Осколки света Морвейн Ветер Башня Санкриста горит. Демоны в стенах, инквизиторы у ворот, а Заряна просыпается на холодном камне — безоружная. Впервые за всю жизнь. Она — убийца. Эльфийка, которую гильдия Скорпионов купила в детстве за кошель медяков и выучила трем ремёслам: убивать, соблазнять и забывать, что когда-то была девочкой. Того, кто держит её на этом свете, зовут Ним. Целитель с золотыми волосами, дрожащими руками и светом, который он тратит на чужих, как последний глоток воды. Он возвращает ей кинжалы, не сказав ни слова. Спит спиной к её спине. И молчит о карцере, в котором его заперли, когда всё началось. Между ними — три дня до штурма, осаждённая кладовая и слово «нельзя», выученное обоими с детства. Гильдия не выпускает своих. Башня не прощает привязанности. ==================== 1 Заряна почувствовала, как прохладная, почти ледяная рука коснулась её пылающего лба. Багровые отблески плясали на стенах, отбрасывая жуткие тени. Она и не осознавала, как ей было жарко, пока эта рука не дотронулась до неё. Жар разливался по всему телу, словно расплавленное железо, а тёмно-красные пятна расплывались перед глазами. Она попыталась пошевелиться, поднять голову. Где она? Что случилось? Последнее, что она помнила — вихрь когтей и пламени у главных врат Башни. Алия… где Алия? Она была в гуще схватки, а теперь… Рука метнулась к бедру — туда, где всегда лежал кинжал. Пальцы встретили только камень. Пусто. Разоружена. Над ней — незнакомец. На полсекунды тело ушло из-под её власти: рефлекс оказался старше памяти, старше имени, старше всего, что она помнила о себе. Чёрные, словно бездна, тени на стенах дрожали и извивались, словно живые существа. Серо-жёлтые клубы дыма заполняли помещение, пропитанное запахом серы. «Нашествие!» События последних месяцев стремительно собирались в единую мозаику. «Товар», — поправили бы её в гильдии. Думай так о себе, и не забывай: товар не спрашивает, чего хочет. Товар не плачет. Товар продаётся столько раз, сколько платят. Убийца. Она была убийцей. Эльфийкой, которую гильдия Скорпионов выкупила ещё в раннем детстве и обучила всем способам убийства и соблазнения. Её послали в Алкарон расправиться с одной из этих Избранных, последних выживших из разбитого Ордена Сумеречных Воинов. Заряна не справилась. Алия пощадила её, и теперь они вместе странствовали по материку, наполовину захваченному слугами Шиам, пытаясь объединить разрозненных владык перед лицом общей угрозы. — Ш-ш-ш. Не двигайся, — прозвучал голос совсем рядом. Мужской. Спокойный и мягкий, как река. На его фоне боевой грохот за стенами казался далёким и почти ненастоящим, как вой ветра в чужой памятной стране. — Ты ранена. Тебе нужно лежать неподвижно. «Башня магии», — вспомнила Заряна. Они пришли сюда, чтобы уговорить магов присоединиться к их борьбе. Но вместо этого Башня оказалась захвачена демонами. Пепельные следы на полу свидетельствовали о недавних сражениях, а в воздухе до сих пор витал запах гари и магии. И потом… Что произошло потом? Почему она здесь совсем одна, без друзей, зато с незнакомым… эльфом? Довольно симпатичным эльфом, если на то пошло. По крайней мере, это немного скрашивало момент. Тело проснулось раньше разума и начало читать комнату. Дверь в дальнем углу — до неё четыре шага. Узкое окно за занавесом — сверху не прострелишь. Его левая рука дальше, чем кажется, — шаг, и она успеет. Он целитель; целители слабее всего на выдохе. Профессионально. Автоматически. Как дыхание. Заряна сделала глубокий вдох, стараясь не вдыхать тяжёлый, серый дым. Воздух царапал горло, будто она глотала осколки стекла. — Алия… — хрипло прошептала она. Голос звучал низко и незнакомо, в горле пересохло, словно туда насыпали песок. — Она… — Твоих друзей здесь нет, — произнёс эльф. Его пальцы, холодные как речной камень, снова коснулись её лба. Прохладные не от воздуха. Комната дышала жаром битвы, а его ладонь была холодна, как дно реки. Заряна отметила это машинально, как отмечают трещинку на клинке, — и отложила в сторону: сил разбираться не было. На этот раз Заряна почувствовала не просто прохладу, а странное покалывание — будто тысячи муравьёв прокладывали пути под кожей. И — нечто куда более странное. Она не смогла вспомнить, когда её в последний раз касались вот так. Не чтобы переломать. Не чтобы проверить, сколько она выдержит. Просто чтобы ей стало легче. Руки из её прошлого делились на те, что держали плеть, — и их было много, — и на те, что держали её саму, бережно. Вторых не было ни одной. Тело отреагировало раньше головы: она непроизвольно подалась под ладонь, чуть-чуть, на толщину ресницы, — и сама себя за это поймала. Отстраниться было бы правильно. Отстраниться было бы профессионально. Она не отстранилась — и это испугало её сильнее, чем всё, что оставалось за стенами башни. — Им пришлось оставить тебя. Ты была… неспособна двигаться. — Они просто бросили меня? — голос дрогнул, и она впилась ногтями в ладонь, пытаясь унять дрожь. Так учили гасить страх — болью. Гильдия называла это тренировкой терпения. Уроки длились днями; она давно перестала их считать. Счёт напоминал, сколько ей тогда было лет. — Они пытаются положить конец восстанию магов крови. И, кажется, у них есть шанс, — тихо добавил он, на мгновение опустив взгляд. В его золотистых волосах, обычно аккуратно убранных, теперь запутались пепельные нити дыма. Теперь она вспомнила. Запах серы ударил в ноздри — и вот она снова там, в коридоре башни Санкриста. Воздух гудел от криков и скрежета когтей по камню. Каменные плиты жгли голые колени, когда она упала, пытаясь прикрыться сломанным щитом. Алия — их командир — стояла в трёх шагах, её посох пылал бирюзовым огнём. — Вперёд! — крикнула она. — Если тут есть выжившие, мы их найдём! Каждый шаг отдавался в висках, каждый поворот таил новую опасность. Они прорвались в главный зал, где тени с красными глазами уже ждали их. Заряна успела заметить лишь размытый силуэт — и потом удар в спину, словно раскалённый коготь вошёл между рёбер… ---------- 2 И теперь Заряна открыла глаза и увидела перед собой эльфа. Лавандовые отблески его исцеляющей магии окутывали комнату мягким, успокаивающим светом, прогоняя остатки мрака. Свет пульсировал в ритме его дыхания, то разгораясь, то угасая, словно живое существо, притаившееся в полумраке. У эльфа были длинные золотистые волосы, собранные в небрежную петлю на затылке, и красивое, измождённое лицо с высокими скулами. Под левым глазом виднелась едва заметная ссадина, будто кто-то небрежно провёл по коже острым когтем. А потом она поймала себя на том, что считает уже не расстояния. Скулы. Ресницы, дрогнувшие на выдохе. Тень под глазом. Пальцы продолжали вести счёт угроз — а глаза смотрели на человека. За всю её жизнь такого не бывало ни разу. Лицо выглядело встревоженным, а фиолетовые глаза смотрели устало, но в них мерцал тёплый жёлтый огонёк надежды. Этот свет казался почти материальным — будто крошечное солнце, спрятанное внутри него. На плечах эльфа была мантия — по-видимому, ученическая, пурпурные нити вышивки слабо светились в полумраке. Сам он выглядел слишком молодо, чтобы быть настоящим чародеем, но его руки излучали светло-голубое сияние целительной силы. А когда последнее покалывание в её рёбрах затихло, Заряна заметила, как мелко дрожат его пальцы. Он тут же убрал их в складки мантии — быстро, привычно, так прячут то, за что стыдно. Она не поняла почему. Просто запомнила. У Заряны — тоже светлые волосы, кремовые пряди которых казались особенно яркими на фоне бирюзового магического свечения. Несмотря на профессию, она всегда оставалась маленькой, невысокой и хрупкой. Сейчас её ладонь, лежащая на камне, выглядела почти прозрачной, а вены проступали синеватыми ручейками, извиваясь под бледной кожей. Кинжалы. Она моргнула — и увидела их: оба, рукоятью к ладони, лежали на камне в пределах взмаха кисти. Она не видела, как он их принёс. Никаких слов. Никакого «не бойся». Никакого взгляда, требующего благодарности. Только оружие — там, где она сможет дотянуться, если он окажется не тем, за кого себя выдаёт. За все годы её жизни никто не делал ей ничего подобного. И именно поэтому впервые за очень долгое время ей не нужно было ничего говорить — всё уже было понято. У его локтя остывала кружка — гуща давно осела на дне. Значит, он просидел у её постели не один час. И он смотрел. Она поймала его взгляд нечаянно: не скользящий, не оценивающий — такой, каким смотрят на вещи, которые хотят сохранить. Ничего удивительного, что её бездыханное тело привлекло внимание этого молодого мужчины, чья забота была такой же чистой и светлой, как белый свет его исцеляющего дара. «О», — подумала Заряна немного пьяно, ощущая, как боль постепенно отступает, сменяясь щекочущим покалыванием, будто тысячи крошечных иголочек пробуждают замёрзшие нервы. — «его глаза…» В них читалась такая глубина и сострадание, что это поразило её до глубины души. И когда он наконец убрал руку, точка на лбу не погасла. Она продолжала гудеть — тёплая, живая, как заноза света, застрявшая под кожей. Заряна тронула её кончиками пальцев — покалывание отозвалось изнутри, будто отвечая. Никто не предупреждал её, что магию можно оставить на человеке — как след от поцелуя. «Дура», — строго сказала она себе. Улыбаться человеку, которого знаешь ровно одну осаждённую ночь, — роскошь не для неё. А она улыбалась. И уже не могла остановиться. ---------- 3 Она попыталась приподняться, но тело отозвалось резкой вспышкой в рёбрах, заставив её судорожно вдохнуть. Пальцы невольно сжались, цепляясь за край мантии. — Не спеши, — тихо произнёс он, не отрывая рук от её груди. Его голос был низким, с едва уловимым певучим акцентом, будто он привык произносить заклинания чаще, чем обычные слова. В интонациях слышалась привычка успокаивать — не только раненых, но и самого себя. — Магия требует времени. И терпения. Как и всё в этом мире, где одни разрушают, а другие пытаются склеить осколки. Но прежде чем вернуться к работе, он замер. Взгляд метнулся к трещине в углу двери — и застыл там на один удар сердца. Рука зависла над её раной на секунду дольше, чем требовало мастерство. Потом пальцы дрогнули и опустились. Заряна не поняла, чего он ждал. Она привыкла, что чужие руки у её тела означают либо сделку, либо удар, — и ждала любого из двух. Не дождалась ни того, ни другого. Она услышала собственный стон, но зелёные нити, похожие на светящийся мох, уже оплетали её рану, пульсируя в такт его дыханию. Они проникали в кожу мягко, почти нежно, оставляя после себя ощущение прохладной росы на обожжённой земле. Пастельные тона спокойствия и умиротворения постепенно вытесняли остатки мрачных красок битвы, наполняя пространство ощущением безопасности и надежды. Где-то вдали, за стенами башни, раздался металлический лязг — должно быть, капитул инквизиторов, забаррикадировавшиеся на первом этаже, готовился к штурму. Заряна вспомнила, что они собирались уничтожить башню, выжечь дотла всё, что ещё двигалось — будь то демоны, восставшие чародеи или те, кто просто жил годами в этом месте. Звук был резким, будто удар хлыста, и Заряна вздрогнула. Ним на мгновение замер, его руки дрогнули, но тут же сжал пальцы крепче, и сияние стало ярче, словно он бросал вызов этому звуку. — Три дня, — пронеслось у неё в голове, и Заряна едва заметила, что сказала это вслух. Инквизиторы дали Алие три дня на то, чтобы решить проблему по-своему. После этого они начнут штурм. — Три дня, — эхом повторил он, и Заряна уловила в его голосе что-то, кроме простого согласия. Он произнёс «выжечь всё, что движется» не так, как она, — не как угрозу чужому месту. Как уже пережитое. Ей показалось, или его пальцы на миг стали холоднее? — Кто ты? — прошептала Заряна, чувствуя, как сквозь усталость пробивается любопытство. Её голос звучал тише, чем раньше, но в нём появилась новая твёрдость — она цеплялась за этот разговор, как за нить, ведущую из тьмы. — Просто целитель, — ответил он, и в этой простоте было что-то, от чего её сердце сжалось. Он сказал это без пафоса, без гордости, будто называл самое обычное ремесло — как пекарь или кузнец. Но в его взгляде промелькнуло что-то ещё — тень боли, которую он тут же спрятал за улыбкой. — Я не могу оставить тебя умирать. Это… неправильно. Даже если за это потом придётся ответить. — Ты… ты целитель? — шёпотом повторила Заряна, впервые рассмотрев его как следует: стройную фигуру, напряжённые плечи, дрожащие ресницы. — Да. — А звать тебя как, целитель? — Ним, — сказал он. И чуть тише, будто пробуя имя на язык чужого человека: — Просто Ним. Заряна повторила его про себя. Ним. Короткое, тёплое, как выдох над свечой. Она заметила, что запоминает его не для дела — не чтобы знать, кого искать в списках, — а просто так. Просто чтобы он был. Узнавалось и другое: он пережил первое восстание и хлынувших из Бездны демонов — потому что находился в карцере, когда всё началось. — В карцере? — она приподняла бровь, стараясь не показать, как напряглись мышцы под повязкой, а в груди сжался холодный узел тревоги. — За что? Ним не ответил сразу. Его пальцы, только что ласково скользившие по её ране, теперь нервно поправляли край мантии. Он смотрел на дверь кладовой — тяжёлую, окованную железом, но с трещиной в углу, откуда сочился бледный свет, будто гной из раны. В этом свете плясали пылинки, и ему казалось, что они складываются в знакомые лица — тех, кого уже нет. — Это было… недопонимание, — сказал он наконец, слишком быстро, голос чуть дрожал, словно натянутая струна. И добавил почти беззвучно: — Если я расскажу — ты не захочешь со мной разговаривать. Никто не захотел. Заряна набрала воздуха. Она умела развязывать языки — гильдия научила и этому: семью сотнями способов, ни один из которых не назовёшь бережным. Метод лежал на поверхности, привычный, отточенный. Но когда она посмотрела на его плечи — на то, как он вжал голову между ними, — рука, уже приготовившая вопрос, замерла. — Тогда не сейчас, — сказала она. — Расскажешь, когда сам захочешь. Ним вскинул глаза так, будто она ударила его — или обняла, он, кажется, и сам не разобрал бы, что именно. В воздухе пахло мукой и затхлостью, а ещё — едва уловимо — горечью перегоревшей магии. Где-то за мешками с зерном скреблась крыса, и этот монотонный звук бил по нервам, заставляя вздрагивать при каждом шорохе. Заряна поймала его взгляд — в нём был не страх, а что-то глубже: стыд? Вина? Или просто усталость, въевшаяся в кости? — Не волнуйся, — сказала она. — Кто я такая, чтобы судить? Неважно, что ты сделал. Важно то, что ты начал помогать другим, как только выбрался из своей камеры. ---------- 4 Он вскинул глаза, и в них мелькнуло удивление, почти благодарность. Его руки снова теплеют — на ладонях вспыхивают голубые искорки, но неяркие, будто светлячки из последних сил. — Дай я закончу, — говорит он и снова опускается на колени у её плеча. Рука зависла над раной — на секунду дольше, чем требовало мастерство. Заряна уже знала эту заминку. Он не колебался, как неумеха, — он считал. Знал цену каждого исцеления лучше, чем любой из них, и платил всё равно. Зелёные нити оплетали её рёбра в такт его дыханию, и с каждым выдохом свет становился тусклее. Когда последнее покалывание затихло, Ним выпрямился — и его покачнуло. Плечи опали, губы побелели, по ноздре прочертилась тонкая струйка. Он стёр её тыльной стороной ладони — быстро, привычно, как сметают крошки со стола, чтобы не заметили. Теперь Заряна знала, куда девается его свет. Куда девается дрожь в пальцах, которую он прячет в складках мантии. В неё. Она лежала тут, тёплая и целая, а он платил за это частями — как считают последний кошель, когда до города ещё далеко. И ни разу не взял за это ни меди. Рука Заряны двигалась раньше решений. Она уже держала флягу — её флягу, из выжившего запаса, почти полную, — и вдруг поняла, что не знает, как её протянуть. Гильдия учила её языку заботы: подполья, клинки, лезвие под чужими рёбрами. Протянуть флягу так, чтобы это не было сделкой, не было расчётом, не было долгом, — она не умела. В городе она бы вложила её в благодарность. Здесь не было сделки, и потому не было ни одного знакомого способа. Она просто поставила флягу рядом с его рукой. Молча. Смотрела в сторону, как будто ей было всё равно. — Спасибо, — сказал Ним. Он взял флягу и выпил всё, до дна, не торопясь, как делают те, кто давно не позволял себе заботу. Фляга опустела, но разговор сам не заводился — Заряна не умела начинать его второй раз без причины. Она лежала и слушала, как он пересыпает что-то в керамическую ступку: шорох, тихий звон, снова шорох. Звук оказался убаюкивающим, как дождь по чужой крыше, — и это её насторожило. С ним нельзя было расслабляться. Ей казалось. К тому часу, когда жар окончательно спал, Заряна смогла сесть — осторожно, держась за стену, — и заметила, что за это время кладовая изменилась: Ним разложил на куске плаща травы. Горсти, полугорсти, по отдельным стебелькам. Сортировал он их не глядя ни в книги, ни в руки: пальцы узнавали каждую на ощупь — по краю листа, по ломкости стебля, по запаху. И толчёл в ступке не что-нибудь, а её запас: той самой повязкой он менял ей накидку, из той горсти должен был выйти отвар — ей, не ему. — Смотришь? — спросил он, поймав её взгляд, и подвинул ей ближний край плаща. — Раз уж ходишь — подойди. Это тебе. Она села рядом — на расстоянии, приличном для чужих, — и он стал показывать, называя по одному и раскладывая перед ней: вот этот — на кровоточащие раны, его разминают в кашицу и накладывают плотно — он сдерживает кровь, пока не подойдёт магия; вот этот — на раны от отравленных когтей, его разжевывают и прикладывают сразу, не дожидаясь, пока поднимется жар; вот эти два — на ожоги, и путать их нельзя: этот — от пламени, когда кожа вздулась пузырями, его кладут мокрым и волдыри не трогают; этот — от разряда, и он коварен: ранка на коже кажется маленькой, а жар прячется в глубине — трава нужна та, что тянет глубинный огонь. От кислоты — ни травы, ни снадобья: только чистая вода, много воды, и не отдирать ткань, что прилипла к коже. И последнее: если пучок пахнет сладко — трава мертвая, и толку от неё никакого. — Если они прорвутся, у тебя не будет времени вспоминать, — сказал он. — Будет время искать на ощупь. Поэтому трогай. Запоминай руками. Говорил он просто, без покровительства — так, как говорят мастера одного дела. Гильдия тоже учила её многому и не скупилась: плохой нож тупится и роняет цену всему дому. Но учили только тому, что делает товар дороже — убивать, молчать, соблазнять, терпеть. Всё остальное гильдию не интересовало. А он раскладывал перед ней способы выжить — просто потому, что она рядом. Тепло под рёбрами от этого было подозрительно похоже на доверие. А потом она увидела на краю плаща знакомый пучок: узкие серо-зелёные листья, снизу — фиолетовая жилка. — Этот не бери, — сказала она, спохватившись поздно. — Усыпит за три вдоха. А если отмерить вдвое против лекарского — больше не проснётся. Ним поднял пучок к свету. Пауза вышла длинной — ровно такой, чтобы она успела пожалеть о словах. Она ждала привычного: так на неё всегда смотрели, когда всплывало её ремесло. — Отвар из него — от болей, которые не видно снаружи, — сказал он наконец спокойно, как обсуждают погоду. — В малой дозе. А в той, что ты назвала, — сон, из которого не возвращаются. — Он опустил пучок обратно на край плаща, не отодвигая ни от себя, ни от неё, и посмотрел на неё с чем-то, похожим на восхищение. — Яд и лекарство — одна и та же трава. Вся разница — в дозе. Она ждала, что он отвернётся. Что испугается — как испугались все, кто узнавал о ней хоть каплю правды. Он не отвернулся. Он смотрел на неё так, будто она только что сказала что-то драгоценное, — и Заряна не знала, куда девать это знание. Никто ни разу не встречал её ремесло без страха. ---------- 5 С тех пор как Башню захватили, Ним вытаскивал младших магов из горящих залов и прятал в большой кухонной кладовой — среди них был мальчишка, которого он вынес от самых врат уже после того, как всё кончилось. Когда демоны подобрались к кухонным уровням, он спустил младших глубже — в старые подвалы, где чары держались крепче, — а сам вышел наверх за водой и травами: мука и зерно в кладовой были, живой воды для раненых — ни капли. Обратной дороги не стало посреди коридора: волна демонов легла между ним и спуском. Он пытался пробиться дважды — у него не было ни боевой магии, ни права на неё, — и оба раза камни отвечали только гарью. С тех пор он заперт между двумя дверями: за одной — вестибюль, где баррикадировались инквизиторы; за другой — демоны, а глубже них, внизу, — его младшие. Воду и травы он добыл позже, обшаривая соседние кладовки, и там же наткнулся на отряд Алии: Заряна лежала без сознания — сильный удар по затылку, глубокая рана на плече. Алия оставила её на попечение целителя и ушла наверх с остатками команды — положить конец бесчинствующим там чернокнижникам. Ним дотащил её к повязкам и запасу трав — и с той ночи кладовая осталась за ними двоими: между мукой и зерном, под двумя дверями, за которыми мир кончался и начинался заново. — И она просто оставила меня, — Заряна услышала собственный голос и не узнала его. Не обида — что-то ещё, что она отказывалась называть. — Алия оставила меня. — Она оставила тебя с тем, кто мог тебя вылечить, — мягко сказал Ним. — И сама пошла навстречу чернокнижнику, чтобы к твоему пробуждению здесь было безопасно. В твоём отряде я хотел бы быть. А не в Башне. — Она оставила тебя с тем, кто мог тебя вылечить, — мягко сказал Ним. — И сама пошла навстречу чернокнижнику, чтобы к твоему пробуждению здесь было безопасно. И чуть тише, будто испугавшись собственных слов: — В твоём отряде я хотел бы быть. — Тебя бы взяли, — говорит она. — Там никто не целует раны. — И вдруг понимает, что говорит. — Имею в виду — никто не исцеляет… то есть… — осекается и делает вид, что ей интересен потолок. Он рассмеялся — коротко, изумлённо, — и Заряна впервые за очень долгое время почувствовала, что шутить безопасно. А когда смех сошёл на нет, он посмотрел на дверь — туда, где за барьером ждала Башня, — и больше не заговорил про отряд. Они сидели и ждали, когда Алия вернётся. Или когда демоны прорвутся сквозь барьеры. Или когда инквизиторы ворвутся с другой стороны и убьют их всех. Любой из этих вариантов был так же вероятен, как остальные два. — Знаешь, что самое глупое? — сказала вдруг Заряна, глядя на трещину в двери. — Я знаю, как это. Сидеть и ждать, когда чужие решат твою судьбу. Стены одни и те же везде. Ним не спросил, что она имела в виду. Он посмотрел на неё — так, как смотрят не на слышанное, а на узнанное, — и тихо ответил: — Да. Одни и те же. Ни одного лишнего вопроса. Она была благодарна ему за это больше, чем за исцеление. — Нам нельзя, — сказал он после долгого молчания, глядя в пол. — Нам, магам Башни. Привязываться. Уходить. Хотеть чего-то там, снаружи. Наставница называла это рассеянностью магической дисциплины. — Он усмехнулся без веселья. — А ты? Заряна поняла, о чём он. У неё ответ был с детства, вбитый вместе с остальными уроками: близость — это долг перед заказом. Привязанность — мишень на собственной спине. Люди, которых она запомнила, — рычаги против неё. Руки, которые держат её, — руки, которые могут держать её заложницей. — У меня нельзя всё, — сказала она наконец. — Но сейчас, между демонами и инквизитором, пожалуй, здесь самое безопасное место в мире. Ним улыбнулся. Она тоже. И оба услышали в этой шутке то, что она не называла: запрет для неё существовал всегда — только теперь им захотелось его нарушить. К ночи — если это была ночь, потому что она здесь вообще не отличалась от дня — он принёс ей накидку из верхних кладовок: грубую, но целую. Битвы за неё не было, но Заряна заметила, как он обходит полки подальше от сквозняка и как выбирает то, что теплее, а не то, что чище. — Спать ложись здесь, у двери, — сказал он. — Оттуда до барьера пять шагов, до окна — три. Если что-то… — Знаю, — ответила она. — Я всегда знаю, где выходы. Он кивнул и устроился рядом — спиной к её спине, у той же двери. Так безопаснее, сказал он вполголоса: вместе заметят чужого раньше. Заряна не возражала. Через плечо она чувствовала ровное тепло его дыхания, и это тепло отвлекало от стука капель в дальнем углу, и лязг за барьером казался чем-то очень далёким. — Ты не спишь, — прошептала она через час. — Ты тоже, — так же тихо ответил он. — Нет. — Ага. Они замолчали — вежливо, по-дружески, не выдавая друг друга. И это было почти нежностью. Она притворилась спящей по-настоящему, чтобы выйти из игры победительницей, — и почувствовала его взгляд. Спокойный, долгий, без единой капли оценки. Такой, каким смотрят не на оружие, не на товар и не на цель. Через минуту она открыла глаза — и он первым отвёл взгляд, чуть виновато, как мальчишка у чужого окна. За дверью раздался отдалённый грохот — будто кто-то бил в барабан, отсчитывая последние мгновения. Они замерли, прислушались — и вернулись к разговору, как к костру. ---------- 6 — А ты? — он вдруг меняет тему, и в голосе звучит неподдельное любопытство, почти детское, словно он на миг забыл, где они находятся. — Ты говорила, что ты родом из Сархасы. Как там? Она улыбается. Улыбка включается раньше слов — так, как выходит из ножен клинок. Хватит, чтобы занять время. Слишком много времени. Потому что правда была короткой: тётушки, тесная хибара за кварталом красильщиков, и тот вечер, когда они сочли её дешевле, чем кошель медяков. А Сархаса — это то место, где её продали. Изнутри она пахнет не пряностями, а этим кошельком. И всё-таки перед глазами встают золотые купола, шум базара, запах пряного чая с корицей и кардамоном. Она видит, как торговцы размахивают руками, расхваливая свой товар, как дети бегают между прилавками, а в воздухе висит радужная дымка от распылённой воды. Это всё правда. Просто правду она обрезала по краям — убрала то, что держит на себе её саму. — Там пьют чай с лепестками золота. Не буквально, конечно, но листья так блестят на солнце, что кажется — будто плаваешь в золоте. А ещё есть рынок, где продают змей. Они поют, если их погладить. Представь: чешуя переливается всеми оттенками бирюзы, а когда ты проводишь пальцем по хребту, они издают звук, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Змеиный рынок — не выдумка. Он есть, на низовой стороне квартала, и она знала его лучше, чем парадную набережную: именно там закупают то, чем потом дышат чужие враги. Кусок правды, отрезанный так, чтобы в нём не было её. Она раздаёт эту правду, как монеты из чужого кошелька, — и впервые за жизнь боится, что кто-то взвесит их. — А твои? Там? — Ним спрашивает просто, по-детски, без тени подозрения. — Семья? — она смеётся, легко, как положено. — Да у каждого в Сархасе свой чай. И своя родня — кому она нужна, когда есть поющие змеи. Он смеётся в ответ — и не замечает ничего. А внутри у неё, коротко, как вспышка над головой падающего клинка: вес. Вес медяков в ладони тётушки. Сколько весит ребёнок. Теперь она знает точно — знает с тех пор и не помнит, чтобы когда-нибудь считала иначе. Ним слушает, затаив дыхание. Его пальцы непроизвольно рисуют в воздухе узоры, словно он пытается запечатлеть её слова как заклинание, сохранить их в памяти, чтобы потом, в тёмные часы, снова пережить эти образы. И на одном из витков узора кончики его пальцев почти касаются её волос — так близко, что Заряна чувствует остывающее от магии тепло. Она замечает, что между ними стало меньше расстояния, чем было вчера. И не отодвигается. — Ты бы понравилась моей наставнице, — вдруг говорит он. — Она тоже любила рассказы о дальних землях. Говорила, что мечты — это магия, которую никто не может отобрать. — А где она сейчас? Он замолкает. На этот раз не просто мнётся — его плечи съёживаются, а свет в ладонях меркнет, будто задули свечу. Он встаёт, подходит к полке, берёт пустую кружку, будто хочет чем-то занять руки, скрыть дрожь. Его взгляд скользит по трещинам в камне, словно ищет в них ответы на вопросы, которые боится задать вслух. — Инквизиторы, — произносит он тихо, почти беззвучно, так, что ей приходится напрячь слух. — Они решили, что она… сотрудничает с магами крови. Хотя она просто лечила всех. Как я. В кладовой становится тише. Даже крыса перестаёт скрестись, будто и она замерла в ожидании. Пламя магического светильника дрожит, отбрасывая причудливые тени на стены. Заряна хочет сказать что-то утешительное — и понимает, что все утешительные слова в её словаре — из другой профессии. Тогда она встаёт, забирает пустую кружку из его рук и наливает ему последнюю заварку, из самого дна запасов. Ставит перед ним. Молча. Это всё, что она умеет: накормить. Она не знает, работает ли это так же, как работает на неё чужая забота, — и от этой неуверенности у неё сводит пальцы. Он обхватывает кружку обеими ладонями — так, как хватаются за что-то живое. Это работает. Она видит, что работает. — Старшие чародеи предпочитают об этом не говорить, — заканчивает он. В его голосе — не злость, а усталость, глубокая, как шрам, который не заживает, как пропасть, в которую он падает снова и снова, просыпаясь по ночам. Она смотрит на него по-новому: на тонкие пальцы, всё ещё хранящие следы целебной магии, на ссадину у виска, на то, как он держит кружку — не как посуду, а как последний осколок чего-то целого, что когда-то было его жизнью. И снова задаётся вопросом: что на самом деле скрывает этот эльф? Почему её сердце бьётся чаще, когда он улыбается, несмотря на всё, что он видел и пережил? Потом, когда он начинает говорить об Инквизиции — как они приходят за «отступниками», как решают дела без суда, как «выжигают» и «вычищают», — она слушает и не может отделаться от одного чувства. Она знает эту интонацию. Другой словарь, тот же голос: так в гильдии объясняли цену человека. Сначала мысль о цели, потом число, потом — свобода. Башня называет это очищением. Гильдия называла это исполнением. И гильдия с Инквизицией никогда не были врагами — это она знала лучше, чем кто-либо в этих стенах. Заказы с печатью Инквизиции приходили в дом годами, исправно и без торга: орден не брезговал услугами убийц, а убийцы не брезговали деньгами, которые пахли ладаном и воском. Инквизиция не делила мир на добро и зло. Она делила его на тех, кто платит, и тех, кого приговорили. Она смотрит на его испуганное, упрямое лицо и думает: они с инквизиторами не против друг друга. Они и не были. Они — заказчик и инструмент, два конца одной сделки, подписанной за одним и тем же столом. Она сидела за этим столом с одной стороны. А он — теперь — с другой. ---------- 7 — А каково это — уйти, когда захочешь? — спрашивает он вдруг, глядя на её руки, будто они и есть дорога. — Вот так: «я пошёл» — и всё. Идёшь, куда смотришь. «Хочешь — и идёшь», — хочет ответить она, привычно. И слышит заранее, как это прозвучит: лёгкая она, свободная, ей всё нипочем. Правда была в том, что она никогда не выбирала. Ни разу. Гильдия сказала «будешь нашей» — и она стала. Алия вытащила её — и с той поры она жила в долгу, а долг не спрашивает, куда идти: он ведёт сам. «Захотела и ушла» — этих двух слов у неё не было ни разу в жизни. Были приказы, были счёта, были чужие дороги, на которые её направляли. Она посмотрела на его лицо — на это доверие, наивное и тёплое, будто свобода — в то, что у неё есть. Скажи она правду, он бы увидел, что они в одной клетке — просто у него решётка каменная, а у неё сделана из благодарности, и потому невидима. Не сказала. — Хочешь — и идёшь, — говорит она всё равно. Ним кивает, медленно, и в этом кивке — столько жадного, доверчивого и полного зависти к её клетке, что ей хочется забрать слова обратно. Потому что она знает то, чего не знает он: уйти нельзя. Ни из Башни, ни из гильдии. Он завидует её решётке, приняв её за распахнутую дверь. Она молчит. Иногда молчание — единственная честность, которая не режет. Они говорят о множестве вещей — книгах, путешествиях, неловких моментах, любимых блюдах. Каждый раз, когда за дверью нарастает грохот, они замолкают и сидят, слушая, — а когда звук отходит, разговор возобновляется сам собой, на середине фразы, будто их прервали не враги, а переменка. На самом деле всё это не имеет значения, но помогает скоротать время. Пока они разговаривают, Заряна понимает, что ей начинает нравиться этот маг. К тому же — такой же эльф, как и она. Он никогда не был за пределами Башни, но много читал и, похоже, всегда мечтал о свободе. Заряна всю жизнь путешествовала, её жизнь — сплошь перемешанные кровь и вино. Она рассказывает ему о странах, которые он вряд ли когда-нибудь увидит. Её истории льются рекой, рисуя яркие картины далёких земель. А он отвечает ей своими: какие полы в Башне скрипят на третьем витке лестницы, где ученики прячутся от старших, как очиняют перо — под каким углом срезают кончик, чтобы не рвало строку. Два чужих мира — и она впервые за жизнь рассказывает о своём без страха, и он тоже. Так и не замечая, что каждый из них рассказывает о клетке, в которой вырос. — Кстати, — говорит она, и в голосе проскальзывает нарочитая небрежность, — я кулинар от бога. Правда, из всего меню у меня только одно блюдо: яды. Ничего так, если не переборщить с перцем. Он хохочет так, что она вздрагивает от неожиданности. — Не верю! — говорит он. — Яд — это же просто трава, которой повезло меньше. Она не спорит. Пусть это останется шуткой. Пока — шуткой. Ним ненавидит убийства. Эти, в захваченной Башне, не первые, которые он видит. И Ним замолкает надолго, когда Заряна спрашивает об этом, а потом тихо и отрывисто рассказывает ей об Инквизиторах и магах крови, или о тех магах, которых в этом обвиняют. Часто Инквизиторы решают дело без суда, расправляясь с отступниками на месте. И также часто отступники превращаются в демонов раньше, чем Инквизиторы успевают от них избавиться. — Я не смог бы, — говорит он тихо. Не споря — констатируя. — Убить. Ни за что. Ни для кого. Я знаю, как звучит — наивно, мальчишески. Но это не про смелость и не про слабость. Я просто… не смог бы. Рука не поднимется. И Заряна чувствует, как её ладонь уходит к бедру. Куда уже привыкла уходить сама. К кинжалу, который он ей принёс, ничего не сказав. Она молчит. Не потому, что ей нечего ответить. Потому что правда сейчас прозвучала бы как признание: «А я смогла. Много раз. Меня учили, пока я не смогла». И тогда всё вот это — чай, поющие змеи, смеющийся над её ядовитой кулинарией эльф — рассыплется в одну секунду. Она смотрит на его руки, обхватившие кружку, и впервые за свою жизнь боится не смерти и не провала. Она боится тишины, которая наступит после. Она видит печаль в его глазах и снова задаётся вопросом: по какой причине Ним оказался в карцере? Он вовсе не выглядит злым магом. Даже если пускает по пальцам электрические искорки, чтобы развеять её скуку — а потом, когда искорки гаснут, трёт ладони о мантию, как отогревают окоченевшие руки. Она это уже видела. Она уже не спрашивает. Молчать о его цене — вот её форма заботы, и она осознаёт это с удивлением, будто нашла у себя навык, которому не учили. За дверью нарастает барабан — ближе, плотнее, чем вчера. Разговор о смерти стихает сам собой, как стихает поднимающийся ветер. И в этой новой тишине Заряна ловит себя на мысли, от которой холодеет затылок: мир вокруг не заслуживает этого эльфа. Ни башни, ни инквизиторов, ни войны — ничто из этого не тянет на то, чтобы уберечь человека, который терпел, чтобы ей спалось спокойнее. И ему никогда не узнать, что хрупкая девушка, которая развлекает его сказками о золотых куполах, — это то самое, от чего мир надо беречь. — А знаешь, — говорит она, и улыбка встаёт на место, отработанная, как удар клинка, — если рыба съест и твою ленту, я тебе дам свою. Ним улыбается в ответ. И она улыбается тоже. Только теперь улыбка — вещь, которую надо надевать. Всю жизнь она была воздухом: улыбалась, не замечая, как дышит. А рядом с этим эльфом маска впервые весит что-то. И каждое её движение — растянуть губы, свести брови, вскинуть бровь в ответ на его искорки — требует усилия, как подъём по лестнице с разбитым коленом. ---------- 8 Ждать тяжело, но компания стоит того. День тянется, как тягучий мёд, и Заряна не выдерживает — встаёт, несмотря на лёгкую дурноту. В висках стучит, но лежать дальше невыносимо. Проходит ещё день — день, наполненный тревожным ожиданием и тихими разговорами в полумраке библиотеки. Стены всё так же вибрируют от отдалённых ударов, но Заряна и Ним научились не вздрагивать при каждом содрогании камня. Они делят скудные припасы, перечитывают уцелевшие книги, и в этих мгновениях затишья между бурями рождается что-то хрупкое, но тёплое — понимание, доверие, тень улыбки в глазах обоих. А ночами война догоняет её там, куда не достают ни стены, ни барьеры. Один из кошмаров — самых старых: верёвка на запястьях, голос наставницы с пятого года обучения — «терпи, товар не имеет права орать» — и Заряна просыпалась уже в боевом развороте, с клинком занесённым для удара. С рукой у пояса. Там, где должен быть клинок. Кинжала не было. Была его гортань — он успел только охнуть. Рука застыла в сантиметре от кожи, дрожа от невыпущенного удара. — Заряна, — очень тихо сказал он. Ни резкого движения, ни крика. Только голос, мягкий, как река, и свет в ладонях, который он прибавил, чтобы ей было видно: это он. — Это я. Ты дома. «Дома». В кладовой посреди осаждённой башни — дома. Слово было бессмысленным. И оно подействовало. Она отдёрнула руку — и её трясло уже не от кошмара. От того, что она чуть не убила единственного человека, которому до неё было дело. — Прости. Прости, я… меня так будить нельзя. Вообще никого. Меня так будят только враги. — Меня, — сказал он, отирая горло, — будут будить именно так, если всё закончится к лучшему. Но тогда я буду вспоминать тебя и поющих змей. Он пошутил. В горле у него, наверное, ещё пульсировало её хватом — а он пошутил, чтобы ей было легче. Заряна отвернулась, чтобы он не видел её лица, и долго не могла выдохнуть до конца. На третий день она не выдержала — шрам на плече тянул так, что не помогало даже терпение, а терпения у неё всегда было с избытком. Рану ему, вернее, ей, залечили в первый же день — плоть срослась, как и полагается, — а боль осталась: глухая, нутряная, будто тело не поняло, что война кончилась. Ним заметил, как она бережёт руку, и вздохнул: — Можно снять боль. Дыханием, без магии — старый способ, наставница называла его низким ремеслом. Показать? — Что нужно делать? — Просто не отстраняться. Он положил ладонь ей на предплечье — не на рану, рядом, — и начал считать вслух: вдох на четыре счёта, выдох на шесть, — дыша сам в этом же ритме, чтобы ей было за кем повторять. И на каждом выдохе — чуть отпустить. Прохлада шла от его пальцев к боли, как вода к огню. Терпеть Заряна умела. А вот позволять, чтобы ей помогали, не вырываясь и не просчитывая, как отдёрнуть руку, — не умела. Каждая секунда, что она держится под его ладонью, была победой над чем-то, что сидело в ней глубже, чем гильдия. На третьем выдохе боль отступила. Она поймала себя на том, что почти разочарована. В первый день голова ещё побаливает, но ей не хватает усидчивости оставаться в «постели» — лежанке, устроенной прямо на полу из каких-то непонятного вида тряпок. Они колются, но она не жалуется: привыкла спать и на камнях, и на гнилых досках. Тонкие лучи света, пробивающиеся сквозь узкие окна, вычерчивают на стене узор, похожий на паутину расколовшегося льда. Каждый блик словно нож — режет глаза, заставляя щуриться. — Прости, — говорит Ним, заметив её внимание к этому месту. Он стоит у двери, прислонившись к косяку, и в его глазах отражается тот же свет — будто в них тоже плещутся ледяные нити. Его пальцы нервно сжимают край мантии, будто он хочет что-то сказать, но не решается. — Все нормальные вещи остались на верхних этажах. Заряна нервно смеётся. Конечно, ей доводилось спать на богатых кроватях. Она любит спать на роскошных кроватях. Но сейчас, глядя на его обеспокоенный взгляд, думает: «Зато здесь есть кто-то, кто смотрит на меня так, словно я не просто оружие». В этом взгляде — тепло, которого она давно не чувствовала. — Ничего, — отвечает она. — Мне приходилось отлёживаться раненой в сараях, вздрагивая от каждого шороха и поминутно проверяя, на месте ли кинжалы. В том сарае крысы грызли мои сапоги, а здесь хотя бы тихо. И нет запаха гнили. Она проводит рукой по бедру — кинжалы на месте. Потом касается лба — жар почти спал. Только шрам на плече снова тянет, напоминая о недавнем ударе. Кожа вокруг всё ещё горячая, но уже не обжигает пальцы. Когда решается встать, обходит две комнаты, что находятся в их распоряжении. Каменные полы холодные, и она невольно ёжится, но идёт дальше, ступая осторожно, будто боится потревожить спящее зло. Выход в вестибюль заперт, снаружи помещение заняли инквизиторы. Их голоса доносятся приглушённо — резкие, как удары хлыста. Они всё ещё спорят о «разрешении из Дамеры», но теперь в их тоне слышится нетерпеливая ярость. И эта ярость, отфильтрованная сквозь камень, звучит так буднично, что у Заряны сводит челюсть. Так не разговаривают о живых людях за стеной. Так сверяют счёт. ---------- 9 Каменные стены хранят эхо далёких сражений. Она прикладывает ладонь к камню — тот вибрирует, будто сердце под кожей. В этой вибрации — отголоски криков, звона мечей, предсмертных стонов. По другую сторону расположенной дугой анфилады комнат — магический барьер. Он мерцает, как мыльный пузырь, готовый лопнуть. На его поверхности то и дело вспыхивают багровые прожилки, словно вены, наполненные кровью. За ним — лестница на второй этаж. — Там выше два этажа заполнены демонами, — тихо поясняет Ним, идёт за ней, но не торопит. Его шаги почти бесшумны, но в тишине они звучат как удары метронома, отсчитывающего секунды. — А на самом верхнем обосновались призывавшие их чернокнижники. Каждый шорох за барьером заставляет сердце биться чаще. Иногда кажется, что кто-то шепчет за стеной, но слов не разобрать — только шипящие звуки, от которых по спине бегут мурашки. В какой-то момент она явственно слышит скрежет когтей по камню. Среди доступных им помещений — обеденная зала и несколько секций библиотеки. В воздухе висит пыль, и Заряна задерживает дыхание, чтобы не закашляться. Каждый вдох отдаётся лёгкой болью в рёбрах, но она старается не обращать внимания. Пыльные тома тихо шелестят на полках — не как секреты веков, а как мыши, возившиеся между переплётами. Некоторые книги валяются на полу, их страницы разорваны, будто кто-то в ярости рвал их на части. На полу библиотеки виднеются следы магических знаков и кучки пепла. Она касается одной — пепел крошится под пальцем, оставляя на коже серый след. Он холодный, но в нём всё ещё таится остаточное волшебство — слабое, но ощутимое, как дыхание мертвеца. Похоже, работа Алии. В воздухе до сих пор пахнет жжёным железом и чем-то сладковатым — так пахнет сгоревшая душа. Этот запах въедается в ноздри, заставляя глаза слезиться. Ним останавливается у полки, берёт книгу с потрёпанным переплётом. Его пальцы дрожат, когда он проводит по корешку, будто пытается запомнить каждую трещинку. — Здесь были записи о древних ритуалах… — его голос дрожит, в нём слышится горечь утраты. — Но большинство сожгли. Или унесли. Он сидит с книгой у окна, и свет — те самые тощие лучи — ложится на его волосы. Заряна смотрит на него поверх страницы и решает сказать то, что нельзя сказать. Просто потому, что молчать тоже нельзя. — Ним. Если я не… — она осекается. Слова стоят в горле, тяжёлые, как жертвенные монеты. Она смотрит на его встревоженное лицо — и разворачивает удар: — …если в этом очаге кончатся дрова, не ходи за ними. Просто сиди на холодном. Мёрзнуть полезно. Он смотрит на неё секунды три. — А если башню выжгут дотла? — говорит он ровно. — Тоже сидеть на холодном? — Да. — Договорились, — говорит он и возвращается к книге. И оба знают, что договорились не об очаге. За барьером раздаётся глухой удар. Оба замирают. Барьер мерцает слабее, его свет становится неровным, пульсирующим. Где-то далеко, наверху, кто-то смеётся — звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Этот смех пробирает до костей, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. Вдруг до них доносится новый звук — тяжёлый, размеренный стук, будто кто-то бьёт огромным молотом в ворота. Стены слегка содрогаются. Ним бледнеет. — Это инквизиторы, — шёпотом говорит он, и его руки начинают светиться слабым голубым светом — рефлекс, выработанный годами страха. — Они… они прорываются. Заряна чувствует, как холод пробегает по спине. Она медленно поворачивается к двери, её пальцы сами находят рукояти кинжалов. В голове бьётся одна мысль: «Теперь некуда бежать». Стук становится всё яростнее — будто гигантский молот обрушивается на древнюю древесину. Каждый удар отдаётся в костях, заставляет дрожать каменные плиты пола. Дверь содрогается, петли стонут, готовые сорваться с креплений. — Если они войдут, я попробую задержать их, — говорит Ним, не глядя на неё. Его ладони пылают холодным голубым светом, но в глазах — не ярость боя, а тихая решимость человека, готового заплатить любую цену. — А ты… беги. — Нет, — говорит Заряна. Он оборачивается — и в его глазах мелькает то, чего она не видела у него ни разу: страх не за себя. — Беги, — повторяет он. — Это не обсуждается. Ты ранена, ты… — Я всегда знаю, где выходы, — говорит она, вставая в пол-оборота, спиной к его спине, лицом к входу. Клинки ложатся в ладони так привычно, что почти стыдно. — Всю жизнь пользуюсь этим знанием, когда убегаю. Сегодня не хочу. — Заряна… — Ты целитель. Не ты будешь решать, кто здесь задержит их. Стой за мной и лечи, что скажу. Он не отвечает. Просто перемещается — спина к её спине, свет в ладонях гуще. Она чувствует тепло его лопаток сквозь собственную рубашку — впервые в жизни стоит в бою не одна, и это ощущение настолько незнакомое, что на секунду забывается страх. Дверь трещит под очередным ударом. Заряна уже ведёт счёт ударам — осталось три, у петель хватит на три, — когда с противоположной стороны, там, где мерцает магический барьер, отделяющий их от верхних этажей башни, раздаётся оглушительный звон. Свет вспыхивает ослепительно белым, затем гаснет, оставляя после себя рваную дыру в некогда непроницаемой преграде. В проём врываются силуэты в знакомых плащах. Алия первой делает шаг вперёд, её волосы пылают, как медь в огне, а в руке — всё ещё дымящийся от магии жезл. За ней Рейвен, Моран, несколько бойцов из их отряда. Их доспехи покрыты пеплом и царапинами, но глаза горят победой. ---------- 10 Один из мальчишек караульных, запыхавшись, вбегает в зал: — Они победили! Чернокнижник уничтожен! Демоны рассеяны! Алия пробила барьер и… Звук ударов эхом разносится по коридорам, но новый ритм — не скрежет демонов, не молот инквизиторов, а знакомый, родной бой боевых заклинаний — заставляет сердце Заряны подскочить к горлу. Она очень рада видеть, что её друзья одержали победу. Условие сделки с инквизиторами выполнено. Башня свободна. Алия цела и невредима, Рейвен хорошо справился с её частью работы, а глаза Морана сверкают таким наслаждением, как будто он только что поймал отличную дичь. Алия, заметив Заряну, улыбается широко и облегчённо: — Ты жива! А я уж боялась, что придётся штурмовать эту кладовую, чтобы вытащить тебя. Она сгребает Заряну в охапку — сипя от жезла, в дыму и пепле, крепко, как берут своих. И, отстранив её на длину рук, смеётся: — Ну и косметика у тебя тут. Я смотрю, целитель тебя до последнего держал — потому что, будь по-моему, я бы выцарапала тебя отсюда, а Скорпионам выставила счёт за испорченное оружие. Знаешь же, как они за товар считает… Она говорит легко, сквозь смех, как о само собой разумеющемся — при всех. При Ниме. Мир не останавливается. За окном стихает бой, мальчишка-караульный докладывает уже о другом крыле, Рейвен что-то бормочет о потерях. И только Ним — стоит. Кружка, которую он держал, вешая на пояс, срывается и катится по полу. Он не замечает. Заряна видит, как у него на лице срабатывает то, что она сама прочитала бы как «сборка улик». Терпела перевязку молча. Травы знала — с ядом в придачу. «Знаю, как сидеть и ждать, когда чужие решают твою судьбу». Поющие змеи на рынке, где закупают яды. Всё, что он слушал четыре дня как сказки, пересобирается у него перед глазами за один удар сердца — в правду. И правда смотрит на него её лицом. А дальше он делает то, чего она не ждала: медленно поворачивает голову и смотрит на её руки. На ногти, впившиеся в ладонь. На жест, который она забыла спрятать, потому что четыре дня его не было. Он прочёл её броню — ту, которую никто за всю её жизнь не умел прочесть. И Заряна делает то единственное, что умеет в такие секунды. Улыбается. Широко, легко, отработанно — так, как улыбается, когда всё кончено и надо уходить первой. — Ну что, — говорит она светлым голосом, — да, я убийца. Разве не очевидно? Слишком много информации обо всех вещах, которыми убивают. Ножи, яды, верёвки. Меня гильдия Скорпионов купила в детстве и выучила — как учат фехтованию и чистке сапог. Я пришла сюда убить Алию. Не смогла. Вот и вся сказка про золотые купола. Тишина в кладовой стоит такая, что слышно, как за стеной караульный доскладывает счёт потерям. — Сархаса? — произносит он наконец. Тихо. Как проверяют, жив ли кто-то. — Мой дом там и есть, — улыбка не падает. Заряна держит её силой, как держат на плечах балку. — Я там выросла. Просто куполами в ней пахнет только со стороны набережной. — А пытки? — спрашивает он. И голос у него не дрожит — он просто спрашивает, глядя ей в глаза, как смотрят в рану, которую нельзя обойти. — В гильдии. То, из-за чего ты… — он кивает на её ноготь, впившуюся в ладонь, из-за чего ты не вскрикиваешь, когда перевязываешься. Я думал, ты просто выносливая. Теперь я понимаю, что это выученное. Как у нас пишут перьями — только наоборот. Она не отвечает. Улыбка держится. Внутри всё, что она строила четыре дня, — чай, змеи, фляга, нить разговора — оседает пылью. Мгновение — и он отстранится. Прочтёт её как все. Прощай, кладовая с мукой и зерном, прощай, тепло чужого плеча, — она уже разворачивается внутри, уже готовит себе выход, три шага до двери, она всегда знает выходы… — Тебя учили убивать, — говорит Ним. Не двигаясь с места. — Тебя учили и терпеть. Одно из этих двух ты выучила против воли. А второе ты не сделала, хотя могла: ты не добила Алию. Я не путаю эти две вещи. И не буду путать. — Ним, — говорит Алия, резко и без веселья, — а ты в курсе, с кем разговариваешь? — С человеком, который спас моего мальчишку, — отвечает Ним, не отводя от Заряны глаз. — Яд и лекарство — одна трава. Она сама сказала. Я просто пока не знаю, какова доза. — И тише: — Теперь буду знать постепенно. Так даже интереснее. Заряна стоит и не может понять, что с ней. Она держала улыбку против пыток, против боли, против смерти — а сейчас улыбка сползает с лица сама, без её разрешения, потому что нечего ей держать. Никто не отстраняется. Никто не просит объяснений. Он уже всё объяснил сам — за неё, бережнее, чем она умела бы. — Пойдёмте, — говорит Алия тише, чем обычно. И мягче, чем обычно. — Разговоры потом. У нас дел на три времени вперёд. В душе Заряны борются противоречивые чувства. Какая-то часть её сожалеет о том, что ей предстоит покинуть это место — место, где она впервые за долгое время чувствовала не только боль и страх, но и заботу, и тихое тепло человеческого присутствия. Но Башня спасена, и маги могут сами позаботиться об остальном. И вся эта часть — жалость, тепло, безоружный сон на чужом плече — собралась в считаные минуты, которые отряд потратил на сборы. Инквизиторы уже поднимались по лестнице: они принимали башню обратно, и оставаться в ней дольше означало оставаться с ними. Четыре дня она копила слова. Их выдал один разговор в очередь. ---------- 11 Она прощается с Нимом. Он стоит у порога, свет из узкого окна падает на его золотистые волосы, и на мгновение ей кажется, что это не прощение, а прощание навсегда. Отряд ждёт внизу. Рейвен дважды посмотрел на неё в упор и промолчал — за оба раза. У неё нет ни минуты, и каждая недосказанность весит теперь вдвое. — Береги себя, — шепчет она, сжимая его ладонь чуть дольше, чем нужно. — И ты, — отвечает он, и в его фиолетовых глазах мелькает то самое тёплое пламя, которое согревало её в те дни, когда мир казался чёрным. А потом он разжимает её пальцы и вкладывает в ладонь что-то маленькое, тёплое, невесомое. Нить. Тонкая, длиной в пядь, она светится изнутри ровным молочным светом — и в этом свете Заряна узнаёт то самое покалывание. Его магию. Его руки на своём лбу, своё послесвечение, своё «ш-ш-ш». — Сплетено из того, что осталось, — говорит он. — Я за ночь её довёл. Живёт год, не меньше. Не тверди, что она для wrapping повязок, я всё равно не поверю. — Он запинается — и идёт до конца: — Если она погаснет раньше срока… значит, мне стало нужно, чтобы меня позвали. Позови. — Это не чары и не заклинание, — добавляет он, чуть быстрее, будто боится, что она отдаст её назад. — Это просто… нить. Как лента. В Галморе их бросают в реку, да? Пусть моя поплывёт медленно. Я не тороплюсь. Заряна сжимает нить в кулаке. Точка на её лбу отвечает изнутри — тёплая, живая, как заноза света, застрявшая там ещё в первый день. Она хотела сказать очень многое: про то, что не дождалась его признания, что сама не сказала главного, что «если меня убьют…» оборвалось не случайно. Вместо этого она делает то, что от неё ждал отряд: кивает. И уходит. — А про Скорпионов, — бросает ей в спину Алия, проверяя строй, — забудь, пока можем. Но помни: они должков не прощают. Никогда. А на тебя их цены и старые — небось до сих пор висят. Позади, у двери башни, один из инквизиторов — серый, немолодой, с пером в петлице — дольше нужного смотрит на Нима. Не на башню, не на выживших. На него. Заряна отмечает это краем глаза, как отмечают всё, — и заносит в счёт, который теперь ведётся против неё. Им предстоит посетить ещё несколько мест: лагерь оборотней, эльфийскую стоянку в ближайшем лесу и замок человеческого эрла. Впереди их ждут новые испытания и опасности. Когда её отряд покидает башню, с ними отправляется одна из местных чародеек — пожилая женщина, маг Вен. Её взгляд полон мудрости и опыта, и в нём читается знание, которого нет у молодых магов, — знание, выстраданное годами. Мгновение Заряна жалеет, что с ними не смог пойти другой светловолосый целитель. Но место Нима — в башне. Заряна надеется, что его не посадят обратно в камеру. Если кто-то и заслужил второй шанс, так это Ним. В её сердце теплится надежда, что судьба будет к нему благосклонна. И где-то в глубине души она обещает себе: если выживет, если всё закончится, она вернётся. Чтобы узнать, как сложилась его история. Нить лежит в её кулаке всю дорогу до лагеря — она не отпускает её ни на шаг, будто это чужая ладонь, которую прихватили по ошибке. К ночи, в сторожке оборотней, она раскрывает пальцы. Нить гудит ровно. Она гудит всю ночь — тихо, на грани слышимого, как дышит спящий человек рядом. Заряна не спит и смотрит на неё. Впервые за всю её жизнь разлука с кем-то весит больше, чем страх. И впервые за всю её жизнь она засыпает без кинжалов в руке — с нитью в кулаке. — Идиотка, — говорит она себе в темноте, привычно, и с ненавистью слышит, что голос у неё тёплый. А в опустевшей кладовой, когда затихли и отряд, и инквизиторы, и даже крыса за мешками, Ним стоит у узкого окна и смотрит, как по дороге уходит маленький отряд — и в нём светлая голова, которую он ни разу не коснулся так, как хотел, и ни разу не коснулся так, как боялся. Пальцы у него дрожат — цена четырёх исцелений и одного барьера. Он прячет их в складках мантии, привычно, и вдруг перестаёт. Разворачивает ладони. Пусть дрожат. Ему больше нечего этим сказать, кроме правды: он был в карцере, когда всё началось, и выжил — а она не позволила бы держать себя в карцере, это он понял про неё ещё до того, как узнал про гильдию. Странная арифметика: она — оружие, он — свет, и всё-таки именно ей он благодарен за то, что впервые за очень долгое время не хочет возвращаться в камеру. Не из страха. Из-за причины её не возвращать. — Возвращайся, — говорит он пустой кладовой, слишком тихо, чтобы кто-нибудь услышал. — С любой дозой. Просто возвращайся. ---------- 12 Прошёл месяц. Долгая, выматывающая алкаронская зима медленно уступала место холодной северной весне — но здесь, в краю, где солнце будто боялось показаться из-за холмов, даже март дышал сыростью. Серые тучи висели так низко, что казалось, можно дотянуться и сорвать одну, как мокрый войлок. Ветер пробирался под плащ ледяной влагой, находил каждую щель, заставлял зубы стучать в ритме, который она ненавидела. Под ногами хлюпало: снег оседал, таял и снова смерзался в серую кашу, и сапоги приходилось вытряхивать дважды в день. После солнечной Тараги, где каждый луч согревал душу, Заряна чувствовала себя высушенной холодом. Она куталась в плащ, прижимала ладони к груди, пытаясь удержать хоть каплю тепла, и невольно вспоминала: аромат жареных орехов на утреннем базаре, звон цикад в полдень, тень виноградных лоз над двориком, где она пила вино с тем самым купцом… Запах горячего масла от уличных жаровен, смех торговки, предлагавшей ей браслеты из ракушек, — всё это теперь казалось сном, растаявшим в северном тумане. Когда она только присоединилась к отряду Алии, это казалось спасением. Не то чтобы она не любила прежнюю жизнь — полную острых лезвий и сладких речей, дорогого вина, лучшего оружия и красивых мужчин, где каждое утро начиналось с выбора: кого убить, а с кем переспать. Но в глубине души она понимала: эта миссия должна стать последней. В гильдии не прощают тех, кто знает слишком много. Она стала неудобной, и гильдия, известная своей настойчивостью, уже готовила её устранение. Последний заказ — убийство вестника из Дамеры, торгового сердца материка, — должен был поставить точку в её истории. Она видела взгляды других Скорпионов: оценивающие, холодные, как сталь клинка. Попытка покушения провалилась, и когда Алия с отрядом захватила её, первая мысль была простой: «О». Ситуация становилась только хуже. Но Алия оказалась совсем не такой, как прежние командиры. Она помнила каждую мелочь, заботилась о каждом, словно отряд был её семьёй. — А ты легко держишь ножи, — сказала она как-то за ужином, не поднимая глаз от карты. — И очень неважно врёшь про Хребты. Я пока не решила, что с этим делать. Заряна сжала ложку чуть крепче, чем нужно. Не «ты лжёшь» и не «собирай вещи» — просто констатация, повешенная на крючок, и оставленная там. Гильдия выдала бы её быстрее, чем она допила бы кружку. Алия — нет. И именно это было страшнее всего: за обман здесь платили доверием. Например, вчера, когда они разбивали лагерь, Алия молча протянула ей шерстяной шарф — тот самый, что Заряна оставила у костра в спешке. «Надень. Ночью будет ещё холоднее», — сказала она, и в её голосе не было ни намёка на снисхождение, только спокойная уверенность человека, который просто делает то, что должно. Или утром заметила, что Заряна не притронулась к каше, и спросила негромко: «Опять нехорошо? Возьми финики, они мягче». И достала из своей сумки именно те, сушёные, с кислинкой — такие продавали на базаре в Тараге. Она помнила, что Рейвен терпеть не может зелёный чай, а Моран всегда забирает два куска хлеба, хотя утверждает, что один. И в этом не было формальности — только тихая, упорная забота, как у матери, которая знает привычки каждого ребёнка, помнит, кто боится темноты, а кто не может уснуть без сказки. Заряна ждала счёта. За шарф всегда приходит счёт — она знала цену каждой доброте, ей это преподали раньше, чем научили держать клинок. Но счёт не приходил. И от этого к вечеру делалось неспокойнее, чем от любого конного разъезда. И, возможно, впервые в жизни — если не считать самого раннего детства, когда она ещё невинно нежилась в компании тётушек, которые затем продали её в рабство за кошель медных монет, — впервые с того разочарования она начинает доверять людям и чувствовать, что она не одна. Она ловит себя на том, что не проверяет кинжалы каждые пять минут, что засыпает, не глядя на полог шатра, что улыбается, когда Рейвен рассказывает очередную глупую шутку про гнома и бочку эля. Что иногда, в редкие минуты тишины, ей даже не хочется бежать. На стоянке у переправы новенький наёмник — свежий, из тех, кого Алия завербовала по дороге, — наклонился к ней ближе, чем требуют разговоры у костра, и сказал что-то лёгкое про её глаза и про то, что такие глаза зря прятать в капюшон. Раньше ответ пришёл бы сам: плечо чуть назад, подбородок чуть вверх, улыбка с двойным дном — она знала этот маршрут телом. Она всё сделала. Плечо, подбородок, улыбку. А внутри было пусто и как-то скучно — как когда играешь старую песню на расстроенной арфе. Наёмник ушёл довольным. Заряна сидела и удивлялась: раньше это работало. На ней самой — работало. Теперь не то. Она не стала разбираться, на что это похоже вместо того. Разбираться было опасно. Она тянется ладонью к поясу — и натыкается на мешочек. Маленький, потёртый, с травами, который Ним оставил ей у дверей, ничего не сказав. Она так и не решила, чем он был: заботой или расчётом, — и не знала, что страшнее. Мешочек путешествовал с ней с той ночи, потому что пустить его в ход она так и не смогла. Иногда, развязывая сумку за пайком, она ловила его запах — горьковатый, полынно-медовый, — и на полсекунды возвращалась в ту холодную кладобвку. Она отгоняла это, как отгоняют дурной сон: делом. Делом, делом, делом. Но это робкое тепло тонет в холоде реальности. Алия ведёт их на север — туда, где рыцари в чёрном готовят новый ритуал. Захваченные деревни — не разбой и не война в привычном смысле: это путь. Культ идёт от знака к знаку, и каждый выжженный посёлок — ступень к тому, что спит глубоко под землёй. С каждым днём они видят всё больше таких селений. Дома стоят с окнами, затянутыми серой пеленой, будто слепыми глазами. На стенах — символы: чёрные капли, стекающие вниз, как слёзы. Двери приоткрыты, но за ними ни звука, ни движения. Только ветер гуляет по пустым комнатам, шелестя обрывками тканей и бумаг. ----------