ---------- Глава 21 Я вернулась поговорить. Я правда думала, что это просто шок. Что он не спал ночь, что его мозг кипит от этих голосовых, от этих фото, что его просто нужно обнять, уложить, дать время остыть. Я шла к нему через двор, и сердце моё колотилось так сильно, что отдавало в висках, но я держалась. Я шла с мыслью: «Саша, я здесь. Я никуда не делась. Мы разберёмся». Я не знала, что он уже всё решил. Я видела, что в последний месяц он сам не свой, что он чаще оборачивается, как будто наблюдает, не идёт ли кто сзади. Как он чаще начал говорить по телефону, который был у него всегда в бардачке его машины. Как он выходил курить и думал, смотря в одну точку. Как чаще они стали собираться в гараже с парнями и говорить о чём-то, как я пыталась каждый раз поинтересоваться, что происходит, а он тихо, твёрдо, но с той самой его нежностью целовал в лоб и говорил: «Всё в порядке». А я видела, что не всё в порядке, но не лезла, потому что Саша Буровой не смел никогда впускать меня в свои пацанские дела, чтобы уберечь. Я пыталась вытянуть из него то, что сидело в нём. Я старалась, правда. Во дворе они стояли все. Дима, Штырь, Чиж. Ещё пара пацанов, которые обычно тёрлись у гаражей. Бурый стоял у Приоры, спина к капоту, руки в карманах. Он курил, и дым стелился по снегу серой, тяжёлой пеленой. Когда я вышла из подъезда, разговор оборвался. Резко. Как обрывается провод. Дима отвёл глаза. Штырь вдруг очень внимательно начал ковырять заточкой в зубах. Чиж смотрел в снег. А Бурый смотрел на меня. В его взгляде не было вчерашней пустоты. Вчерашняя пустота была страшной, но хотя бы тихой. Сегодня в его глазах был огонь. Чёрный, ядовитый, выжигающий всё на своём пути. — Пришла? — спросил он. Голос был ровный, но в нём звенело стекло. — Саша, — я сделала шаг вперёд. — Нам нужно поговорить. Не здесь. Пойдём... — Здесь нормально, — он не шевельнулся. Только затянулся, и я увидела, как дрогнул его кадык. — Говори. Они всё равно всё знают. Район уже всё знает. Я замерла. Холод пробил меня насквозь, от макушки до пят. Я посмотрела на пацанов. На Диму, который вдруг стал невероятно интересовать свои ботинки. На Штыря. На Чижa. — Ты вынес это во двор? — мой голос дрогнул, но я заставила его звучать твёрдо. — Саша, это наше. Это между нами. — Между нами? — он усмехнулся. Коротко, без радости. — Между нами закончилось вчера, Лера. Когда ты сидела в чёрной машине. Когда ты сливала пакет. Когда ты шептала в телефон, что боишься, как я догадаюсь. — Это подстава, ты же понимаешь что это сделали, что бы обмануть тебя, — я сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Саша, послушай меня, это монтаж, это... — Заткнись, — сказал он тихо. И я заткнулась. Потому что он шагнул вперёд. И в этом шаге было столько боли, столько сломанного, что у меня перехватило дыхание. Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовала запах его табака, его холода, его ярости. — Я смотрел на тебя месяц, — сказал он, и каждое его слово было как удар хлыста. — Я думал, ты одна такая. Другая. Недоступная. Особенная. Я думал, ты выше этого двора, выше этих тварей, которые вьются вокруг. Я думал, ты моя. Он наклонился ко мне, и я видела, как в его глазах стоят слёзы. Не мои. Его. Но он не давал им упасть. Он сжигал их изнутри. — А оказывется ты трахалась с Клыком. Ты оказалась просто красивой актрисой, — прошептал он, и этот шёпот был громче крика. — И дворовой шкурой. Мир остановился. Я не дышала. Я не слышала двора. Я не слышала ветра. Я слышала только эти слова. Дворовая шкура. Моя рука поднялась сама. Я не думала. Я не планировала. Я просто вложила в этот удар всё: всю свою боль, всё своё унижение, всю свою любовь, которая ещё секунду назад была моей опорой, а теперь стала пеплом. Хлёсткий, звонкий удар. Моя ладонь обожгла его щеку. Звук разлетелся по двору, как выстрел. Бурый даже не пошатнулся. Он только медленно повернул голову обратно, и на его щеке, бледной от мороза, проступили четыре красных пальца. Мои пальцы. Я стояла и дрожала. Слёзы были горячими, тяжёлыми, они жгли щёки, жгли глаза, но я не давала им упасть. Я не буду плакать при них. Я не буду плакать при нём. — Я Клыка в глаза не видела, — сказала я. Голос был тихим, но в этой тишине его слышал каждый. — Я никогда не садилась в чёрную машину. Я никогда не держала в руках красный пакет. Я посмотрела на Диму. На Штыря. На Чижa. — Вы знали меня, — сказала я им. — Дима, ты видел, как я кормлю Жулика. Штырь, ты видел, как я работаю до десяти, чтобы не просить у отца копейки. Чиж, ты молча давал мне ключи. Вы видели, как я живу. Вы видели, как я выживаю. И вы поверили в это? Вы поверили, что я, которая боится впустить человека в свою жизнь, которая строит стены девятнадцать лет, вдруг решила стать шлюхой для чужого района? Дима поднял глаза. В них была такая вина, такая тоска, что мне стало тошно. — Лер, мы... Сань, мы просто... — забормотал он. — Молчи, Дима, — сказал Бурый. Не глядя на него. Он смотрел только на меня. — Ты не имеешь права так со мной поступать, — я смотрела ему прямо в глаза, и слёзы всё-таки покатились по щекам, горячие, живые, больные. — Ты не имеешь права уничтожать меня ради того, чтобы тебе было легче дышать. Ты сломал меня, Саша. Ты сломал нас, потому что тебе было больно, от того что ты видел. Я сделала шаг назад. Рука моя дрожала, но я заставила её замереть. — Разве ты не видел, как я тебя люблю? Я дышала тяжело, комок в горле буквально резал, оставляя тонкие, ювелирные, но самые больные разрезы. Он смотрел на меня так же тяжело, как я дышала, в его глазах был ураган. Ураган злости, ярости, предательства. — Любовь? Предать можно любя, если цена слишком высока. Он усмехнулся, холодно, с презрением. И это презрение унижало меня ещё больше. Его холод въелся в меня когтями, разрывая меня до крови. Я смотрела на него и не узнавала в нём моего Сашу. Его там не было, там был Бурый с района, который «понял», что его предали, что его продали. ----------