<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Партизан генштаба: Танненбергский капкан</book-title><author><first-name>Арсений</first-name><last-name>Громов</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/arseniy-gromov</home-page></author><annotation><p>Я погиб на съемочной площадке и пришёл в себя в штабе армии Самсонова. Восточная Пруссия, август. Черт, наши приказы уходят в немцам открытым текстом, если я не успею, то Танненберг повторится.</p><p>Здесь я капитан Глеб Рожнов. У меня есть рота солдат и опыт командира разведбата. Немецкие разъезды уже на дорогах и прячутся по лесам, но выбора нет. Надо привести империю к победе и спасти Самсонова, чего бы мне это ни стоило.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Партизан генштаба"/><genre>proza</genre><genre>priklyucheniya</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 05:34:33">17.11.2026 05:34:33</date><id>partizan-genstaba-tannenbergskii-kapkan</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Партизан генштаба: Танненбергский капкан</p></title><section><title><p>Глава 1. «Отпусти ключ»</p></title><p>Ключ на столе телеграфиста был настоящий. Я купил его весной в Нидзице, на рынке, у старика, который раскладывал на газете дверные ручки, пряжки и каски неизвестно какой войны. За ключ старик запросил как за каску. Я не торговался: медная головка была стёрта чужим пальцем до тусклого пятна, а такого не подделает ни один реквизитор.</p><p>Всё остальное в декорации штаба врало. Фанерные стены под штукатурку, карта с плоттера, телефон без провода. За столом сидел манекен в гимнастёрке, и реквизиторы приклеили его гипсовую ладонь прямо поверх моего ключа — для правды кадра. Полгода я объяснял группе, что этот стол главный во всём «Капкане». Полгода мне кивали.</p><p>Двадцать шестого августа, в ночную смену под Калининградом, на второй репетиции я понял, почему кивали так охотно.</p><p>Актёр в генеральских погонах прошёл мимо стола к окну, за которым художники готовили зарево горящего города, взялся за раму и сказал в пустоту:</p><p>— Господа… Армии больше нет.</p><p>Телеграфист в сцене не стучал. Его не осталось и в тексте: эпизод, где штаб открытым текстом сообщает в эфир, куда завтра пойдут корпуса, вымарали целиком. Осталось окно, зарево и генерал с мокрыми глазами.</p><p>Я перешагнул кабель и встал в кадр между генералом и окном.</p><p>— Стоп. Кирилл, где передача?</p><p>Слово «стоп» на площадке говорит один человек, и вся группа повернулась к нему. Кирилл вылез из-за монитора, поправил кепку, надетую козырьком назад, и пошёл ко мне через кабели — медленно, чтобы все успели оценить его терпение.</p><p>— Полковник, у нас репетиция.</p><p>— Вижу. А телеграфист где?</p><p>— Сняли. — Он развёл руками. — Сцена тормозит. Сидит мужик, стучит пальцем. Зритель не поймёт, что такое открытый текст.</p><p>— Зритель не поймёт. Немцы поняли. — Я положил ладонь на стол рядом с гипсовой рукой. — Вот здесь армию и убили, Кирилл. Не у горящего города, а за этим столом. Телеграфист простучал в эфир, где завтра встанут корпуса, немецкий слухач записал, и утром наших там уже ждали. Вот твой кадр. Остальное — открытка.</p><p>— У меня генерал у окна, — сказал Кирилл. — Зарево, музыка, крупный план. Самсонов смотрит на горящий город и понимает: всё.</p><p>— Самсонов у горящего города не умирал.</p><p>— У нас умрёт.</p><p>Кто-то из осветителей хмыкнул. Актёр в генеральских погонах отпустил раму и посмотрел на меня с любопытством: смерть у окна, видимо, стояла в его договоре отдельной строкой.</p><p>Марина Львовна подошла от вагончиков с планшетом у груди. В планшете жила смета, в смете — каждая минута этой ночи вместе с моим гонораром.</p><p>— Полковник, вы второй раз за смену встаёте в кадр, — сказала она. — Встанете в третий — расторгаю договор. Сериал посмотрите по телевизору, как все.</p><p>— С телеграфистом?</p><p>— Без телеграфиста. И без себя в титрах.</p><p>Я набрал воздуху, чтобы объяснить ей, во что армии обошёлся один открытый текст, и тут в нагрудном кармане зажужжал телефон. На экране светилось: «Аня».</p><p>Марина Львовна смотрела на меня. Группа смотрела на Марину Львовну. Телефон жужжал.</p><p>Я сбросил вызов и одним пальцем набрал: «После дубля перезвоню». Отправил, убрал телефон и сказал Кириллу в спину:</p><p>— Ключ до дубля с площадки снимите. Он мой.</p><p>— Снимем, снимем.</p><p>Над площадкой захрипел мегафон:</p><p>— Репетиция окончена! Готовим дубль! Пиротехника, площадка ваша!</p><p>Площадку заряжал Палыч — седой, неторопливый, с сигаретой за ухом, которую он носил там с тех пор, как бросил курить. Палыч не потерял на съёмках ни одного человека и поэтому никому не верил на слово. Он дважды обошёл декорацию, выгнал из штаба гримёршу, забывшую там кисти, и натянул у входа красно-белую ленту.</p><p>— Все с площадки, — сказал он в рацию. — Площадка заряжена. Кто сунется — убью раньше заряда.</p><p>Я стоял у ленты рядом с ним. В проёме двери был виден стол телеграфиста и манекен. Под гипсовой ладонью блестела медь.</p><p>— Кирилл! — крикнул я. — Ключ!</p><p>Кирилл ответил из-за монитора, не обернувшись:</p><p>— Пусть остаётся, полковник! Красиво полетит. Это теперь реквизит.</p><p>Красиво полетит. Стёртое пятно на головке, чужой палец, который давил на неё неизвестно сколько лет и неизвестно что передавал, — всё это полетит красиво, замедленно, под музыку.</p><p>— Хрен вам, а не реквизит, — сказал я и поднял ленту.</p><p>Палыч поймал меня за рукав.</p><p>— Полковник. Заряжено.</p><p>— Полминуты.</p><p>— Назад!</p><p>Я выдернул рукав. Полминуты у меня было: до подрыва на площадке положено прокричать камеру, звук и хлопушку. За год на этом сериале я выучил порядок наизусть.</p><p>Внутри пахло клеем и свежей краской. Я присел у манекена и взялся за ключ. Ключ не шёл. Гипсовую ладонь посадили на клей насмерть, пальцы обхватили медную головку так, будто телеграфист собирался простучать ещё одно слово.</p><p>Снаружи Палыч орал в рацию про человека на площадке. Мегафон перекрыл его:</p><p>— Внимание! Мотор!</p><p>Ни камеры, ни звука, ни хлопушки. Кирилл всегда так снимал, когда у Марины Львовны кончалась смена.</p><p>Я рванул гипсовые пальцы на себя. Один треснул и остался у меня в кулаке, остальные держали. Я заорал манекену в нарисованное ухо, будто он мог меня услышать:</p><p>— Отпусти…</p><p>Под полом ударило. Полыхнуло белым, и в этом белом я ещё кричал.</p><p>— …ключ!</p><p>Последнее слово я договорил над живым затылком.</p><p>Человек за столом отдёрнул руку от ключа и развернулся ко мне вместе с табуретом. Круглый подбородок, коротко стриженная голова, ресницы светлые, почти белые. Глаза живые и испуганные, гипса в них не было.</p><p>— Отпустил, ваше высокоблагородие.</p><p>Ключ на столе был не мой — другой, тяжелее и темнее. Кулак у меня был пуст. Треснувший палец остался там же, где ключ из Нидзицы.</p><p>Перед телеграфистом лежала бумажная полоска, исписанная чернилами. Я взял её. Ничего вокруг я не понимал, а бумагу понимать умел.</p><p>Наверху стояло: «13 августа». Ниже шли корпуса, деревни, час, к которому им быть на месте, и куда на завтра тянуть связь. Почерк быстрый, штабной, с ятями и твёрдыми знаками на концах слов. Там, где лежал палец телеграфиста, строка была смазана.</p><p>Тринадцатое августа по старому стилю. По новому — двадцать шестое, та же дата, что сегодня стояла на нашей хлопушке. Наши реквизиторы старого стиля не знали. Яти они ставили только на вывески, а в бутафорских бумагах не писали ничего, что стоило бы читать. А эту бумагу я читал — и помнил, что стало с теми, о ком в ней написано.</p><p>Первой мыслью было — контузия. Лежу на фанере, Палыч светит мне фонарём в глаза, а голова доигрывает сцену, которую у неё отняли. Только бред не пишет с ятями и не смазывает строку пальцем.</p><p>Площадкой здесь и не пахло.</p><p>Я разорвал полоску пополам, сложил половинки и разорвал ещё раз.</p><p>— Ваше высокоблагородие… — Телеграфист смотрел на обрывки в моём кулаке. — Это приказ.</p><p>— Чей?</p><p>— Полковника Шамраева.</p><p>— Открытым текстом?</p><p>— Так точно. Велено срочно, открытым.</p><p>— Сколько успел простучать?</p><p>— Две строки. Третью начал.</p><p>Две строки: корпуса и деревни. Немцу, если он слушает, хватит и этого, чтобы утром знать, куда смотреть. А он слушал. Я читал, как они потом об этом вспоминали, — в переводе, с примечаниями и плохо скрытым удовольствием.</p><p>Дверь со двора открылась без стука. Телеграфист вскочил, табурет поехал по полу.</p><p>Вошёл полковник — Шамраев, надо думать. Коротко стриженные седые виски, тяжёлые веки, из-под которых не разберёшь, куда он смотрит. Голос негромкий, вежливый, и в тесной аппаратной этого голоса хватало на всех. Следом вошёл молодой офицер с папкой и остановился у двери, на полшага позади.</p><p>— Дягилев, почему стоим? — спросил Шамраев. Потом увидел обрывки у меня в руке. — Капитан Рожнов. Будьте любезны объяснить, кто вам разрешил.</p><p>Капитан Рожнов. Чужую фамилию он произнёс легко, без запинки, ни на миг не сомневаясь, что она моя. Он меня знал. Я его — нет. Выяснять, кто из нас сошёл с ума, было некогда.</p><p>— Никто, господин полковник, — сказал я. — Передача прекращена. Её читают немцы.</p><p>Шамраев чуть наклонил голову, будто расслышал не всё.</p><p>— Вы нездоровы, капитан. Это бывает и с лучшими. — Он достал из кармана записную книжку и раскрыл на заложенной странице. — Дягилев, продолжайте. Я продиктую с того места, где вы остановились.</p><p>Дягилев посмотрел на него, на меня — и сел к ключу. Полковник был старше капитана, а приказ — старше крика.</p><p>Я шагнул к столу. Шамраев понял раньше Дягилева.</p><p>— Арестовать!</p><p>Дягилев уже положил пальцы на головку ключа. Я ударил ребром ладони, и ключ слетел со стола и грохнул об пол. Дягилев так и остался сидеть с поднятой рукой.</p><p>— Караул, — сказал Шамраев через плечо, и молодой офицер выскочил во двор.</p><p>Караул ждал у самого крыльца: двое солдат с винтовками вошли следом за адъютантом. На пороге оба замешкались. Нижнему чину брать офицера за руки — дело не каждодневное, и солдаты смотрели не на меня, а на полковника.</p><p>— Взять капитана, — сказал адъютант.</p><p>— Аккуратнее, братцы, — добавил Шамраев. — Капитан нездоров.</p><p>Меня взяли аккуратно. Завели руки за спину, вывернули, и я лёг грудью на стол, щекой у самой чернильницы. В плече хрустнуло. Штык левого солдата качался у моего уха, от солдата несло махоркой.</p><p>Боль была настоящая. Без дублёра, без монтажа, без Палыча с рацией за лентой. Тут меня и пробрал страх — от затылка до пяток. Я его отложил. Бояться можно и на гауптвахте, а говорить надо было сейчас, пока дверь во двор открыта.</p><p>— Господин полковник! — Я крикнул так, чтобы слышали за порогом. — Ваш приказ сейчас записывает немецкий телеграфист! Где завтра встанут корпуса, куда тянуть связь — вы ему всё продиктовали! Даром!</p><p>Левый солдат вздрогнул, штык качнулся. Во дворе кто-то оборвал разговор на полуслове.</p><p>Шамраев дождался, пока я договорю. Ждать он умел.</p><p>— Вы кричите, капитан, — сказал он. — Во дворе штаба армии. При нижних чинах.</p><p>— Чтобы во дворе услышали. Вы-то не слышите.</p><p>— Я слышу вас прекрасно. Теперь послушайте вы, чтобы потом не говорить, что не слышали. — Он закрыл книжку и убрал её в карман. — Вы самовольно прекратили передачу распоряжения штаба армии корпусам. Вы испортили казённый аппарат. Вы уничтожили текст. И вы при нижних чинах обвиняете старшего в чине в том, что он сносится с неприятелем. Я ничего не упустил?</p><p>Он говорил «вы» через слово, и каждое «вы» ложилось на меня отдельно, как сургучная печать на пакет.</p><p>— Упустили, — сказал я в стол. — Я не говорил, что вы сноситесь с неприятелем. Изменник за такое хотя бы деньги берёт. Вы отдали даром.</p><p>Правый солдат прыснул в усы и тут же подавился. Шамраев посмотрел на него, и солдат, кажется, перестал дышать.</p><p>— Немцы, — сказал Шамраев. — Вы видели этого немецкого телеграфиста, капитан? Слышали его?</p><p>— Нет. И вы не видели. Никто в этом штабе не знает, кто сейчас слушает эфир. Поэтому в эфир и не кричат, где завтра будет корпус.</p><p>— Корпус к утру должен знать, где ему быть. Ваши страхи распоряжения не доставят. Его доставлял аппарат, который вы бросили на пол.</p><p>— Доставит конный. Позже, зато одному адресату. А вы рассылаете сразу двоим, и второй читает внимательнее.</p><p>Адъютант раскрыл папку, достал карандаш и что-то записал. Я бы дорого дал, чтобы узнать, какие именно мои слова.</p><p>Шамраев повернулся к Дягилеву.</p><p>— Дягилев. Капитан сбросил аппарат со стола в вашем присутствии?</p><p>— Так точно, ваше высокоблагородие. Ключ сбит. — Дягилев помолчал и добавил: — До того две строки ушли.</p><p>— Об этом вас не спрашивали.</p><p>Дягилев поднял ключ с пола и держал его в обеих ладонях, не зная, куда деть. На стол он его не вернул.</p><p>— Вы ставите своё суждение выше распоряжения штаба армии, — сказал Шамраев. — В уставе для этого есть точное слово, капитан. Я произнесу его при начальнике штаба.</p><p>Марина Львовна грозилась вычеркнуть меня из титров. Этот вычёркивал из списков.</p><p>В дверях кто-то остановился. Солдаты подтянулись, насколько позволяло держать меня, и хватка на плече на миг ослабла. Я поднял голову.</p><p>Лицо в дверях я знал по фотографиям. Плохим, групповым, с подписью мелким шрифтом под каждой. Здесь к лицу прибавились застёгнутый под горло ворот и карандаш в правой руке, будто человека оторвали от карты на полуслове.</p><p>Постовский. Пётр Иванович Постовский, начальник штаба Второй армии.</p><p>И всё сошлось разом: чужая фамилия, тринадцатое по-старому, яти на полоске, этот двор. Нейденбург, тринадцатое августа четырнадцатого года. Двадцать шестое осталось на хлопушке и у немцев. Ключ я купил в Нидзице — в этом самом городе, только через сто с лишним лет.</p><p>Что случилось со мной там, под фанерой, я отложил. Потом. Сейчас важнее было другое: я помнил, чем кончится для этой армии неделя, — по дням, по деревням, по фамилиям. Человек в дверях этого не знал.</p><p>Шамраев обернулся и подобрался.</p><p>— Ваше превосходительство.</p><p>— Полковник Шамраев. — Постовский не вошёл. Он смотрел на караул, на меня, на ключ в руках Дягилева. — На каком основании караул?</p><p>— Капитан Рожнов самовольно прекратил передачу оперативного распоряжения корпусам, — сказал Шамраев. — Аппарат повреждён, текст уничтожен. При нижних чинах капитан утверждает, что распоряжения штаба армии передаются неприятелю. Прошу разрешения арестовать капитана за срыв оперативного приказа.</p><p>Порядок требовал молчать, пока не спросят. Только порядок мне сейчас обошёлся бы в корпус.</p><p>— Ваше превосходительство, — сказал я со стола, — под арест я успею. А корпуса утром придут туда, где их уже будут ждать.</p><p>Шамраев не повернул головы.</p><p>— Капитан забывается, ваше превосходительство. Я прошу…</p><p>Постовский поднял карандаш, и Шамраев умолк на полуслове. Начальник штаба смотрел мне в лицо, прижатое к столу. Карандаш в его руке не шевелился.</p><p>— У вас одна минута, капитан.</p></section><section><title><p>Глава 2. «Одна минута»</p></title><p>Постовский достал из кармана часы и откинул крышку. Минута пошла.</p><p>— К карте его.</p><p>Штабная комната была за стеной аппаратной. Меня провели туда на вывернутых руках, боком, будто шкаф через узкую дверь, и поставили у длинного стола. На столе лежала карта, придавленная по углам чем попало: чернильницей, чьей-то фуражкой, пресс-папье.</p><p>— Правую руку отпустите.</p><p>Правую отпустили. Левую солдат держал по-прежнему, и стоять приходилось вполоборота к столу. Обрывки шамраевской полоски всё ещё мялись у меня в кулаке. Я сунул их в нагрудный карман и посмотрел на карту.</p><p>Лист я видел впервые, а обстановку на нём знал наизусть. Корпуса, растянутые к северу веером, пустота между ними, пустота на флангах. Я раскладывал её перед Кириллом не раз, и Кирилл всякий раз засыпал.</p><p>Справа, у Бишофсбурга, карандашом был обведён VI корпус. Рядом на булавке висело донесение.</p><p>Я снял его с булавки.</p><p>— Ваше превосходительство, на этом листе два времени. — Я повернул донесение к Постовскому, насколько пускал караул. — Вверху — час, когда корпус его писал. Внизу, рукой дежурного, — час, когда его приняли здесь. Отметку поставили так, будто корпус стоит там сейчас. А это место, где он был, когда писал. Между двумя часами корпус успел уйти с этого места, встретить немцев и проиграть.</p><p>Постовский на донесение не взглянул. Он смотрел на меня.</p><p>— Где он теперь, по-вашему?</p><p>— Отходит. Его разбили у Бишофсбурга.</p><p>— Кто?</p><p>— Немцы, которых на этой карте нет.</p><p>— Когда?</p><p>— Днём. Пока это донесение ехало к вам.</p><p>— Основание?</p><p>Основание у меня было одно, и вслух его не скажешь: я читал. Пришлось говорить то, что видно с этого стола.</p><p>— Молчание, ваше превосходительство. Корпус, который бьёт немца, доносит, пока не охрипнет. Этот молчит с того часа, что стоит вверху. Будь у него другое донесение, отметка стояла бы в другом месте.</p><p>— Молчание — не донесение, капитан.</p><p>— Не донесение. Поэтому я и прошу людей. Привезу вам донесение.</p><p>— Людей, — повторил Постовский. — Вы офицер штаба, капитан, а не начальник разведки. Распоряжаться людьми на фланге вам никто не поручал.</p><p>— Никто, ваше превосходительство. Поручите вы. Дайте мне роту, и донесение с правого фланга будет у вас раньше, чем VI корпус соберётся написать его сам.</p><p>— Других донесений нет, потому что корпус занят делом, — сказал Шамраев. Он встал у торца стола, по другую руку от Постовского. — Капитан выводит положение корпуса из того, чего корпус не написал.</p><p>— А вы — из того, что корпус написал утром. — Я не повернул к нему головы. — Если ошибаюсь я, армия потеряет ночь и роту, которую я прогоняю зря. Если ошибаетесь вы, армия думает, что правый фланг прикрыт.</p><p>Постовский закрыл часы. Минута кончилась, а он молчал.</p><p>Он взял у меня донесение, повернул к себе нижним краем, потом верхним. Потом наклонился и положил его на карту — туда, откуда я его снял, к карандашному кругу.</p><p>— Кто ставил отметку?</p><p>Стало слышно, как дышит солдат у меня за спиной.</p><p>— Я, ваше превосходительство, — сказал Шамраев. — По последнему донесению корпуса.</p><p>— По последнему полученному, — сказал Постовский.</p><p>Шамраев промолчал. Вежливость у него, оказывается, умела и молчать.</p><p>Новой минуты мне никто не давал. Я взял её сам.</p><p>— Ваше превосходительство, уточнение, которое оборвалось на третьей строке, корпуса тоже не получили. Две строки без часа и порядка им ни к чему. Пошлите полный текст конными. В пакете.</p><p>Постовский спорить не стал. Он повернулся к Шамраеву.</p><p>— Ваш текст, полковник.</p><p>Шамраев достал ту же записную книжку. Это движение я уже видел в аппаратной.</p><p>— Перебелить и отправить с конными, — сказал Постовский. — В сопроводительной: исполнять доставленный подписанный экземпляр. Изменения — только подписанным распоряжением. Подпишу сам.</p><p>— Слушаюсь, ваше превосходительство.</p><p>Шамраев сказал это ровным голосом, но книжку закрыл так, что щёлкнула застёжка.</p><p>Я не дал Постовскому отвернуться. — Ваше превосходительство, немец слушает наш эфир. Это можно обратить против него. Он верит тому, что ловит, — так дадим ему поймать то, что выгодно нам.</p><p>Постовский поднял на меня глаза.</p><p>— Вы так уверены, что он слушает?</p><p>— Я бы слушал. Он воюет у себя дома, ему не надо никуда спешить: сиди у аппарата и пиши за нами. А мы ему помогаем — открытым текстом.</p><p>— Предположение.</p><p>— Предположение. Проверить его можно одним способом: сказать в эфир то, что знаем только мы, и посмотреть, что немец сделает.</p><p>— Ложное распоряжение? От имени штаба армии?</p><p>— Ложное для немца.</p><p>— Капитан только что кричал во дворе, — сказал Шамраев, — что штаб армии отдаёт немцам корпуса. Теперь он предлагает штабу армии лгать от своего имени. Прошу вас помнить и то и другое, ваше превосходительство.</p><p>— Я помню, полковник. — Постовский смотрел на меня. — Корпусные станции его тоже примут. Корпуса не умеют отличать ваше враньё от моих приказов, капитан. И не должны уметь. — Голоса он не повысил. — Нет.</p><p>— Две строки уже ушли. Вернуть их нельзя, но их можно испортить…</p><p>— Я сказал — нет. Никаких передач от имени штаба армии без моей подписи. Дягилев.</p><p>Дягилев стоял у двери с ключом в руках: так его сюда и привели.</p><p>— Слушаю, ваше превосходительство.</p><p>— Аппарат исправен?</p><p>— Ключ погнут. Заменю.</p><p>— Замените. Капитану аппаратом не пользоваться. Вы слышали.</p><p>— Так точно.</p><p>Запрет я выслушал так же внимательно, как Кирилл когда-то выслушивал меня.</p><p>— Остаётся срыв передачи, ваше превосходительство, — сказал Шамраев. — При нижних чинах.</p><p>— Остаётся. Вашу просьбу я слышал, полковник, решение по ней будет после. — Постовский повернулся ко мне. — Вылазку на правый фланг разрешаю. Получите роту. Выйти до рассвета. Установить, где VI корпус и где противник. Донесения — мне, с конными. В распоряжения корпусам не вмешиваться. Вы командуете ротой, капитан, и больше ничем.</p><p>— Слушаюсь.</p><p>— Отпустите капитана.</p><p>Солдат отпустил левую руку. Плечо отозвалось так, что я чуть не высказал вслух всё, что думал об аккуратности караула.</p><p>Постовский ушёл, не оглянувшись. Шамраев задержался у стола, поправил на карте придавленный чернильницей угол и только потом поднял на меня глаза.</p><p>— Минута — не помилование, капитан, — сказал он. — Это отсрочка.</p><p>— Тогда не тратьте её на меня, господин полковник. Перерисуйте отметку.</p><p>Шамраев улыбнулся — вежливо, одними губами — и вышел.</p><p>Роту мне обещали к рассвету. Я ещё постоял над картой один. Круг у Бишофсбурга никто не перерисовал, донесение лежало рядом, там, куда его положил Постовский. Ничего новее с правого фланга не пришло. Рассвета ещё ждать и ждать, а две строки Шамраева немец к тому времени перечитает столько раз, сколько ему понадобится.</p><p>Пакет для корпусов отдали конному у крыльца аппаратной. Посыльный сунул его в сумку, застегнул ремень и сел в седло. Дягилев стоял в дверях и смотрел, как он выезжает за ворота.</p><p>Штаб угомонился поздно. За стеной до ночи хлопали двери, кто-то диктовал писарю, кто-то ругался из-за подвод. Когда стихло и это, я пошёл в аппаратную.</p><p>Дягилев сидел у стола и привинчивал новый ключ. Погнутый лежал рядом, на тряпке. Увидев меня, Дягилев встал и первым делом посмотрел на дверь за моей спиной.</p><p>— Закрой.</p><p>Он закрыл и остался стоять у двери.</p><p>— Надо передать одну бумагу, Дягилев.</p><p>— Его превосходительство запретил. При мне.</p><p>— Я тоже там стоял.</p><p>— Тогда и говорить не о чем, ваше высокоблагородие.</p><p>Я взял со стола чистую полоску и карандаш.</p><p>Первый вариант я написал сразу и сразу зачеркнул. Новые деревни для корпусов, новый час — немец съест такое с удовольствием, только вместе с ним съедят и корпуса. Постовский был прав: корпусная станция не отличит моё враньё от его приказа. Значит, врать надо было так, чтобы ложь била в одну сторону.</p><p>Второй вариант вышел в три строки. Писал я медленно: яти расставлял наугад и надеялся, что ефрейтор в правописании слабее, чем в морзянке. Потом протянул ему полоску.</p><p>«Передачу штаба армии, прерванную вечером 13 августа, считать недействительной. Текст подложен неприятелем. Корпусам руководствоваться прежними распоряжениями».</p><p>Дягилев читал долго, шевеля светлыми ресницами. На втором предложении он остановился.</p><p>— Подложен? — переспросил он. — Это полковника Шамраева текст, ваше высокоблагородие.</p><p>— Немец этого не знает. Немец знает две строки, которые ты простучал. Утром у него будет и эта бумага. Поверит он ей или нет, я не знаю. Но две строки ему теперь придётся проверять.</p><p>— А корпуса?</p><p>— Корпусам везут пакет. Ты сам видел, как его увозили.</p><p>— Видел. — Дягилев помолчал. — Его превосходительство при мне велел: исполнять доставленный подписанный.</p><p>— Вот подписанный и будут исполнять. А это, — я тронул полоску, — только про оборванную передачу.</p><p>— Немцы, говорят, по ночам ничего не проверяют, — сказал Дягилев. — Немцы по ночам спят.</p><p>— Этот не спит. Он сидит у своего аппарата и пишет за тобой каждую точку.</p><p>Дягилев посмотрел на полоску, потом на новый ключ.</p><p>— Под суд это, ваше высокоблагородие.</p><p>— Под суд пойду я.</p><p>— По одному туда не ходят, ваше высокоблагородие. Вы утром уедете. А я тут останусь. У ключа.</p><p>Крыть было нечем.</p><p>— Чего ты хочешь?</p><p>— Приказ. Вашей рукой.</p><p>— И всё?</p><p>Дягилев подумал.</p><p>— И подпись. И час, ваше высокоблагородие.</p><p>Я взял второй лист. Кому, что передать, открытым текстом, по моему приказанию и под мою ответственность. Подписался: капитан Рожнов. Фамилия вышла с первого раза, разборчиво, и смотреть на неё было неприятно. Я отдал лист.</p><p>— Час не проставлен, — сказал Дягилев.</p><p>Я проставил час.</p><p>Он прочитал приказ ещё раз, от первой строки до подписи, сложил вчетверо и спрятал за пазуху. Застегнулся. Потом сел к столу и придвинул полоску.</p><p>— Новый туже ходит, — сказал он, не оборачиваясь. — К нему рука привыкнуть должна. На старом я с закрытыми глазами… — Он замолчал, тронул головку ключа пальцем. — Кому передавать, ваше высокоблагородие?</p><p>— Всем, кто слушает.</p><p>— Так не пишут, — сказал Дягилев. — Напишу корпусам. Немец и так прочтёт.</p><p>Он положил пальцы на новый ключ.</p><p>— Начинаю.</p><p>Ключ застучал. Сухо, часто, быстрее, чем я успевал бы различать точки. Дягилев не смотрел на руку — он смотрел в полоску и шевелил губами, проговаривая про себя каждую букву. Ложь уходила в эфир буква за буквой, в чужие уши, под мою подпись.</p><p>За дверью, во дворе, заскрипели шаги.</p><p>Рука Дягилева сбилась. Ключ смолк на середине слова.</p><p>— Дальше, — сказал я и положил ладонь ему на плечо.</p><p>Шаги приблизились и остановились у самого порога. Я стоял спиной к двери и затылком чувствовал её всю: щель, ручку, человека за ней. Дягилев не поворачивался. Плечо под моей ладонью окаменело.</p><p>— Дальше.</p><p>Ключ застучал снова. Медленнее, потом увереннее. Человек за дверью постоял ещё немного. Потом шаги пошли обратно через двор, к штабному крыльцу, и стихли.</p><p>— Передано, — сказал Дягилев.</p><p>Он снял пальцы с ключа и вытер ладонь о колено.</p><p>— А если немец не поверит, ваше высокоблагородие?</p><p>— Тогда мы ничего не потеряли. Кроме твоих нашивок.</p><p>— Нашивки у меня одни, — сказал Дягилев и потрогал пазуху, где лежал приказ.</p><p>Я вышел и прикрыл за собой дверь. У порога никого не было, а следов на утоптанном до камня дворе не разберёшь. Часовой у ворот стоял ко мне спиной. Где-то за сараем переступала лошадь. Я сел на ступеньку чужого крыльца, вытянул ноги и снял фуражку.</p><p>Я полез в нагрудный карман за телефоном. Плечо отозвалось болью, а пальцы нашли там бумагу — обрывки шамраевской полоски, смятые, с ятями.</p><p>«После дубля перезвоню».</p><p>Дубль сняли. Кирилл получил свой взрыв, без камеры и без хлопушки. Палыч, который за всю жизнь не потерял на площадке ни одного человека, получил первого. Марина Львовна, наверно, уже звонила юристам.</p><p>А Аня получила сообщение. Зачем она звонила ночью, я так и не узнал.</p><p>Там, под фанерой, с гипсовым пальцем в кулаке, я умер. Сказать себе это получилось только сейчас, на ступеньке, когда кончились дела и выпала минута. Пока надо было кричать, рвать бумагу и тыкать в карту, смерть стояла в очереди. Теперь она дождалась.</p><p>Я выбрал дубль. Спор с Кириллом, свой ключ, «хрен вам, а не реквизит». А дочь — потом, после дубля. Потом не наступило.</p><p>Два времени, сказал я Постовскому. Когда написано и когда дошло. Своё «перезвоню» я написал живым. Прочла его Аня, может быть, уже после взрыва.</p><p>Перезвонить я не смогу. Ни после дубля, ни после войны, ни через сто с лишним лет, когда этот двор станет Нидзицей и на рынке у старика опять будет лежать мой ключ.</p><p>Я расправил обрывки на колене. Слово к слову они не сходились: я рвал наискось. Посидел так. Потом сложил их и убрал обратно в карман, туда, где должен был лежать телефон.</p><p>Со стороны штабного крыльца кто-то шёл через двор, стараясь ступать тихо. Я поднял голову. Передо мной стоял адъютант Шамраева — тот самый, с папкой. Папки при нём не было.</p><p>Он оглянулся на часового у ворот, наклонился ко мне и заговорил так тихо, что я едва разбирал слова.</p><p>— Полковник Шамраев запросил у фронта ордер на ваш арест, господин капитан. Ответ — к рассвету.</p></section><section><title><p>Глава 3. «Штабная крыса»</p></title><p>К рассвету мне обещали роту и ордер на арест. Рота пришла первой.</p><p>Её построили на улице за воротами штабного двора. Пешие вытянулись вдоль забора, конные стояли в хвосте, за ними — двуколки с ездовыми. Ответ фронта мог прийти в любую минуту. Встречать его здесь я не собирался.</p><p>От головы строя ко мне шагнул подпоручик, молодой, с таким высоким лбом, что фуражка казалась ему мала.</p><p>— Господин капитан, рота построена. Подпоручик Лыткин. Пешие при мне, конные при вахмистре, двуколки уложены.</p><p>— Выходим сразу, Лыткин, без речей. Порядок такой. Впереди пара конных, чтобы видели и нас, и друг друга. За ними пешие, за пешими двуколки, остальные конные в хвосте. Встретим кавалерию — пешие ложатся в правый кювет и ждут моего выстрела. До него ни одного. Двуколки и конные уходят назад, с дороги долой.</p><p>— Почему в правый, господин капитан?</p><p>— Чтобы никто не выбирал. Когда начнётся, выбирать будет некогда.</p><p>Лыткин повторил приказ и пошёл вдоль строя передавать.</p><p>Ночью, когда адъютант ушёл, я написал Постовскому три строки и отдал их дежурному писарю: прошу назначить в роту ефрейтора Дягилева для связи и донесений. Ответа я так и не дождался. Вместо ответа из ворот вышел сам Дягилев — с вещевым мешком за спиной и листком в руке.</p><p>— Назначен к вам, ваше высокоблагородие.</p><p>— Кем?</p><p>— Его превосходительством. По вашей просьбе. — Он протянул листок.</p><p>Распоряжение было в две строки, за подписью Постовского.</p><p>— Аппарат?</p><p>— При штабе остался. — Дягилев поправил лямку и тронул пазуху. — Бумагу я взял.</p><p>За пазухой у него лежал мой ночной приказ, с подписью и с часом. Ночью Дягилев собирался остаться у ключа один. Не вышло.</p><p>— Ступай к двуколкам. Писать тебе сегодня много.</p><p>Я пошёл вдоль пешего строя. Охотники — добровольцы, сами вызвавшиеся в команду, — стояли вольно и разглядывали меня, начиная с сапог. Сапоги блестели: их чистили с вечера, для штаба.</p><p>— Штабную крысу дали, — сказал вполголоса солдат с веснушками на носу своему соседу. — До первой канавы дойдёт, потом на двуколку сядет. А двуколку нам толкать.</p><p>Я остановился.</p><p>— Фамилия?</p><p>— Кочетов, ваше высокоблагородие.</p><p>Он вытянулся без особого рвения. Между верхними зубами у него темнела щербина.</p><p>— Крысы, Кочетов, с корабля бегут. А я на ваш корабль сам напросился. Значит, либо я не крыса, либо корабль у вас крепче, чем вы думаете. Выбирай, что тебе приятнее. До Едвабно время подумать есть.</p><p>Сосед Кочетова фыркнул в кулак. Сам Кочетов не засмеялся.</p><p>— Виноват, ваше высокоблагородие.</p><p>— Кочетов, — сказал у меня за спиной унтер-офицер с тёмными усами. — Скатка на одном ремне держится.</p><p>Кочетов полез поправлять скатку. Унтер приложил к козырьку ладонь с широкими плоскими ногтями.</p><p>— Старший унтер-офицер Уваров, ваше высокоблагородие.</p><p>Строй молчал и смотрел, что штабной будет делать дальше.</p><p>У двуколок меня ждал вахмистр с двумя конями в поводу, своим и подседланным гнедым. Густые усы с поседевшими концами, широкий нос, на левой скуле рубец. Стоял он так, будто это я опоздал к нему на свидание.</p><p>— Ваше высокоблагородие, вахмистр Горбань. Конные при роте.</p><p>Он отдал честь и вдруг, не опуская руки, расплылся под усами.</p><p>— Глеб Аркадьевич, — сказал он тише. — Вот уж не чаял.</p><p>Этот человек меня знал. А я о нём знал только то, что он сам сейчас доложил.</p><p>— Здравствуй, вахмистр.</p><p>Горбань подождал. Улыбку он ещё держал, но уже на одном упрямстве.</p><p>— Должок за мной, Глеб Аркадьевич. Я не забыл.</p><p>— Я тоже.</p><p>Что за долг, за что и сколько, я понятия не имел. Капитан Рожнов брал взаймы и давал, выручал кого-то или проигрывал, и всё это досталось мне вместе с погонами — без описи. Спросить было нельзя.</p><p>— Конь вам подседлан, — сказал Горбань.</p><p>— Пусть ведут в поводу. Я пойду с пешими.</p><p>Горбань посмотрел на гнедого, потом на меня.</p><p>— Чудно. Вас, бывало, из седла было не выманить. Вы бы и обедали верхом, кабы денщик до стремени доставал.</p><p>— Состарился, вахмистр. Пешком полезней.</p><p>— Состарились, — повторил Горбань. Улыбки под усами уже не было.</p><p>Он кликнул дозорных. Подъехали двое. У переднего был острый подбородок, а левое ухо надрезано, как у меченого телка.</p><p>— Нестеров, — сказал Горбань.</p><p>— Далеко ли вперёд, ваше высокоблагородие? — спросил Нестеров.</p><p>— Чтобы видеть нас и друг друга. Увидите конных — назад рысью. Но сначала разглядите, чьи.</p><p>— Понял.</p><p>Из Нейденбурга мы вышли раньше ордера.</p><p>Шли ходко. Я держался у головы пеших, за Лыткиным; гнедого вёл в поводу конный из хвоста. Охотники на меня поглядывали, но разговоров на мой счёт больше не было, по крайней мере таких, чтобы я слышал. Кочетов где-то за спиной объяснял соседу, что ночевать лучше в сарае: под двуколкой ездовые храпят громче коней.</p><p>Дорога сползла в лощину с кустами по краям и опять полезла вверх, на пологий бугор. Дозорные перевалили через бугор и пропали. Голова колонны уже поднималась по склону, когда они показались снова — рысью, обратно.</p><p>Нестеров осадил коня возле меня.</p><p>— Уланы, ваше высокоблагородие. Разъезд. Пик восемь, сам считал. Идут к нам шагом, по дороге. Нас видели: передний пикой показал.</p><p>— Назад, на бугор. Покажитесь им ещё раз — и рысью сюда, по дороге, мимо нас, в лощину. Не галопом. Пусть думают, что догонят.</p><p>Нестеров развернул коня.</p><p>— Пешие — в правый кювет! Лыткин — середина. Уваров — нижний край. Я наверху. Горбань, двуколки и конных — в лощину, за кусты. Услышишь «конные» — выводи на бугор, смотри, куда уйдут. Гнать не дальше бугра. Всем: «конные» — огонь прекратить.</p><p>Рота посыпалась в кювет.</p><p>— Переднего не бить, — сказал я Лыткину. — Он мой. Передай.</p><p>Кювет был глубокий, по колено, на дне стояла жидкая грязь. Охотники ложились в неё животом, кто с руганью, кто молча. За спиной заскрипели двуколки: Горбань уводил их в лощину.</p><p>Я пошёл вдоль кювета сверху вниз. Там, в разведбате, я так же ходил вдоль лёжки и пинал торчащие каблуки. Каблуки с тех пор не изменились. Одному охотнику я вдавил сапогом пятку в грязь, другому пригнул голову, у третьего вынул из-за бровки ствол и положил в траву.</p><p>Я вернулся наверх и лёг первым от бугра. Под ремнём сразу стало мокро. Через двоих от меня лежал Кочетов и косился на мои сапоги. Сапоги больше не блестели.</p><p>Револьвер я положил на бровку.</p><p>На гребне показались дозорные. Они постояли лицом к уланам, потом развернули коней и пошли вниз рысью. Нестеров прошёл мимо меня, не повернув головы.</p><p>Над бугром поднялись наконечники пик.</p><p>Потом шапки. Потом конские морды.</p><p>Уланы перевалили через гребень рысью, растянувшись по дороге. Передний привстал в стременах и смотрел вниз, в лощину, куда ушли дозорные. На боку у него болталась кожаная сумка.</p><p>Тридцать шагов. Двадцать.</p><p>Передний смотрел в лощину. Второй — уже на кювет.</p><p>Я выстрелил переднему коню в грудь.</p><p>Конь ткнулся мордой в дорогу. Улан перелетел через его шею и скатился в левый кювет.</p><p>Охотники дали залп.</p><p>Ближний улан опрокинулся с седла назад. Чей-то конь встал на дыбы и рухнул вместе с всадником. Пика звякнула о дорогу.</p><p>Остальные рвали коней назад, к гребню.</p><p>Второй залп Лыткин скомандовал сам. Из сёдел на склоне посыпались ещё. До гребня в седле доехали двое и перевалили через бугор.</p><p>— Конные! — заорал я. — Огонь прекратить!</p><p>Из лощины вылетели конные Горбаня и пошли галопом по дороге, мимо кювета, вверх.</p><p>Мой улан ворочался в левом кювете. Он стоял на коленях в грязи, спиной ко мне, и рвал из сумки карту.</p><p>Я сунул револьвер в кобуру, перебежал дорогу и прыгнул на него сверху.</p><p>Мы ушли в грязь оба. Он был моложе и тяжелее. Левой рукой он прижимал сумку к животу, правой шарил у пояса.</p><p>Я поймал правую за запястье. В плече, вывернутом вчера караулом, полоснуло так, что я выпустил руку.</p><p>Улан вывернулся и ударил меня локтем в скулу.</p><p>Тут на ноги ему с размаху навалился Кочетов.</p><p>Я упёрся улану коленом в спину и вдавил его лицом в грязь. Он забился. Я держал, пока он не перестал рваться, потом рывком за ворот поднял ему голову, чтобы дышал.</p><p>Улан закашлялся и выплюнул грязь вместе с длинной фразой. Из неё я разобрал одно слово, и то бранное.</p><p>— Вязать, — сказал я.</p><p>Кочетов уже стягивал с улана его собственный ремень.</p><p>На бугре захлопали револьверные выстрелы и стихли.</p><p>Сумку я вытащил из-под пленного. Карта была внутри, сложенная вчетверо; надорвать он успел только край. По ней шла карандашная линия — по нашей дороге, со стороны Едвабно. Возле линии стояли пометки мелкой немецкой скорописью. Печатные названия я прочёл. Скоропись — через слово.</p><p>Горбань спустился с бугра шагом, с двумя уланскими конями в поводу.</p><p>— Двое ушли, ваше высокоблагородие. Полем, к лесу. Вдогон бил — далеко. Не гнал. Коней ихних половили.</p><p>Он посмотрел на улана, которого Кочетов поднимал на ноги.</p><p>— Что лопочет?</p><p>— Ругается.</p><p>— А про своих?</p><p>— Про своих в штабе спросят.</p><p>Горбань посмотрел на меня ещё раз, ничего не сказал и пошёл к раненому коню, который бился посреди дороги. Выстрел. Конь затих.</p><p>Лыткин подошёл доложить. Он был в грязи до самого лба, а лоб у Лыткина был высокий.</p><p>— Потерь нет, господин капитан. У них живых — один ваш.</p><p>— Убитых — с дороги. Хоронить некогда: двое ушли к своим.</p><p>Ездовые вывели двуколки из лощины. Дягилев сидел на передней и смотрел на убитых улан, пока его не провезли мимо. Пленного посадили на уланского коня из пойманных и прикрутили руки к луке; повод взял конный из хвоста. Остальных уланских коней Горбань забрал к своим.</p><p>Кочетов подошёл, когда я отскребал китель щепкой.</p><p>— Ваше высокоблагородие, у вас рукав по плечу разошёлся. — Он показал пальцем. — На привале давайте. Иголка с ниткой у меня есть.</p><p>— На привале, — сказал я.</p><p>Кочетов ухмыльнулся во всю щербину и пошёл к своим.</p><p>Со стороны Нейденбурга по дороге шёл галопом конный.</p><p>Ордер, подумал я. Быстро же фронт отвечает, когда не надо.</p><p>Конный был чистенький, при сумке, в сухих сапогах. Он осадил у кювета, посмотрел на убитых улан, на охотников, перемазанных по уши, и только потом отыскал среди них меня. По погонам — больше было не по чему.</p><p>— Ваше высокоблагородие, от полковника Шамраева. В собственные руки.</p><p>Я вытер пальцы о штаны, отчего стало только хуже, и развернул бумагу.</p><p>«Капитану Рожнову по получении сего немедленно прибыть в штаб армии. Полковник Шамраев».</p><p>— Ордер фронта при тебе?</p><p>— Никак нет, ваше высокоблагородие. Только это.</p><p>— А подпись его превосходительства где?</p><p>— Полковник сам писал.</p><p>Я сложил бумагу и отдал обратно. На ней остался мой палец, грязный, во всю ширину строки.</p><p>— Вези назад. Доложишь полковнику: капитан Рожнов исполняет приказание начальника штаба армии. Отменить его может тот, кто отдал, и только подписанным распоряжением. Так его превосходительство вчера сам постановил. Полковник при этом стоял рядом — он вспомнит.</p><p>— Велено без вас не возвращаться, ваше высокоблагородие.</p><p>— Тогда оставайся. Уваров, винтовка для него найдётся?</p><p>— Найдётся, ваше высокоблагородие, — сказал Уваров. — Уланская.</p><p>В кювете кто-то заржал.</p><p>Курьер посмотрел на кювет, на грязь, на мои сапоги. Потом сунул бумагу в сумку и развернул коня к Нейденбургу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двор под Едвабно Лыткин высмотрел сам: сарай под черепицей, колодец, широкие ворота на дорогу. Сперва он показал ездовым, куда ставить двуколки, — к стене сарая, оглоблями к воротам, — и только потом огляделся, где сесть самому.</p><p>Уваров остановил колонну в воротах и первым делом крикнул в хвост:</p><p>— Задние! Подтянись. Ворота не загораживать. — И только тогда голове: — Проходи во двор. Винтовки не бросать.</p><p>Я сел на колоду у сарая и разложил на колене уланскую карту. Дягилев пристроился рядом с листом бумаги и огрызком карандаша.</p><p>— Пиши. Начальнику штаба армии.</p><p>Диктовал я коротко: где встретили разъезд и откуда он шёл, что разъезд разбит, пленный и карта при донесении, пометки на карте разобрать переводчиком.</p><p>— Переводчиком? — переспросил Дягилев.</p><p>— Переводчиком. Переводчиков в штабе хватает. Сведений не хватает. Дальше: о VI корпусе сведений нет.</p><p>Германские конные ходили там, где на штабной карте было пусто. Перерисовывать полковнику Шамраеву придётся не один круг у Бишофсбурга.</p><p>— Час встречи с разъездом — отдельной строкой, — сказал я. — Час отправки — внизу.</p><p>Дягилев поставил оба и подвинул лист ко мне. Я подписался. Карандашную линию с уланской карты перенёс к себе в записную книжку, а карту сложил и вложил в пакет вместе с донесением.</p><p>Нестеров ждал у ворот верхом. Рядом на уланском коне сидел пленный, руки прикручены к луке. Нестеров спрятал пакет за пазуху и застегнулся до горла.</p><p>— Если его превосходительства не застану, кому вручить?</p><p>— Застанешь. Не застанешь — жди. Ни в чьи другие руки.</p><p>— А если полковник Шамраев спросит?</p><p>— Скажешь, пакет начальнику штаба. Полковник человек вежливый, поймёт.</p><p>— Улана куда?</p><p>— В штаб, под расписку. С ним там поговорят.</p><p>Нестеров взял повод уланского коня и выехал за ворота.</p><p>Я обернулся к двору. Охотники легли там, где их остановил Уваров: вдоль стены сарая, у колодца, под плетнём. Грязь на шинелях засохла серой коркой. Один уже спал сидя, обняв винтовку, и затвор у неё был такой же серый, как шинель.</p><p>— Уваров. Спать после. Сперва стволы: в кювете лежали все.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокоблагородие. — Уваров повернулся к стене. — Встать. Затворы вынуть. Стволы на свет. Грязный чистить. Спать потом.</p><p>Спящего он поднял за воротник, не повышая голоса. Охотники, ворча, садились и вынимали затворы.</p><p>Конные Горбаня стояли у плетня под сёдлами и тянули морды к колодцу. Самого Горбаня возле них не было.</p><p>Я нашёл его у крайней двуколки: он сидел на оглобле спиной ко двору и как раз доставал из-за пазухи сложенный лист. Развернул его на колене. Бумага была потёрта на сгибах до мохнатости и исписана карандашом до половины. Первая строка, крупнее прочих, была обращением к жене. Ниже строчки шли мельче и теснее и к середине листа кончались.</p><p>Горбань послюнил карандаш и вывел слово. Подумал, вывел второе. Дальше дело не пошло. Он держал карандаш над бумагой и не писал.</p><p>Я остановился в двух шагах. Дел было невпроворот: поста на дороге за двором ещё нет, кони у плетня не поены. И всё-таки окликать его я не стал.</p><p>Горбань не обернулся, только прикрыл ладонью нижние строки. Сапоги у меня хлюпали на весь двор.</p><p>— С лета пишу, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Всё никак.</p><p>— Не пишется?</p><p>— А про что? Про кашу совестно. Про войну — реветь станет. А больше у меня ничего и нет.</p><p>— Напиши, что жив.</p><p>— Это у меня первым делом написано. — Горбань посмотрел на два новых слова, потом через двор, на своих коней. — Она с лета ждёт, подождёт и до вечера. А кони у меня с утра не поены.</p><p>Он сложил лист по старым сгибам и сунул за пазуху вместе с карандашом. Застегнулся. Потом встал с оглобли.</p><p>— Что прикажете?</p><p>— Поить по очереди. Подпруги отпустить, не расседлывать. Двоих на дорогу за двором, лицом к лесу.</p><p>— Не расседлывать, — повторил Горбань и пошёл к плетню.</p><p>Я обошёл двор. Охотники сидели вдоль стены с затворами на коленях, Уваров заглядывал в стволы на свет, по одному. Лыткин у ворот показывал часовому, докуда отсюда видна дорога. Дягилев спал на передней двуколке, подложив под голову вещевой мешок, и даже во сне держал руку на пазухе.</p><p>От колодца увели последнего коня, и тогда Горбань подошёл ко мне сам, с краюхой хлеба в руке.</p><p>— Пожалуйте в сарай, ваше высокоблагородие. Солома там сухая, а вы с утра на ногах.</p><p>В сарае пахло прелой соломой и мышами. Горбань пропустил меня вперёд и прикрыл за нами дверь ногой. Я сел на солому у стены и стянул сапоги. Из каждого вылилось по доброй кружке грязи. Последний раз я спал в другом веке, и солома выглядела периной.</p><p>Горбань сунул мне хлеб.</p><p>— Ешьте. Со вчерашнего ведь не евши.</p><p>Я взял. Хлеб был чёрствый, с солью на корке; половину я съел сразу. Горбань сел напротив на перевёрнутое корыто и достал револьвер. Стреляные гильзы он выбивал из барабана по одной, в ладонь.</p><p>— Я вас, Глеб Аркадьевич, утром по голосу признал, — сказал он. — Ещё в спину. Вы Кочетову про крыс выговаривали, а я у двуколок стоял.</p><p>— Ну и признал.</p><p>— Признал. А вы меня — когда я доложился.</p><p>— Ты доложился по форме. Я по форме и ответил.</p><p>— По форме. — Горбань выбил ещё гильзу. — Мы с вами по форме сроду не разговаривали. При людях — ладно. А тут сарай.</p><p>— В сарае тоже война, вахмистр. Те двое, что ушли полем, — куда?</p><p>— К лесу. За лесом не видать. Доскачут до своих, а там как их начальство решит. Мои на дороге смотрят.</p><p>— Хорошо.</p><p>Свернуть на дело Горбань мне не дал.</p><p>— Я вам утром про должок сказал. Вы мне: «я тоже». А какой — не сказали.</p><p>— Ты хотел, чтоб я при роте твои долги считал?</p><p>— Тут роты нет.</p><p>Полжизни я сам сидел вот так напротив людей и ловил их на мелочах. Теперь ловили меня, и мелочи были чужие.</p><p>— Слушай меня, вахмистр. Долг твой, тебе его и помнить. Сегодня рота легла в кювет и вся из него встала. Завтра будет хуже. Мне нужен вахмистр, который делает, что сказано, и не устраивает мне экзаменов в сарае. Этим и отдашь.</p><p>— Экзамен, — повторил Горбань. — Экзамен вы утром в канаве сдали, я из лощины видал. — Он покрутил в пальцах гильзу. — Я сколько лет в седле, а не видал, чтоб пехота лежала в грязи и ждала, пока улан ей на голову наедет. Глеб Аркадьевич в канаву лёг бы разве что спьяну. И то вместе с конём.</p><p>— Поумнел.</p><p>— За одну ночь так не умнеют.</p><p>— Ночь была длинная.</p><p>Горбань помолчал.</p><p>— Роту вы нынче купили, — сказал он. — Кочетов вам иголку сулит, а он её за так никому не даёт. Курьера завернули — охотники до ночи будут рассказывать. Им хватит.</p><p>— А тебе?</p><p>— А мне нет.</p><p>— Тогда говори прямо, вахмистр. Ты меня сюда не за долгом звал и не хлебом кормить.</p><p>Горбань ссыпал гильзы в карман и начал вставлять патроны, по одному, не глядя на руки. Смотрел он на меня.</p><p>— Пленного вы и словом не тронули, — сказал он.</p><p>— Нечем. Переводчика у меня нет. В штабе разберут.</p><p>Горбань вставил последний патрон и провернул барабан. Потом встал с корыта и навёл на меня револьвер.</p><p>— Ты не Глеб. Глеб в Варшаве с немцами в карты играл. Кто ты?</p></section><section><title><p>Глава 4. «Цена проводника»</p></title><p>Горбань целил мне в переносицу. Держал он револьвер так же, как минуту назад заряжал, — не глядя на руки.</p><p>Я сидел на соломе у стены сарая в одних портянках, с недоеденной половиной краюхи. Сапоги стояли рядом, из правого ещё сочилась грязь из кювета.</p><p>Правду сказать было нельзя. Правда прозвучала бы хуже любой лжи, и после неё Горбань выстрелил бы с чистой совестью. Полиграфа у вахмистра не было. Был револьвер, и работал он надёжнее.</p><p>Я положил хлеб на колено и взял сапог.</p><p>— Ты что делаешь? — спросил Горбань.</p><p>— Обуваюсь. Стрелять будешь — так хоть в обутого. Перед ротой неловко.</p><p>Портянку я наматывал медленно. Под стволом торопится тот, кто боится, а показывать Горбаню страх мне было нельзя.</p><p>— Я спросил, кто ты.</p><p>— Слышал. — Я натянул сапог и притопнул. — Капитан Рожнов, командир этой роты. Другого тебе сегодня не дадут. Застрелишь меня — роту поведёт Лыткин, обратно в Нейденбург, к полковнику Шамраеву. Он меня с утра к себе зовёт — вот и дождётся. Тебя — под суд. А двое улан, что ушли полем, уже рассказывают своим, где нас искать.</p><p>— Уланы — дело другое.</p><p>— Дело одно, вахмистр. Скоро тут будет не до меня. Решай: стреляй или помогай.</p><p>Горбань ствола не опустил.</p><p>— Улан вам в лицо лопотал, — сказал он. — А вы мне: «ругается». Глеб бы его в той канаве по-немецки наизнанку вывернул и ещё посмеялся бы.</p><p>— А я не смеялся.</p><p>— И не моргнули. Я смотрел.</p><p>Я взялся за второй сапог.</p><p>— Что я помню и чего не помню, отчёта не будет. Ни тебе, ни Шамраеву, ни Господу Богу. Спрашивай по делу. По делу отвечу всегда.</p><p>Горбань молчал. Я обулся и встал. Сарай был низкий, ствол пришёлся мне в грудь, и отодвигаться я не стал.</p><p>— Ну?</p><p>Горбань опустил револьвер. В кобуру он его не убрал.</p><p>— Помогать буду, — сказал он. — А верить — того с меня не спрашивайте. Покуда.</p><p>— Покуда и не спрашиваю. Пойдёшь со мной в лес, куда ушли уланы. Глаз ты с меня всё равно не спустишь — так смотри заодно и по сторонам.</p><p>Горбань дёрнул усом. До улыбки было далеко.</p><p>Во дворе охотники развесили по плетню портянки и отскребали щепками грязь с шинелей и затворов. Лыткин стоял у колодца с Уваровым. Увидев меня, он пошёл навстречу.</p><p>— Лыткин, я ухожу в лес. Посмотрю, кто у улан за лесом. Со мной вахмистр, Кочетов и двое охотников. Двор держишь ты, Уваров на воротах, конные стоят, где стоят. Услышишь в лесу стрельбу — на выручку не ходить, двор не бросать. Не вернусь до ночи — конного в штаб армии, к его превосходительству: куда я ушёл и зачем.</p><p>— На выручку не ходить, — повторил Лыткин и наморщил высокий лоб. — Господин капитан, а если вас там...</p><p>— Тем более не ходить. Ты мне роту сбережёшь, Лыткин. Меня беречь — не твоя забота.</p><p>Лыткин повторил приказ до конца и пошёл к Уварову.</p><p>— Кочетов!</p><p>Кочетов отлепился от плетня, на ходу заправляя портянку в голенище.</p><p>— Бери двоих, кто в лесу ходит тише тебя.</p><p>— Тише меня, ваше высокоблагородие, разве что покойники. Так их в охотники не пишут.</p><p>— Тогда бери живых. Живо.</p><p>Кочетов привёл двоих, уже обутых и с винтовками. Горбань крикнул своим у ворот, кто за него остаётся, и догнал нас за плетнём.</p><p>Уланский след шёл полем к опушке и пропадал в лесу на старой колее. Кочетова с его двумя я пустил вперёд, на видимость: найдут свежий след или человека — стоять и ждать меня. Сам пошёл следом. Горбань держался на шаг сзади и чуть сбоку — там, откуда удобнее всего стрелять в спину. Револьвер он нёс в руке.</p><p>В лесу Кочетов скоро пропал за ельником. Потом впереди затрещали сучья, и кто-то заорал:</p><p>— Стой, сволочь!</p><p>Я побежал на крик.</p><p>На поляне двое охотников прижимали к сосне человека в латаной куртке, без шапки, вывернув ему руки. Узкое лицо, рыжеватые брови, на скуле наливался синяк: ловили его небережно. Кочетов стоял напротив, винтовка у плеча. На поясе у него уже висел дохлый заяц, из кармана торчал моток проволоки.</p><p>— Шпион, ваше высокоблагородие! — крикнул Кочетов, не оборачиваясь. — В кустах сидел, на нас смотрел. Окликнули — побёг. Догнали — лопочет не по-нашему. И проволока при нём, провода резать. Дозвольте, мы его тут...</p><p>Человек у сосны сказал что-то быстро и зло. Слова были похожи на русские и всё-таки чужие.</p><p>— Слышите? — Кочетов дёрнул подбородком. — Лает.</p><p>— Опусти винтовку.</p><p>— Так шпион же, ваше высокоблагородие...</p><p>— Двое улан, Кочетов, ушли в этот самый лес. Выстрелишь — искать нас им не придётся, сами придут на звук. Опусти.</p><p>Кочетов опустил ствол. Не до земли — до пояса.</p><p>На поляну, тяжело дыша, вышел Горбань. Посмотрел на человека, на проволоку, на меня.</p><p>— Немца выручаете, ваше высокоблагородие?</p><p>— По-польски я лаю, — сказал человек у сосны по-русски. — По-немецки я молчу.</p><p>Кочетов от неожиданности опустил ствол ещё ниже.</p><p>— По-русски, выходит, тоже лаешь, — сказал я.</p><p>— Когда в меня не целятся — говорю.</p><p>— Кочетов, к ноге. — Я подождал, пока приклад стукнет о корень. — Отпустите его. Кто такой?</p><p>— Ян.</p><p>— А дальше?</p><p>— Ковальчик. Дальше нету.</p><p>— Что в кустах делал, Ян Ковальчик?</p><p>Он растёр запястья и кивнул на зайца у Кочетова на поясе. Пальцы у него были короткие, с обломанными ногтями.</p><p>— Его из петли снимал. Потом вас пережидал. Вы шумнее зайца.</p><p>— Мы, брат, охотники, — сказал Кочетов. — Охотничья рота.</p><p>— Вижу. Первым делом зайца отобрали.</p><p>Кочетов покосился на свой пояс и промолчал.</p><p>— Петли твои? — спросил я.</p><p>— Мои. И проволока моя. Провода я не режу. На проводе заяц не висит.</p><p>— Браконьер, значит.</p><p>— Это немцы так говорят.</p><p>— А ты как говоришь?</p><p>— Я говорю: лес чей угодно. А зайцы в нём мои.</p><p>Горбань у меня за спиной хмыкнул.</p><p>— Улан видел? Двое, конные, недавно.</p><p>— Слышал. К дороге пошли. Конному тут одна дорога — вкругаля, за болото.</p><p>— А пешему?</p><p>Ян перестал коситься на Кочетова и посмотрел на меня.</p><p>— Пешему — напрямки. Если знать.</p><p>— Ты знаешь.</p><p>— Я знаю.</p><p>— Проведёшь?</p><p>— Куда?</p><p>— Туда, куда ушли уланы. Посмотреть, кто их там ждёт.</p><p>— А мне что?</p><p>— Жизнь тебе, дурья башка! — не выдержал Кочетов. — Мало?</p><p>Ян к нему даже не повернулся.</p><p>— Жизнь мне его высокоблагородие уже оставил. Ты сам слышал. Второй раз её не продают.</p><p>Горбань крякнул.</p><p>— Не продают, — согласился я. — Но и отпустить тебя я не могу. Ты видел нас и знаешь, куда мы идём. Не поведёшь — пойдёшь с нами связанный до штаба армии. Там спросят, что ты делал в кустах возле русских. Спрашивать будут люди без моего терпения.</p><p>— А поведу?</p><p>— Отпущу.</p><p>— Где?</p><p>— Где скажешь.</p><p>Ян покачал головой.</p><p>— Это ты сейчас так говоришь.</p><p>— Ты кому тыкаешь, лесовик? — вскинулся Кочетов.</p><p>— Ему, — сказал Ян. — Он мне тоже не «вы».</p><p>— Оставь, Кочетов. — Я кивнул Яну: — Дальше.</p><p>— Дойдём — скажешь: ещё до той сосны. Потом до другой. В лесу сосен много.</p><p>Всю прошлую жизнь я командовал людьми, которые обязаны были подчиняться: присяга, контракт, подпись в ведомости. Ян не подписывал ничего. Приказать ему я мог только верёвкой, а на верёвке проводник ведёт туда, куда выгодно ему.</p><p>— Тогда назови сам.</p><p>— До дороги за болотом. Там сторожка, там мой лес кончается. Дальше я тебе не проводник.</p><p>— По-немецки понимаешь?</p><p>Ян помолчал.</p><p>— Молчу я по-немецки, — сказал он. — А понимать понимаю. У лесничего на рубке по-польски не ругались.</p><p>— Тогда так. Что услышим по-немецки до дороги — переводишь. В ту же цену.</p><p>— До дороги — в ту же.</p><p>— Вот вам и переводчик, ваше высокоблагородие, — сказал за моей спиной Горбань. — Нашёлся.</p><p>Я не обернулся. Этот счёт был его.</p><p>— Ещё, — сказал Ян. — Скажи им. При мне скажи. Чтоб на дороге в спину не стреляли.</p><p>— А ежели заведёт? — спросил Горбань. — Болото, ваше высокоблагородие, не спрашивает, кто тут капитан.</p><p>Ян повернулся к нему.</p><p>— Заведу — сам там и останусь. Я ж впереди пойду.</p><p>Горбань подумал и кивнул, будто услышал разумное. Револьвер он так и не убрал.</p><p>— Слушать всем, — сказал я. — Он ведёт до дороги за болотом. Там уходит, куда хочет, и никто за ним не идёт. Кто выстрелит ему в спину, будет отвечать не перед штабом. Передо мной.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал Кочетов без всякой охоты.</p><p>— И заяц, — сказал Ян.</p><p>— Что заяц?</p><p>— Заяц мой.</p><p>— Ваше высокоблагородие, — Кочетов прикрыл зайца ладонью, — так мы ж его на ужин...</p><p>— Ужин себе сам поймаешь. Отдай. И петли.</p><p>Кочетов отвязал зайца и сунул Яну вместе с проволокой. Ян подвесил зайца к поясу за задние лапы и спрятал петли за пазуху. В чащу он пошёл не оглядываясь.</p><p>Ян шёл первым, за ним я, за мной Горбань. Кочетов со своими замыкал и смотрел назад.</p><p>Ян держался рядом с тропой, по хвое, и ногу ставил туда, где не было сучьев. Мы ступали за ним след в след и всё равно трещали за целую роту. Ян дважды оборачивался на треск. Говорить ему ничего было не нужно.</p><p>Потом он присел и раздвинул папоротник.</p><p>Впереди, за редким ельником, шла лесная дорога. Колеи на ней были свежие и глубокие, по краям — конские следы и следы сапог вперемешку.</p><p>— Утром я тут петли смотрел, — шепнул Ян. — Не было никого.</p><p>Справа, за поворотом, коротко гавкнула собака. Заскрипели колёса, и скрип оборвался.</p><p>Я показал Кочетову: назад, за ельник, смотреть на меня. Сам лёг в папоротник у края дороги. Ян лёг слева, Горбань справа.</p><p>За поворотом стояла колонна. Ближе всех — конные, за ними пехота в касках под серыми чехлами. Солдаты сидели по обочинам, не снимая ранцев. Дальше — повозки, за повозками опять каски. Конца колонны я не видел.</p><p>Это был не разъезд и не обоз. Передовой отряд на коротком привале. Что идёт за ним, отсюда было не разглядеть.</p><p>Впереди пехоты по обочинам ходили солдаты с собаками на длинных поводках. Собаки вели носами по краю дороги, от куста к кусту. Привал привалом, а дорогу немцы и слушали, и нюхали.</p><p>Ближняя собака дошла до нашего папоротника и встала. Подняла голову. Натянула поводок.</p><p>Солдат посмотрел туда, куда она тянула, и крикнул. Передний конный развернул коня к нам.</p><p>Ударил выстрел. С ели над Горбанем посыпалась хвоя.</p><p>— Ах вы, сукины дети, — сказал Горбань в землю.</p><p>— Назад!</p><p>Мы откатились в ельник и побежали. Кочетов со своими ждал у тропы. Он уже повернул к опушке, туда, откуда мы пришли.</p><p>— Не туда! — Я поймал его за ремень. — Туда мы их к роте приведём. Ян, куда?</p><p>— Болото. — Ян махнул влево, в чащу. — Туда.</p><p>— Веди. Горбань — замыкаешь.</p><p>За спиной лаяли собаки, сквозь лай кричали люди. Мы ломились через ельник, прикрывая лица локтями. Ян на бегу выдернул из валежника сухую жердь. В плече у меня дёргало на каждом шаге, в сапогах, обутых с таким достоинством под стволом, хлюпало.</p><p>Лай догонял быстрее, чем крики. Потом одна собака замолчала, и я услышал, как она идёт за нами молча, широкими прыжками по хвое.</p><p>Ельник кончился. Впереди стоял камыш, за камышом — бурая вода, кочки и чахлые берёзы.</p><p>— В воду, — сказал Ян. — За мной след в след. Шаг вбок — по горло.</p><p>Записную книжку и всё, что лежало в нагрудном кармане, я сунул в фуражку и натянул её поглубже.</p><p>Сзади рявкнул револьвер.</p><p>Я обернулся. Горбань стоял на одном колене у края ельника. Перед ним в хвое билась серая собака. Горбань поднялся и пошёл к воде, не глядя на неё.</p><p>Сначала мы шли по колено, потом по пояс. Твёрдое дно было только там, где сейчас стоял Ян. Ян нащупывал его жердью и шёл водой, огибая кочки. Кочетов сзади сунулся было на кочку и провалился вместе с ней по колено. Дальше он тоже шёл водой. Горбань вошёл в воду последним. В воде он обогнал охотников и пошёл прямо за мной.</p><p>Мы забрались глубоко в камыш и ольху, когда на краю ельника закричали. Другая собака взахлёб залилась у самой воды. Потом заскулила и забегала вдоль берега.</p><p>— Стоять, — сказал я. — Не стрелять.</p><p>Немцы дали залп в камыш. По воде левее нас зашлёпало, над головой посыпался срезанный камыш. Кочетов вжал голову в плечи и поднял винтовку.</p><p>— Не стрелять, Кочетов. Пусть палят.</p><p>Второй залп лёг ближе. Мы стояли по пояс в воде и не двигались.</p><p>Сквозь ольху я видел, как один немец шагнул в камыш. Сразу ушёл по пояс. Шагнул ещё раз — ухнул по грудь и закричал. Его вытащили на берег за ремень винтовки.</p><p>На берегу заговорил другой голос — отрывисто, по-командирски. Ян слушал, повернув голову к берегу.</p><p>— Говорит: проводника нет, — шепнул он. — Кругом обходить долго. Двоим с собакой остаться, остальным назад.</p><p>У нас проводник был — с зайцем на поясе.</p><p>Собака скулила на берегу, пока мы не ушли за островок с берёзами. Назад, к роте, нам теперь дороги не было.</p><p>За островком я оступился и схватился за ольху левой рукой. В плече полоснуло, как утром с уланом. Ветку я выпустил и ушёл в воду по горло.</p><p>Горбань ухватил меня сзади за ремень и потянул на себя. Тянул молча, упираясь в кочку, пока я не нащупал дно.</p><p>— Спасибо, вахмистр.</p><p>— Рано, — сказал Горбань. — Вы мне ещё ответ должны.</p><p>Дальше шли без слов. Ян вёл нас водой между кочками, от ольхи к ольхе, и ни разу не остановился подумать. Болото кончилось песчаным бугром с соснами. Мы вылезли на сухое и сели, где стояли.</p><p>Из сапог я вылил по полболота. Фуражку снял: книжка и бумаги отсырели с краю, но карандашная линия с уланской карты держалась. Карандаш воды не боится. Я переложил всё обратно в карман.</p><p>Кочетов посмотрел на моё плечо. Рукав был разорван уже до локтя.</p><p>— Тут, ваше высокоблагородие, иголкой не обойдёшься. Тут портной нужен.</p><p>— Портного Ян найдёт. Ян?</p><p>— Портных в моём лесу нет, — сказал Ян. — Зайцы есть.</p><p>Кочетов отвинтил флягу и глотнул. Подумав, он протянул её Яну. Ян выпил и вернул. Горбань смотрел на это и молчал.</p><p>Ян встал первым.</p><p>— Дорога близко, — сказал он и пошёл по бугру между сосен.</p><p>За соснами и вправду шла дорога. Ян остановился у крайнего ствола. Кочетов вышел к нему и замер.</p><p>— Ваше высокоблагородие... Проволока.</p><p>Вдоль дороги, по сучьям придорожных сосен, на высоте поднятой руки тянулся провод в оплётке. Где сука не было, провод лежал на рогульке, вбитой в землю. Повесили его недавно и наспех.</p><p>Ян покосился на Кочетова.</p><p>— Не моя, — сказал он.</p><p>Кочетов фыркнул в рукав и сам испугался своего фырканья.</p><p>— Телефон, — сказал я.</p><p>— Германский? — спросил Горбань.</p><p>— Наших здесь нет.</p><p>— Сторожка там. — Ян показал рукой вправо по дороге.</p><p>Провод уходил туда же, и я пошёл вдоль него. Горбань шёл следом. Впервые за день он смотрел вперёд, мимо меня.</p><p>Сторожка стояла на поляне у дороги: бревенчатый сруб, крыльцо на дорогу, вдоль задней стены поленница, сбоку сарай. Провод спускался с последней сосны к углу сруба и уходил под раму заднего окна. Окно было приоткрыто. У крыльца ходил часовой с винтовкой на ремне.</p><p>Кочетова с охотниками я положил в соснах у дороги: смотреть в обе стороны и на крыльцо. Горбаня — за угол поленницы, откуда ему были видны и крыльцо, и окно. Мы с Яном поползли к задней стене. Сруб закрывал нас от часового.</p><p>Из окна шёл голос. Кто-то говорил в трубку — громко, с расстановкой, каждую фразу по два раза. Я разобрал одно слово — то, которым немцы зовут нас.</p><p>Ян лёг под окном.</p><p>— Дорога, — шепнул он. — Мой лес кончился.</p><p>— Уговор был — до дороги. Ты на неё не ступал.</p><p>Ян посмотрел на меня, на дорогу за срубом и опять на меня. Потом приподнялся на локте к раме.</p><p>Голос в окне повторил фразу медленнее. Ян слушал, сведя рыжеватые брови. Потом повернул ко мне узкое лицо.</p><p>— Утром русских у Едвабно встретят. Всех.</p></section><section><title><p>Глава 5. «На линии»</p></title><p>Я тронул Яна за локоть и показал вниз, вдоль стены. Голос в окне над нами продолжал своё, с расстановкой и по два раза, и уползать от него было обидно, как от двери, за которой делят твоё наследство.</p><p>Мы отползли за угол поленницы. Горбань пропустил нас мимо себя и пошёл последним, пригибаясь, с револьвером в руке. В соснах у дороги из вереска поднялась веснушчатая физиономия Кочетова. Одного из его охотников я оставил на краю смотреть за крыльцом, остальных увёл глубже, туда, где подлесок закрывал сторожку целиком.</p><p>Мокрое сукно липло к спине, в сапогах хлюпало болото. Вечер только начинался, а плечо ныло так, будто день давно кончился.</p><p>Утром русских у Едвабно встретят. Наша рота стояла под Едвабно, и про неё немцы, надо думать, уже знали от двух улан. Только ради одной роты передовой отряд с утра в дело не ставят. Кого ещё ждут у Едвабно, к которому часу и с какой стороны, голос в окне не сказал. Уйти отсюда с одним «всех» значило ничего не принести: кто бы ни пошёл утром к Едвабно, пошёл бы вслепую.</p><p>— Брать его надо, ваше высокоблагородие, — шёпотом сказал Горбань. — Часовой один. Покуда они в трубку кричат, войдём с крыльца.</p><p>— Впятером?</p><p>— Сегодня вы уланов из кювета взяли. И своих не потеряли.</p><p>— Тогда мне нужен был пленный. Сейчас мне нужен их провод, живой. Возьмём дом — трубку на посту снимет покойник. На том конце спросят, почему пост молчит, и приказ свой передадут уже другой дорогой. А я хочу слышать оба конца: кому велено, куда и к которому часу.</p><p>— Под окном бы и слушали.</p><p>— Под окном слышно, что говорит этот. Что ему отвечают — только в трубке.</p><p>Горбань посмотрел на меня так же, как днём в сарае: искал, где в моих словах Глеб, а где чужой. Не нашёл ни того, ни другого и спрятал глаза под козырёк.</p><p>Полжизни я разбирал чужие войны по донесениям, картам и журналам связи и выучил одно: провод болтлив. Через год-другой обе стороны будут слушать друг друга целыми командами. Нового в этом нет и сейчас: что идёт по проводу, слышит всякий, кто к нему подключился. Там, где я жил раньше, это называлось прослушкой и требовало санкции прокурора. Здесь требовало телеграфиста.</p><p>Телеграфист сидел во дворе под Едвабно — за болотом и за немцами с собакой.</p><p>— Ян.</p><p>Ян сидел на корточках у сосны и счищал с зайца болотную тину. Заяц от этого не становился ни чище, ни легче.</p><p>— Твой уговор кончен, — сказал я. — До дороги довёл, немцев перевёл. Мы в расчёте.</p><p>Ян поднял глаза.</p><p>— Под окном ты говорил, что я на дорогу не ступал.</p><p>— Говорил. Теперь говорю: в расчёте. Иди куда хочешь, следом никто не пойдёт.</p><p>Ян не встал. Посмотрел туда, откуда мы пришли, потом сквозь сосны на дорогу.</p><p>— Там собака, — сказал он. — Тут немцы. Куда идти, ты не сказал.</p><p>— Мне самому нужна дорога. К роте. Через болото нельзя: на берегу двое с собакой. Другая есть?</p><p>— Есть.</p><p>— Какая?</p><p>— Сухая. Вокруг того края болота, лесом.</p><p>— Немецкий берег не задевает?</p><p>— Я туда сегодня не хожу.</p><p>— А дорогу?</p><p>— По дороге немцы ездят. Я хожу тропой.</p><p>— Долго?</p><p>— Туда — три четверти часа. Если не бегом.</p><p>— А обратно — с людьми.</p><p>Ян снял с заячьей шерсти травинку.</p><p>— Это уже другой уговор.</p><p>— Другой. Отведёшь вахмистра к роте и приведёшь обратно с людьми. Потом здесь, у провода, послушаешь немцев ещё раз и переведёшь.</p><p>— У какого провода?</p><p>— У этого. Где скажу.</p><p>— А мне что?</p><p>— А что хочешь?</p><p>— Ты зовёшь — ты и говори.</p><p>— Еда и ночлег при роте, — сказал я. — Ночь при своих. Никто тебя не тронет.</p><p>— Еда какая?</p><p>— Какая у роты, такая и тебе. Из одного котла с Кочетовым.</p><p>Ян посмотрел на Кочетова. Кочетов посмотрел на зайца.</p><p>— Стрелять? — спросил Ян.</p><p>— Стрелять не нанимаю. Стрелков у меня рота.</p><p>— А уйти?</p><p>— Когда захочешь. Хоть ночью. Скажешь мне и иди.</p><p>— Тебе скажу. А он? — Ян кивнул на Горбаня. — Он и тебе не верит. Мне подавно.</p><p>Горбань держал револьвер на колене, стволом в мою сторону, — так он держал его с самого сарая. Ян приметил и это.</p><p>— Уговор вахмистр слышал, — сказал я. — Слышал, вахмистр?</p><p>— Слышал, ваше высокоблагородие.</p><p>Горбань сунул револьвер в кобуру и застегнул её. Потом поглядел на Яна сверху вниз.</p><p>— В спину я не стреляю. Мне, коли надо, лоб подавай.</p><p>— Лба не увидишь, — сказал Ян. — Я впереди пойду.</p><p>Молодой охотник за спиной у Кочетова прыснул и зажал себе рот кулаком.</p><p>— Пойду, — сказал Ян и встал.</p><p>Я достал записную книжку. Листы отсырели с краю, карандаш шёл по ним туго, но шёл. На чистом листе я написал Лыткину, что прежний приказ отменяю. Двор, лошадей и обе двуколки оставить Уварову с ездовыми и семью охотниками. Остальных пеших и конных, спешив, вести за вахмистром ко мне. Дягилева — со всем, что есть у роты для работы на проводе. Я подписался, поставил час и вырвал лист.</p><p>— Что есть для провода — это что? — спросил Горбань, пряча лист за пазуху.</p><p>— Дягилев знает.</p><p>Горбань кивнул и не двинулся с места.</p><p>— А вы, ваше высокоблагородие, тут... — Он не договорил.</p><p>— А я тут. Вернёшься — проверишь.</p><p>Ян ушёл в сосны первым. Горбань — за ним. Через несколько шагов я перестал слышать Яна, ещё через десяток — Горбаня.</p><p>С Кочетовым и обоими охотниками я лёг на краю сосняка, в вереске.</p><p>Сторожка жила своей жизнью. Часовой ходил у крыльца от угла до угла и раз сменился: новый вышел из дома, старый ушёл внутрь. В заднем окне время от времени снова начинал говорить голос. Потом из-за дальнего, северного торца вышел солдат без винтовки, набрал у поленницы охапку дров и унёс за угол.</p><p>Мимо крыльца он не проходил. Значит, в северном торце была вторая дверь.</p><p>Солдат вышел ещё раз, и я её разглядел: низкая, в одну створку, между срубом и сараем. Сарай закрывал её от крыльца, а к сараю сзади подступали сосны. От сосен до двери — один бросок по траве.</p><p>Дверь была на потом. Сначала — их приказ.</p><p>Кочетов тем временем вытянул из-за отворота фуражки иголку с намотанной ниткой.</p><p>— Дозвольте рукав, ваше высокоблагородие. Портного-то в лесу не нашли.</p><p>Я дал ему руку, не отводя глаз от сторожки. Кочетов шил крупно, по-солдатски, стягивая края так, чтобы рукав хоть держался на плече. Нитку он обрезал ножом из-за голенища и убрал нож обратно.</p><p>— Ночевать-то где будем, ваше высокоблагородие?</p><p>— В доме, — сказал я. — Если хозяева уступят.</p><p>Кочетов оглядел часового у крыльца хозяйским взглядом и спрятал иголку в фуражку.</p><p>Сосны потемнели. В окне сторожки зажгли лампу, и голос теперь говорил из жёлтого квадрата.</p><p>Ян возник у моего плеча из темноты. Я его не услышал. Кочетов тоже: дёрнул винтовку, когда Ян уже сидел рядом.</p><p>— Привёл, — сказал Ян.</p><p>В соснах за ним зашуршало — тише, чем я боялся, и громче, чем хотелось бы. Первым вышел Горбань и поглядел на меня.</p><p>— Тут, — сказал он, будто ставил галку в ведомости.</p><p>— Тут.</p><p>Лыткин подошёл следом, наморщил высокий лоб и доложил шёпотом:</p><p>— Господин капитан, пешие и спешенные конные приведены. Двор, лошади и двуколки остались за Уваровым. Нестеров из штаба вернулся: пакет и улана сдал его превосходительству в руки.</p><p>За ним, сгорбившись под ремнём, шёл Дягилев. Он снял с плеча увесистую кожаную сумку и поставил передо мной на хвою.</p><p>— Это что? — спросил я.</p><p>— Телефон, ваше высокоблагородие. Полевой, Эриксона.</p><p>— Откуда?</p><p>— Выдан роте утром, по приказанию его превосходительства генерала Постовского. Для поручения. Подпоручик Лыткин принял и уложил на двуколку.</p><p>Лыткин кивнул.</p><p>— Утром ты мне сказал, что аппарат остался при штабе.</p><p>— Станция осталась, ваше высокоблагородие. Вы про станцию спрашивали.</p><p>Аппаратом Постовский запретил мне пользоваться. Телефон, выходит, выдал сам.</p><p>— К их проводу подключишься?</p><p>— Подключусь.</p><p>— Не разрывая?</p><p>— Не разрывая. Второй конец — в землю.</p><p>Я повернулся к Лыткину и Горбаню.</p><p>— Сначала людей — в сосняк, подальше от края. Пока я на проводе, расставляйтесь. Лыткин, твои пешие — по опушке против окна и крыльца. Горбань, твои — обходом за сарай, к северному торцу: там дверь, от крыльца её не видно. Тихо, по одному. Без моего слова не начинать.</p><p>— Дверь, — сказал Горбань. — Это вы её тут два часа высматривали?</p><p>— Пока ты гулял.</p><p>Лыткин повторил приказ и ушёл к своим. Горбань ушёл, ничего не повторяя.</p><p>Ян сидел над раскрытой сумкой и разглядывал трубку на толстом шнуре.</p><p>— Это слушать? — спросил он.</p><p>— Это.</p><p>Ян вытер ладони о штаны.</p><p>— Ну, — сказал он. — Уговор.</p><p>Провод всё так же шёл к поляне по сучьям придорожных сосен, на высоте поднятой руки. Место я выбрал у сосны с раздвоенным стволом. До края поляны отсюда оставалось ещё несколько деревьев и густой можжевельник, от сторожки нас было не видно.</p><p>Кочетова с охотниками я положил между раздвоенной сосной и опушкой, под деревьями у провода.</p><p>— Кто выйдет к проводу — брать живыми, — сказал я. — Без выстрела и без ножа. Живой немец расскажет мне про этот дом больше, чем окно. Кочетов?</p><p>— Живыми, ваше высокоблагородие. Без выстрела, без ножа.</p><p>Кочетов лёг за сосну, положив винтовку под руку.</p><p>Дягилев работал стоя. Вынул из сумки железный штырь на шнуре и вогнал его каблуком в землю у корней, где мох был сырой от близкого болота. Потом дотянулся до провода, соскоблил ножом оплётку на ширину пальца и защёлкнул на голом проводе зажим второго шнура. Провод даже не качнулся. Дягилев откинул крышку сумки, что-то подкрутил внутри и подал трубку Яну.</p><p>— Вот это не жать, — он показал Яну рычажок на рукояти. — Нажмёшь — тебя услышат. Держи у уха и молчи.</p><p>— Я и так молчу, — сказал Ян. — По-немецки.</p><p>— По-русски тоже, — сказал Дягилев и повернулся ко мне. — Ваше высокоблагородие, подключение линия чувствует. Могут услышать треск.</p><p>— Сразу?</p><p>— Как повезёт.</p><p>Ян прижал трубку к уху и закрыл глаза. Дягилев стоял у сосны, держа пальцы у зажима. Я сел на корточки рядом, откуда видел и Яна, и край поляны за можжевельником.</p><p>Сначала ничего не было. Ян приоткрыл глаз и посмотрел на Дягилева. Дягилев качнул головой: жди.</p><p>— Говорят, — шепнул Ян. — Двое. Один далеко, тихо. Другой громкий — этот, в доме.</p><p>— Что говорят?</p><p>— Погоди.</p><p>Он слушал, шевеля губами.</p><p>— Отряду, — сказал он. — Передовому. Утром выйти.</p><p>В трубке затрещало так, что услышал даже я. Ян поморщился и отвёл её от уха. Дягилев придавил зажим пальцами. Ян снова прижал трубку.</p><p>— К Едвабно. Русских встретить у Едвабно. Этот, в доме, повторяет за тем. Говорит: понял, утром, у Едвабно.</p><p>— Утром — когда?</p><p>— Цифру сказал. — Ян сжал губы. — Пропало.</p><p>— Кого из русских?</p><p>— Русских. Больше не сказал.</p><p>Ян поднял ладонь: не мешай. Слушал он долго, и лицо у него становилось всё сердитее.</p><p>— Длинное слово, — сказал он наконец. — Такого не знаю. Потом опять: утром. Потом — пост остаётся на линии. Всё, кончили.</p><p>Немецкий приказ пришёл ко мне кусками: через польского браконьера, по германскому проводу, повешенному на сосну, с русским ефрейтором на зажиме. Кочетов из-за своей сосны смотрел на нас, забыв про поляну.</p><p>— Кочетов. Поляна там.</p><p>Кочетов отвернулся к поляне.</p><p>Ян вдруг открыл глаза.</p><p>— Опять говорят. Тот, дальний, спрашивает: почему трещит. Этот говорит: у меня тоже трещит. Говорит: пошлю посмотреть провод.</p><p>— Заметили, ваше высокоблагородие, — сказал Дягилев. — Снимать?</p><p>— Не снимай. Ян, слушай дальше.</p><p>— Я перевёл, — сказал Ян. — Уговор — перевести.</p><p>— Провод тот же.</p><p>Ян подумал.</p><p>— Тот же, — согласился он и прижал трубку к уху.</p><p>У сторожки качнулся свет. Из-за угла, от крыльца, вышли двое с фонарём. Постояли под задним окном, задрав головы к проводу, и пошли от сруба к последней сосне — через траву, вдоль провода. Передний, длинный, нёс фонарь на отлёте и вёл его светом по проводу. Второй, пониже, шёл за ним с винтовкой за спиной и сумкой на боку.</p><p>Справа, в глубине сосняка, ещё шуршало: Лыткин разводил своих по опушке, а Горбаню до сарая было идти и идти.</p><p>Я переполз к Кочетову.</p><p>— Твой — передний, — сказал я ему в ухо. — Пропусти его до своей сосны. Мой — второй. Берём, когда передний встанет у тебя. По мне.</p><p>Кочетов кивнул. Его молодой напарник подобрал ноги под себя. Второго охотника я взял с собой, на две сосны ближе к опушке, и лёг за ствол.</p><p>Фонарь вошёл под сосны. До раздвоенной сосны обходчикам оставалось идти меньше, чем они уже прошли от сторожки. Времени у нас было ровно на этих двоих.</p><p>Свет прошёл по стволам у меня над головой. Длинный шёл медленно, подняв фонарь к проводу, и разглядывал каждый сук. От него пахло табаком.</p><p>Второй шёл в трёх шагах за ним и смотрел под ноги.</p><p>Длинный остановился у сосны Кочетова и поднял фонарь выше.</p><p>Я встал.</p><p>Левой ладонью я закрыл второму рот, правой рванул его за ворот на себя. Плечо прострелило до локтя. Мы упали в вереск, немец подо мной. Охотник навалился ему на ноги и вытащил из-под него винтовку.</p><p>Впереди хрустнуло. Фонарь упал в мох и не погас. В его свете Кочетов с напарником вжимали длинного лицом в землю.</p><p>Ни выстрела. Ни крика.</p><p>Немец подо мной мокро и часто дышал мне в ладонь. Я повернул голову, чтобы сказать Кочетову: вяжи.</p><p>Кочетов отдёрнул левую руку от немецкого лица и тряхнул ею. Потом вытащил из-за голенища нож — тот, которым обрезал нитку.</p><p>— Кочетов!</p><p>Он не обернулся. Взял длинного за волосы, запрокинул ему голову и перерезал горло.</p><p>Немец подо мной всё видел: фонарь горел во мху между нами и Кочетовым. Он выгнулся так, что охотник слетел с его ног. В плече у меня полоснуло. Левой я его не удержал, он вырвал рот из-под ладони.</p><p>И закричал. Одно слово, то самое, которым немцы зовут нас, — на весь лес.</p><p>Я выдернул револьвер и ударил его рукоятью за ухо. Крик оборвался. Немец обмяк, но дышал.</p><p>От сторожки крикнули. Потом ещё раз, другим голосом. Хлопнула дверь.</p><p>Я перекатился к Кочетову и перехватил ему запястье. Он не вырывался.</p><p>— Брось.</p><p>Нож упал в мох рядом с фонарём. Кочетов показал мне левую ладонь. На ней темнел прокус.</p><p>— Кусается, сволочь...</p><p>— Я сказал — живыми. Ответишь потом. Фонарь!</p><p>Кочетов наступил на фонарь. Стекло хрустнуло, и стало темно.</p><p>— Дягилев, снимай! Сумку — назад, за деревья. Ян — с ним.</p><p>У раздвоенной сосны щёлкнул зажим. Дягилев выдернул штырь, затолкал всё в сумку и ушёл в темноту, пригибаясь под её тяжестью. Ян пошёл за ним.</p><p>— Ты, — я толкнул своего охотника к оглушённому немцу. — Останешься с ним здесь, в соснах. Свяжи его ремнём. Уйдёт — спрошу с тебя.</p><p>Охотник уже стягивал с немца ремень.</p><p>Справа к опушке шли люди, теперь не таясь: Лыткин поднимал пеших. Горбаня слышно не было. Его спешенные шли обходом и до сарая ещё не дошли.</p><p>У крыльца закричал часовой. Ему ответили из дома, и окно погасло.</p><p>— Кочетов, за мной. И ты.</p><p>Кочетов подобрал винтовку. Молодой — тоже.</p><p>Над крышей сторожки с шипением ушла вверх ракета и лопнула светом. Поляна открылась вся: крыльцо, часовой на одном колене с винтовкой у плеча, тёмное окно, полоса травы до сарая.</p><p>Я поднялся во весь рост.</p><p>— Нас обнаружили. Атакуем сейчас.</p></section><section><title><p>Глава 6. «Северная дверь»</p></title><p>Ракета ещё падала, рассыпая свет, когда часовой у крыльца выстрелил. Пуля щёлкнула по сосне у меня над головой, и за ворот посыпалась кора.</p><p>Ждать больше было нечего. Дом проснулся, лампа в окне погасла, на том конце провода уже знали, что у поста трещит. Каждую минуту, которую я сейчас потеряю, немцы потратят на засов, на патроны у окон и на бумаги в печке.</p><p>— Лыткин! — крикнул я вправо, туда, где по опушке шуршали его пешие. — Огонь по окну и по крыльцу! Цепью ко мне, к поленнице!</p><p>— Слушаю, господин капитан! — отозвался он из темноты.</p><p>Напарник Кочетова стоял возле меня на коленях и ждал, куда я его пошлю.</p><p>— Бегом к Горбаню. Вдоль сосен, за сарай. Скажешь: моё слово дано, пусть ломает северную дверь и меня не ждёт. Пошёл!</p><p>Он пробежал пригнувшись несколько шагов и пропал между стволами.</p><p>Кочетов поднялся с винтовкой наперевес. С тех пор как бросил нож во мох, он ни разу на меня не посмотрел.</p><p>Справа ударили винтовки Лыткина — сперва вразнобой, потом гуще. С наличника заднего окна полетела щепа. Из чёрного проёма ответили дважды, почти без перерыва; от крыльца бил часовой.</p><p>Поленницу я присмотрел ещё засветло, пока лежал в вереске. Она тянулась вдоль задней стены к северному углу, высотой по грудь. Чтобы достать того, кто лежит за ней, немцу пришлось бы высунуться из окна по пояс.</p><p>— За мной!</p><p>От опушки до поленницы было шагов тридцать травы. Ракета догорела, и бежали мы уже в темноте, на вспышки из окна.</p><p>Кочетов обогнал меня на третьем шаге. Он бежал не пригибаясь, прямо на окно.</p><p>— Кочетов, левее, твою ж мать!</p><p>Он не оглянулся. Из окна сверкнуло. Кочетов сделал ещё шаг, сел в траву и повалился на бок.</p><p>Я пробежал мимо. Остановиться значило лечь рядом.</p><p>За поленницу я упал плечом на торцы поленьев, и левую руку прострелило до самых пальцев. Следом за дрова валились пешие Лыткина — кто добежал. Кто не добежал, лежал в траве на полпути и бил по окну оттуда. Из окна отвечали. С крыльца тоже.</p><p>Лыткин не лёг. Он стоял в траве на одном колене, шагах в десяти от меня, и поднимал своих рукой:</p><p>— Встать! Тут два броска! Встать, братцы!</p><p>Он вскочил первым. Его развернуло на месте, и он сел, прижав левую руку к животу.</p><p>Те двое, что поднялись за ним, легли обратно.</p><p>Я выполз из-за поленницы, ухватил Лыткина правой рукой за ворот и потащил к дровам. Он отталкивался каблуками. Рядом в поленья ударила пуля, щепой мне оцарапало щёку.</p><p>За поленницей я отвёл его руку от живота. Рукав ниже локтя намок насквозь, кровь шла часто, толчками, и капала с обшлага в траву.</p><p>Там, откуда я пришёл, жгут носили намотанным на приклад, чтобы не шарить за ним в темноте. Здесь на прикладах ничего не было.</p><p>— Ремень с винтовки, — сказал я ближнему пешему. — Живо!</p><p>Он отстегнул ремень и сунул мне в руку. Я задрал Лыткину рукав и затянул ремень на голой руке выше локтя. Под ремень вставил щепку из поленницы и стал крутить. Лыткин зашипел сквозь зубы, но руку не отнял. Я крутил, пока кровь из раны не перестала бить, и положил на щепку его правую ладонь.</p><p>— Держи. Отпустишь — изойдёшь кровью.</p><p>— Держу, господин капитан. — Лыткин смотрел сквозь поленья в траву, где лежали его люди. — Позвольте, я их подниму.</p><p>— Под этим окном их никто не поднимет. Пусть лежат и бьют по окну, чтоб оттуда носа не высунули. Командуешь огнём отсюда. Как крикну из дома — огонь прекратить, всем на крыльцо. Повтори.</p><p>— Как крикнете из дома — огонь прекратить, всем на крыльцо.</p><p>Он повторил и закричал в траву, куда бить. Голос у него остался целым.</p><p>Пешего, что отдал ремень, я оставил при нём. Остальных, кто лежал за поленницей, забрал с собой. Дорогу к двери я знал наизусть: её при мне протоптал немец с охапкой дров. Вдоль стены за поленьями до угла, за угол, и там, между срубом и сараем, — низкая дверь в одну створку.</p><p>Мы шли гуськом, пригнувшись, задевая плечами брёвна. За спиной из окна били в траву, из травы отвечали, и Лыткин кричал, куда.</p><p>На углу я остановился. Из-за сарая, со стороны сосен, затопали сапоги.</p><p>Я поднял револьвер.</p><p>— Свои, — негромко сказал Горбань.</p><p>Он вышел из-за сарая, за ним его спешенные, пригнувшись, с винтовками наперевес. Напарник Кочетова держался у его плеча.</p><p>— Малый ваш на нас у сарая налетел, ваше высокоблагородие. Мы и так шли.</p><p>— Дверь?</p><p>— Пробовал. Заперто.</p><p>— Ломай.</p><p>Горбань махнул своим. Двое встали у косяков, спиной к брёвнам. Третий, широкоплечий, отвёл приклад и ударил в створку возле засова.</p><p>Изнутри выстрелили сквозь доски. Широкоплечего отбросило к сараю. Он сел у стены, зажимая плечо, и выругался так, что стало ясно: жить будет.</p><p>Горбань ударил в створку сапогом, рядом с дырой от пули, потом ещё раз. Внутри хрустнул засов, и дверь распахнулась внутрь, в темноту.</p><p>Первым в сени шагнул спешенный, стоявший у правого косяка. Навстречу ему из темноты ударили штыком. Он охнул и осел на пороге.</p><p>Я выстрелил мимо него в темноту, туда, где был штык, и ещё раз. Там тяжело упало на дрова.</p><p>Горбань выволок своего за ворот из дверей, и я перешагнул порог.</p><p>В сенях пахло смолой и порохом. Под сапогами раскатились поленья. Немец лежал на них поперёк, винтовка под ним. Впереди, в щели под дверью, краснело: в горнице топилась печь.</p><p>Дверь в горницу распахнулась мне навстречу. На красном свету из печной дверцы встал немец с винтовкой у плеча.</p><p>Я выстрелил в упор. Его выстрел ушёл в потолок, и он сполз по косяку.</p><p>Мы ввалились в горницу, за нами — спешенные Горбаня и пешие от поленницы. У окна, что выходило на крыльцо, стоял на колене ещё один немец — стерёг крыльцо. Он обернулся на топот и ткнул штыком.</p><p>Я отшатнулся, и немец только распорол мне китель под левой рукой. Перехватить винтовку левой я не сумел — в плече опять полоснуло. Я ударил немца правой, рукоятью, в висок. Он упал на колени, и пеший у меня за спиной добил его прикладом.</p><p>Сени и горница были наши.</p><p>Дверь в заднюю комнату, туда, где под окно входил провод, стояла закрытой. Из-за неё выстрелили сквозь доски. Кто-то из наших у печи вскрикнул и сел на пол, держась за бок. Потом за дверью заговорил тот самый голос, что я слушал под окном, — в трубку, с расстановкой и по два раза.</p><p>Я выскочил в сени и крикнул в северную дверь, за угол, к поленнице:</p><p>— Лыткин! Отставить огонь! Всем на крыльцо!</p><p>Стрельба снаружи стихла не сразу: сперва у поленницы, потом в траве. На крыльце затопали. Кто-то из пеших заорал на часового, и часовой бросил винтовку на ступени.</p><p>Я вернулся в горницу. Горбань встал у задней двери слева, я — справа. Пеший с винтовкой опустился на колено против створки.</p><p>Горбань рванул дверь на себя и отскочил.</p><p>У заднего окна немецкий солдат поворачивал к нам винтовку. Горбань шагнул к нему и задрал ствол. Грохнуло, с потолка посыпалась труха. Винтовку Горбань забрал.</p><p>На полу у стены сидел второй немец, по щеке у него из-под волос текла кровь. Пешие Лыткина через окно его всё-таки достали.</p><p>У стола под окном стоял третий, с трубкой у уха. Он договорил фразу и сказал ещё одно короткое слово. Опустил трубку на аппарат — и только после этого положил на стол пистолет. Потом поднял руки до плеч.</p><p>Горбань чиркнул спичкой и зажёг на столе лампу — ту самую, что погасла в окне.</p><p>Круглое лицо, короткие русые усы, на подбородке старый белый рубец. Мундир расстёгнут у ворота. Лейтенант — это я разобрал по погонам. На столе, рядом с деревянным ящиком аппарата, стояла чернильница и лежала толстая книга в коленкоровом переплёте.</p><p>Лейтенант что-то сказал и кивнул на солдата у стены. Слов я не понял. Кивок понял.</p><p>— Пусть перевязывает, — сказал я Горбаню. — Пистолет со стола убери.</p><p>Горбань сунул пистолет за пояс и сдёрнул с гвоздя полотенце. Лейтенант опустился возле раненого на колени.</p><p>Напарник Кочетова стоял в дверях горницы.</p><p>— Яна сюда и Дягилева, — сказал я ему. — Они в лесу, за раздвоенной сосной.</p><p>Он ушёл. С крыльца ввели часового, руки за головой. Следом внесли пешего, раненного в траве в ногу. Широкоплечий из спешенных пришёл сам, зажимая плечо. Пеший, оставленный при Лыткине, ввёл подпоручика под руку и посадил на лавку у печи. Лыткин так и держал щепку правой ладонью. Я замотал ему рану вторым полотенцем с того же гвоздя.</p><p>Горбань вернулся из сеней.</p><p>— Тот, что первым шёл, отошёл, ваше высокоблагородие. — Он помолчал. — Штыком под рёбра, сволочи.</p><p>Ян вошёл боком, оглядывая углы. Заяц так и висел у него на поясе. За ним вошёл Дягилев с сумкой на плече. Последним — напарник Кочетова. В руках он держал фуражку Кочетова. Из-за отворота торчала иголка с обрывком нитки.</p><p>Я отвернулся к столу.</p><p>— Ян. Переводи. Что он скажет — то и мне.</p><p>Лейтенант поднял глаза от перевязки на Яна, на зайца, на меня. Переводчиков ему, видно, присылали другой породы.</p><p>— Скажи: пост взят. Пусть его люди сложат оружие — и будут живы.</p><p>Ян перевёл, короче, чем я сказал. Лейтенант ответил, не вставая с колен.</p><p>— Спрашивает: ты сам видел, сколько их тут живых? Или тебе сказали?</p><p>— Сам. Трое здесь. Один в лесу, связанный. Обходчик.</p><p>— Говорит: обходчиков было двое.</p><p>— Было.</p><p>— Спрашивает, где второй.</p><p>— Убит. Моим солдатом. Против моего приказа.</p><p>Ян подбирал слова. Лейтенант слушал, глядя на меня, и руки его на полотенце остановились.</p><p>— Где этот солдат? — перевёл Ян.</p><p>— В траве под твоим окном.</p><p>Лейтенант посмотрел на чёрное окно. Затянул узел на голове своего солдата и встал.</p><p>— Говорит: лейтенант Вебер, — сказал Ян. — Сдаёт пост. Его люди — тоже. Он за них отвечает.</p><p>— Пойдут с нами. Никто их не тронет.</p><p>Вебер выслушал перевод и ответил одной фразой.</p><p>— Говорит: про его обходчика ты тоже, наверно, приказывал.</p><p>— Приказывал. Скажи: за своих отвечаю я, как он за своих. Пусть велит им не дурить — тогда моё слово выдержит.</p><p>Вебер сказал что-то солдатам. Солдат у окна убрал руки за голову.</p><p>— Теперь главное, — сказал я. — Что он говорил в трубку, когда мы ломились?</p><p>Ян перевёл. Вебер ответил одним длинным словом.</p><p>— Это слово у них начальство говорит, — сказал Ян. — Значит: не твоё дело.</p><p>— Скажи: его служба кончилась, когда он положил пистолет. Что передал?</p><p>Вебер помолчал. Потом ответил, глядя мимо меня, на аппарат.</p><p>— Что на пост напали русские, — перевёл Ян. Послушал ещё. — И что пост держится.</p><p>— Держится?</p><p>— Говорит: держался, пока он говорил.</p><p>— Скажи ему: теперь пост держу я.</p><p>Ян перевёл. Вебер не ответил.</p><p>— Кому передал?</p><p>— Говорит: туда, куда идёт провод. Ты на этом проводе сидел — сам и знаешь.</p><p>Провод я оставил целым сам — живым он был нужен мне. Веберу он понадобился раньше. На том конце теперь знали, что пост атакован, и рано или поздно пришлют посмотреть, что от него осталось.</p><p>— Когда пришлют людей?</p><p>— Говорит: не знает.</p><p>Хозяева дом уступили. Ночевать в нём было нельзя.</p><p>Вебер шагнул к столу. Горбань качнулся следом, но Вебер только положил ладонь на коленкоровую книгу.</p><p>— Говорит: журнал поста, — сказал Ян. — Пишут не для вас.</p><p>— Скажи: теперь и для нас.</p><p>Я протянул руку. Вебер постоял, потом снял ладонь с переплёта.</p><p>Писали в журнале чисто, по-писарски, столбцами: число, час, откуда, текст. Немецкая рука всё равно давалась мне через слово. Числа у немцев шли по-своему: сегодня у них было двадцать седьмое, у нас — четырнадцатое.</p><p>Я отлистал назад, до вечера двадцать шестого — нашего тринадцатого. Две строки: корпуса и пункты — то, что Дягилев успел отстучать, пока я не оборвал передачу. На полях, карандашом, одно слово, подчёркнутое дважды.</p><p>Я повернул журнал к Дягилеву и показал на строки.</p><p>— Твои.</p><p>Дягилев наклонился и долго смотрел.</p><p>— Мои, ваше высокоблагородие. А сбоку что?</p><p>— «Проверить».</p><p>— Значит, дошло.</p><p>— Значит, прочли и почесали в затылке. А что вышло дальше, тут не написано.</p><p>Я перелистнул вперёд, к последней исписанной странице. Запись сегодняшнего вечера была длинная, на полстраницы. Римское «тринадцать» я прочёл сразу. Дальше шли названия — немецкие, здешние, те самые, что я видел на карте в Нейденбурге, только в другом порядке. Между названиями стояли слова, которых я не знал. Одно я прочёл вслух, как сумел.</p><p>Ян поморщился от моего выговора.</p><p>— Выступить, — сказал он.</p><p>Тринадцатый корпус. Корпус Клюева. Дорога, по которой ему идти, — и не та, что ему назначали в Нейденбурге. Сегодня вечером её записали немецкой рукой на лесном посту.</p><p>Я закрыл журнал и сунул за борт кителя.</p><p>— Горбань.</p><p>— Здесь, ваше высокоблагородие.</p><p>— Раненых несут свои, на шинелях. Пленных — с ротой, под охраной, и обходчика из сосняка не забудь. Идёте к двору, к Уварову, сухим обходом, той тропой, которой вас привёл Ян. Здесь не задерживаться. Как я во дворе сяду в седло, старший при роте — ты.</p><p>Горбань открыл было рот и посмотрел на Лыткина. Вахмистр старшим при офицере — такого в роте ещё не водилось.</p><p>— Лыткин, пеших ведёшь ты, сколько рука позволит. Где не позволит — решает Горбань. С одной рукой ротой по ночному лесу не командуют.</p><p>Лыткин посмотрел на свою руку, потом на меня.</p><p>— Слушаю, господин капитан.</p><p>— А вы, ваше высокоблагородие? — спросил Горбань.</p><p>— К Клюеву, в штаб тринадцатого корпуса. С этой книгой. Во дворе у Уварова возьму трёх ротных лошадей. Дягилев и Ян — со мной.</p><p>— Сумку куда прикажете, ваше высокоблагородие? — спросил Дягилев.</p><p>— Горбаню, на двуколку. Телефон — ротное имущество, при роте и останется.</p><p>Дягилев снял сумку с плеча и отдал Горбаню. Горбань взвесил её на руке и закинул себе за спину.</p><p>— Я не говорил, что поеду, — сказал Ян.</p><p>— Скажешь во дворе.</p><p>— Во дворе ты мне сперва старое отдашь. Еду.</p><p>— Отдам. Там и о новом сговоримся.</p><p>— Дозвольте последнюю запись, ваше высокоблагородие, — попросил Дягилев.</p><p>Я достал журнал и раскрыл на последней записи. В заголовке записи, рядом с часом, стояла короткая группа латинских букв. Дягилев положил на неё палец и беззвучно простучал что-то ногтем по краю стола. Потом вынул из кармана свои часы и щёлкнул крышкой. Поднёс их к уху, послушал, повернул циферблатом к лампе и посмотрел сперва на стрелки, потом на час в заголовке.</p><p>— Ваше высокоблагородие.</p><p>Я поднял голову.</p><p>— Немцы знают новый маршрут корпуса. Узнали два часа назад — от нашего же штаба.</p></section><section><title><p>Глава 7. «Чужой эфир»</p></title><p>Журнал я нёс за бортом кителя, придерживая локтем, и на каждом шаге угол переплёта упирался мне под рёбра.</p><p>Шли сухой тропой Яна, вокруг другого края болота, гуськом и без огня. Раненых несли на шинелях и менялись на ходу без команды. Лыткин от шинели отказался ещё у поста и шёл сам, прижимая замотанную руку к груди. Пленных Горбань поставил в середину, между своими спешенными. Вебер шёл первым из них и смотрел под ноги. Последними несли Кочетова и спешенного, заколотого у северной двери: своих Горбань в лесу не оставлял.</p><p>Уваров встретил нас в воротах двора и сразу ушёл в хвост, к носилкам. Ко мне он подошёл последним.</p><p>— Лошади целы, ваше высокоблагородие. Двуколки обе. Чужих не видели.</p><p>Лыткин, не дойдя до сарая, показал ездовым, как поставить двуколки, чтобы раненых класть между ними. Себе места он не искал. Уваров взял его за здоровый локоть и усадил на оглоблю.</p><p>— Сперва перевяжу, ваше благородие. Потом командуйте.</p><p>Лыткин хотел возразить, посмотрел на свой рукав, чёрный до локтя, и промолчал.</p><p>Я торопил всех, и себя первого: до рассвета мне нужно было стоять перед Клюевым.</p><p>Дягилев забрал у Горбаня сумку с телефоном — вахмистр так и нёс её за спиной от самого поста. Уложил на ротную двуколку под брезент, подоткнул края и подёргал, не ездит ли.</p><p>— Аппарат тут, — сказал он Горбаню. — Сухой. Тряски не любит.</p><p>— Ничего, — сказал Горбань. — Привыкнет.</p><p>Ян сидел на колоде у колодца и ел. Уваров дал ему хлеба и котелок каши с двуколки и ни о чём не спросил. Заяц так и висел у Яна на поясе.</p><p>Я сел рядом.</p><p>— Старое я тебе отдал.</p><p>— Отдал. — Ян выскреб котелок ложкой. — Теперь говори новое.</p><p>— Еду к командиру корпуса. Мне нужен человек, который понимает немцев.</p><p>— Ты сам понимаешь.</p><p>— Через слово. Ночью на дороге «через слово» — это пуля.</p><p>— А потом?</p><p>— Потом обратно к роте. Один ты до своего леса теперь не дойдёшь: немцы на каждой дороге.</p><p>— Рота тут стоять не будет, — сказал Ян. — Обратно — это куда?</p><p>— Туда, где она будет. Найдём вместе.</p><p>Ян вытер ложку о штанину и подумал.</p><p>— Поеду. Только служить не нанимаюсь. Довезёшь до роты — и всё.</p><p>— Довезу. Окликнут по-немецки — отвечаешь ты. Что угодно, лишь бы сразу не стреляли.</p><p>— Что угодно — это что?</p><p>— Что ты говорил лесничему, когда он ловил тебя с петлями.</p><p>— Что корову ищу.</p><p>— Вот и ищи.</p><p>Уваров тем временем вывел трёх ротных лошадей под сёдлами — моего гнедого и ещё двух. Дягилев подошёл к нам, ведя свою в поводу.</p><p>— А корова чья? — уточнил он.</p><p>— Лесничего, — сказал Ян.</p><p>Горбань подошёл, когда я уже разобрал повод.</p><p>— Немцы утром на Едвабно пойдут, ваше высокоблагородие. Сами слыхали, что в трубку говорили. Двор мне держать или роту?</p><p>— Роту. Двор — пока держится. Пленные и раненые на тебе. Не застану тебя здесь — найду.</p><p>— А ежели Клюев вам не поверит?</p><p>— Тогда вернусь раньше.</p><p>Горбань отступил, пропуская гнедого, и пошёл к пленным. Со двора мы выехали втроём.</p><p>Дорогу на Алленштейн я помнил по карте в Нейденбурге: от Едвабно на север, через Куркен. На карте она была чистой линией. Под копытами оказалась песчаная колея между двумя стенами леса, и в темноте за любым стволом мог стоять кто угодно.</p><p>Я ехал первым, Ян за мной, Дягилев замыкал. Там, откуда я пришёл, над такой дорогой висел бы беспилотник, и колонны я разглядывал бы на экране, с кружкой чая в руке. Здесь у меня были уши Яна и мои собственные.</p><p>Зарево мы увидели издали, над лесом. Потом лес кончился, и впереди открылась деревня на перекрёстке. Горели дворы у дороги. На улице было светло, и по ней, поперёк нашей дороги, справа налево, шла пехота в касках. Скрипели колёса, звякало железо. Голоса были немецкие. Кто поджёг деревню и зачем, отсюда было не понять, да и некогда.</p><p>Ехать улицей — прямо в колонну. Ждать, пока она пройдёт, — стоять тут до утра.</p><p>Кто стоит у огня, тот в темноту слеп, а кто в темноте — видит его до пуговиц. Немцы шли по свету. Нам оставалась темнота: справа от деревни, задами, за сараями, вдоль ручья, который угадывался по чёрной полосе ив.</p><p>— Справа, задами, — сказал я. — Шагом, след в след. Скомандую — в галоп.</p><p>Мы съехали с дороги в луг. Под копытами зачавкало. Слева за сараями трещало, по брёвнам ходил красный свет, но до нас он не дотягивался. Мы ехали по самой его кромке.</p><p>За околицей колонна шла по полю из темноты к свету — мимо нас, совсем рядом. Я остановил гнедого под ивами. Ян придвинулся ко мне стремя в стремя и слушал.</p><p>— Кричат: подтянуться. Обоз отстал.</p><p>— Где отстал?</p><p>Ян послушал ещё.</p><p>— Справа. Ругаются, что далеко.</p><p>Ломиться поперёк значило лечь на этой дороге. Оставалась дыра между хвостом пехоты и головой обоза, и немецкий офицер сам о ней кричал.</p><p>— Пройдёт хвост — поперёк рысью, за мной, не останавливаясь, — сказал я.</p><p>Хвост тянулся долго. Последние шли вразброд, кто-то хромал и бранился. Потом стало тихо, а справа, далеко, снова заскрипело.</p><p>— Пошли.</p><p>По мягкому копыта стучали глухо. Дорогу мы проскочили на рыси, и когда справа из темноты выкатились первые повозки обоза, мы были уже по ту сторону, в ивах.</p><p>Вдоль ручья мы обошли деревню с севера. Чтобы выйти обратно на свою дорогу, оставалось перебраться через ручей. У конца огородов через него лежал мост из жердей, в одну телегу. Другой переправы я не видел, а искать её в темноте было некогда.</p><p>Окликнули нас шагов за десять до моста — спокойно, по-деловому. Немцы и здесь поставили пост, в темноте, у единственной переправы. Дураков у них в ту ночь не было.</p><p>Ян ответил сразу, длинно и ворчливо, по-немецки. С моста спросили ещё. Ян ответил короче.</p><p>Я тронул гнедого вперёд. Поворачивать в десяти шагах от винтовки значило подставить спину.</p><p>С моста сошли двое. Первый взял гнедого под уздцы. Второй, позади, чиркнул спичкой и поднёс её к фонарю.</p><p>Мой погон оказался на свету.</p><p>Первый немец крикнул и вцепился мне в левый рукав.</p><p>В плече полоснуло до самых пальцев. Он рванул, и я съехал набок, повиснув на правом стремени.</p><p>Второй бросил фонарь и сдёрнул с плеча винтовку.</p><p>Я выстрелил в него с правой руки, снизу, почти в упор. Он сел на жерди. Брошенный фонарь скатился с моста в ручей и погас.</p><p>Первый всё тянул меня за рукав. Я ударил его рукоятью револьвера в лицо, раз и ещё раз. Он разжал пальцы.</p><p>Я выпрямился в седле.</p><p>— Галоп!</p><p>Гнедой взял мост в три прыжка. Жерди загрохотали под ним, потом под лошадью Яна, потом под Дягилевым.</p><p>От пожара закричали. Ударил выстрел, другой, третий — на стук копыт, наугад. Над головой провизжало. Мы выскочили на свою дорогу за деревней, ушли по ней на север, и скоро зарево скрылось за лесом.</p><p>Остановились мы, только когда сзади стало тихо. Журнал был на месте. Левой рукой я не мог поднять повод выше пояса и перехватил его правой.</p><p>— Что ты им сказал? — спросил я Яна.</p><p>— Что корову ищу.</p><p>— А они?</p><p>— Спросили, почему верхом.</p><p>Дягилев фыркнул в рукав. Я тоже.</p><p>Свои окликнули нас уже перед городом: сперва лязгнул затвор, потом спросили, кто идёт.</p><p>— Капитан Рожнов, из штаба армии, к командиру корпуса!</p><p>Унтер-офицер с заставы подошёл с винтовкой наперевес и долго смотрел на Яна.</p><p>— А этот, ваше высокоблагородие?</p><p>— Со мной. Переводчик.</p><p>— Пропуск?</p><p>Пропуска я не знал. Штаб армии мне его не дал, корпус меня не ждал. Унтер подумал и повёл нас в город сам, держа винтовку так, чтобы в случае чего не терять времени.</p><p>Штаб корпуса стоял в Алленштейне, в большом доме у площади. Светились все окна. Во дворе грузили на повозки ящики: штаб собирался выступать вместе с корпусом. Дежурный офицер выслушал меня на крыльце, оглядел мою щёку в засохшей крови, распоротый китель, Яна с зайцем и повёл наверх.</p><p>У меня был журнал, двое свидетелей и ни одной бумаги, которая давала бы мне право здесь хоть что-нибудь требовать.</p><p>Наверху, в большой комнате, было накурено. Посередине стоял стол с картой, у стены — ящики с бумагами, уже перевязанные. Над картой стоял генерал-лейтенант со сложенной картой поменьше в левой руке. На обшлаге у него остался след дорожной пыли.</p><p>— Ваше превосходительство, — доложил дежурный, — капитан Рожнов из штаба армии. Просит к командиру корпуса.</p><p>Клюев поднял голову, но ответить не успел. Навстречу мне из-за стола вышел сухой узколицый человек с пенсне на чёрном шнурке.</p><p>— Начальник штаба корпуса. По какому делу, капитан?</p><p>— Корпус выступает дорогой, которую немцы знают со вчерашнего вечера.</p><p>Начальник штаба снял пенсне и протёр его платком.</p><p>— Кем вы посланы?</p><p>— Штабом армии. На правый фланг — установить, где шестой корпус и где противник.</p><p>— И нашли их у нас, в Алленштейне. Ваше предписание.</p><p>Я достал из нагрудного кармана листок с подписью Постовского — отсыревший с краю, но целый — и положил на стол. Начальник штаба прочёл его, не беря в руки.</p><p>— Здесь сказано, что ефрейтор Дягилев назначается в вашу роту.</p><p>— Ефрейтор Дягилев здесь.</p><p>Дягилев у меня за плечом вытянулся.</p><p>— О вас здесь ни слова.</p><p>— Обо мне штаб армии пишет другие бумаги. Их вам лучше не видеть.</p><p>Я убрал листок обратно в карман. У окна кто-то из штабных кашлянул в кулак. Начальник штаба надел пенсне.</p><p>— Капитан. Корпус выступает по приказу командующего армией. Приказ подписан. Отменить его может командующий, и никто больше. Уж точно не ротный командир, которого послали искать шестой корпус. Ступайте отдохните, утром я вас выслушаю.</p><p>— Утром корпус будет на марше. Туда, где его ждут.</p><p>— Кто же его ждёт?</p><p>— Те, кто прочёл ваш приказ одновременно с вами.</p><p>Начальник штаба повернулся к карте. Разговор для него кончился.</p><p>Я вытащил из-за борта журнал и швырнул на стол. Переплёт хлопнул по карте, и журнал проехал по ней до самой руки Клюева.</p><p>— Это что, капитан? — спросил Клюев.</p><p>— Журнал германского лесного поста, ваше превосходительство. Пост мы взяли этой ночью, за болотом у Едвабно. Последняя запись — ваш приказ на сегодня. Перехвачен у нашей армейской станции вчера вечером.</p><p>Клюев раскрыл журнал правой рукой, не выпуская из левой своей карты.</p><p>— Вы читаете по-немецки? — спросил начальник штаба.</p><p>— Через слово.</p><p>— А прочие слова?</p><p>Я кивнул на Яна. Начальник штаба посмотрел на Яна, потом на зайца.</p><p>— И что же вы поняли?</p><p>— Что понял — сказал, — ответил Ян. — Чего не понял — не говорил.</p><p>— Дежурный, — сказал Клюев, не поднимая глаз от журнала. — Офицера, который разбирал бумаги пленных германцев, — ко мне. Бегом.</p><p>Офицер пришёл скоро — молодой, с красными от бессонницы глазами и чернильным пятном на среднем пальце. Клюев отдал ему журнал. Тот сел к лампе и повёл карандашом по строкам, шевеля губами.</p><p>— Запись вечерняя, ваше превосходительство, по их счёту двадцать седьмое. В заголовке наша армейская станция и час приёма. Дальше текст. — Он помолчал над строкой. — Тринадцатому корпусу выступить на Гогенштейн. Пункты, порядок колонн. И час выступления.</p><p>— Приказ армии, — сказал Клюев.</p><p>Начальник штаба подал ему лист. Клюев положил его рядом с журналом и долго сверял, водя пальцем то по одной странице, то по другой.</p><p>— Совпадает?</p><p>— По смыслу — в каждом пункте, ваше превосходительство, — сказал офицер. — Слова у них свои. Час наш.</p><p>Он перелистнул назад.</p><p>— Тут ещё. Вечер двадцать шестого по их счёту: две строки, корпуса и пункты. На полях карандашом: «проверить». Подчёркнуто дважды.</p><p>— Что проверить?</p><p>— Не сказано, ваше превосходительство.</p><p>Дягилев у меня за плечом не шевельнулся.</p><p>— Они читают нас каждый вечер, ваше превосходительство, — сказал я. — И записывают в книгу.</p><p>— Пусть читают, — сказал начальник штаба. — Корпус приказов армии не обсуждает.</p><p>Я повернулся к офицеру у лампы.</p><p>— Что слышно о шестом корпусе?</p><p>Офицер взглянул на начальника штаба. Тот промолчал.</p><p>— Ночью пришло известие, господин капитан. После боя у Бишофсбурга позавчера шестой корпус отходит.</p><p>Позавчера у карты Постовского я сказал, что шестой разбит. Тогда за меня было одно его молчание.</p><p>— Справа у вас никого, ваше превосходительство, — сказал я Клюеву. — Этой ночью я видел их колонну. Пехота с обозом шла поперёк дороги от Едвабно, на запад. Туда, куда вам утром приказано идти. Уводить корпус надо на юг, той дорогой, которой я приехал.</p><p>Клюев положил свою карту на стол и развернул.</p><p>— Где пересекли?</p><p>— В деревне на перекрёстке, к северу от Едвабно. Деревня горит. Видел только хвост пехоты и голову обоза. За деревней у моста через ручей — их пост.</p><p>— Дорогу от Едвабно сюда вы прошли сами?</p><p>— Сам, этой ночью. Южнее Едвабно не был.</p><p>Клюев долго смотрел на карту, потом провёл по ней пальцем сверху вниз.</p><p>— Не на Гогенштейн, — сказал он. — На юг, дорогой капитана.</p><p>— Ваше превосходительство, — сказал начальник штаба, — это против приказа армии.</p><p>— Против приказа, который немцы читают вместе с нами. — Клюев не поднял глаз от карты. — Командующему пойдёт донесение конным, за моей подписью, с выпиской из журнала. Отвечаю я.</p><p>— Ночная дорога капитана — ещё не путь для корпуса.</p><p>— Не путь, — сказал я. — Я видел её ночью, а утром на ней может стоять кто угодно.</p><p>Будь это моя рота, я послал бы вперёд разъезды. Только разъезд, посланный отсюда сейчас, доберётся до Вилленберга не раньше полудня, и его донесение вернётся сюда к ночи. К тому времени корпус будет на этой дороге — или на той, где его ждут.</p><p>— Кто у вас сейчас на этой дороге, ваше превосходительство? Не кого пошлёте, а кто там уже стоит.</p><p>Клюев взял карандаш и поставил на карте три точки: у Куркена, у Едвабно и ниже, перед Вилленбергом.</p><p>— Сапёрные команды и конные разъезды. Поставил вчера днём — смотреть за переправами и за сообщением с тылом. Об отходе тогда речи не было. До рассвета каждая команда осматривает свои переправы, и пакет идёт ко мне по цепочке: на каждом посту свой конный. Жду его здесь утром, к десяти.</p><p>В Нейденбурге у карты смотрели только вперёд. Клюев ещё вчера смотрел и себе за спину.</p><p>— Тогда главные силы — по их пакету, ваше превосходительство, — сказал я. — Головные пусть выходят с рассветом, с охранением впереди. Наткнутся на сломанный мост — найдут обход и потеряют час. Корпус с артиллерией и обозами на сломанном мосту потеряет день.</p><p>Начальник штаба снова снял пенсне.</p><p>— Иными словами, корпус до десяти часов будет стоять на площади и ждать записки от сапёров.</p><p>— Не стоять, а поворачиваться. Корпус у вас построен к выступлению на запад. Пока вы развернёте на юг обозы и парки, записка придёт. А не придёт — значит, на юге что-то случилось, и лучше узнать об этом здесь, чем перед мостом.</p><p>Клюев не ответил ни мне, ни ему. Он ещё раз провёл карандашом по дороге, от Алленштейна до Вилленберга, и выпрямился.</p><p>— Пишите, — сказал он начальнику штаба. — Корпус меняет направление: через Куркен на Едвабно и дальше на Вилленберг. Головным выходить с рассветом, с охранением впереди. Главным силам и обозам перестраиваться на южную дорогу и выходить по моему приказу, когда придёт пакет с юга. Назначенного часа не ждать. Разъезды усилить и выслать вслед за головными до Вилленберга, о каждом проходе — донесение мне. Сапёрам — к переправам, в помощь тем, кто уже там стоит; за проходы старший сапёр отвечает лично. Приказ в дивизии везут офицеры штаба, и каждый возвращается ко мне с распиской начальника дивизии. Я здесь до выхода главных сил, потом в Куркене. Донесения — туда.</p><p>Начальник штаба сел и взял перо.</p><p>— Ещё одно, ваше превосходительство, — сказал я. — Немцы ждут вас на дороге к Гогенштейну в назначенный час. Пусть ждут подольше.</p><p>Клюев посмотрел на меня поверх карты.</p><p>— Чем вы их удержите, капитан?</p><p>— Их же приёмником. Корпусная станция передаст открытым текстом: приказ армии получен, корпус выступает в назначенный час указанной дорогой. Они прочтут и запишут в такую же книгу.</p><p>Начальник штаба отложил перо.</p><p>— Ложь в эфир от имени корпуса. Её примут и наши дивизии.</p><p>— Дивизии получат настоящий приказ раньше — с вашими офицерами, под расписку. И с предупреждением: открытой передаче корпуса не верить.</p><p>— А штаб армии?</p><p>— Штаб армии получит донесение конным, за подписью генерала. Подписанное и доставленное против голоса в эфире — что исполнит любой начальник?</p><p>— Подписанное, — сказал Клюев.</p><p>Он помолчал, глядя на журнал.</p><p>— Станцию предупредить сейчас. Передавать, когда вернутся расписки всех дивизий, не раньше. Текст — мне.</p><p>Начальник штаба снова взял перо, написал несколько строк и подал Клюеву. Клюев прочёл, вычеркнул одно слово и подписал.</p><p>Дальше всё пошло без меня. По лестнице застучали сапоги, во дворе заржали лошади. Офицеры штаба уезжали по одному, и каждому Клюев на прощание называл, к кому ехать и с чьей распиской вернуться. Конных посыльных в полки отправляли с крыльца. Офицер у лампы переписывал из журнала обе записи. Я сел на ящик у стены. Ян сидел на полу у двери и спал, обняв колени.</p><p>С рассветом через площадь потянулись на юг головные.</p><p>Расписки дивизий возвращались одна за другой, последняя — когда головные уже ушли.</p><p>Корпусная станция стояла во дворе, на двух двуколках. Я спустился туда с Дягилевым. Телеграфист положил перед собой лист с подписью Клюева, надел наушники и взялся за ключ. Дягилев стоял у колеса и смотрел на его руку, шевеля губами в такт.</p><p>Передача кончилась. Телеграфист снял наушники.</p><p>— Теперь с подписью, — сказал Дягилев.</p><p>Больше он ничего не сказал.</p><p>Со двора я вышел к крыльцу, на площадь. Ночью корпус готовили к выступлению на запад, и теперь фуры, двуколки и зарядные ящики заворачивали через площадь на южную улицу. Ездовые орали друг на друга. На углу сцепились осями две повозки, и пожилой фельдфебель растаскивал их один, пока ему не дали людей. За обозами вывели батарею. Колонна росла, упиралась в улицу и стояла.</p><p>Стояла она по моему слову. Придёт пакет с вестью о взорванном мосте или не придёт вовсе — корпус потеряет утро, и потеряет из-за меня.</p><p>Начальник штаба вышел на крыльцо, протёр пенсне и посмотрел туда же, куда и я.</p><p>— Если пакета не будет к десяти, — сказал он, не поворачивая головы, — командующий армией узнает, по чьему совету корпус потерял утро.</p><p>— Узнает, — сказал я. — Фамилию мою вы знаете. Бумаги на неё у вас, правда, нет — придётся на слово.</p><p>Начальник штаба надел пенсне и ушёл в дом.</p><p>Конного с южной дороги я увидел ещё на дальнем краю площади. Он ехал шагом по обочине навстречу колонне, и лошадь под ним была тёмная от пота. У крыльца он спешился и спросил командира корпуса. Наверх я поднялся следом за ним.</p><p>Клюев вскрыл пакет у карты. Внутри был один лист, сложенный вчетверо и исписанный тремя разными руками, одна запись под другой. Клюев читал вслух, для начальника штаба, и после каждой записи переводил карандаш по карте выше.</p><p>— «Переправа перед Вилленбергом осмотрена в два часа пополуночи. Цела, при ней сапёры. Неприятеля не видели. Отправлено в половине третьего». Едвабно: «Переправа осмотрена в четвёртом часу, цела. Ночью севернее горела деревня».</p><p>Начальник штаба посмотрел на меня поверх пенсне и ничего не сказал.</p><p>— Куркен: «Дорога осмотрена на рассвете, проходима».</p><p>Клюев достал часы и надписал на обороте листа час приёма: без двадцати десять. Лист он положил на карту рядом с журналом.</p><p>— Дежурный! Главным силам — выходить. Начальникам дивизий передать: пакет с юга получен, переправы под утро были целы. Следующие донесения — мне в Куркен.</p><p>Дежурный повторил и побежал. Под окном закричали, заскрипели колёса. Колонна тронулась.</p><p>Клюев закрыл журнал и протянул мне.</p><p>— Возьмите, капитан. Выписка останется у меня, а подлинник должен видеть командующий.</p><p>Я сунул журнал за борт кителя, на старое место. Застегнуть китель левой рукой я не смог и застёгивал правой, пуговицу за пуговицей.</p><p>— Где прикажете искать командующего, ваше превосходительство?</p><p>— В Нейденбурге. — Клюев взял со стола фуражку. — Скажете ему: корпус идёт на Вилленберг, я жду вестей в Куркене.</p><p>Ян так и спал у двери. Я тронул его за плечо. Он открыл глаза и встал, ни о чём не спросив.</p><p>Во дворе Дягилев уже держал наших лошадей. Клюеву подвели коня. Я сел в седло. Из-за двуколок станции выбежал телеграфист с бланком и подал его Клюеву. Клюев прочёл, стоя у стремени.</p><p>— Самсонов уехал из Нейденбурга к передовым частям, — сказал он.</p><p>В той истории, которую я помнил, он застрелится в ночь на семнадцатое. Где — я знал. Где он сейчас — нет.</p></section><section><title><p>Глава 8. «Командующий»</p></title><p>Дорогу забило ещё до полудня. Мы ехали втроём — я, Дягилев и Ян — по обочине. Посередине шло всё сразу: повозки, отставшие, раненые, чей-то гурт коров, полевая кухня, которую тащила одна лошадь без ездового. Шло на юг. Никто не командовал, и никто не останавливался.</p><p>Клюев утром сменил дорогу и час. Корпус выходил — без меня, но по журналу, который я швырнул ему на стол. Самсонов уехал из Нейденбурга к передовым частям, и где он сейчас, в штабе корпуса не знал никто. Знали, куда он собирался. Куда генерал собирается и где он оказывается к обеду — два времени. Это я выучил ещё у карты Постовского.</p><p>Его последнее время я знал точно. В учебниках под этим абзацем стояла его фотография: генерал смотрит в объектив, и снимку уже нечего бояться. До той ночи оставалось двое суток. За двое суток его надо было найти, а для начала — хотя бы догнать.</p><p>Роту я не видел со вчерашнего вечера. Горбань держал её у Едвабно, а каждый встречный обозник считал долгом сообщить, что немецкая конница ходит у нас по тылам и жжёт всё подряд. Проверить это было нечем, а думать об этом — некогда.</p><p>К переправе мы выехали после полудня. Речка была узкая, с топкими берегами, мост деревянный, на одну повозку. Перед мостом бился обоз.</p><p>Повозки лезли к въезду с трёх сторон, сцепляясь осями. Одна лежала на боку у самого настила, колёсами к нам, и через неё пытались перетащить следующую. Ездовые хлестали лошадей, лошади храпели и пятились. С задних повозок кричали раненые. Человек двадцать пехоты, отставшей от своих, стояли кучкой с винтовками и смотрели не на мост, а на лес за полем. Двое уже уходили в камыши.</p><p>— Кавалерия! — орал кто-то в голове обоза. — Немцы за лесом!</p><p>Я въехал в середину, вытащил револьвер и выстрелил в воздух.</p><p>Выстрел в такой каше слышат хуже крика, зато видят: на меня обернулись. Я привстал в стременах.</p><p>— Стоять! Кто тронется — пристрелю! Кто старший?</p><p>Ближний ездовой, мальчишка с разбитой губой, как раз резал постромки, чтобы уйти верхом. Я наехал на него конём и упёр ствол ему в скулу.</p><p>— Брось нож.</p><p>Он бросил. Сзади стало тише — ненамного, на один крик, но стало.</p><p>Старшим оказался пожилой унтер-офицер в шинели внакидку, с ведром в руке: нёс воду раненым, когда всё началось.</p><p>— Ермолаев, ваше высокоблагородие. Обоз с ранеными. Откуда — уже и не скажу, третьи сутки едем.</p><p>— Где немцы?</p><p>— За лесом, говорят.</p><p>— Кто видел?</p><p>Ермолаев оглянулся на свой обоз. Обоз молчал.</p><p>— Никто не видел, — сказал я. — Все слышали. Ян, глянь за лес.</p><p>— За лесом — это где? — спросил Ян. — Лес большой.</p><p>— Вон тот край, откуда кричали.</p><p>Ян ушёл полем, низко, вдоль межи, и через минуту его уже не было видно.</p><p>На МКАДе в пятницу вечером такой затор разбирали бы до утра. У меня утра не было.</p><p>— Ермолаев. Опрокинутую повозку — с дороги, в канаву. Сейчас же. Потом через мост по одной: сперва раненые, за ними остальные. Кто полезет без очереди — ссаживай. Пехота — ко мне. С винтовками.</p><p>Пехота подошла не вся. Подошли те, кто стоял ближе, и один из тех двоих, что уходили в камыши: его я окликнул так, как в уставе не пишут. Остальных я назвал пальцем: ты, ты и ты. Через минуту за мной стояла пехота с винтовками и Дягилев.</p><p>Ермолаев поставил ведро и заорал на ездовых так, что лошади присели. Опрокинутую повозку столкнули в канаву. Первая повозка с ранеными пошла на настил.</p><p>Ян вернулся бегом, пригнувшись.</p><p>— Конные. Немцы. Сюда.</p><p>— Много?</p><p>— Мало. Десятка полтора. Краем поля идут, к мосту.</p><p>К мосту — значит, отрезать голову обоза и гнать остальных в реку. Умно. Я бы на их месте сделал так же.</p><p>Перед мостом лежало ровное поле, за ним — лес, откуда они выйдут. Слева от въезда канава с опрокинутой повозкой, справа — две повозки, вставшие в ряд. Отходить некуда, кроме моста, а мост занят ранеными.</p><p>— Половина — за повозку в канаве, половина — за те две, — сказал я. — Без команды не стрелять. Подпустим.</p><p>— Подпустим — так порубят, — сказал кто-то.</p><p>— Не порубят, если не начнёшь раньше меня.</p><p>Ян подошёл к моему коню и взял повод.</p><p>— Лошадей подержу. Стрелять — не мой уговор.</p><p>— Держи.</p><p>Я лёг за опрокинутую повозку рядом с Дягилевым. Доска была мокрая от чьей-то пролитой воды.</p><p>Они вышли из леса шагом, развернулись по краю поля и пошли рысью. Каски, серые мундиры. Германские драгуны. Шли грамотно, не кучей, а лавой, чтобы залп ушёл в промежутки.</p><p>— Не стрелять.</p><p>Рысь перешла в галоп. Слышно стало не копыта — землю.</p><p>— Не стрелять!</p><p>Справа у повозок кто-то не выдержал и выстрелил. Мимо. Драгун, в которого он целил, даже не пригнулся.</p><p>— Пли!</p><p>Залп вышел рваный, но вышел. Передняя лошадь пошла через голову. Вторая шарахнулась вбок, и всадник повис на стремени. Лава сломалась и разошлась на две стороны.</p><p>— Заряжай! Пли!</p><p>Второй залп ушёл в спины. Левая половина драгун повернула к лесу. Правая не повернула.</p><p>Трое шли прямо на повозки справа. Двое отвернули перед самыми колёсами. Третий перемахнул через дышло и оказался среди обоза.</p><p>Ездовой с разбитой губой стоял как раз там. Драгун рубанул сверху. Мальчишка успел поднять руку, и сабля пришлась по плечу.</p><p>— Твою ж мать!</p><p>Я поднялся из-за повозки, выстрелил раз — мимо, лошадь дёрнула. Выстрелил второй. Драгун откинулся в седле и сполз на сторону. Лошадь протащила его несколько шагов за ногу и встала.</p><p>Больше никто не прорвался. Те, что отвернули, уходили к лесу. Им вслед стреляли без команды, и я не стал мешать.</p><p>Мальчишке перетянули плечо его же ремнём. Он сидел на земле, белый, и смотрел на свою кровь, будто она была чужая. Лошадь в постромках первой повозки лежала, её резали из упряжи. Немец у дышла не шевелился.</p><p>Обоз шёл через мост. По одной, как было сказано. Ермолаев стоял у въезда, с ведром снова в руке, и сам выкрикивал очередь. Меня он больше не спрашивал.</p><p>Когда последняя повозка съехала на тот берег, он подошёл.</p><p>— Генерал проезжал, ваше высокоблагородие. Утром ещё. С конвоем. Туда. — Он махнул рукой за реку, к лесу на юго-западе. — Мы думали, нас встречать. Не встретили.</p><p>— Ты его сам видел?</p><p>— Сам. Конвой, офицеры при нём. Генерал впереди.</p><p>Ян уже ходил по съезду с того берега, глядя под ноги.</p><p>— Много коней, — сказал он. — Кованые все. Утром шли, след подсох. Туда.</p><p>Туда — значит, не к Нейденбургу. К передовым.</p><p>— И ещё, ваше высокоблагородие, — сказал Ермолаев. — Говорили, у Едвабно ихние конные с утра ходили. Жгли.</p><p>Я сел в седло.</p><p>— Кто говорил?</p><p>— Ездовые говорили.</p><p>Ездовые говорили и про кавалерию за лесом. Только за лесом она и оказалась.</p><p>За рекой Дягилев догнал меня и поехал рядом.</p><p>— Ездовой тот, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Нож бросил, когда вы велели. А потом под саблю.</p><p>— Бросил. Потому и сидит теперь с перевязанным плечом, а не лежит в камышах с моей пулей.</p><p>Дягилев подумал над этим и больше ничего не сказал.</p><p>Мы нашли их к вечеру, на опушке у лесной сторожки. Лошади у коновязи, конвой, несколько офицеров у повозки, на которой была расстелена карта. Двое верховых уходили по дороге — гонцы, судя по тому, как торопились.</p><p>Шамраева я увидел раньше командующего. Полковник стоял у повозки, рядом с ним — его адъютант с папкой. Шамраев поднял голову, узнал меня и ничуть не удивился. Он, кажется, вообще не удивлялся. Удивление — та же невежливость.</p><p>Командующий сидел на чурбаке у стены сторожки. Сапоги в пыли до колен, верхняя застёжка расстёгнута. Он поднялся мне навстречу раньше, чем я успел подойти и представиться, и первым спросил:</p><p>— Вы со стороны переправы? Обоз прошёл?</p><p>— Прошёл, ваше высокопревосходительство. Последняя повозка на этом берегу. Драгун отогнали.</p><p>— Раненых много?</p><p>— Полный обоз.</p><p>Он кивнул и только тогда сел обратно на чурбак, как будто до этого ответа права сесть у него не было.</p><p>С фотографии на меня смотрел другой человек. Тот, на фотографии, знал, чем всё кончилось. Этот ещё не знал и ждал от меня следующей новости.</p><p>— Капитан Рожнов, штаб армии. Я от Клюева.</p><p>— Что Клюев?</p><p>— Корпус выходит, ваше высокопревосходительство. Клюев сменил дорогу и час выхода. Сам, утром, при мне.</p><p>— Без приказа армии, — сказал Шамраев от повозки.</p><p>Командующий на него не посмотрел.</p><p>— Почему сменил?</p><p>— По журналу германского поста. Мы взяли пост в лесу. В журнале немецкой рукой записан прежний маршрут корпуса. Немцы его знали. От нас же и знали — из эфира.</p><p>Я вынул журнал из-за борта кителя и открыл там, где лежала закладка. Командующий глянул на немецкие строчки и рук к ним не протянул.</p><p>— Ваше высокопревосходительство, — сказал Шамраев. Он подошёл и встал так, чтобы командующий видел нас обоих. — Позвольте доложить. План фронта не отменён. Фронт ждёт от армии продолжения операции, а не отхода. Корпус, сменивший направление без приказа армии, нарушил этот план. Если командующий армией уходит к такому корпусу, он уходит вместе с ним. Фронт расценит это однозначно.</p><p>— Фронт сидит далеко, господин полковник, и читает позавчерашние донесения, — сказал я. — План фронта — та же отметка шестого корпуса. Писан в одно время, читается в другое.</p><p>Шамраев улыбнулся мне одними губами.</p><p>— Отметку вы мне будете припоминать долго, капитан.</p><p>— Пока вы её не сотрёте.</p><p>— Довольно, — сказал командующий.</p><p>Мы замолчали оба.</p><p>— Капитан. Вы видели дорогу корпуса сами?</p><p>— Часть, ваше высокопревосходительство. Северный участок — ночью, когда ехал к Клюеву. Немцы рядом с ним есть, я проскочил между их колоннами. Южнее, до Вилленберга, я не был. Там утром прошли разъезды и сапёры Клюева, донесли, что проходы целы. Это донесение утреннее.</p><p>— А завтра?</p><p>— Завтра днём у Вилленберга немцы замкнут кольцо. Свободной дороги на завтра не обещает никто. Поэтому идти надо сейчас, и хвост прикрыть.</p><p>— Откуда это известно?</p><p>Опять тот же вопрос. И опять тот же ответ, которого нельзя сказать вслух.</p><p>— Немцы знали прежний маршрут, ваше высокопревосходительство. Значит, ждут корпус на прежнем маршруте и закрывают выход там, где он должен был пройти. Новую им придётся искать разъездами. На это у них уйдёт день. Не больше.</p><p>— Предположение, — сказал Шамраев. — Капитан строит судьбу армии на предположениях. Позавчера — о шестом корпусе, сегодня — о германском кольце. И о прочих делах капитана, ваше высокопревосходительство, я доложу особо.</p><p>— Позавчера я говорил это у карты Постовского, господин полковник. Сегодня утром в штабе Клюева мне сказали то же: шестой корпус после боя у Бишофсбурга отходит.</p><p>Шамраев не ответил. Командующий смотрел на карту, расстеленную на повозке, и ни один из нас не знал, что он там видит.</p><p>— Полковник, — сказал он, не поднимая головы. — У вас есть сведения, что эта дорога закрыта?</p><p>— Нет, ваше высокопревосходительство. У меня есть план фронта.</p><p>— План я читал.</p><p>Он встал. Застёгиваться не стал. Подошёл к повозке, взял карандаш и протянул мне.</p><p>— Покажите дорогу корпуса.</p><p>Я показал. Провёл карандашом по чужой карте, от леса к лесу, к Вилленбергу. Офицеры конвоя придвинулись. Один из штабных, усатый, который всё это время смотрел на меня как на мокрую собаку, забежавшую в сторожку, спросил:</p><p>— Где у корпуса переправы, капитан?</p><p>— Здесь. И здесь. На второй будет давка.</p><p>Он достал книжку и что-то записал.</p><p>Командующий долго смотрел на карандашную линию. Потом выпрямился.</p><p>— Еду к Клюеву, — сказал он и обернулся к ближнему офицеру. — Передайте в штаб армии: командующий при тринадцатом корпусе. Искать меня там.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Полковник Шамраев, вы следуете со мной.</p><p>— Слушаюсь, — сказал Шамраев.</p><p>Голос у него не изменился ничуть. Адъютант за его плечом раскрыл папку и записал что-то, как записывал в Нейденбурге.</p><p>— Капитан. Где ваши люди?</p><p>— Рота у Едвабно, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Ведите её к хвосту корпуса. Я хочу знать, что сзади никого не бросили.</p><p>— Слушаюсь.</p><p>Он уже отворачивался, но остановился.</p><p>— И, капитан… Хвост — это последняя повозка. Не последний батальон.</p><p>Я козырнул. Оставлять его здесь было страшно. В учебнике он остался один, отошёл от своих в лес. Здесь вокруг него будет корпус, конвой и Шамраев за плечом. Мне оставалось этому поверить и ехать.</p><p>Шамраев проводил меня до коновязи. Шёл рядом, заложив руки за спину, как на прогулке.</p><p>— Вы сегодня выиграли, капитан, — сказал он. — Поздравляю. Командующий упрям, и упрямство его теперь ваше. Если корпус ляжет на вашей дороге, его положат вам в счёт.</p><p>— А если выйдет?</p><p>— Тогда спросят, на каком основании вы им распоряжались.</p><p>Он поклонился и пошёл обратно к сторожке.</p><p>— До Едвабно — мой лес, — сказал Ян у коновязи. — Доведу.</p><p>К Едвабно мы вышли ночью, обходя дорогу. Ян вёл лесом, Дягилев молчал, а я думал не о вёрстах, а о завтрашнем дне у Вилленберга.</p><p>Двор открылся сразу за последними деревьями. Сарай, ворота, колодец. Ни часового, ни огня, ни голоса.</p><p>Я спешился у ворот. Под сапогом хрустнуло. Гильза. Ещё одна. Целая россыпь у столба, где Горбань ставил пост.</p><p>Ян присел у порога сарая, тронул солому и поднял руку. Пальцы у него были тёмные, липкие.</p><p>— Кровь, — сказал он. — Свежая. Сегодняшняя.</p><p>Я прошёл туда, где у стены стояли двуколки.</p><p>Двуколок не было.</p></section><section><title><p>Глава 9. «Вилленберг»</p></title><p>Ян нашёл колею у колодца, на выезде со двора. Присел, провёл пальцем по краю и понюхал палец, будто колея могла пахнуть.</p><p>— Двуколки, — сказал он. — Обе. В лес ушли, не на дорогу. За ними люди, много, пешком.</p><p>— Когда?</p><p>— Днём. До темноты.</p><p>Колея шла ровно, без рывков и брошенного добра по обочинам. Так из-под налёта не бегут. Так уходят после.</p><p>— Веди.</p><p>Ян повёл, почти не глядя под ноги. Лес был его, и он шёл по нему, как по своей избе. Дягилев держался за моим конём и молчал. Я не торопил Яна. Торопить было страшнее, чем ждать.</p><p>— Стой! Кто идёт?</p><p>— Свои. Капитан Рожнов.</p><p>Часовой за ёлкой помолчал, потом кого-то окликнул шёпотом. Из темноты вышел Горбань с револьвером в руке. Разглядел меня — и убрал револьвер не сразу.</p><p>— Ваше высокоблагородие.</p><p>— Докладывай.</p><p>— Конные пришли в полдень. Со стороны дороги. Мы их от ворот отогнали, двоих там положили. Один до сарая дополз, его свои уволокли. Потом они ушли — я так понял, за подмогой. Ждать подмогу я не стал.</p><p>— Наши?</p><p>— Все. Двуколки здесь. Подпоручик при пеших. Пленные целы, все пятеро, Вебер при них.</p><p>— Кровь в сарае чья?</p><p>— Ихняя. Своей мы им не дали.</p><p>Я сел на пень у просеки. Горбань, ничего не спрашивая, отцепил от пояса флягу и протянул мне.</p><p>— Правильно ушёл, — сказал я, когда напился.</p><p>— Знаю, что правильно. Вот был у нас случай на манёврах… — Он глянул на меня и не стал рассказывать про манёвры.</p><p>Лыткин подошёл с той стороны, где спали пешие. Высокий лоб, фуражка, как всегда, мала, левая рука на перевязи поверх шинели. Перевязь была свежая — кто-то сменил ему за день.</p><p>— Пешие собраны, господин капитан. Двуколки на просеке, раненые на них.</p><p>— Подымайте всех. Уходим сейчас.</p><p>— Куда? — спросил Горбань.</p><p>— К Вилленбергу. Хвостом корпуса. Командующий велел.</p><p>— Корпус-то где?</p><p>— Идёт. Завтра днём немцы закроют дорогу у Вилленберга. Кто успеет до того, выйдет.</p><p>Горбань смотрел на меня из-под фуражки. «Откуда знаешь» стояло у него в глазах так ясно, что можно было не произносить. Он и не произнёс.</p><p>— Слушаюсь, — сказал он.</p><p>Шли всю ночь. Лыткин вёл пеших, Горбань с конными — впереди и по сторонам. Под утро Горбань подъехал ко мне и поехал рядом.</p><p>— Командующий сам велел? — спросил он.</p><p>— Сам.</p><p>— Видал его?</p><p>— Видал.</p><p>— Какой он?</p><p>— Уставший. Про обоз у переправы спросил раньше, чем про себя.</p><p>Горбань подумал.</p><p>— Тогда хороший, — сказал он и уехал вперёд.</p><p>Двуколки на корнях скрипели так, что, наверно, было слышно в Берлине. Ян довёл нас до края своего леса и остановился.</p><p>— Дальше не мой лес.</p><p>— Знаю. Пойдёшь?</p><p>Он перевёл глаза с двуколок с ранеными на меня.</p><p>— Пойду. До Хоржеле. Там — посмотрим. Я вынул компас и отдал ему: лес дальше был не его, а по стрелке ходить он умел.</p><p>К утру мы вышли на дорогу корпуса и увидели хвост.</p><p>Лыткин, как всегда, первым делом отвёл двуколки с дороги под деревья, поставил так, чтобы можно было выехать, не разворачиваясь, и только потом сел сам — на ящик, баюкая перевязанную руку. Уваров пошёл вдоль роты не к голове, а к последним, и поднимать людей начал оттуда.</p><p>Хвост стоял. Дорога спускалась к речке, к мосту, и у моста было всё, что я обещал на карте командующего: давка. Повозки, орудийные передки, санитарные фуры, пехота, которая пыталась пройти между колёсами. Мост пропускал по одной. Перед мостом стояли сотни.</p><p>— Как в воду глядели, ваше высокоблагородие, — сказал Дягилев.</p><p>— Глядел я на карту.</p><p>Со стороны моста, вдоль затора, ехала небольшая группа верховых. Впереди — человек в пыльных сапогах, с расстёгнутой верхней застёжкой. Командующий доехал до самого хвоста и остановил коня возле моих двуколок. Шамраева при нём не было, и я поймал себя на том, что ищу его глазами.</p><p>— Капитан. Вы последние?</p><p>— Так точно, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Сзади кто-нибудь есть?</p><p>— Немцы.</p><p>Он кивнул, будто ждал именно этого ответа, и оглядел двуколки. На одной лежали раненые после лесного поста, на другой — ящики.</p><p>— Раненых не оставлять.</p><p>— Не оставим.</p><p>Немцы пришли не сзади.</p><p>Слева, с севера, к дороге выходила лесная просека, и по ней к нам скакал разъездной из конных Горбаня — без фуражки, лёжа на шее коня.</p><p>— Пехота! — крикнул он ещё издали. — По просеке! Много!</p><p>Много — значит, рота, не меньше. По просеке — значит, в бок затору, туда, где у моста стоит полдороги повозок. Выйдут к дороге — и отрежут хвост от моста вместе с нами, с двуколками и с теми, кто стоит перед нами.</p><p>Командующий придержал коня, который уже поворачивал к мосту.</p><p>— Ваше высокопревосходительство, немцев на просеке я задержу. Только держать их есть смысл, если хвост за это время пройдёт мост. Прошу дать на мост распорядителя.</p><p>Он не стал переспрашивать. Обернулся к своим и нашёл глазами усатого штабного, который вчера в сторожке записывал за мной.</p><p>— Вы спрашивали про переправы. Вот вам вторая. Расчистить въезд, пропускать по одной, раненых первыми. Капитан держит просеку.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.</p><p>Усатый поскакал к мосту. Командующий тронул коня следом, конвой — за ним.</p><p>— Уваров! Пленных — сейчас же к корпусному конвою, сдать под охрану. Потом двуколки, коноводов, ездовых — к мосту, за этим офицером. Держись при нём, пока не перейдёшь. Дягилев — при раненых.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.</p><p>Уваров повёл пленных по обочине, мимо повозок. Вебер шёл первым и не оглядывался, четверо его солдат — за ним, охотники с винтовками по бокам. У моста их приняли конвойные корпуса. Уваров вернулся к двуколкам бегом.</p><p>Шагов через триста от дороги просека делала изгиб, и на изгибе поперёк лежали поваленные стволы. Дальше, в глубину леса, шёл прямой участок, по обе стороны — ельник, густой, до самой земли: от края просеки в него на два шага уже ничего не разглядишь.</p><p>Подкова. Немцы по просеке, мы по бокам и поперёк. Так ставили засады через сто лет после этого дня, и ничего умнее за эти сто лет не придумали.</p><p>— Лыткин! Половину пеших — в ельник по левому краю прямого участка, лечь вдоль, лицом к просеке. Горбань! Конных спешить, коней — коноводам, сам — на правый край, так же. Остальные пешие — со мной, поперёк, на изгибе. Огонь — когда я начну. Не раньше.</p><p>— Своих не побьём, господин капитан? — спросил Лыткин. — Стрелять будем друг на друга через просеку.</p><p>— Бьёте только вдоль просеки и наискось. Поперёк — никто. Объясни людям, Лыткин. Коротко.</p><p>Он объяснил. Коротко, как велено, и без всякой насмешки над молодым охотником, который переспросил дважды.</p><p>Мы легли на изгибе за поваленными стволами, лицом в лес. Дорога и мост остались у нас за спиной. Ельник пах смолой и прелью. Впереди, по обе стороны просеки, было тихо: охотники Лыткина и спешенные Горбаня лежали так, что я сам их не видел.</p><p>Немцы шли из глубины леса быстро, прямо на нас. Передние — цепочкой, по краю просеки, винтовки наперевес. За ними, кучнее, остальные. Офицер с биноклем на груди.</p><p>Я подождал, пока передние подойдут к стволам шагов на тридцать. Пока их офицер окажется между ельником Лыткина и ельником Горбаня.</p><p>— Огонь!</p><p>Ударили с трёх сторон сразу: ельник с боков, мы — в лоб. Передние легли, кто сам, кто нет. Офицер с биноклем сел на землю и стал заваливаться набок. Задние шарахнулись назад, на тех, кто шёл следом.</p><p>— Огонь!</p><p>Вторым залпом ударили в кучу. Кто-то из немцев закричал — долго, на одной ноте. Остальные откатывались в глубину просеки, отстреливаясь не глядя.</p><p>Две минуты тишины. Потом из глубины просеки начали стрелять уже прицельно, а справа, далеко за Горбанем, затрещали ветки.</p><p>Обходят. Широко, лесом, мимо подковы. Так и должно было быть: вторая рота всегда умнее первой.</p><p>— Отходим! — Я поднялся на колено. — Лыткин — первым, к мосту! Горбань держит! Потом Горбань — за мост, держать въезд с того берега! Мы — последними!</p><p>Лыткинские поднялись и побежали пригнувшись. Горбань бил вдоль просеки, и немцы не высовывались. Потом побежали люди Горбаня. Мы держали. Пуля сбила кору с ели у самого моего лица. Я выстрелил туда, откуда стреляли, и ещё раз, пока не опустел барабан.</p><p>— Последние — за мной!</p><p>Мы бежали к дороге. Затор шёл: усатый штабной стоял верхом у въезда и пропускал повозки по одной, раненых первыми. Его голос было слышно от самой просеки. На нашем берегу оставалось всего ничего.</p><p>Моя вторая двуколка, с ранеными, стояла у самого въезда. Колесо сошло с настила и ушло в колею по ступицу. Лошадь рвалась, раненые держались за борта. Уваров, Дягилев и ездовой толкали колесо плечами.</p><p>А на опушке, справа, уже были серые шинели.</p><p>— Лыткин!</p><p>Он увидел раньше меня. Его пешие ушли через мост, а сам он с пятью или шестью задержался у канавы, между двуколкой и опушкой, и бил по серым шинелям. Перевязанной рукой он придерживал винтовку снизу, на локте.</p><p>— Двуколку вытащим, господин капитан! — крикнул он. — Держим!</p><p>Я побежал к колесу. Мы навалились вчетвером — Уваров, Дягилев, ездовой и я. Колесо не шло. Горбань прискакал с того берега верхом, накинул повод на оглоблю и потянул конём. Колесо шевельнулось, выползло на настил, и двуколка покатилась через мост.</p><p>— Лыткин! Отходи!</p><p>Он поднялся с колена, чтобы бежать, и его ударило в грудь. Он сел. Винтовка выпала у него из рук.</p><p>Мы с Горбанем дотащили его до моста под руки. Охотники Лыткина отходили за нами, стреляя на ходу. Уже на мосту он перестал перебирать ногами.</p><p>На том берегу его положили в двуколку, к раненым, которых он только что прикрывал. Высокий лоб, без фуражки: её он потерял у канавы. Глаза смотрели мимо меня в небо, и закрывать их пришлось мне.</p><p>Немцы выбежали к въезду — и с нашего берега по ним ударили спешенные Горбаня. Они лежали за брошенными у съезда повозками и били через речку по настилу и по канаве. Немцы откатились к опушке, залегли и дальше не пошли.</p><p>Вилленберг мы прошли днём. За нашей спиной стреляли до вечера, потом стреляли где-то слева, потом справа. Кольцо закрывалось там, где только что была дорога. На дороге нас уже не было.</p><p>Охотнику с простреленной кистью перевязали руку на ходу, и он всё пытался нести винтовку здоровой. Ещё двоих, раненых у моста, положили на двуколки, и двуколки пошли тяжелее.</p><p>Ночь на семнадцатое мы шли. Я шёл пешком рядом с той двуколкой, где лежал Лыткин. С другой стороны шёл молодой охотник, тот, что переспрашивал дважды, и всю ночь держался за борт, хотя двуколка шла ровно. Я думал не о Лыткине. Я думал о том, что где-то впереди, в колонне штаба, едет человек, который в учебнике этой ночью уходит от своих в лес. И что в этой колонне вокруг него — корпус.</p><p>Утром мы вошли в Хоржеле.</p><p>Двуколки встали посреди улицы как попало: одна поперёк, другая уткнулась оглоблями в чужой забор. Я огляделся, кого спросить, где их поставить, — и вспомнил, кто всегда первым делом искал место для двуколок, а уж потом для себя.</p><p>Я сам выбрал место, у сарая на краю площади, и велел заводить.</p><p>— Сто семнадцать, ваше высокоблагородие, — доложил Горбань. — От Едвабно все, кроме подпоручика. — Он помолчал и добавил тише: — А должок мой, Глеб Аркадьевич, я нынче у моста отдал. Конём.</p><p>У церковной ограды стояла группа офицеров. В середине — командующий. Живой. Серый от усталости, в тех же пыльных сапогах, с той же расстёгнутой застёжкой. Он увидел мои двуколки и пошёл к ним через площадь.</p><p>— Последняя? — спросил он.</p><p>— Последняя, ваше высокопревосходительство.</p><p>Он посмотрел на двуколку, на шинель, которой был накрыт Лыткин, и снял фуражку. Подержал. Надел. Ничего не сказал и вернулся к ограде.</p><p>Ночь на семнадцатое кончилась, а он стоял у церковной ограды и говорил с кем-то о подводах.</p><p>Ян подошёл ко мне, когда Горбань ушёл к лошадям, и протянул компас — мой, который я дал ему ночью, когда кончился его лес.</p><p>— Твой. Отдаю.</p><p>— Оставь себе.</p><p>— Твой, — повторил он, положил компас на борт двуколки и отошёл.</p><p>Шамраев появился, когда мы распрягали. С ним был адъютант и трое жандармов. Жандармов охотники заметили первыми: по площади пошёл шум, с которым люди бросают дело и встают.</p><p>— Капитан, — сказал Шамраев. — Поздравляю вас с выходом. Без иронии. Корпус вышел, командующий жив. Это много.</p><p>— Спасибо, господин полковник. Вы тоже вышли. Без иронии.</p><p>— Я вышел при командующем, капитан. А вы — без приказа. Но об этом после. — Он нашёл глазами Дягилева у двуколки. — Тринадцатого числа, ночью, со станции штаба армии ушла передача от имени штаба. «Текст подложен неприятелем». Это о моём тексте, капитан. Передавал её ефрейтор Дягилев. Начальник штаба армии передач не разрешал.</p><p>Дягилев не шевельнулся. Только потянулся было к пазухе, туда, где лежал мой приказ, и остановил руку на полпути.</p><p>— Передачу приказал я, — сказал я. — Один. Ефрейтор исполнял приказ офицера. Так же, как в тот вечер исполнял ваш.</p><p>— Разберёмся, — сказал Шамраев. — У дознания будет время.</p><p>— У дознания будет и журнал германского поста. — Я тронул нагрудный карман. — И обрывки вашей полоски, господин полковник. Я их сберёг. Дознанию будет любопытно, что именно вы велели простучать немцам открытым текстом.</p><p>— Распоряжение штаба армии корпусам, капитан. Подписанное. Его прочтут с удовольствием. — Шамраев говорил всё так же негромко. — А вашу передачу штаб армии не подписывал. Её подписал только ефрейтор своим ключом.</p><p>Охотники подходили. Не строем — по одному, по двое, с винтовками в руках, как стояли у двуколок. Подходили и останавливались вокруг. Горбань встал у меня за правым плечом. Жандармы переглянулись. Один положил руку на кобуру.</p><p>Шамраев посмотрел на охотников, потом на меня. Вежливость не изменила ему и сейчас.</p><p>— Ваши люди очень преданы вам, капитан. Это хорошо видно. Командующему, думаю, тоже будет видно.</p><p>Я понял, что он делает. Ему не нужен был я один. Ему нужен был капитан, вокруг которого рота с винтовками стоит против жандармов. Тогда никакой ложной передачи доказывать не придётся. Тогда это называется по-другому, и называется так, что вместе со мной пойдёт Горбань, пойдёт Дягилев, пойдёт всякий, кто сейчас стоит у меня за спиной.</p><p>— Капитан Рожнов, — сказал Шамраев громко, чтобы слышала вся площадь, — вы арестованы за ложный приказ от имени штаба армии.</p><p>Сзади коротко лязгнуло. Я обернулся. Горбань стоял с рукой на эфесе и уже выдвинул шашку из ножен на ладонь.</p><p>— Отставить.</p></section><section><title><p>Глава 10. «Дознание»</p></title><p>На третий день ареста меня привели на дознание. Оружие у меня забрали ещё на площади в Хоржеле, а журнал германского поста и обрывки полоски оставили: Шамраев сказал, что бумаги, не относящиеся к делу, остаются при владельце. Так вежливо меня ещё никто не обезоруживал.</p><p>В избе Шамраев сидел за столом, адъютант сбоку раскладывал папку и пробовал перо на краю листа. Дягилев стоял у стены навытяжку и смотрел в стену над головой полковника. Меня поставили у другой стены, напротив него, жандарм остался у двери. В моё время это называлось служебной проверкой, и виноватым на ней оказывался тот, кто стоял ближе к двери. Ближе к двери стоял жандарм.</p><p>Мне нужно было, чтобы Дягилев остался исполнителем, а в деле лежала не одна моя бумага.</p><p>— Ефрейтор Дягилев, — начал Шамраев. — Тринадцатого августа, ночью, вы передали корпусам сообщение от имени штаба армии. Кто вам его дал?</p><p>— Капитан Рожнов, ваше высокоблагородие.</p><p>— Устно или письменно?</p><p>Дягилев перевёл глаза на меня. Я кивнул. Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист и подал через стол. Лист был мятый: Дягилев носил его на себе с той самой ночи. Шамраев разгладил его ладонью и прочёл до конца.</p><p>— «Капитан Рожнов», — прочёл он вслух нижнюю строку. — Подпись и час. Аккуратно, капитан. Приобщите.</p><p>Адъютант вложил лист в папку.</p><p>— Вы телеграфист штаба армии, Дягилев, — продолжал Шамраев тем же голосом, каким говорил со мной. — Вы знаете, что бывает за передачу от имени штаба без разрешения начальника штаба?</p><p>— Знаю, ваше высокоблагородие.</p><p>— Тогда подумайте, прежде чем ответить. Когда капитан давал вам этот приказ, он сказал, что передача разрешена?</p><p>— Ефрейтор исполнял приказ офицера, господин полковник, — сказал я.</p><p>— Это вы говорили на площади, капитан. Сейчас я спрашиваю ефрейтора. — Шамраев не повернул ко мне головы. — Если капитан сказал вам, что разрешение есть, Дягилев, вы исполняли приказ и были введены в заблуждение. Тогда к вам вопросов нет. И нашивки останутся при вас.</p><p>Вот чего он добивался. Ему нужен был свидетель. Капитан, который сочинил ефрейтору разрешение начальника штаба, — это уже подлог. С подлогом к командующему не ходят, и заступаться за подлог никто не станет.</p><p>— Разрешение? — переспросил Дягилев.</p><p>— Разрешение начальника штаба армии. Ночь, капитан торопится. Мог сказать на ходу, а вы — не расслышать.</p><p>— Расслышал я всё, ваше высокоблагородие. — Дягилев помолчал. — Про разрешение капитан не говорил. Указание начальника штаба я видел сам, в тот же вечер: изменения корпусам — только подписанным распоряжением. Подписи начальника штаба на приказе капитана нет. Я видел. И передал.</p><p>— Вы понимаете, что сейчас сказали?</p><p>— Понимаю, ваше высокоблагородие. Знал и передал.</p><p>— Запишите, — сказал Шамраев адъютанту. — Дословно.</p><p>Перо заскрипело. Дягилев смотрел в стену. Я смотрел на Дягилева.</p><p>Однажды, в той жизни, ко мне в кабинет пришёл молодой майор и доложил, что ошибку в плане учений сделал он. Ошибка и правда была его. Подпись под планом стояла моя, и я выставил майора за дверь, чтобы не мешал мне отвечать. Больше под мой приказ никто не лез. Дягилев влез и не спросил. Злился я сейчас не на Шамраева.</p><p>— Ваше начальство узнает об этом сегодня же, ефрейтор, — сказал Шамраев. — Полагаю, нашивки вам придётся спороть.</p><p>Назавтра Дягилева привели подписывать показания. На погонах, там, где были нашивки, темнели полоски невыгоревшего сукна, по краям торчали обрезанные нитки. Он расписался и положил перо вдоль листа.</p><p>— Тебя никто не просил, — сказал я.</p><p>— Никто, ваше высокоблагородие, — согласился он. — Я сам.</p><p>— Прошу без разговоров со свидетелем, капитан, — сказал Шамраев.</p><p>Дягилева увели. Шамраев придвинул ко мне мои показания, данные в первый день: передачу приказал я, один, ефрейтор исполнял.</p><p>— Теперь вы, капитан.</p><p>— Подпишу, когда к делу приобщат журнал германского поста.</p><p>— Журнал — германская бумага. К делу о вашей передаче он не относится.</p><p>— Он относится к вашей, господин полковник.</p><p>— Моя передача — распоряжение штаба армии корпусам. Дознание ведётся не о ней. — Шамраев сложил руки на папке. — И обрывки вас не выручат. Подписи на них нет. Ту часть, где ей полагалось быть, вы изорвали сами, в аппаратной.</p><p>Тут он был прав и говорил об этом с удовольствием.</p><p>— Тогда подлинник распоряжения, — сказал я. — Полный, из дел штаба. С вашей подписью.</p><p>— Подлинники распоряжений командования к делу о самовольстве капитана не приобщают.</p><p>Я взял со стола перо. Адъютант привстал, но Шамраев остановил его движением пальца.</p><p>Под своими показаниями я дописал: требую приобщить к делу журнал германского поста и подлинник распоряжения от тринадцатого августа за подписью полковника Шамраева; прошу очной ставки с полковником Шамраевым в присутствии командующего армией. Расписался и поставил число.</p><p>Шамраев прочёл приписку, не переворачивая листа.</p><p>— Командующему сейчас самому нужны заступники, капитан. Вы зовёте его не вовремя.</p><p>— Я зову свидетеля, господин полковник. Вы ведь тоже свидетель: первая бумага в этом деле ваша.</p><p>Звать в свидетели человека, с которого со дня на день спросят за целую армию, — всё равно что просить огня у батареи, которая сама снимается с позиции. Другой батареи у меня не было.</p><p>Шамраев взял пресс-папье и аккуратно промокнул мою приписку, чтобы не смазалась.</p><p>— Протокол уйдёт к командующему вместе с ней, — сказал он. — Вы этого хотели.</p><p>Ответа я ждал полмесяца.</p><p>Горбань приходил под окно, за которым меня держали. Жандарм его прогонял — он приходил опять. От него я узнал, что Лыткина похоронили в первые же дни, без меня.</p><p>— Роту разбирают, ваше высокоблагородие, — сказал он однажды, пока жандарм обходил избу с другой стороны. — Охотников — по полкам, откуда брали. Раненых врачам сдали. Двуколки с ротным добром — в обоз, и телефон с ними.</p><p>— А ты?</p><p>— А я при лошадях. — Он покосился на угол, из-за которого должен был показаться жандарм. — Куда вас, туда и я. Так и скажите, кому надо.</p><p>Пятого сентября меня привели к Самсонову.</p><p>Командующий сидел над моим протоколом и держал лист на отлёте. Сапоги на нём были те же, что у моста, только застёжку у ворота он теперь застегнул. В учебнике он до этого стола не дожил: ушёл в лес в ночь на семнадцатое. Здесь он сидел и читал мою приписку. Шамраев стоял сбоку от стола, адъютант с папкой — у двери.</p><p>— Капитан. Журнал при вас?</p><p>— При мне, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Положите.</p><p>Я положил на стол журнал и обрывки полоски.</p><p>— Почему не приобщили, полковник?</p><p>— Германскую бумагу добыл сам обвиняемый, ваше высокопревосходительство. Я счёл, что к делу она не относится.</p><p>— Подлинник распоряжения где?</p><p>— В делах штаба.</p><p>Командующий повернулся к адъютанту:</p><p>— Принесите.</p><p>— Чьим распоряжением записать, ваше высокопревосходительство?</p><p>— Моим.</p><p>Адъютант посмотрел на Шамраева. Шамраев чуть наклонил голову, и адъютант вышел.</p><p>— Слушаю, полковник, — сказал командующий.</p><p>— Обвинение простое, ваше высокопревосходительство. — Шамраев не заглядывал в папку. — Тринадцатого августа, ночью, капитан Рожнов без разрешения начальника штаба армии передал корпусам от имени штаба ложное сообщение. Открытым текстом. Распоряжение штаба он объявил подложенным неприятелем. Начальник штаба такие передачи капитану прямо запретил. Приказ ефрейтору написан рукой капитана, с подписью и часом, и лежит в деле. Капитан с первого дня делает в штабе что хочет: рвёт распоряжения, распоряжается чужой станцией, водит роту, куда вздумается. В Хоржеле его люди с винтовками обступили жандармов, а его казак взялся за шашку. Сегодня он требует очной ставки с офицером, который ведёт его дело.</p><p>— Роту к хвосту корпуса он вёл по моему приказу, — сказал командующий. — Капитан?</p><p>— Шашку казак убрал по моей команде, ваше высокопревосходительство. Полковник её слышал. А в обвинении всё так. Кроме одного слова.</p><p>— Какого?</p><p>— «Ложное». Ложным оно было для немцев. Своих оно без приказа не оставило: полный текст распоряжения ушёл к корпусам конными, в пакете, и начальник штаба армии сам велел исполнять доставленный подписанный экземпляр.</p><p>— Вы объявили немцам, капитан, что текст штаба армии подложен, — сказал Шамраев. — Текст, который я принёс на станцию.</p><p>— Ваш текст, господин полковник, немцы к тому времени уже записали.</p><p>— Это вы так полагаете.</p><p>— Это они так записали.</p><p>Я открыл журнал на заложенной странице и развернул его к командующему.</p><p>— Вечер двадцать шестого по их счёту. По-нашему — тринадцатое. Те же корпуса и те же пункты, что ушли в двух строках, пока я не сорвал передачу. Что ушли две строки, ефрейтор подтвердил в тот же вечер при вас, господин полковник. Записи проверял офицер штаба XIII корпуса, он читает по-немецки лучше меня.</p><p>— Я этот журнал видел, — сказал командующий.</p><p>— Трофейную бумагу принёс обвиняемый, ваше высокопревосходительство, — сказал Шамраев. — Что и когда в ней записано, мы знаем с его слов.</p><p>— С моих и со слов штаба XIII корпуса. А на полях, рядом с записью, их же отметка: проверить. — Я положил палец на строку. — Когда её поставили — не знаю. Остановила ли она хоть один немецкий батальон — тоже не знаю. Знаю, что поставили.</p><p>— Вот видите, капитан. Вы многого не знаете. — Шамраев говорил всё так же негромко. — Тринадцатого вы не знали даже того, что немцы нас слушают. Журнала у вас тогда не было. А передачу вы сорвали.</p><p>— Открытый текст читает всякий, у кого есть приёмник, господин полковник. Чтобы это понять, журнал не нужен. Нужно не надеяться на авось. Вы продиктовали им корпуса.</p><p>— Вы тоже передавали открытым текстом.</p><p>— Я писал немцам, и немцы прочли. Вы писали корпусам — и немцы тоже прочли.</p><p>Командующий перевёл глаза на Шамраева.</p><p>— Я передавал распоряжение штаба армии, ваше высокопревосходительство, — сказал Шамраев. — Как передавать, решала станция.</p><p>— Станцией в тот вечер был ефрейтор Дягилев, — сказал я. — Нашивки он уже спорол. Что ему спороть за ваш текст, господин полковник?</p><p>Шамраев не успел ответить. Вернулся адъютант и положил перед командующим лист. Командующий прочёл его про себя.</p><p>— Прочтите пометку над подписью, ваше высокопревосходительство, — сказал я.</p><p>— «Открытым текстом». — Командующий опустил лист. — Подпись ваша, полковник?</p><p>— Моя, ваше высокопревосходительство. Я от неё не отказываюсь.</p><p>— Я от своей тоже, — сказал я. — Только теперь их две, господин полковник. Судить будут по обеим. И по немецкой записи между ними.</p><p>— Вы грозите мне судом, на котором судят вас?</p><p>— Я прошу суда. Это вам он не нужен.</p><p>Блефовал я наполовину: в этой комнате суд не был нужен никому, и мне меньше всех.</p><p>Шамраев повернулся к командующему.</p><p>— Ваше высокопревосходительство, это дело прочтут в штабе фронта. Прочтут и ваше решение по нему.</p><p>— Пусть прочтут, — сказал командующий. — И пусть прочтут, что капитан держал просеку у Вилленберга, пока через мост шли раненые. Я там был.</p><p>Он закрыл папку.</p><p>— Дознание закончено. Журнал, обрывки и подлинник остаются при деле, дело — у меня. Суда не будет.</p><p>— А Дягилев, ваше высокопревосходительство? — спросил я.</p><p>— Рядовой Дягилев сам показал, что знал порядок. Так и останется. — Командующий посмотрел на меня. — Награды вам тоже не будет, капитан. Раз вы такой резвый — берите сотню и идите. Сводная сотня, стоит без командира.</p><p>— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Прошу со мной Горбаня и рядового Дягилева.</p><p>— Горбань — это казак с шашкой?</p><p>— Он, ваше высокопревосходительство.</p><p>— Берите.</p><p>Адъютант сел писать предписание. Чьим распоряжением, он на этот раз не спросил.</p><p>У двери Шамраев сказал мне вслед:</p><p>— Желаю удачи, капитан. Без иронии.</p><p>— И вам, господин полковник. С иронией.</p><p>Шамраев вежливо улыбнулся. Бумагу он мне проиграл. Войну — нет, и мы оба это знали.</p><p>Оружие мне вернули вместе с предписанием, а компас — Горбань: подобрал его с борта двуколки ещё в день ареста. Он ждал у коновязи за штабной избой с тремя лошадьми: мой гнедой, его конь и ротная кобыла.</p><p>— Откуда кобыла?</p><p>— Ротная. В опись не попала. — Горбань похлопал её по шее. — Бывает, ваше высокоблагородие.</p><p>Дягилева прислали от штаба с мешком за плечами. У коновязи он скинул мешок, достал из кармана часы и щёлкнул крышкой. Посмотрел на циферблат, поднёс часы к уху и взялся за головку. Крутил он долго и легко, без всякого упора, а стрелки стояли.</p><p>— Стоят? — спросил я.</p><p>— Стоят, ваше высокоблагородие. — Он покрутил ещё. — Завод не держат.</p><p>— Давно?</p><p>— Не приметил. Последние дни спешить было некуда.</p><p>На германском посту за болотом эти часы шли: по ним Дягилев и понял, как давно немцы записали наш штаб.</p><p>— До выезда ты свободен, — сказал я. — Поспрашивай, нет ли здесь кого, кто в часах понимает.</p><p>Дягилев посмотрел на часы, потом за коновязь. Там Горбань зажал между колен заднее копыто кобылы и подбивал камнем гвоздь в подкову, которая держалась на двух гвоздях. Кобыла дёргала ногу.</p><p>— Стой, холера, — сказал ей Горбань сквозь зубы.</p><p>Кобыла не стояла.</p><p>Дягилев закрыл крышку, завернул часы в платок и убрал во внутренний карман. Пуговицу над ними застегнул.</p><p>— Потом, ваше высокоблагородие. Им теперь не к спеху. — Он пошёл за коновязь. — Давай подержу, Горбань. Одному тут до вечера.</p><p>— Голову ей отверни, — сказал Горбань, не поднимая глаз. — Цапнет.</p><p>Дягилев взял кобылу под уздцы, отвернул ей голову к коновязи, и Горбань вбил гвоздь. Потом второй.</p><p>Когда подкова села, я отправил Горбаня вперёд, к сотне, — передать старшему, чтобы к приезду командира построил людей. Мы с Дягилевым выехали следом.</p><p>Дорогой Дягилев долго молчал, потом спросил:</p><p>— Ваше высокоблагородие, а в сотне ключ есть?</p><p>— Нет.</p><p>— Нет? — переспросил он.</p><p>— Ни ключа, ни аппарата. Будешь при мне.</p><p>— При вас — это кем, ваше высокоблагородие?</p><p>— Рядовым. Пока.</p><p>Дягилев кивнул и больше не спрашивал.</p><p>Горбань встретил нас на дороге, не доезжая до сотни.</p><p>— Построились, ваше высокоблагородие. — Он развернул коня и поехал рядом. — Народ сборный, со всех полков. За старшего у них подъесаул, Бирюком кличут.</p><p>— Как встретил?</p><p>— Выслушал. Построил. — Горбань подумал. — Не спешил.</p><p>Сотня ждала в строю. Подъесаул стоял перед строем один, лицом к дороге. Он не двинулся с места, пока я не спешился и не подошёл к нему сам.</p><p>— Сотня построена, ваше высокоблагородие, — сказал он на весь строй.</p><p>Офицер говорит капитану «господин капитан». «Ваше высокоблагородие» говорят нижние чины. Подъесаул это знал, и сотня у него за спиной тоже знала.</p><p>— Капитан Рожнов. Сотню принимаю. Где прежний командир?</p><p>— Последнего командира мы утопили в Нареве, ваше высокоблагородие. Случайно.</p></section><section><title><p>Глава 11. «Сводная сотня»</p></title><p>Хутор под Кадзидлом, указанный в предписании, стоял в стороне от дороги на Мышинец: дом, две конюшни, сарай, колодец посреди огороженного двора. Сотня выстроилась на выгоне перед воротами, спиной к изгороди, и ждала, что я отвечу. В заднем ряду кто-то хмыкнул заранее. Дягилев у ворот держал наших лошадей и смотрел в землю.</p><p>— Хорошо, что предупредили, подъесаул, — сказал я. — Значит, к Нареву сотню поведёте вы. Первым.</p><p>За такие слова в любом полку подъесаула отдали бы под суд. Потому он и стоял здесь, а не в полку.</p><p>Принимая в той жизни чужую часть, я всякий раз находил в ней своего Бирюка — того, кто командовал до меня безо всякой бумаги. С ним решали в первый же день. Со второго решал уже он.</p><p>Начал я, однако, не с него. Я пошёл вдоль строя.</p><p>Строй был такой, что любой полк, глядя на него, перекрестился бы, что вовремя избавился. Фуражки на затылках, вороты нараспашку, в середине курили, пряча цигарки в кулак. Двое сидели за строем верхом на жерди изгороди и в строй себя не записывали. Бирюк их не согнал. До границы отсюда был один Мышинец, и германский разъезд, наткнувшись на такую сотню, поблагодарил бы судьбу.</p><p>Третьего от края сосед держал сзади за пояс, и тот стоял почти прямо. Сивухой от него несло на два шага.</p><p>— Пьян? — спросил я.</p><p>— Никак нет, ваше высокоблагородие, — ответил за него сосед. — Притомился.</p><p>Курильщик, когда я с ним поравнялся, затянулся ещё раз и выпустил дым в сторону. Я вынул цигарку у него изо рта и бросил под ноги. Он посмотрел не на меня, а на Бирюка. Бирюк промолчал.</p><p>У рыжего казака дальше по ряду поперёк груди висела серебряная цепочка, а на ней — дамские часики с эмалевой крышкой. В полку таких не выдают.</p><p>— Который час, казак?</p><p>— Стоят, ваше высокоблагородие.</p><p>— Зачем носишь?</p><p>— Так тикали, когда брал.</p><p>Сосед его, с короткими тёмными кудрями, сказал, не поворачивая головы:</p><p>— Тебя увидали и встали.</p><p>По ряду прошёл смешок. Кудрявый усмехнулся одним углом рта, и стал виден выщербленный передний зуб.</p><p>— Фамилия?</p><p>— Зубов, ваше высокоблагородие.</p><p>Я вернулся к Бирюку и встал так, чтобы сотня видела нас обоих. Бирюк стоял, расставив ноги, и смотрел мне в переносицу.</p><p>— Как сотня стоит, я посмотрел, — сказал я. — Теперь скажите, подъесаул, кто ею командует.</p><p>— Вы, ваше высокоблагородие. По бумаге.</p><p>— А не по бумаге?</p><p>— А не по бумаге — тот, кого она слушает.</p><p>— Вас.</p><p>— Меня, — согласился Бирюк.</p><p>— Прошлый командир тоже приехал с бумагой?</p><p>— С бумагой.</p><p>— И где она?</p><p>— При нём, ваше высокоблагородие. В Нареве.</p><p>На этот раз никто не хмыкнул. Сотня ждала, проглочу ли я.</p><p>— Вы при сотне сказали, что сотня утопила офицера, — сказал я. — Сотня слышала, я тоже. — Я повернулся к строю. — Кто топил — шаг вперёд.</p><p>Строй не шелохнулся. Рыжий с часиками, по-моему, перестал дышать. Даже двое на изгороди притихли.</p><p>— Никто, — сказал я Бирюку. — Значит, утонул сам, и пугать меня нечем. Или вы хотите, чтобы я спросил ещё раз, при дознавателе? Я только что с дознания, подъесаул. Дорогу помню.</p><p>— Дорогу туда вся сотня помнит, ваше высокоблагородие. Оттого она и сводная.</p><p>Теперь в заднем ряду засмеялись — и не надо мной. Бирюк своё отбил и пошёл дальше.</p><p>— Бумагой нас не возьмёшь, ваше высокоблагородие, и дознанием тоже. Нас из полков выставили, вас из штаба. Тут все одинаковые.</p><p>— Не все. Я под Вилленбергом держал просеку, пока через мост шли раненые, и роту оттуда вывел. А вы, подъесаул, сотню куда вывели? На выгон?</p><p>— Роту, — сказал Бирюк. — Пехоту. Пехота идёт за погонами. Казак идёт за тем, кто сильнее. Вы чем сильнее?</p><p>— Тем, что меня выставили за дело.</p><p>— Вот и поглядим, за какое. — Он снял шашку и, не глядя, отдал её назад, в строй. — Выходите против меня, ваше высокоблагородие. На кулаках, при сотне. Свалите — сотня ваша, и я с ней. Не свалите — садитесь на коня и езжайте к своим бумагам. Никто вас не тронет. — Он помолчал. — Случайно.</p><p>Горбань шагнул ко мне.</p><p>— У нас в полку сотник раз хорунжего при казаках на кулаках поучил, ваше высокоблагородие, — вполголоса сказал он. — Обоих потом из полка вон. Не по чину это.</p><p>— Подъесаул со мной тоже не по чину разговаривает, вахмистр. Видно, здесь так заведено.</p><p>Отказаться значило уехать, даже оставшись.</p><p>Я расстегнул ремень с револьвером и отдал Горбаню.</p><p>— Сотня стоит в строю, — громко сказал я. — Кто выйдет — тот у меня следующий.</p><p>Строй остался на месте. Двое на изгороди тоже не слезли: оттуда было лучше видно.</p><p>Бирюк пошёл на меня не торопясь, опустив руки.</p><p>Я снял фуражку, будто и её собрался отдать Горбаню.</p><p>Когда до Бирюка оставался шаг, я бросил фуражку ему в лицо.</p><p>Он моргнул и дёрнул головой. Я ударил его под рёбра справа, снизу, всем весом.</p><p>Бирюк согнулся, но устоял и левой ухватил меня за ворот. Правой ответил — коротко, без замаха. Попал мне в рот. Во рту стало солоно.</p><p>Второй раз я ударил в челюсть. Бирюк выпустил ворот и сел на землю. Упёрся рукой, чтобы встать, и остался сидеть.</p><p>— Фуражкой взял! — с восторгом сказал кто-то в строю.</p><p>Горбань подобрал фуражку и обил её о колено. Подал мне вместе с ремнём. Я вытер рот тыльной стороной ладони. Костяшки на правой я сбил о челюсть Бирюка.</p><p>Бирюк сплюнул красным и посмотрел на фуражку у меня в руке.</p><p>— Фуражкой, — сказал он. — По-нашему.</p><p>— По-штабному, подъесаул. У нас в штабе всё решают фуражки.</p><p>Я протянул ему руку. Он подумал и взялся. Встал и отряхнул колено.</p><p>— Сотня ваша, господин капитан, — сказал он на весь строй.</p><p>Двое с изгороди спрыгнули и встали с краю строя. Рыжий убрал цепочку с часиками за ворот.</p><p>— Строем командуете вы, подъесаул, — сказал я. — Чтобы завтра так не стояли.</p><p>— Слушаю, господин капитан.</p><p>Бирюку подали из строя шашку. Из второго ряда вышел широколицый, с бровями, сросшимися у переносицы.</p><p>— Ваше высокоблагородие, разрешите спросить. Кормить нас теперь кто будет? Полки пишут: не наши. Штаб не пишет ничего.</p><p>— Фамилия?</p><p>— Остряков, ваше высокоблагородие.</p><p>— Кормить буду я, Остряков.</p><p>Остряков кивнул и вернулся в строй.</p><p>— Пока кормимся у мужиков, господин капитан, — сказал Бирюк. — Мужики кончаются.</p><p>— С сегодняшнего дня по дворам не ходить.</p><p>— Тогда с сегодняшнего дня и не есть, господин капитан.</p><p>Требование в штаб армии Дягилев переписал набело в тот же день: люди, кони, довольствие — всё, чего у сотни не было. Бирюк отрядил с бумагой казака. Ответ казак привёз на третий день.</p><p>Ответ уместился в одну строку: «Довольствие людей сводной сотни производить от полков, из коих они откомандированы». Остряков сказал то же самое при всей сотне, только без исходящего номера. Писал адъютант Шамраева — тем же прямым почерком с длинными хвостами у «д» и «у», каким писал мне предписание. Подписал Шамраев: коротко, с крючком в конце, будто и в собственной фамилии не терпел лишней буквы. Над строкой стояли исходящий номер, число и «о довольствии сводной сотни».</p><p>Третий день сотня не ходила по дворам и доедала то, что Бирюк наскрёб по сумам. На пустой желудок мой приказ продержался бы ещё день, от силы два. Потом его исполнял бы один Бирюк, а сотня ушла бы к Мышинцу: за границей тоже есть дворы.</p><p>Я прочёл ответ ещё раз — уже не как отказ, а как образец. В моё время любую бумагу проверяли по журналу исходящих: номер, число, о чём. Что внутри, журнал не знал. В журнале Шамраева этот номер был, и был он ровно о том, о чём я собирался писать.</p><p>Мне стало весело — впервые после дознания.</p><p>Дягилева я отослал к Бирюку переписывать сотню. Сам сел в доме за стол и положил ответ перед собой.</p><p>Наряд я писал на интендантский склад в Остроленке: выдать сводной сотне повозки с упряжью, овёс и сухари, получить командиру сотни под расписку. Номер, число, «о чём» — те же. Почерк — адъютантский, с хвостами. Перо я держал плохо: правая распухла после Бирюка. Подпись Шамраева я выводил на обрывках, пока не научился ставить крючок не задумываясь. Обрывки сжёг в печи.</p><p>Горбань вошёл, когда я промокал наряд. Посмотрел на два листа рядом, на одинаковые номера над ними и долго молчал.</p><p>— Полковник, выходит, передумал, ваше высокоблагородие, — сказал он наконец.</p><p>— Передумал.</p><p>— Быстро.</p><p>— Человек решительный.</p><p>На всякую глупость у Горбаня находился случай из полковой жизни. Тут не нашлось.</p><p>— Кого брать на склад?</p><p>— Тебя и ездовых. Ездовых назовёт Бирюк.</p><p>— Тогда я на складе буду неграмотный, ваше высокоблагородие, — сказал он с самым серьёзным лицом. — С неграмотного спросу нет.</p><p>— Зато овёс смотри грамотно.</p><p>Ответ Шамраева я сложил и убрал к предписанию, наряд — в другой карман.</p><p>Сотню я оставил на Бирюка: по дворам не ходить, к Мышинцу не выходить. Ездовых он назвал сам, а Зубов вызвался сверх того.</p><p>— Передней повозкой правлю я, ваше высокоблагородие. С обозом ходил.</p><p>Склад в Остроленке занимал несколько сараев за забором; чужие повозки стояли к нему в очередь. Интендант сидел в конторе у ворот, в нарукавниках, над счётами, и каждую бумагу прочитывал дважды: второй раз снизу вверх, от подписи к номеру. Мой наряд он прочёл так же.</p><p>— Наряды мне присылают, господин капитан, — сказал он, не поднимая головы. — Привозят их редко.</p><p>— Почта из штаба идёт неделю. Сотня ест каждый день.</p><p>— Сотня ест — это понятно. — Он перевернул лист и посмотрел на чистую оборотную сторону. — Непонятно другое. Про вашу сотню у меня до сих пор не было ни строчки.</p><p>— Теперь есть.</p><p>— Теперь есть, — согласился он. — Номер, число, подпись. Подпись полковника Шамраева я вижу в первый раз.</p><p>— А я не в первый раз. Привыкнете.</p><p>Интендант разгладил наряд ладонью, хотя разглаживать было нечего.</p><p>— Я, господин капитан, отвечаю по документу. Документ в порядке — и я в порядке.</p><p>— А если не в порядке?</p><p>— Тогда в порядке тот, кто выдавал по документу. — Он впервые поднял на меня глаза. — И не в порядке тот, кто документ привёз.</p><p>— Выдавайте.</p><p>Повозки нам выкатили от дальнего забора, упряжь сняли с крюков в том же сарае. Я не спорил: повозка на ходу лучше, чем никакой. Овёс Горбань пошёл смотреть сам. Вернулся с горстью и высыпал её на стол перед интендантом, прямо на счёты.</p><p>— Прелый, ваше высокоблагородие.</p><p>— В наряде овёс, — сказал я интенданту. — Про прель в нём ничего нет.</p><p>— Овёс выдаётся какой есть, господин капитан.</p><p>— Хорошо. Тогда в расписке я так и напишу: овёс получен прелый. И подпишу.</p><p>Интендант перевёл глаза с горсти на меня.</p><p>— Из второго сарая, — сказал он кладовщику. — С краю, где сухой.</p><p>Расписку он заготовил сам, всё по наряду. Повернул лист ко мне.</p><p>— Разборчиво, господин капитан. Фамилию полностью. Чтобы потом не искать, кто получал.</p><p>Я расписался разборчиво и полностью. Наряд и расписку интендант сколол вместе и убрал в папку. Папку он запер в шкаф.</p><p>Обратно Горбань вёл обоз без привалов.</p><p>Сотня была там, где я её оставил: у коновязей, а не по дворам. Бирюк встретил обоз у ворот и откинул рогожу с первой повозки. Мешок с сухарями он потрогал, будто проверял, не нарисованный ли.</p><p>— Мужики вам спасибо скажут, господин капитан, — сказал он, бережа челюсть.</p><p>Сотня обступила повозки. Зубов спрыгнул с передней и пошёл не к мешкам, а к левому коню в упряжке: под интендантским хомутом шея у того была стёрта до крови.</p><p>— Хомут не по шее, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Перешью, тогда поем.</p><p>Я спешился. Остряков взял у меня повод.</p><p>— Коня вашего я приберу, ваше высокоблагородие. Это я могу.</p><p>И повёл гнедого к колодцу, не дожидаясь ответа.</p><p>Неделю после склада сотня ела с обоза и по дворам не ходила. Сытой сотне мой приказ исполнять было легче, а кто забывал, тому напоминал Бирюк. Строй он гонял на выгоне каждое утро и командовал коротко, сквозь зубы: челюсть у него ещё не зажила. Зубов перешивал интендантские хомуты, по одному в день, сидя у повозок на дышле. Из Остроленки за эту неделю никто не приехал.</p><p>Пятнадцатого я с утра объезжал с Горбанем посты у дороги на Мышинец и вернулся на хутор к обеду.</p><p>У ворот, в стороне от всех, стоял прапорщик: длинное узкое лицо, над правым виском вихор, которого не держала фуражка. За ним у изгороди осталась чужая повозка под брезентом; при ней на земле сидели солдаты, не казаки, привалившись спинами к колёсам. Сотню на выгоне они разглядывали без всякого любопытства. Ждали они, видно, давно. Прапорщик подошёл, как только я сошёл с коня.</p><p>— Господин капитан! Прапорщик Ланской, назначен в вашу сотню. — Он подал предписание. — Я, собственно, просился в действующую часть, и в штабе мне сказали, что сводная сотня как раз… — Он оборвал себя. — Словом, прибыл.</p><p>Предписание было в порядке: прапорщик Ланской назначался в сводную сотню. Я убрал его к своему.</p><p>— Воевали, прапорщик?</p><p>— Нет, господин капитан.</p><p>— Что умеете?</p><p>— Если по существу, то… — Он начал загибать пальцы. Посмотрел на них и опустил руку. — Учился. Перед назначением прошёл практику у сапёров, господин капитан. Подрывное дело.</p><p>— Практику или лекции?</p><p>— Практику, господин капитан. Своими руками, под присмотром сапёрного унтер-офицера. — Он кивнул на изгородь. — Со мной трое сапёров. И имущество, выданное вместе с назначением. Под брезентом.</p><p>Сухарей для сотни штаб армии не нашёл. Подрывное имущество нашёл, и повозку под него тоже.</p><p>— Сколько вам лет?</p><p>— Достаточно для чина, господин капитан.</p><p>Горбань у меня за спиной кашлянул.</p><p>— Тогда примите обоз, — сказал я. — Что получено, что куда, что гнилое — всё в книгу.</p><p>— Обоз, господин капитан?</p><p>— Обоз, прапорщик. Без него сотня через неделю снова пойдёт по дворам, и воевать вам будет не с кем.</p><p>— А имущество? — Ланской оглянулся на свою повозку. — Меня с ним прислали не овёс считать.</p><p>— Имущество — в сарай во дворе. Ключ держите при себе, сапёры при имуществе. Рвать будете на той стороне, когда я скажу, что и где. Это ваша работа, прапорщик, и ничья больше. А до тех пор — обоз.</p><p>— А на выходе я при вас, господин капитан?</p><p>— На выходе вы при конях. Коноводы тоже ваши.</p><p>Он вытянулся и откозырял по всей форме, как перед начальником дивизии.</p><p>— Слушаю, господин капитан.</p><p>К повозкам он пошёл широким шагом и на ходу махнул сапёрам на ворота. Те поднялись и повели свою повозку во двор, к сараю. Сам Ланской остановился у первой нашей повозки и провёл ладонью по ступице колеса. Ладонь стала чёрная от дёгтя.</p><p>— Чтоб тебя сухой перегонкой… — сказал он ступице. Вытер ладонь о голенище и полез под повозку смотреть ось.</p><p>Зубов поднял голову от хомута. Подумал и, кажется, решил, что это по-немецки.</p><p>Из-под повозки Ланской выбрался быстрее, чем залез, на ходу доставая что-то из-за борта кителя.</p><p>— Виноват, господин капитан. Вам пакет из штаба армии, от полковника Шамраева. Велено вручить лично.</p><p>На сургуче остался чёрный отпечаток его пальца. Первым делом я подумал про наряд, запертый у интенданта в шкафу.</p><p>Я сломал сургуч. Писал адъютант, с теми же хвостами у «д» и «у». Подписал Шамраев — коротко, с крючком. Эту подпись я теперь знал лучше собственной.</p><p>«В две недели прекратить военные перевозки Ортельсбург — Пассенгейм. Не выполните — сотню расформировать, капитана под суд».</p></section><section><title><p>Глава 12. «Школа»</p></title><p>Кулак над плечом значил «стой». Ладонь к земле — «ложись». Два пальца к глазам, потом вперёд — «вижу, там». Больше знаков я сотне в первый день не дал: на четвёртом казак начинал думать, а думать в темноте некогда.</p><p>Из двух недель Шамраева я отдал школе одну. С утра выгон перед хутором поделили на пятёрки: четверо и старший, которого эти четверо видят в любой темноте. Я поднял кулак. Две пятёрки замерли сразу, прочие — когда увидели, что замерли соседи.</p><p>— Пехотная блажь, господин капитан, — сказал Бирюк на весь выгон. — Казак на руки не глядит. Казак глядит на коня и на шашку.</p><p>— За кордоном конь заржёт раньше, чем вы вынете шашку, подъесаул. Через неделю мы пойдём туда. Ночью и пешком.</p><p>— Пешком казак ходит к попу да к девке.</p><p>Выгон грохнул. Бирюк не улыбнулся: он не шутил.</p><p>— Вот и считайте, что идём к девке, — сказал я. — Тихо, затемно и чтоб отец не проснулся.</p><p>Засмеялись снова, теперь со мной. Горбань кашлянул в кулак, и это тоже был знак, только не из моих.</p><p>— А пять почему? — не отставал Бирюк. — Не шесть, не десять?</p><p>— Четверых старший в темноте достанет рукой. Пятого уже не достанет, и до утра его никто не хватится.</p><p>Бирюк подумал и спорить не стал. К обеду он перетасовал пятёрки по-своему: кум к куму, станичник к станичнику. Я не мешал. Кто днём держится друг за друга, тот и ночью соседа не потеряет.</p><p>В той жизни разведчиков учили полгода — с приборами ночного видения и рацией у каждого старшего. Здесь у меня была неделя, темнота и руки. Руки, по крайней мере, не требовали батареек.</p><p>Ланской выучил знаки за утро и до вечера повторял их над миской, шевеля пальцами.</p><p>— Господин капитан, разрешите в пятёрку. Я затем и просился в действующую часть, чтобы не… — Он остановился. — Разрешите?</p><p>— Сначала коноводы, прапорщик. Ночью пятёрки уходят пешком, кони остаются при вас. Растеряете коней — пятёркам будет не на чем вернуться.</p><p>— Слушаю, господин капитан. А потом?</p><p>— А потом посмотрим, как вы держите коней. И ещё, прапорщик. За кордон ваше имущество поедет на конях. На последний выход недели пусть едет так же — уложенное, как пойдёт туда. Возьмите одного сапёра. Покажете мне до выхода.</p><p>— Слушаю, господин капитан. Тогда надо учесть, что ночью в лесу… — Он не договорил. — Покажу.</p><p>Острякова я в первое же утро послал в Хоржеле за Яном. За кордоном сотню должен был вести тот, кто знает тамошний лес и понимает немцев. Такой у меня был один, и последний раз я видел его на площади у церкви.</p><p>Первой ночью я повёл пятёрки цепью через лес за хутором. Знак шёл по цепи от руки к руке: сжал соседу локоть — стой, потянул книзу — ложись. До хвоста «стой» дошло как «ложись», «ложись» — как «назад», и хвост в образцовом порядке вернулся на хутор. В моём детстве эта игра называлась «испорченный телефон». На вторую ночь телефон портился уже к середине цепи, на третью — только на последнем казаке.</p><p>На шестой день, после обеда, Ланской пришёл за мной сам.</p><p>— Готово, господин капитан. Разрешите показать.</p><p>Сарай имущества стоял в углу двора, за второй конюшней. Ланской отпер его своим ключом. На полу у двери лежали два вьюка в брезенте — пара на одного коня. Над ними на ящике сидел сапёр, немолодой, с прокуренными до рыжины усами, и скатывал в узел оставшуюся ветошь. Увидев меня, он встал.</p><p>Я поднял ближний вьюк за ремень и встряхнул. Внутри не звякнуло. Я тряхнул сильнее, как тряхнёт конь, когда пойдёт через канаву. Опять тихо. Ремни подогнаны, ничего не болталось.</p><p>— Второй по весу такой же, господин капитан. Взвешивали у Зубова на безмене. Вьюк набок не собьётся.</p><p>— Запалы?</p><p>— У него. — Ланской кивнул на сапёра, и тот похлопал по сумке у себя на боку. — От вьюков отдельно.</p><p>Я задвинул створку ворот. В сарае стало темно, только щели между досками светлели.</p><p>— Шнур, прапорщик.</p><p>Ланской опустился на колени. Щёлкнула пряжка, зашуршал брезент. Я протянул руку в темноту, и он сразу сунул мне в ладонь моток — сухой, туго смотанный.</p><p>Я отодвинул створку.</p><p>— Третью ночь так впотьмах ищем, ваше высокоблагородие, — сказал сапёр. — Их благородие сами велели. Покуда вы казаков по лесу водите.</p><p>Ланской покраснел и принялся застёгивать вьюк.</p><p>— Хорошо, прапорщик. Вьюки оставьте как есть. А сейчас — к коням. Ночью пятёрки лягут в канаву у дороги, кони останутся на хуторе при коноводах.</p><p>Ланской затянул последний ремень и выпрямился.</p><p>— Господин капитан, раз имущество готово… Разрешите на последнем выходе быть при нём. С пятёркой.</p><p>— Имущество едет на коне, прапорщик. Конь — у коноводов. Коноводы — ваши. Рвать будете на той стороне, а до тех пор держите коней.</p><p>— Слушаю, господин капитан.</p><p>Ответил он по всей форме, без единого лишнего слова. Сарай запер, ключ убрал в карман и пошёл к коновязи. Сапёр с узлом ветоши — за ним.</p><p>На шестую ночь учились брать разъезд. Разъезд изображал Бирюк с конными: шагом по дороге за хутором. Пятёрки лежали в канаве у обочины. Ян, которого Остряков привёз к вечеру, стоял у изгороди и смотрел.</p><p>Рыжий с часиками выскочил из канавы первым — прямо перед мордой головного коня, чтобы схватить его под уздцы. Конь взвился на дыбы. Рыжего ударило копытом в плечо, и он сел на дорогу.</p><p>Когда я добежал, рыжий прижимал локоть к боку, а правая рука у него висела. Я снял с него ремень и примотал руку к телу. Он шипел сквозь зубы, пока я затягивал.</p><p>— Часики гляньте, ваше высокоблагородие. Целы?</p><p>Часики на цепочке были целы. Стояли они и до того.</p><p>Казаки обступили нас. Из темноты кто-то сказал:</p><p>— Довоевались. Без немца.</p><p>— Блажь и есть, — отозвался другой.</p><p>— У нас в полку один днём с коня упал и шею свернул, — с самым серьёзным видом сказал Горбань. — Никто потом не говорил, что днём ездить — блажь.</p><p>Ему не ответили. Бирюк спешился и подошёл, ведя коня в поводу. Конь ещё косил глазом и переступал.</p><p>— Коня в лоб из канавы, господин капитан, даже конокрад не берёт, — сказал Бирюк. — Конь человека не разбирает. Видит: из-под земли на него выскочило, — и встаёт.</p><p>— А как берёт конокрад?</p><p>Бирюк посмотрел на меня, будто проверял, не смеюсь ли я.</p><p>— Сбоку. За повод у самых удил — и голову коню к себе. Конь с завёрнутой головой на дыбы не встанет и не понесёт. А всадника — за ногу из стремени, пока он коня выправляет.</p><p>— Завтра покажете всей сотне, подъесаул. Каждому.</p><p>— Покажу. — Он кивнул на рыжего. — А с ним как?</p><p>— Рыжего на дорогу вывел я. С меня и спрос.</p><p>Рыжего отвели на хутор. До утра сотня брала Бирюковых конных сбоку. Ворчали в каждой пятёрке. Брали — тоже в каждой.</p><p>Утром Ян пришёл ко мне в дом. Сел на лавку у двери и шапку не снял. Бирюк и Горбань были тут же: мы разбирали ночь.</p><p>— Остряков сказал, ты зовёшь. Я пришёл.</p><p>— Мне нужен проводник за кордон, Ян.</p><p>— Куда за кордон?</p><p>— На дорогу, по которой немцы возят своё. Какую — скажу, когда согласишься.</p><p>— А я соглашусь, когда скажешь. — Ян помолчал. — Сколько вас пойдёт?</p><p>— Сотня.</p><p>— Сотню лес слышит. — Ян кивнул на окно. — Я ночью у изгороди стоял. Вас в Мышинце было слышно.</p><p>— Поэтому они и учатся. Неделю.</p><p>— Неделю, — повторил Ян.</p><p>— Кормить тебя будет сотня. Коня дам.</p><p>— Чьего коня?</p><p>— Сотенного.</p><p>— А придёт за ним казак — ты скажешь, что конь мой. — Ян посмотрел на Бирюка. — А он скажет, что нет.</p><p>Бирюк промолчал, и это был ответ.</p><p>— Чего ты хочешь, Ян?</p><p>— Ты меня в лесу взял, как зайца. Заяц отработал. Я обещал до дороги — ты тогда сам сказал: до дороги, значит, на дорогу не ступать. Я и не ступил.</p><p>— А в Хоржеле зачем с нами пошёл?</p><p>— Сам пошёл. Своими ногами. — Он смотрел на меня прямо. — Меня никто не спрашивал. Ни в лесу, ни у болота. Теперь Остряков привёз — тоже не спросил: капитан, говорит, зовёт. Ты спроси.</p><p>Приказать я мог. Заплатить — нет: у сотни и овёс был подложный.</p><p>— Пойдёшь со мной за кордон, Ян?</p><p>— Нет.</p><p>Горбань у окна поднял голову. Бирюк отлепился от притолоки.</p><p>— Отпускать его нельзя, господин капитан. Он теперь знает, где сотня стоит, сколько её и чему учится. Чужой. До первого немца дойдёт — и немец будет знать.</p><p>— Знает, — согласился я. — При вас я его спросил, подъесаул, и ответ вы слышали. — Я повернулся к Яну. — Иди. Кто пойдёт за тобой следом, будет иметь дело со мной.</p><p>Это я ему уже обещал однажды, в его лесу.</p><p>Ян встал и натянул шапку глубже.</p><p>— Ты спросил, — сказал он. — Это хорошо. Ответ тот же, а слушать приятнее.</p><p>Ушёл он в тот же день. Ворота ему открыл Бирюк и стоял в воротах, пока Ян не скрылся за поворотом. Следом не пошёл никто.</p><p>Другого проводника пришлось искать по дворам, куда я сам запретил ходить.</p><p>Остряков, который до моего приказа кормил сотню по этим дворам, знал округу лучше любой карты.</p><p>— По-немецки у нас одна барышня говорит, ваше высокоблагородие. В имении за Мышинцем, на дороге к границе, у Мацкевичей. Только родня у них за кордоном. Немцы. Мужики говорят, до войны в гости туда-сюда ездили.</p><p>— Что ещё говорят мужики?</p><p>Остряков потрогал сросшиеся брови.</p><p>— Что тёлку у них сотня свела, ваше высокоблагородие. До вашего приказа ещё.</p><p>В имение я поехал в тот же день и взял Острякова: дорогу он знал, а тёлку — тем более.</p><p>На крыльцо вышла дочь: тёмные волосы убраны в узел, брови прямые. Смотрела она из-под них так, словно сотня свела у неё не одну тёлку.</p><p>— Отец не принимает, — сказала она по-русски. — Говорите со мной.</p><p>— Командир сводной сотни, с хутора под Кадзидлом. Мне нужен господин Мацкевич.</p><p>— Мне двадцать четыре года, ваше высокоблагородие. Отец позволяет мне говорить с кем угодно. Даже с русскими офицерами.</p><p>Ане было двадцать шесть. В шестнадцать она так же стояла в дверях и так же объясняла мне, что взрослая, — когда врала про ночёвку у подруги. Эта если и врала, то лучше, и о чём — я пока не знал.</p><p>— Ваша фамилия? — спросила она.</p><p>— Рожнов.</p><p>Она повторила фамилию одними губами, без звука, и только потом кивнула.</p><p>— Зачем вам моя фамилия, госпожа Мацкевич?</p><p>— Чтобы знать, на кого жаловаться. Ваши казаки увели у нас тёлку.</p><p>Остряков у ворот очень занялся подпругой.</p><p>— Казаки по дворам больше не ходят. Я запретил.</p><p>— После тёлки.</p><p>— После тёлки, — согласился я. — За тёлку отвечаю я.</p><p>Я вырвал листок из записной книжки и написал расписку: тёлка взята сводной сотней, долг за сотней. Подписал разборчиво и полностью — это у меня в последнее время хорошо получалось. Подал ей.</p><p>Она прочла и сложила листок вдвое.</p><p>— Расписка русского капитана здесь стоит дешевле тёлки.</p><p>— Тогда берегите. Может, подорожает.</p><p>Щель между её передними зубами я заметил только сейчас: она чуть не улыбнулась. Не улыбнулась.</p><p>— За тёлкой вы бы сами не поехали, — сказала она. — Что вам нужно?</p><p>— Человек, который знает тропы за кордоном и понимает по-немецки.</p><p>— И вы приехали к дочери человека, у которого родня за кордоном. — Она подождала. — Вы спросите прямо или будете ходить вокруг, как ваши казаки вокруг хлева?</p><p>— Спрошу прямо. Кому вы передаёте то, что видите на этой дороге?</p><p>— Никому. — Она не отвела глаз. — Теперь и я спрошу прямо. Вы приехали за проводником или за моим отцом?</p><p>— За проводником. Отца я в глаза не видел.</p><p>— Русские офицеры про немецкую родню просто так не спрашивают.</p><p>— Я про родню и не спрашивал. О ней мне доложили первой, о тёлке — потом.</p><p>Остряков у ворот затянул подпругу так, что конь охнул.</p><p>Она спустилась на ступеньку, и мы оказались почти вровень.</p><p>— Если я соглашусь, условия будут мои. Казаки на наш двор не заходят. Про отца вы не спрашиваете. И когда идти, решаю я.</p><p>— Последнее не выйдет. Когда идти, решает война.</p><p>— Тогда пусть война вас и ведёт. — Она поднялась обратно. — Ответа сегодня не будет, ваше высокоблагородие.</p><p>В ту же ночь я повёл сотню на последний выход недели — за Мышинец, на лесную дорогу от границы. Ту самую, у которой стояло имение. Свой запрет ходить к Мышинцу я снял сам: школе нужна была граница. Учебных патронов у меня не было, граница была настоящая, и засаду я ставил настоящую. Экзаменом было пролежать в ней до утра так, чтобы дорога нас не услышала.</p><p>Перед выходом я сказал при всех: место сбора — опушка, где дорога от имения входит в лес; там Ланской с коноводами, конями и вьюками, сапёр с запалами при нём; связной к Ланскому — Остряков. К утру все на опушке. Кто отстанет — идёт на хутор сам и никого не ищет. За хутор отвечает Дягилев: не вернёмся к полудню — отправит в штаб армии донесение, которое я ему оставил. С ним остались рыжий с примотанной рукой и обозные с Зубовым.</p><p>В той жизни я бы в любую минуту нажал тангенту и спросил хутор, как там. Здесь Дягилев узнает, как у нас, к полудню — или не узнает вовсе.</p><p>Место я выбрал ещё на второй ночи, когда мы прошли эту дорогу цепью. Поворот; по одну сторону сосны, лечь есть где; по другую — канава и частый ельник, сквозь который конному не продраться. В ельнике сотня тогда оставила на сучьях полрукавов и запомнила его навсегда.</p><p>Цепь легла в соснах, на расстоянии руки друг от друга. От поворота — пятёрки Бирюка, к границе — пятёрки Горбаня, я посередине. Стреляют только старшие пятёрок и только через дорогу, поверх голов, в ельник. Вдоль дороги не стреляет никто: там свои. Бирюк останавливает голову, Горбань закрывает хвост, середина берёт коней сбоку — как показывал Бирюк. Без моего знака не начинать.</p><p>Лежали долго. Сосед дышал в рукав, чтобы не было слышно.</p><p>Знак пришёл от Горбаня: два коротких рывка за рукав. Конные. Этот знак мы выучили последним.</p><p>Я прислушался. Копыта шли шагом, со стороны границы, негусто. Не эскадрон — разъезд, человек шесть-восемь. Чей, я понял, когда головной поравнялся со мной: всадник вполголоса бросил что-то через плечо, и это был немецкий. Слов я не разобрал. Хватило языка.</p><p>Я дважды сжал локоть соседу со стороны Бирюка: берём. Знак ушёл по цепи к повороту. Головной ехал туда же, шагом, и знак обгонял его на двух-трёх человек.</p><p>Под третьим всадником конь шарахнулся от сосен — учуял. Всадник осадил его и окликнул передних.</p><p>— Стой! — гаркнул у поворота Бирюк.</p><p>Его старшие ударили поверх голов, в ельник. Головной конь взвился. Кто-то из немцев крикнул — коротко, приказом, и разъезд стал поворачивать назад, к границе.</p><p>Сзади, у Горбаня, тоже ударили в ельник. На дорогу вышли его пятёрки: хвост закрыт.</p><p>Один немец бросил коня через канаву. Конь сунулся грудью в ельник и встал. Всадника вынесло из седла в канаву.</p><p>Середина поднялась.</p><p>Казак передо мной выскочил к коню сбоку, схватил повод у самых удил и завернул коню голову к себе. Конь заплясал на месте, но на дыбы не встал. Второй казак сдёрнул всадника за ногу.</p><p>Прямо на меня, в сосны, выехал тот, что кричал приказ. В руке у него вспыхнуло, щёлкнуло по сосне у меня над головой.</p><p>Я выстрелил в коня — за ухо. Конь рухнул на бок, и немца придавило за ногу. Пистолет он выронил. Я подобрал пистолет и сунул в карман.</p><p>Стрельба кончилась так же сразу, как началась. Немцы стояли на дороге, держа руки на виду; их коней держали казаки из середины. Немца из канавы двое из пятёрок Горбаня вытащили за шиворот.</p><p>Бирюк у поворота поднял кулак над плечом — и его пятёрки замерли, где были. Этот знак он подал сам. Я его не просил.</p><p>— У меня все целы, господин капитан, — сказал Бирюк, подходя.</p><p>— У меня тоже, ваше высокоблагородие, — отозвался с дороги Горбань.</p><p>Остряков побежал на опушку. Ланской привёл коней быстрее, чем я ждал. Трофейного немецкого он взял в повод сам — тот всё норовил наступить ему на сапог и наконец наступил.</p><p>— Чтоб тебя на желатин выварили, — сказал Ланской коню и повёл его дальше.</p><p>Старшего разъезда вытащили из-под убитого коня. Ступить на ногу он не мог; его посадили на трофейного, двое поддерживали с боков. Сумку его я снял сам и повесил себе на плечо. Немецкие бумаги я читал через слово, а переводчик от меня ушёл.</p><p>Пока пленных сажали на коней, я думал о том, что дорога, по которой шёл разъезд, вела мимо имения Мацкевичей.</p><p>Утром мы шли назад той же дорогой. Пленные ехали в середине колонны со связанными руками, их коней казаки вели в поводу.</p><p>У ворот имения стояла дочь Мацкевича. Смотрела она не на немцев, а на казаков — от головы колонны до хвоста.</p><p>Когда я поравнялся с воротами, она сказала:</p><p>— На два слова, ваше высокоблагородие.</p><p>Я спешился и отдал повод Острякову. Она отошла к самому забору, подальше от колонны, и подождала меня.</p><p>— Вчера вы спросили, зачем мне ваша фамилия.</p><p>— Вы ответили: чтобы знать, на кого жаловаться.</p><p>— Я ответила не всё.</p><p>Колонна шла мимо нас. Она подождала, пока проедут пленные.</p><p>— Немецкий офицер расспрашивал о вас у отца. Называл по фамилии.</p></section><section><title><p>Глава 13. «Удвоенный караул»</p></title><p>Вчера на крыльце дочь Мацкевича повторила мою фамилию одними губами. Теперь я знал, где она слышала её до меня.</p><p>— Какой офицер? Когда он был у вас?</p><p>— Про отца вы не спрашиваете.</p><p>— Ваших условий я не принимал.</p><p>— А я к вам не нанималась, ваше высокоблагородие.</p><p>Она ушла в дом и тихо закрыла за собой дверь — хуже, чем если бы хлопнула. Остряков подвёл мне коня, и колонну мы догоняли рысью.</p><p>Дорогу мимо имения я с того утра для сотни закрыл. Бирюк выслушал и сплюнул.</p><p>— Неделю её учили, господин капитан.</p><p>— Немецкий офицер, который знает мою фамилию, разговаривал с Мацкевичем. Дорогу мимо имения он, может быть, знает не хуже нас. Проверять это сотней я не стану.</p><p>Пленных Дягилев переписал, и казаки Бирюка повезли их в штаб армии вместе с донесением. Сумку их старшего я в тот же вечер разобрал через слово. Моей фамилии в ней не нашлось, остальное ждало переводчика. Переводчиков у меня теперь не было ни одного.</p><p>Шамраев дал мне две недели, чтобы прекратить военные перевозки между Ортельсбургом и Пассенгеймом. Первую я отдал школе. Прежде чем вести сотню к линии, линию надо было увидеть. На карте посреди леса за кордоном стоял железнодорожный разъезд — кружок на линии, где расходятся поезда. Туда я и пошёл смотреть следующей ночью — пешком, с Горбанем и лучшей его пятёркой. Старшим в ней был сутулый молчун, который в школе первым выучил все мои знаки. Самым молодым — казак с серебряным кольцом в ухе; в пятёрке его звали Серьгой.</p><p>Днём я отвёл старшего в дом, к фельдшеру. Фельдшер, немолодой и лысый, сидел на лавке возле рыжего и смотрел, как тот шевелит пальцами примотанной руки. До сих пор сотня звала его к потёртостям да к животам.</p><p>— Дайте ему перевязочного, — сказал я. — На одну тяжёлую рану.</p><p>Фельдшер посмотрел на старшего, потом на меня.</p><p>— Тяжёлого везите ко мне, ваше высокоблагородие. Я и перевяжу.</p><p>— К вам его повезут через сутки. Если довезут.</p><p>— Бинтов у меня до Остроленки. Не на всю войну.</p><p>— На всю войну я и не прошу. На одну ночь за кордоном.</p><p>Фельдшер открыл свой ящик, отобрал бинты, подумал и положил ещё. Завернул в чистую тряпицу, перетянул бечёвкой и подал старшему, а не мне.</p><p>— Чего не изведёшь — назад.</p><p>Старший сунул свёрток за пазуху и кивнул. Больше двух слов подряд я от него пока не слышал.</p><p>В разведбате перевязочный пакет лежал в кармане у каждого, и перед выходом я проверял их сам. На всю группу теперь был один свёрток, и тот за пазухой у старшего.</p><p>Коней оставили на своей стороне, на опушке у кордона, при Ланском и коноводах. Довёл нас туда Остряков: дальше своей стороны его знание не шло.</p><p>На опушке я сказал так, чтобы слышали все:</p><p>— Наткнёмся на немцев — не воюем. Раненого несут двое, старший пятёрки прикрывает, веду я. Горбань с одним казаком остаётся и сутки смотрит, что немцы станут делать у линии. Потом — к коням.</p><p>Горбань, долго не выбирая, ткнул пальцем в одного из пятёрки. Тот кивнул.</p><p>— Прапорщик, ждёте нас до второго утра. Не придём — ведите коней на хутор. Двух коней с коноводом держите здесь для Горбаня, сколько бы он ни ходил.</p><p>— Слушаю, господин капитан.</p><p>Ланской посмотрел на пятёрку, потом на коней, которых ему опять оставляли, и больше ничего не сказал.</p><p>Без Яна лес за кордоном оказался совсем другим лесом. Немцы порезали его просеками на ровные клетки, как тетрадный лист. Просеки шли прямо, одна как другая, а на моей карте весь этот лес был пустым местом между двумя дорогами. На перекрёстках просек стояли столбики с цифрами. Лесничему они сказали бы, где он. Мне они сказали только, что здесь я уже был: семёрку я встретил дважды. Компас знал, где север. Где мы, он не знал.</p><p>В той жизни надо мной висели спутники, и всё равно в чужих горах мы брали проводником местного пастуха: спутник видит гору, пастух — тропу. Здесь у меня не было ни того ни другого.</p><p>Ночью просеку перерезало болото, которого на карте не было. Мы обходили его, держа по левую руку, так долго, что мой счёт шагов кончился раньше болота. Старший пятёрки дважды останавливался и смотрел на меня. Спрашивать он не спрашивал — по-моему, из жалости. Знаки по цепи доходили до хвоста целыми; хоть что-то в эту ночь шло так, как задумано.</p><p>Линию мы нашли утром, и не там, где я её ждал. Насыпь, рельсы, по обе стороны вырубка. Я посмотрел в бинокль вдоль насыпи, в одну сторону и в другую: рельсы сходились в нитку, а ни платформы, ни караульного дома видно не было. Обходя болото, мы забрали вправо; значит, разъезд, если карта не врёт, левее. Я повёл группу налево вдоль линии, лесом, шагах в ста от насыпи. Насыпь шла у нас по правую руку, по левую тянулся ельник, частый, как щётка.</p><p>Старший пятёрки шёл первым. Он поднял кулак над плечом и сразу положил ладонь к земле. Мы легли.</p><p>Впереди между соснами шли немцы. Не по насыпи — лесом, редкой цепью, с десяток человек, винтовки наготове. Так не гуляют. Так ищут.</p><p>Цепь тянулась от насыпи в лес глубже, чем лежали мы, и левым от нас краем заходила к ельнику — туда, откуда мы пришли и куда нам было уходить.</p><p>Я тронул Горбаня и показал: два пальца к глазам, потом на тот край. Горбань понял больше, чем было в знаке, и пополз влево. Казак, которого он выбрал на опушке, — за ним.</p><p>Ближний к нам немец остановился. Посмотрел на сосну, за которой лежал Серьга, и вскинул винтовку.</p><p>Выстрелили они с Серьгой разом. Немец сел в траву. Серьга перевернулся на бок и схватился за ногу.</p><p>Цепь легла. По соснам над нами защёлкали пули.</p><p>— Твою ж мать, — сказал Серьга сквозь зубы. — В ногу, ваше высокоблагородие.</p><p>Я подполз к нему. Пуля вошла в бедро выше колена, штанина быстро темнела. Я отстегнул ремень от его винтовки и перетянул ногу выше раны. Серьга шипел и не мешал.</p><p>Слева, от выворотня у края ельника, ударил Горбань — два выстрела во фланг цепи, потом ещё два. Немцы на том краю залегли и стали поворачиваться к нему. Нашу дорогу назад они больше не закрывали.</p><p>Немцев было больше, на выстрелы к ним скоро прибегут свои, а за нами лежал лес, в котором мы ночью заблудились. Держаться здесь было не за что.</p><p>— Несите! — сказал я. — В ельник, глубже, и там ждать меня. Старший — за ними.</p><p>Двое из пятёрки подхватили Серьгу под мышки и поволокли в ельник. Старший отходил за ними, пятясь и стреляя по цепи. Стрелял он редко и каждый раз от другой сосны; этому его учил не я. Я остался за сосной.</p><p>Револьвер на сотню шагов — игрушка, и по цепи я не стрелял. Я смотрел, как она работает. Немцы пошли вперёд перебежками, по двое, пока другие били по соснам. Своё дело они знали.</p><p>Когда первые добежали до наших сосен, я был уже в ельнике. Один сунулся за нами в лапник. Я выстрелил в него шагов с двадцати. Он упал за ёлку и закричал. Его соседи легли у края ельника и стали бить по ельнику на звук.</p><p>Сквозь нижние ветки мне были видны те, кто лежал у края, и насыпь за ними. По насыпи бегом шли ещё немцы — оттуда, куда я вёл группу. Впереди бежал офицер.</p><p>Я поднял бинокль.</p><p>Узкое лицо. Густые тёмные брови. На переносице небольшой излом.</p><p>Офицер остановился на насыпи и что-то крикнул тем, кто лежал у ельника. Стрельба в лес кончилась. Тогда он поднял бинокль сам и повёл им по ельнику, медленно, от края к краю. На мне он задержался или прошёл мимо — я не понял.</p><p>Двоих он отправил бегом назад вдоль линии. Остальных развёл по краю леса, лицом к нам, и в ельник не пустил ни одного. Чащу он не прочёсывал. Он охранял линию. И теперь знал, с какой стороны к ней ходят.</p><p>Тот ли это, что спрашивал обо мне у Мацкевича, я не знал. Лицо я запомнил.</p><p>Слева Горбань выстрелил ещё раз и замолчал. Так и было уговорено: к нам он не отходил. Он пропадал.</p><p>Старший пятёрки ждал меня у края, пока я не прошёл мимо, и только тогда двинулся следом. Своих мы догнали в глубине ельника, в низинке за поваленной елью. Носильщики положили Серьгу на хвою и сели рядом, хватая ртом воздух. Позади было тихо: никто не ломился за нами по лапнику, и по ельнику больше не стреляли.</p><p>Ремень на бедре держал, но штанина до самого сапога была мокрая. Серьга лежал серый лицом и смотрел вверх, на ветки.</p><p>— Перевязочное, — сказал я старшему.</p><p>Он вытащил из-за пазухи свёрток фельдшера, отдал мне и, не дожидаясь слова, ушёл назад, к краю, под нижние ветки: смотреть и слушать за всех.</p><p>Одного из носильщиков, широкого бородатого казака, которого в пятёрке звали Фомичом, я посадил держать Серьге ногу. Штанину я распорол ножом. Первое полотно промокло сразу. Я наложил сверху ещё и забинтовал туже. Пятно на бинте перестало расти.</p><p>Тогда я распустил ремень.</p><p>Мы с Фомичом смотрели на повязку, Серьга — на нас. Сквозь бинт проступило ещё немного и больше не прибавлялось.</p><p>Ремень я пристегнул обратно к его винтовке. Фомич уже продевал рукава своей шинели на две винтовки.</p><p>— Фельдшер спросит, куда всё извели, — сказал Серьга.</p><p>— Покажешь.</p><p>— Видали, за чем ходили, ваше высокоблагородие?</p><p>— Видал, кто там хозяин.</p><p>Старшего я забрал от края сам. Позади было пусто.</p><p>Я пошёл первым, с компасом, назад — тем путём, каким мы пришли: другого через этот лес я не знал. Болото теперь лежало по правую руку, и мы уже знали, что оно длинное. Носилки меняли без команды, и я брал их в свой черёд. На кочках Серьга шипел сквозь зубы, и несущие сбавляли шаг. На привалах я смотрел повязку: держала. Под конец ночи носилки взяли мы со старшим пятёрки, и Серьга сообщил, что теперь его несёт начальство, теперь он доедет.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К коням мы вышли на второе утро. Ланской увидел носилки издали и сам повёл навстречу коня под Серьгу. Что случилось, спрашивать он не стал. Спросил, где Горбань.</p><p>— Смотрит, — сказал я.</p><p>Острякова я погнал вперёд, на хутор: пусть фельдшер ждёт. Серьгу посадили в седло, и до хутора его везли шагом; двое ехали по бокам и держали его под руки.</p><p>Фельдшер ждал у крыльца с засученными рукавами. Он посмотрел на повязку, потом поднял глаза на старшего пятёрки.</p><p>— Назад, гляжу, ничего не принёс.</p><p>— Не осталось.</p><p>Фельдшер хмыкнул и велел снимать. От обоза уже шёл Зубов. Он подставил плечо, и вдвоём с фельдшером они сняли Серьгу с седла и занесли в дом. Уложили на лавку рядом с рыжим. Рыжий подвинулся и придержал здоровой рукой примотанную. Зубов сходил к обозу, принёс свёрнутый потник и подсунул Серьге под ногу. Сбрую он шил и людей укладывал одинаково: основательно и молча.</p><p>— Ваше высокоблагородие, — сказал фельдшер, не оборачиваясь от лавки, — дальше я сам.</p><p>Я вышел и увёл остальных.</p><p>Острякова я в тот же час, не дав ему расседлать, послал в имение за ответом госпожи Мацкевич: на двор не заходить, ждать у ворот.</p><p>— А ежели она опять скажет, что ответа нет, ваше высокоблагородие?</p><p>— Спроси, когда будет.</p><p>Он вернулся к вечеру. Барышни дома не было, когда будет — работник у ворот не знал.</p><p>Горбань вернулся на другой день к вечеру, со своим казаком и с коноводом, который ждал их на опушке. У коновязи Ланской принял у него повод. От дома подошёл Бирюк.</p><p>— Ну? — спросил я.</p><p>— Ночью перешли насыпь, с той стороны и лежали. — Горбань стянул шапку и вытер лоб рукавом. — Разъезд как разъезд. Платформа, караульный дом. С утра у них на постах стояло по одному. Потом пришёл поезд, из вагона полезли солдаты. Теперь на каждом посту двое, и по линии ходят в обе стороны. А на платформе пулемёт. Шпалами обложили, глядит в наш лес.</p><p>— Вас видели?</p><p>— Кабы видели, ваше высокоблагородие, я б тут не стоял.</p><p>— Кто ставил?</p><p>— Офицер ихний. Сам ходил, сам показывал. Тот, что тогда на насыпи был.</p><p>— Какой из себя?</p><p>— Худой с лица. Брови — во. — Горбань провёл пальцем над своими. — Нос кривоват. Толковый, сукин сын.</p><p>— Закрыл он разъезд, — сказал я. — Чисто закрыл.</p><p>Ланской так и стоял с поводом в руке.</p><p>— Господин капитан, разрешите. — Он шагнул ко мне, и конь потянулся за ним. — Если караул удвоили, значит, ждут, что мы придём смотреть ещё раз. А мы придём не смотреть. Ночью, сотней, с двух сторон, как у поворота за Мышинцем. Пулемёт у них один, а нас… — Он оборвал себя и сказал короче: — Разрешите взорвать всё к чертям.</p><p>— Что — всё?</p><p>— Разъезд. Платформу. Пулемёт вместе со шпалами.</p><p>— А поезд?</p><p>— Какой поезд, господин капитан?</p><p>— Нам велено прекратить перевозки, прапорщик, а не испортить разъезд. Когда по этой линии идёт поезд? Что в нём везут?</p><p>— Не знаю. Узнаем на месте.</p><p>— На месте вы узнаете, куда бьёт пулемёт. Горбань это уже узнал. Вслепую под пулемёт я сотню не поведу. А рельс немцы сменят раньше, чем Шамраев дочитает моё донесение о подвиге.</p><p>— Тогда мы ничего не сделаем.</p><p>— Тогда мы не сделаем глупости.</p><p>— Разрешите мне одному. — Ланской заговорил быстрее. — С двумя казаками, ночью, к рельсам, подальше от разъезда, где караула нет. Никакого пулемёта…</p><p>— И утром немцы поймут, что мы приходили не смотреть. Пулемёт встанет на каждом мосту и на каждом переезде, а к линии не подойдёт уже никто: ни вы, ни сотня. Один рельс, прапорщик, за всю линию.</p><p>— Хотя бы один, господин капитан.</p><p>— Нет.</p><p>Бирюк до сих пор молчал. Теперь он поскрёб подбородок.</p><p>— Вы, прапорщик, туда как к девке собрались — тихо да затемно. А там отец уже проснулся. И с пулемётом.</p><p>Горбань фыркнул. Ланской покраснел до ушей.</p><p>— Я в сотню не коней водить ехал, господин капитан.</p><p>— Ваши кони довезли Серьгу до хутора. Без них его несли бы до сих пор.</p><p>— Это не то.</p><p>— Это именно то.</p><p>— Слушаю, господин капитан. — Ланской вытянулся, будто перед ним был не я, а устав. — Разрешите узнать, что предпримет сотня.</p><p>— Найдёт того, кто видит эту линию каждый день.</p><p>— Таких у нас нет, господин капитан.</p><p>Он посмотрел на повод у себя в руке, словно это повод был во всём виноват.</p><p>— Чтоб их танином выдубило вместе с пулемётом, — сказал он и повёл коня к конюшне.</p><p>До срока Шамраева оставалось три дня, и прапорщик был прав: таких у нас не было.</p><p>Ночью меня поднял часовой.</p><p>— Ваше высокоблагородие, там барышня. Одна, верхом. Вас спрашивает.</p><p>Дочь Мацкевича стояла у колодца и держала повод сама: казаку, который хотел его принять, не отдала.</p><p>— Ваш человек был у нас позавчера, — сказала она. — Меня не было дома.</p><p>— Теперь вы здесь. Ночью и одна. Казакам на ваш двор нельзя, а вам на наш, выходит, можно?</p><p>— Я не за тёлкой приехала. Вы хотели ответа. — Она перехватила повод короче. — Проводником я с вами не пойду.</p><p>— Тогда зачем вы приехали, госпожа Мацкевич?</p><p>— С вами будет говорить один человек. Войцеховский.</p><p>— Кто такой Войцеховский?</p><p>— Тот, кто будет с вами говорить. Остальное он скажет сам. Или не скажет.</p><p>— О чём говорить?</p><p>— Он велел передать: о том, что ходит по линии на Пассенгейм.</p><p>Про линию я не говорил ни ей, ни кому-нибудь у её ворот.</p><p>— Немецкий офицер расспрашивал обо мне у вашего отца, — сказал я. — Через несколько дней вы приезжаете ночью и зовёте меня к человеку, о котором я знаю одну фамилию, говорить о том, чего я вам не называл. На что это похоже, госпожа Мацкевич?</p><p>— На ловушку. — Глаз она не отвела. — На вашем месте я подумала бы то же самое.</p><p>— А на своём?</p><p>— На своём я здесь.</p><p>— Откуда Войцеховский знает обо мне?</p><p>— О вас знает вся округа, ваше высокоблагородие. О тёлке — тоже.</p><p>— Кто вы, госпожа Мацкевич?</p><p>— Вам что сейчас нужнее, ваше высокоблагородие: кто я или что ходит по линии?</p><p>Три дня. Один пулемёт на платформе и один офицер, который не тратит патронов зря.</p><p>— Линия.</p><p>— Тогда не спрашивайте лишнего.</p><p>— Пусть Войцеховский приходит сюда.</p><p>— Сюда он не придёт.</p><p>— Тогда пусть скажет вам, а вы передадите.</p><p>— Мне он не скажет.</p><p>— Ваш отец знает, что вы здесь?</p><p>— Про отца вы не спрашиваете. — Она помолчала. — Отец знает, что я сплю.</p><p>Ей было двадцать четыре года. Она стояла ночью одна посреди казачьего двора, а её отца немецкий офицер расспрашивал обо мне по фамилии.</p><p>— Место назначу я. Со мной будут мои казаки. А вы останетесь дома.</p><p>— Ответьте отдельно, ваше высокоблагородие. Вы пойдёте?</p><p>— Пойду.</p><p>Она кивнула и намотала повод на руку.</p><p>— Войцеховский будет говорить только при мне. И только сегодня.</p></section><section><title><p>Глава 14. «В штатском»</p></title><p>— Сегодня уже началось, госпожа Мацкевич. Где он будет?</p><p>— Там, куда я вас отведу. — Повод она так и не отдала. — Казаков не будет. Мундира тоже.</p><p>— Одного казака. До кордона.</p><p>— Ни одного. Он увидит казака и уйдёт.</p><p>— А если ждать нас будет не он, а тот, кто расспрашивал обо мне вашего отца?</p><p>— Тогда вам и сотня не поможет.</p><p>— А в чём мне идти? В исподнем?</p><p>Она отвязала от седла узел и сунула мне в руки. Я-то думал, она возит в нём хлеб. В узле оказались пальто, картуз и суконные штаны, вытертые на коленях.</p><p>— Чьё это?</p><p>— Про это вы тоже не спрашиваете.</p><p>Спрашивать я и не стал. Пальто шили на человека пониже меня и пошире.</p><p>Офицера в мундире за кордоном берут в плен. Того же офицера в пальто вешают как шпиона, и разговор с ним короткий. Узел она собрала дома, до того как услышала от меня «пойду».</p><p>Бирюка я поднял сам. Он вышел на крыльцо, на ходу застёгиваясь, посмотрел на неё у колодца, потом на узел у меня под мышкой.</p><p>— Остаёшься за старшего. Не вернусь к следующей ночи — Дягилев везёт в штаб армии донесение. Сейчас напишу.</p><p>— А Горбаню что сказать, господин капитан?</p><p>— Утром скажешь.</p><p>— Он меня утром за это и зарежет.</p><p>— Потому и утром. Ночью он пошёл бы со мной.</p><p>Донесение я написал в доме, на подоконнике, в три строки: куда ушёл, с кем и зачем. Там же переоделся. Всё, что делало меня капитаном, кроме револьвера и компаса, сложил в сумку и отдал Бирюку. Он принял её на руки и подержал на весу, будто прикидывал, что из этого придётся хоронить.</p><p>Компас я сунул во внутренний карман. В том лесу я уже раз ходил кругами с компасом в руке, а без него не хотел и пробовать.</p><p>Дорогу мимо имения я закрыл для сотни, не для себя. До имения мы ехали рысью и молча. Раз она обернулась — проверить, еду ли я. Коней она завела в конюшню сама, работника не будила. У ворот, уже пешком, она увидела, как я перекладываю револьвер за пояс, под пальто.</p><p>— Револьвер оставьте здесь.</p><p>— Нет.</p><p>— Найдут — повесят.</p><p>— Найдут меня — повесят и без него. С ним хоть не сразу.</p><p>Она подумала.</p><p>— Тогда держите его так, чтобы не нашли.</p><p>Дорога от имения вошла в лес — тот самый, на опушке которого сотня собиралась на выходы. Скоро дочь Мацкевича свернула с дороги на тропу, с тропы — на другую, ещё уже. Шла быстро и ни на одной развилке не остановилась. Я пробовал запоминать повороты, потом бросил и стал смотреть ей в спину: другой приметы у меня на этих тропах не было.</p><p>— Откуда вы их знаете?</p><p>— До войны мы ездили к родне.</p><p>— Тропами?</p><p>— Дорогой. Тропами я ходила сама. — Она переступила корень, не глядя под ноги. — Теперь о деле. Говорите через меня. Его не перебивайте. Не спрашивайте, откуда он знает.</p><p>— А если мне нужно знать, откуда?</p><p>— Тогда он замолчит, и вы не узнаете ничего.</p><p>— Это его условие или ваше?</p><p>— Моё.</p><p>Где кончилась наша сторона, я бы не сказал. Она перешагнула канаву, в которой стояла вода, и, не оборачиваясь, бросила:</p><p>— Теперь мы в Германии.</p><p>В той жизни граница была шлагбаумом и окошком, где ставят печать. Здесь — канавой в один шаг. Пальто висело на плечах мешком, рукава кончались выше запястий, и руки я держал в карманах.</p><p>Потом была дорога. Перед ней она легла в канаву и долго слушала, а меня положила рядом. Перешли мы её не останавливаясь, и снова пошёл лес.</p><p>Сарай стоял на краю покоса, задней стеной к лесу, воротами к другой дороге. За ней, по её словам, до линии было с полверсты. Меня она оставила в ельнике, а сама обошла сарай кругом и только потом махнула рукой. Внутри пахло сеном и мышами. К сеновалу вела лестница. Мы поднялись. Лестницу я втащил наверх и положил вдоль края.</p><p>— Зачем? — шёпотом спросила она.</p><p>— Стоит лестница — значит, кто-то лазит наверх. Нет лестницы — и лазить некому.</p><p>— Вы всегда так?</p><p>— Когда есть время.</p><p>Мы легли в сено у задней стены. Ложась, я ощупал стену. Доска у самого угла держалась на одном гвозде. Полезут наверх — первая пуля тому, кто полезет, доску каблуком, и в лес: она первой, я за ней.</p><p>Она заговорила раньше меня, тихо и быстро, будто читала по списку:</p><p>— Если нас найдут, вы мой работник. Немой.</p><p>— Почему не глухой?</p><p>— Глухого проверяют: кричат в спину. Немому довольно молчать. Вы умеете молчать, ваше высокоблагородие?</p><p>— Не пробовал.</p><p>— Попробуйте сейчас.</p><p>В той жизни это называлось легендой. Слово я оставил при себе.</p><p>— Войцеховский придёт сюда?</p><p>— Михал придёт утром.</p><p>— Михал — это Войцеховский?</p><p>— Для вас — Войцеховский.</p><p>Шаги я услышал раньше голосов. По дороге шли несколько человек, не в ногу и не таясь. У сарая шаги кончились.</p><p>Она нашла в сене моё запястье и сжала. Правую руку я держал под пальто, на револьвере.</p><p>Ворота внизу заскрипели. Я взвёл курок под пальто, придерживая курок пальцем, чтобы не щёлкнул. Кто-то вошёл на ток и громко спросил что-то по-немецки. Ему никто не ответил. Внизу зашуршало: он ворошил сено штыком и дважды попал в доску прямо под нами.</p><p>Наверх он не полез: лестницы внизу не было.</p><p>Он вышел, ворота оставил открытыми. Немцы сели снаружи под стеной у ворот. Кто-то выбил трубку о сапог, сквозь щели потянуло табаком. Говорили они негромко и долго. Я понимал одно слово из десяти. Она понимала все, и по тому, как она держала моё запястье, я знал, о чём у ворот речь. Когда говорили о пустом, она держала его легко. Дважды она сжала его так, что я перестал дышать.</p><p>Шевельнуться значило зашуршать сеном. Я не шевелился. Шевельнулась она: положила голову мне на плечо и так осталась.</p><p>Потом у ворот встали. Кто-то засмеялся, и шаги ушли по дороге дальше, в ту сторону, куда патруль и шёл. Курок я спустил так же медленно, как взводил.</p><p>— О чём они? — спросил я, когда шагов не стало слышно.</p><p>— На днях у линии стреляли. Русские приходили из леса. — Она говорила мне в плечо, шёпотом, слово за словом. — Теперь велено ходить и ночью, и заглядывать в сараи. Один сказал, что русские дураки, если полезут ещё. Другой — что дураки те, кто велел ходить.</p><p>Она не отодвинулась. Нашла губами мой висок, потом рот. Я ответил — на один вдох. Потом отодвинулся. Первым.</p><p>Ей было двадцать четыре. Моя дочь там, куда я так и не перезвонил, была старше. Сказать это было некому — ни ей, ни кому-нибудь в этом веке.</p><p>— Почему? — спросила она.</p><p>— Нельзя.</p><p>— Кому нельзя?</p><p>— Мне.</p><p>— Это не ответ. Ответьте отдельно: вы не хотите — или вам нельзя?</p><p>— Нельзя.</p><p>— Кто вам запретил?</p><p>— Я.</p><p>Она помолчала.</p><p>— Вы опять решили за меня, ваше высокоблагородие. У колодца решили, что мне надо сидеть дома. Теперь — это.</p><p>— За себя.</p><p>— За себя вы решили, когда надели это пальто. Вы думаете, я позвала вас сюда за этим?</p><p>— Я думаю, что вы позвали меня к Войцеховскому.</p><p>— К Войцеховскому. А это я решила здесь. Сама.</p><p>Ответить на это мне было нечем, и я не ответил.</p><p>— Вы даже не спросили, как меня зовут.</p><p>— Не спросил.</p><p>— Вот и не спрашивайте. — Она отвернулась к стене. — Спите. Михал придёт, когда кончится ночь.</p><p>Спать я не стал. Лежал и злился — не на неё. На себя: за то, что отодвинулся, и за то, что не сразу.</p><p>Ещё раз по дороге прошли шаги — в обратную сторону, не останавливаясь. Мы оба замерли. Моего запястья она на этот раз не тронула.</p><p>Ночь кончилась, и Войцеховский пришёл — один. Он остановился в открытых воротах и негромко позвал:</p><p>— Ирена.</p><p>Так я узнал её имя — от него.</p><p>Я спустил лестницу, и мы слезли. В воротах стоял человек в рабочей куртке, с рыжеватыми усами и широкой переносицей. Прежде чем заговорить, он отряхнул колени от дорожной грязи и одёрнул куртку — в чужом сарае, перед чужим человеком, будто сейчас начнётся смена.</p><p>Того, кто видит эту линию каждый день, я накануне вечером обещал найти. Нашла его она.</p><p>Говорил он по-польски. Ирена переводила сразу, почти не отставая, и скоро я слышал его уже её голосом.</p><p>— Он спрашивает, вы ли капитан Рожнов.</p><p>— Я.</p><p>— Он говорит: придёт капитан сам — он будет говорить. Пришлёт человека — не будет. Он думал, вы пришлёте.</p><p>— Посылать мне было некого. Дорогу к нему знает только она.</p><p>Ирена перевела. Войцеховский оглядел моё пальто — от картуза до сапог. На сапогах задержался. Сапоги были мои.</p><p>Потом он заговорил снова, обращаясь к ней.</p><p>— Завтра в сумерках придёт эшелон, — перевела Ирена. — С боеприпасами.</p><p>— Снаряды?</p><p>Ирена перевела, и он ответил сразу.</p><p>— Он говорит, что сказал «боеприпасы». Так написано. Ящиков он не открывал.</p><p>Подосланный сказал бы «снаряды» сам, да ещё и калибр бы назвал.</p><p>— Где написано?</p><p>Ирена посмотрела на меня. Её условие я помнил, и она видела, что помню. Перевела всё-таки.</p><p>— В бумаге, которую он видел по службе. — Ирена дослушала. — Больше о бумаге он говорить не будет.</p><p>— По линии на Пассенгейм?</p><p>— Да.</p><p>— Сколько вагонов?</p><p>— Он говорит: эшелон ещё не пришёл. Считать вагоны будете вы.</p><p>Теперь спрашивал он.</p><p>— Он спрашивает, что вы сделаете с эшелоном.</p><p>— То, за что меня повесят уже не за пальто.</p><p>Ирена перевела. Войцеховский усмехнулся в усы — в первый раз.</p><p>— У линии командует офицер. Худой, брови густые, нос с изломом. Кто он?</p><p>— Это я переводить не буду, — сказала Ирена.</p><p>— Почему?</p><p>— Потому что вы спрашиваете о другом. Я вела вас не за этим.</p><p>— Тогда спросите о другом. Почему он рассказывает про эшелон мне?</p><p>Войцеховский ответил одним словом. Ирена перевела не сразу.</p><p>— Он говорит это не вам. Мне.</p><p>Войцеховский спросил у неё ещё что-то, глядя на меня. Она ответила, не глядя на меня.</p><p>— Что он спросил?</p><p>— Ручаюсь ли я за вас.</p><p>— И что вы ответили?</p><p>— Что привела вас сюда.</p><p>Войцеховский кивнул, сказал последнее — Ирена перевела: «Меня вы не видели», — снял с рукава травинку и ушёл по дороге, по той самой, по которой ночью ушёл патруль.</p><p>— Госпожа Мацкевич.</p><p>Что сказать дальше, я не придумал, и она ждать не стала.</p><p>— Да, ваше высокоблагородие. — Она уже стояла в воротах. — Обратно так же: я говорю, вы молчите. И рук не показывайте. Руки у вас не работника.</p><p>Эшелон, сумерки, Пассенгейм. Проверить это можно было одним способом — завтра, на месте.</p><p>Обратно Ирена повела той же тропой. Мы обошли сарай и вошли в ельник, и тут сзади хрустнула ветка. Шёл один человек и не прятался. Я сунул руку под пальто и обернулся.</p><p>— Не доставай, — сказал Ян.</p><p>Он стоял на тропе шагах в десяти, с мешком за плечом — из мешка свисала заячья лапа, — и разглядывал моё пальто, как разглядывал когда-то мой компас: прикидывал цену.</p><p>— Ты откуда?</p><p>— С кордона. Ночью видел, как вы шли. Пошёл следом.</p><p>— А на кордоне ты ночью что делал?</p><p>— То же, что всегда. — Он поддёрнул мешок и затолкал лапу внутрь.</p><p>— И всю ночь шёл?</p><p>— Ночью вы в сарае сидели. Я — в канаве у дороги. Немцы у вас под стенкой тоже сидели. Долго.</p><p>Ирена посмотрела на него. Ян выдержал.</p><p>— Темно было, — сказал он. — Я ничего не видел.</p><p>— Вот и дальше не видь, — сказала Ирена.</p><p>Выходило, что всю ночь за мной ходил человек, а я его не слышал. Хорошо ещё, что этот.</p><p>— Зачем шёл?</p><p>— Вернуться хочу. Не задаром.</p><p>— В сотню?</p><p>— К тебе. В сотне у тебя Бирюк.</p><p>— Чего хочешь?</p><p>— Коней. Немецких. Из того, что ты у них возьмёшь.</p><p>— Я у них ещё ничего не взял.</p><p>— Возьмёшь. Ты затем и ходишь. — Он кивнул туда, где за ельником остался сарай. — Сколько, скажу, когда увижу, сколько взял.</p><p>— А если ничего не возьму?</p><p>— Тогда и мне ничего. И к тебе не вернусь.</p><p>Ирена коротко засмеялась — первый раз за всю дорогу.</p><p>Завтра к сумеркам мне надо было вывести сотню к линии, и не туда, куда смотрит пулемёт. Тот лес Ян знал по каждой канаве, а я в нём однажды уже заблудился.</p><p>— Договорились.</p><p>Ян кивнул, будто иначе и быть не могло, и поддёрнул мешок.</p><p>— Дальше веду я, — сказала Ирена.</p><p>— Веди. — Ян поправил мешок на плече. — Тропа у тебя хорошая. Ночью.</p><p>— Днём другой нет.</p><p>— Есть. Болотом, в обход дороги. К темноте выйдем.</p><p>— К темноте мне поздно, — сказал я.</p><p>Ян пожал плечами.</p><p>— Тогда веди. Я сзади, как шёл.</p><p>Дорога, которую мы ночью переходили, была пустая в обе стороны, до поворотов. Ян остановил нас в кустах.</p><p>— Дорогу перехожу один, — сказал он.</p><p>Он спустился в канаву. Как он перешёл, я не увидел; кусты на той стороне даже не качнулись.</p><p>Ползти за ним вдвоём я не стал. Двое, которые ползут через дорогу, — беглые, по ним стреляют. Двое, которые идут по дороге, — работник с хозяйкой, их спрашивают. Отвечать Ирена умела.</p><p>Ирена надвинула мне картуз пониже на глаза. Мы вышли из кустов и пошли через дорогу во весь рост. На середине из-за поворота вышел жандарм.</p><p>До него было шагов полтораста. Бежать — значило сразу стать теми, кто мы есть. Он махнул рукой, чтобы ждали, и мы остановились.</p><p>Шёл он не спеша — грузный, немолодой. Полтораста шагов он шёл долго, и я успел разложить всё, что было. Кобура на поясе у него расстёгнута, мой револьвер — за поясом под пальто. Ирена стоит на полшага впереди, между мной и им. До кустов на той стороне шагов двадцать, и в кустах лежит Ян. Помочь он может одним: не высовываться.</p><p>Жандарм заговорил с Иреной. Она ответила сразу и длинно, махнула рукой назад, туда, откуда мы шли, и засмеялась. Жандарм спросил что-то уже у меня. Я молчал и смотрел ему в пуговицы: работник начальству в глаза не смотрит. Ответила опять Ирена. Из всего, что она сказала, я узнал одно слово — то, о котором мы договорились в сарае.</p><p>Жандарм кивнул и перестал её слушать. Он смотрел на меня — на правую руку под полой пальто.</p><p>— Zeigen Sie mir Ihre Hände. Это я понял и без Ирены: он хотел видеть руки.</p><p>Под пальто — револьвер.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBjgEJAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+cNDvbK00u5huIbaR/vqJcttyQDtxkZOfbGOTzWV4gMU0UcqNIgRsLGy8qpPHPQYAHH15qMWUdsEnuLpJUlyCIpMMo9fU/gKz7sguqrcecgPynngcnFBERgRfM3s20Dpx37V0fh6BbrxFaQXNqX+0TrhEJDMu4D5TyR1J6c1zqSbIURIxIxkyy7eO3HrjIrpdHa8lvre8srqaCeONp/3bHfGEJJx34wfwpNmiF8QxeTr1zaaabmVBlVM5wzJklSewwCPbis2A2l9LHBkrhiXcHGT6en+NaHiG/nt9c85ZhJPENr7kBGQMde4Hb61z0kjPO7gkB2yw9aERL4hIEUOxY/KsnDA479RUjRSCXzlyw+/gnnGaitAJJcEHgZGOafcpMpXIYNtxnp+FDB7Fqzjlnv0Njaz3EpGTFHGzEeoA5OBVqHT9QuJ3gtLC6maPHnLFEzMh6cgDPX1q/4VvbFPC/iLSZr2Kxvr1bd7eaUEK6xyFniLKCV3ZRhnjMYB6itXwbqlnbQ+KrW/1WznnvY4khlunmRblhdRyM5ZfmHyqx5wenGTimnYDmrTT72YStbW13cCLHmeXCziPry3HHQ/lT7Wzv7xJHsrO4uljxkwws4GRnnA47/lXbfDHxFpehTXr3eqWuRq1jOksnmjzEiaUvIoUZLDcrKGHJIBB6VQ8K6ppcfhzXNPfUrWCS41O1ltGu3lRljRbgGXMX8S+Yh285OeDinzCaucpHaXk9tJcx21xJFGcSSLExROM8nHHFJFZXkqRtFZXUokcomyInewGSB6nHJA6V03hLxXH4c8GTmFoptUOrebFEzMNqNbSRNIVxhh8+NpI565Ga0fhvq2m29l4bivNYtLSSz1m6nlWbfwklvFGrZAIwWVgfTqeKSYjibaxv7xHe0sLq4jjOHaKFnVTgnkqDjgHr6UlvZ3k1o93HZXMlqmd0qRMVXAzycYHbqa6fwpe2Np4S1nSLrULO2vH1KBkMssoCBIbhGlUxZ3FGkUgHIPoa0/hzr2j6X4YktdQv47V2vLppBiTzViks2izGoBUsSduGyPp1BzAcJGw7Vcms7uESGW0nj8oqJN0ZXyyRkBs9Mjp61lAkxlfUYr03x54n0a/wBG1+x02+jl+03WnXCuVIa5eOB0lwSOFQlVAOM8sBzTTDY4aGKW4mSCCKSaVzhY413M30HU1IbG/NwbRbC6a5A3GFYWLgdckYyBgj86v/DXULXTfHWlX97cJbW0ErNLKwJC/I390E9SOgqTwJqdpp+oajNqdw3lPo13axhnYF2eIqkYYAkZJABxgU2wuY0EFxNcC1itp5LjoYkjLMCOowBnjntUf2e5MssS28xkiDFkWMllCj5iR2xznP411Vp4kTVrnxVcX88NheavZxxQP83loUkjJQn5mwyR4LHOSOepNX7TxVYW3xLfxHDcI8NtYQ28xdTi9IgihnHIz+8HmfexwcnBNTcGcKIpkhjmeGRElzsdlIDY4OD0ODxxUlzb3Vtt+1W08G8bk8yNl3D1GRzXa+Itf8Orf+D3spWvtM0G7ljNuyEM1slyrqzA8ZkG9j15Yg1neMdVtLjw5Jpw1OPVLyfW579J03fu4mQAbi4BDOcHHbYM8mmmKxz9zaXllIEu7S4t2IyoliZCw9sgU3fgYruPi14h0fWY0Om30VxINTurhfI3lWikSIB2LgFXJQjaOAADgE8+emSqTEydjmkFQqCxAHerkagRZFNCuRFcLmm5pJXPQDioyabdgJd/tQje1NpUHzZxQCLNuwD8/wB00/zm9f1pEXeOuKf5S+1ADUmhh01Yp44hIGHlrGME+v4Vk6sS0iXE2Nr9CDnjAA/n+lJPbTXN0Psd1LLGhIVmAB/75B6cVVmE0V01tO+4qTnBzzz0NYmqRNZ+R/aEjTLMYihK7V5OOnH1rpdIiT7atzbKEiNuDcNIMsrsxTJxnIOeuBjOD0rmo5YY3ZJUZkKBOOx4rUZoHv5DbRusIQBADliBjqQBnkc54NJlpGbeQShwjzB41ATpyoHOPXrmo4iYEZkkUo33l75+h6mm3puJ7l5TFOSxzkqTmmJA4XHlyr9FP+FF0TJak1iypIJYxgchupP1p08NwLtYUAcyn5FUE9fQHp1qrHHcIfljl544Q/4VPE6JITNucNxgk/lTWoF2Pwx4g6jSbo5wOEqzD4Y8SZ/5Ad4T/udKw3/eTEpGBuwOlOZTjlcE98VL5ujKfL2OgPg7xWef+EdviT/0z/8Ar0f8IT4uP/MvXw+qj/GueCkd6Cr5xsb8jSfOuqJXL2OjHgXxh/0Lt9/3yP8AGpV8B+Mj08O3x/4CP8a5fBXqGH1BFTIfdvzoXO+qHaPY6U+AfGZH/IuX3/fI/wAaNE8MXTeMbPw/rdtPZSTqWKHG7G1ip4z1IrnC3HVvzp9tLPbzRzxsyujBlIOCCDml77TV0Ncqex6yvhJBaS2cWlxyolwI3ijYhZ3P3ZgxBZUUM5K852jk4zXHeKvC0tp4nttD0lJL2eeJXVExuZiCSBk+gyAT0rdtvHOmxeFJlkkvxqDj5A+WZz8xDtJnqAV+bAxtGBjOeC1W4lv7+a8EUxEztINzmQgE8AsevGK5qKqJ3kbVeSSskb5+H/jZf+Zavv8Avkf40jeA/GYxnw3fj/gI/wAa5dvOAyyyAD1o/esoYK7A+2a6/f7owaj2OmPgbxiOvhy//wC+B/jTJPBHi8Dd/wAI5f8A/fA/xrnH8wY3qy/UEUkayzuEiieRv7qKS35Cj3+6EuXsdCfBniwdfD2ofhHmoz4Q8VL18P3/AP37rDeKWFgssbxsRnDqQf1oppTfVD93sbQ8LeIx10S+H/bKs+5tri2na3uYnilXG5WGCMjNVgu7+Et9KkUhOOVPcYqocyerTIfL2LMICnn86WSbBwOlVwxb1P0FNw/ZGP4Gq5ktyOVkofc2CKeu0feqACQ9Edh7KaeAVPIYfUYoumFixtBoAojGakEbHpVXH0EjYr0qT7VUVxGViJNUtzetBJo2kVlpds11eRfaHcGOMB8Luxg7vXGT+VYbpHcXZaEZUkkAHOK6Cz8m9sjLqbSCKMARhWwpfnBIA5/OsOePyLyXHyxDhcducD9KxNUSWiW63CSS7ljMwUnbnit7wPqt/pfjKyudOvGtVe6jjfa3DxlxuUjoc9cGsQRM+m7SdykErlgAv/6zUnhpWXXNJCdDewceh8wZ/lSqK8WjWm2paH254YuJWi+yPNHMVbadq4KHOF5JPt+FeVeBvjLrHiT4v2fhG50jSoLR9Rkh81N4cBN5BHOM/L9K9hsLaxMsjboxMhDsVOMnPGfevkv4K7m/aU014C0m7VZ9vOMgiTmvCwcY1Iz5uiPTrNxcVE+yfiDq17o3wx8TavpzRxXNrpc8kEqKCUcKSrAH0r88rq6nupZbm9kkmuJXLySyOWd2PUk9zX3z8dvOX4PeKNkKnOnSAkEjb8ueo9vXr0r4BYqRwa7MtfuM5MYveR9G/sk+FU1Dw5r2typGGnvYbSInrtQbnIP1dfyrq/2tPDsc/wAGLHVraFE/svUVdiB8wikUocnr94JVX4a6p/wrv4NfDlZTGG1/WgZxkg+VLvHOeAP9Uc/TNehfEGyn8SeCPFXh15IpZLnS3lt0UEMHiHmKB/wIKOg6isKlXkxHP0ZrCHNR5T4Vyu0Mp57e1fXP7PT61rHhLTNY1KdbxZ4HhdpVLu6q7IMnrwNoz7ZNfIO3Chs9a+1v2VtOV/g5o95udY91wrBR979+/PtjPpXVmX8NPzMMHpUMK+8eX0Xx3b4dX2m6WthPaJFC4gBlRjCJASTw2eRggEZ68c8j+0B8OfDtt4dm17Ro4YNSgzNPHArBJY94Ukr0UjqGGM8j0rT8Q6W+s/txW0NrbtNFAkU8zIcAIlryc9hyBn1OBXo37TV3baH8JtY8yaGF7q3FnAjfekMh5C/TG4+y1zJyhUh7PqtTe6nGXP0PPLn4jwfDj4O/D6zstOsb3XNQsfNVJ8lY4TJkyOAQWJOVA74J7YP0rbxFbYXM1hbeYqbjCEU49s49Ov5V+bt9qV9qt7YzX85la1jhtosjG2KMBVUfQD8SST1r9KrlpJdMeSO3dk8sO0YxvOQfw/WnjKahbuZ0JOSZ83WvxUi+KHwZ8f6Zq9hp1hrGmadJMq26YSaIMCCoYkjDDDDJ6rjHNQ/sTX+o3+leItPubiSez09oJLWEt/qmfzd2z0ztBx65Pc1822eo3uk397Np8/lNcJPay8ZDxOCrqQeMEH8CARX0X+wjJEtz4rR5FVmFrtB6n/W9K6cRTUKEreTM6VRzqI0/24L3UYtA8NaZZ3BS2v7iZpoUXAuCoTZkDrgtkL0zg9hXt3gHQT4e8DaFokkUavY2MMD4UcyKmG59clua4j40+Hk8U/FT4Z2Ui5tLS5u725Yj5RHEsbDd7Eqq/jXfaPrlvqulaffQ7WhvI0lhJ5yrgkH8hmvPnVapRSOqMLzZ8SfGe/1DXfjlqun3lxNcrBqxsLWMuT5cQkChV7D1OOpOa734sfFyPwl42vNB8D6NosUNrck6hd/ZhuupgfnXKkHAPyk8kkH0rzH4xyyQfGXxTPbytHLHrE0iOpwUbfkEHsQcc0fDb4ceIPiRqV2mjzWiC12vdzXMhDAOT8wABLdGOBXqunBwjKfRHDzy9o1E+qvEug6F4y8Hrd6lpMDDULSN4HbBkhLplSjYyCM5464OeOK+KL2BrW+uLVz80MrRE9MlSQf5V9i/FXxavw++H9lFp+n3GoT28CQRkWxMMYVAqtLIBheQDjOTnHvXxqguL29VcmSa4l25/vO5/qawy/mfNK+hvi7Xiup9gfBDRZtO+Dmk744C88BuRujBYeazNzn/AGcGvGv2ptEfSfHdpqBiZBqNkrEEYG5CVOPw2n8a95mv5tK+IVr8OoPlisPDcUqoxwNyyLHx/wAABP4157+1zpkdz4P0rWYS0n2K9MMpPPEqenXGYxXLh6k1ive6mtRc1H0PKfgJeXo+JWmadbzzRwX7NFcRo+A6hGbntkYyD1HPrX1R8a2m0X4Ga5qOnXTxXlvbBUmjXayh5EQ8jodpIyOma+S/gW7R/FjQZELK6yyFWBwQfKevrn4l6Zrniv4Tav4c0yxE2oapEBbhvlUkSoxyzcAYzyTW2NfLiY32M8Or0ZIwf2M7251D4RyLfSNcLaalLBbeZgmOIJGyqCf4Qztgds15Z+2TqN8vxA0/RhOyadb2CTx2ycIJGZwzkDq2FAyc4HAr1z9nXw74i+HPgefQ/EdlaxXUt/NONlykmAY0xkj/AHTx1rxL9q25a/8AiXb3DMrf8SyIDBzxvkOP1pYWaeKdgqw5KCueV2ql8YFXEjKPz2pkKCKEHo1IzBsV7Z5hHes0h2qMCqnkPV4jNM20FJGek0hBSzzK4bibohHTGCOeTxUFsoa4PmMSCrcdgfWtXckEQluQVVeqL2GeMdMe1Y1oWFwyKF2KuTn1rKxY+yieK4Z8uQV3ALjkqeRg9fX8Kn0SdIvEFk+fkS8icj0IcUR3EKXLWuMBiwDYyMnH9M1q+CNCutV8WWEVlCZjBcpNcE8CNAwO49gOOPUkCpqNKLNIaSPpvQtfmj8U3VrLKB9pcSB2G5VAUHgdew6CvBvgqVf9pLTWzgHU7hlOf9mQ+tfRv9kadN5l7ZXNulzLGsOXcIVYjIIPtknkH9K8P+E3hDXLH9o2NLu0Ecen3E93cTuR5YiZXCMG6EMSAAOevAwceLg7KNT0PUxStyn0Z8Zbu3u/hf4qia6Qj+zZQFWTDZCZwQO3U+mK+E4rd7ieOzt1zNK6xxr/AHiTj+tfdvxI8P2mt+FfEUWj3EQ1G7sZY4VWZQkzlCMHJ4z68DpXyt8DvBGq6t8V7GK6spILbRrxJdSM58sQlGyEOe5IAH4noM1rl0uWlJs58Wrzij2b4w/DjxT4osvCWmeEPs6QeHrf94lxclMSqsa5XI6YjB+rGvf4dKhNpZOYLeGYFWuCZSdpbG/B7+mD14r4w/avGv6f8Uprx5Jo9MuII0sZYZyY5AqLvwVP3gxOR15B719IfAi91Gz+DuiQ+JbWVblbZ/O+0yjf5QcmM4PP3CDg8+tY4ilL2MZN3/4JpCcedpI+KPH+kv4f8ba1oTOrrYX00KMvQqGOCPqMV9o/sqW/nfs8aV5fyzTPchT0AYTvj6V4L+2F4RubH4jy+KbGDzNJ1dY/3se0qlwFCshC9MgK3I5yepBr6V/Zl0i88N/BzRNL11o7S8j82VreWVd0e+VnUNz97BUkduh5rqxcvaYeNjmo2hUZ5Z8Xfjrrvw5+ImoaBp3hrRbu4giiDX1wredIGjUgMVIyBnjJzXz98R/iJ4r+IWpR3niW/EkcAItrWFdkEAPXavqcDJJJPrXoP7Znh/VLX4s3PiN7bdpGoxQrbXSMrIzpGAyEj7p+UnnqOmea8UQZUr6114WjCMItLUyqzbbVySFP3sfP8a/zFfps0pTT/sv2ktK8WA6djjjofevzZ8K6Bq3iPXbbSdGtHuryRgxReAigjLMTwAB3Nff32q9mjSCO60yK9C71lDAApkDGD0P/ANeuTMpe9Gxvg1pI/Pa5H+kzZ/56v/6Ea+iP2IJvJvvFCAoWdLfap6sR5hwK8J8ZaDq3hrxJeaVrNsbe6jkJxnKupJw6sOCp6g17x+yTpN9p+natq1/p4ayv5IUtTJIFErJvywGfugsBnHPIHNb4qzoOxjh1arY9e+O3iBPDfwu1jxAH8rUls2061IIyjzsqsM+oADf8BrP+EEjWvwp8LzhJDstIHJKDGPLK8EfhyccVwP7ZN9PdeE/Duk2ZEgm1Jy0MJz5sgjVV4HUjJH1r2XwBpC6f8NfD1hdm2g1G306COWJpVOyRYVG3GeMEc+4rypw/cRZ3wmvatHxv4+0y78Q/HXW9G05Va7v9ZligV2wCzMcDPNcSJ7qxuVeCWa2nicHcjFHR1Pr2INep+JorvwR+0vb634iSWCyGtJqAmRN4kg8wEsuOuB1XqDXovj34Ead8Q/EMnjX4ceKtIfStUk8+7hyz+SzN87qFBPJJJRgpBz26ez7VRgk9rHnypuUnY9L+GFzceI/C+k3WsRQzRXOmRTzs5wJGMYyG7HOTnPvmvnHwx4Jt4P2q7Xwtaor2FlrQlCK+8JCi+dsyeoAAX8K+mdY17wn8IvCQsdUuF+z2UMdvDavIHnugIxgKnXBPfBAJ5OK8n/ZM03U/EHxU1v4pa3bxW1iyXCwPI4XfLIwBVO5VEDAnGOg9cedheeCnPozpxDu4o7DXvhh49vv2jZfHVuLI6HLGLZD9tzN5HkhOVI67vmxmtf8AaC8NQ3Pwh8QW25PPW1+0xxKSSTEyvkAcfdU59q+VdUXxxH8ZWsnGpf242sGWO184nLmTeu35tpXHIP3cc9K+99fh0rV7KaC7uoVTy3X93MB8rKVKnB9DTr03CcJN7BTneLR8Gfs5wx3Hxq8NQSLuV55OPX9zJX1l8f5bjR/gt4lu9PuZbK9s4IhFLAzRyR7pYySCCCMg/qa+c/gJ4N8Q6J+0HZ2d7YtEuiTSSXcrECNIzG6owbOCGJGMZ7+hr6U/aAtJ9Y+C3iLSdKaK8v5bZJPLjkBdwjq7Ac8nAOB7YFaYu0q8SKLtTZ55+yxdajr/AMPLvVtY1K61SaDUpIi13M0pCbIzjLE+vr6+teW/tPRxW3xFgiibcv8AZ0R6Y25dzj3wMc165+yZaSaT8J3bUNlsL/UHuIo5ZAu+Eoih8E5wSpx6gZry79rHTb1PHEGrlRJYy2qwxzq4ZQyljtJ/hODkA+/XBrPDL/bGy60r4dI8pMjNGFbnHekTvTbZSV+lWI1LMBivdSPLsNzijctSyxc4Xt1qLyH9V/Om2UUoXjmkLSMHQqQXdt2OOv41Qhdo5XbJPQMoOO3/AOqnyWckWmm4dXgDkEAZUOD0z2/yaW1ktVMzFj5r42qRwe34k+vasbGhYQkSSzRR5aPaoz1HTgfTFSzW8U91OqMTK7DbkdOOn144HepNKnWG8ggnVgJGw46gtnPPfpmuhhtbSTTtRnV4mVWcxGUbSRuTBI9OeD6+lRJ6mvLpc4nT4rH+0Ej1SW5gsw+15IFDuvuFJAP5ivcNE+AGi6vEstj4yuJTgM3+hqDtIzkfPXgrN+5bP3snJr7Z8Laba6fBp0ke8zT2sZkbd94bBzj1zj8K4cdVlSScWdOEhGfNzHlGh/ATwbqmtPpNl8UYptQhlKSWqQxtKpBIb5fM7d/SuGsfhxps/wAX9T+H194iurOeC4khtbhbMOs2wFvnG8bcqMjGR9K57xNquoaL8W9Y1nT7lob601iaWKUdQwlJ/I9D7ZruvA+u2fif9qK28RQxNHDf3MkxiYAFWNscjnsGyAe4rVRqRi5XvoZe5OSVup0Gs/s46Voti2pap8RobKxXbuuZ7IIg3HAG7zMZPYfWuT8e/CTTPD3gW48WaT4yh1+0haFR5EQ2N5jFfvBzggj0+uK94/apAT4EXiFNm65tcHcT/wAtPrXzIb7WfCng6+8LanGz2niTT7bUIos48hhKDHIQfVEbOOoZT2rHC1Z1YKTl1NK6jB8qR33wW+COjfErwwNUi8Y32nTxytBNC+mq6iVVViFfzBkYYcnH0rP8YfB7QfD3xh0P4dy+LNRmudUEYkvBpgCwNK2IwF835hkfMcjGR15x63+w9e2sHgTVIbplVxqrugYHP+qiHB7dcfiK5r4zyGT9s/wi6MSol03Bx1/eU41Ze2lDsifZx5FPuN8efsy6T4Q8Jaj4ivPHl5LaafAZZEj0pSxPA2jMvGSQOcCvOvgp8NdL+JMOpRf8JBd6beWarLJGLJZI2jOQGDbwc5GMY7jBPb6//aZ8s/APxhsKj/Qlzk/9NUr5v/YqX/id+K1ywxp8JOD28w5/SlCtN0HNPVCdKPtUn1Mrx98HdH8F6h4ZstR8UX8suv3HkxhNMXEQ4G7mTn5nUYHbJ9Ad3xB+zppeieGtQ1248aXpt9PtHup1TTBnaq7lHMg5JIroP2nQx8Z/C4MucX20EennQYwa9l+Odq0PwM8abQx3aZIeT7rWSr1Gqbvvuaypwi5JLY8A+G37OuleNfBdh4osvG13bRXse/yJNMVnQqxVh/refmUgeo54rhrj4Z2Vx8Yrj4e6Rrk9ybZXE15LYhNkiDLAKHOVGQMkjqePX6p/ZU2J8APDbu21Qk+T/wBvElfMvi3xQ3hD46+P9Ut/N+2u15BZunAjlkZQHb2Vdx9yAOhNa0qlSdScexjKEYpStudNpH7Odpqqs+m+PI7loZTDdiOzD/Z5AAWVsS9RkZ+tQav8ALLT5L+GPx/bXN1Yxq80C2o3puzgsPMO0e545r0L9jS0e5+GWoyuzBzq0oLNzk+XEQf1NebfGPXW8F/tN3epDzJbYxwRXcZ58yFoVDAg4yRww9161nSnWdRwctjV06UafO0eSeE9LXX/ABNpeiM7Qm/u47YShN+wuwGSMjOOuMjpXtmtfs+z+H/Duq6zpXjS9lu7KzknSCGzaLzwikkbhJwOD1FcT+zJpX9qfGTSXaFpY7FZr1go5wqEL/48y19c+FrnStdsV1OAST21/C0eGOP3bZUgnkHAByR71WMxE6dRW2Iw9CNRO5+fokM03mXMksjMw3yZ3Pt7kFj1x719IeEP2YNN8UeGtP1/S/iDJ9l1C3SeFZNKIcA9mAlOCDkcZGRXzxr2ny6RrN/pcybZLO6lt2HujFf6V9+/s531snwX8Gxeapk/s5FKA8g5J/qK6MXUlTppx6mNKCnKzPnu1/Z88I3GoNpGnfGLSb3VEco1nFaoZty53Db5ucrg5AGeK8Z+JfhdvBfjnUfDbX325rIoDNs2bt0av93Jx97HXtUvjie8tPif4g1SxaaGa21u5kinjB/duJmIII6HIp3xT8Vf8Jx4xm8TGDyJry3tzcIAAvnLCiSFfYspI9q1pqaacpaCk+VNI6f4O/C608f6VqF7/b9xYT2cqpJGLQSqwKswIbeCT8pyMccetV/jB8MX+HqaYV1N9QTUBId72/llCm35T8xzkHNey/surBo3wxtLqdf3/iHWXhh5AyVjIA+n7p6s/tWaQb74bQ6mxZ5dOvomLDjCSLsJ/MpXBLFTji+W/unV9Xj7Hm6nywiFjUyxf7X6VJYhON1aSonVRXtWPP3KsKEDHrVyKHCZ6VLEg4ZhU0zpu9BTJ2IQg8ot3PWotq+lSyFWx82AKZx6imijn576VNFeyQLIHK5zzgA9eT15x+JrMtoMkspwwbrViWJpI1lQ/wCswV+g4x/Wl06Mm4csQybyGHrjv71jctGnpT7Yl8pWln3HaOhBOfyx2962LSxaTT7q5juQogidIt/BZSrHJAz12geg9ayNFMVpeRk8BcyhV5xz8oJ6dh+Fb+mahaz6PrIyEmRWZY3bbkZkU4A68SZA6cVnLc2Wx5+gzEX7HPFfdnhSIzQaTdMGDR2sHHQH5RXw1awvMixRoXdjtRFHLE8YFfdvhq1dNN01bhGSSGCJHDNu5CjjrntXmZq9Io68D9o+LPiTkfEvxOWAz/a9z/6Natv4ESFPi9oRcOAHlztXPHkvngVkfFKGe3+JviPz4WjLancSKpTaSrSMQcehByPY1037O6zf8Lr8PPBGzOJZWwRyB5TgnjPrXoSdsO35HHF2qfM+kvib4ni0D4YXviZdOstaSC8ijFtfpvjcM2DleoxwRXzX8ffFVh4w8YaV4lsIzFDd6PBuhLZ8l1aRWj/Agj3GD3r6Q/aS0u/1f4P3+naRp0t7fTXcDi3t4WdiA+TgAckd/avDPDXwq1XQfhv4s8Z+L9Mewlh0p49OtbhPnMkjLGZWU/d4JC985PGBnhwKhGlzLe50YtNy07Hqn7E2kW2oeA9SvmaQPFrDR4UDBBiibnj6VtfFj4o6h4a+N+m+A7HQNIeK9FoFv3hJuYTK3JQjuO3FVP2G3uU+Gmp7YvkfWnIdhww8qMHHsK4/48Ry3H7YPhhUX+LTwpQcsA55H5HPpg+lS4p15+gKbUI2PS/j7dXCfBrxHFNIbkyWikO4AKjzEyQMDk884/GvKf2FIYZ/E/ij7QjvEbOEEL7yEZz1x16Yr2L9pGyuZ/hFr00cZMKWx3KBkgbk/QevpXg37JviPR/CGr+ItT8Q3UVnaSWsIRpCfnYOSAoBG7tSw6/2aS6lVH++idn+1FPHP8SvhtHb3Bmig1AovByD58Pc4yOP517R+0DcTP8ABbxdGsf3tMlYk5Hy57e9fOHxy+I3hTxX428K6poEsstvol4ZptsDAyL5kbkjI64Rs9frXb/En46eDfF/gjXtD0uHUYpNQ0+SGOSdAE8wsMLwT6dTjGe9ONKaVO6DmjKUtTv/ANl+eSL9nfw55CiScCcBdu7GZ5DyM/jXyP8AHKST/hcvi55f4tTlYkdM57V9Wfs33dpB8FdE0v8AtCyF/wDvwUEo3BvNchcZ6lT+lfKHxvEsfxc8TrcZZjqMhbcMbs9Dj0IORWuF/wB4kZV1+7R9F/sdX/2X4U6iApYtq0mAAeT5UftjtXiH7SMrz/FzUZfJZN1tbnBOf+WYr3j9jAFvhXeN5MjhtVkMR24B+SMEg9xnI49DXjP7UsNzbfGTUFnt2jLW1u65UqCvlgbh6jIP4g1ND/e5Dq60Eav7Mkc+kaB4+8aorbtM0hoIgFB3s6u5X2/1a/nXe/s16lqF18KrFZYrljpc8lupUnCKWMh4PPKyY/Cs34ealqnw2/ZZuPFWnWqf2hqerB4PtEO5DGWEasy8cYRsHplhXXfs0/E3X/iPfa5ZeJY7L7RaQxSRNa2/l/IWYMDye5XH41GMvOMpJaaDw81CSTPnP9o/TJNP+MmuO8JiW/ZL9VbqPNUFv/Ht1fXP7Plja/8ACkvCsrtiSewQk7seo/QCvDf21NDmt/EWi680ZEVzbSWpb+6Yjlcn3DnH0Ne1/AvVUtfhB4at5LKeMW+mRsXbABzkggdenNLEVObDwClDlqyMD4K/EHUPE3iTxt4W1WzsfK0q6c2rQRCPdF5rod4wckbQd2MnJzXin7WHg3RPD3iTTda8P2sVpbavE7TW8S7Y1mQjLKOgDKwOBwCD0r1X9nXwlrOneOvHvibWNNltLLULto7V5QVM6tO7l1B5KgbcN3zx3rif2i7i08VfFbw54E0G7a+NvceXcFWDhZpWQOuRx8qLk+mSD0NOnO1ey2sVPk9lZ7jPiHfzeDfCPwi0S2VlewaPUrlUjO4H5S276mVx+Br1T4o6Y2teANd0xY9zPZPImeW3KN65xkfwj8vSuD+PHxd8T+B/iGdA8PRWK2lvZwkm7tdzNuBbg7hxggfUGvW/C11J4k+H+j6y6L52o2McskcacZK/MAOvUtgZ6GubEqVo1NtTWk1Lmgj4Wtzuxx1rQjcqcin+INLn0PxDqWkXMZSSzupISpGPuscH8Rg/jUSLX0UJKUUzyJLlZoRsXjwTUch+c1HG+wEYzml3ZrSwglPyVDT2Y54puT7UFHPtcw7QsKYQ4yNxxkdvxxSRwq8D7yMkn7vAzn0qe1g0+QJ5lxJE4OAfLyCc98cirkWkTeZ5jMYYoixQS5IYnnOQDjn2/Guds0Q/STMkksaqCphV2YjJx2/U/hWs1jCmn3oKKZd8gbDfdAz0z6MQfpmsi1sLyW9e5f8AdPu3MqY2uD2446Z469a6DSbm7+y3q3CRSwtI9ujbcN8oWMnj2K5J6nrzUNmltDktIvNQ024S50y4e3uI+RKnDL6kHtWzF8R/iB5p/wCKv1YeTymJzgGslWnTU7gxvE5+Zd3Zlz2+tZK/NK+SQpPODg/nT5Iy+JXI5nHY1/EHiLXvEl1Fc6/q11qU0S7I5Lh9xVc5xVjSvE+t+GJ5pvDmq3WnSzIFke3bbuA5AJ68HtWPDbCWZUblSfmz1H+Bq1rkH2SZ4fJVR/fyQ0g9xnFU4Rfp2JcpG+nxQ+I6EsfGesq5J5FweTTdT+IHjvxBYT6ZrHi3VL2zmUCWC4uNyMqnOCPYgH8K5pUCxmLAyDgnrTxbIYt7yHjjC8t9DS9nFbIOeXc6fTPiP4/0Swh0rR/F2rWFjCMQ28E2xEB7AYqxP4/8fT6nZ6nceKNTlv7aJ0tbh5A0satjdtJGQD3rlZnXdhgRjpkdqu3kqQ26SFcFY1BXPJpuMX0HzS7nU3Hxc+Iq2jQXHjfWZFYMrI0+5WDDBBGMH8eK4Vbu4umZxAZHOdgYZUE9yO5q74a0OXXbhWnO21iI81gOFBOAB+uTXc3WhW0VqttYQKCW5PTcPSs/djsdEKcpK550t5eRSG38xVbuIvlLfl1FdFo4WLa9yv2nfwMfKyt9Rx+daMXhC6uLzMMEisfQf1r0Pw/8OIY0W4u5k3vgEA5AHp9axq14pGtPDzb0OChnisb2CaRbjT3m4BhYhQ2Mfrxz9Qal+JKXetxW+sXGtNqckMIhaWVtzrt42nuRyR7Yr3238G6NrmmNos9hHKxjwj9GU+o9DXguq6Fd+E/Hk2h3G+W3OZI45zzIO+Pfg/lWdKspSujSrQcVZmTpPxI+I2nWdvYab4w1a1tbRRHFBDNsRFHQAAcVHr3inxh4teM+I9Zu9Q8k5ja5feUz1CnHAPp0qv4y0/8As/VriC3dXiK+YcAg4/mp9R60mlrcT7SCiW6rwx6n8a7Yxg9UedK6dmdHefELx5e6ZJpdz4s1Sayli8p7d5AYimMbduMYxiqXhrxT4q8L20tv4e16/wBLimffIttJsDkcDOOTxWZeTw20Kyoc7x8jdifrTbZmlt0d/vHqKvkja1iHJs29d8beNtdsmstZ8T6jqFszBjFO+9cg5HB7ipJfiF8QCpU+L9Vx2AlwAPTp0rEUU5uaXsYPdC5pR6mne/ED4gXdkbGfxjrbWxGDGt2ygj0+XHFZPh/Vta8PXpv9E1K4sLsoUM8LbX2nqM9RSMqkcinCNQcgVapwSskPmkSeJNe8Q+JZop9f1e61OWEERvcPuZQe2euPatqP4kfECGJY4/GOsKiLtVRNgKoGAAAOAKwMDPQUjoRjIxUypwas1oHNLuS6xqup65ffbtYvpr662hfOmOWKjoD61WC4FPZaULmrjFJWRL1ZETg4p6cil2ZOQaeqHHPFFwsM2+9JtNSGj8KOYqxz+npJ9riIEbM0gx2Gc9K6q5mnJWA22y4nVivmMSoKjPbrnpXNwInnQGLcFaT+Hr/niuhz9pghurWYN5ZZAJBgkEYPOM5GAenY1gzWJPZrDLbi73CBpUV8Fyp5/lznvRFBNDfMzRK4kL7gyAbSSrEk9MnYOcVnvpzxKYvILxrHGhmA54KDK456A5B6YB71bi1C7+2GKO4jkiaQx/vT90ZlyMj2UUr3KMnUPD9wA0sFyjseqYIf8Ox/OsGW2ubSV47i3kicf3hgH6HvXdpqULWZc280TMMx5PDD5iOevY9qbHbzTaduRkYyKPMjB+Vv8fxHWqUrEOJxkUirMjSfLt4PoP8AIp+rpLG7vJklh8r5yCPWrLWCR6n9ndiwyArFuOemcU/xXbxw3UqQRlRtRSC5OMgHqTVEtFFnR4kcRsDu+YgcdAP6VLAxRBgA54wR/nmq8RxGinJBJDYPDDj/AAqxBwiuOAjEh/TmmSxZ33T7JMApyGIwT7fSp9ThE+mrcGVSFwoXBz34qK4SNrpSpZhgZJ4P5Ve1azuFs7ecxOsUnQnHPGKmTsUlc6DwM7R6PPJtHlykg555rqtNhM1zHIpI5xjFZF/PBo1nb2cVq85EQVEU46DBY/jmorPxPYReXHqCT2MwIAaNQy1yVYub0PTpSUVY9XjtZEMcrKBGqZJxgZxjBratEkcQxoUdsDKjnrXNaH4p0+XTDCk63TBXcsvZURm6fXFdF4f1iyZC0UtkJioY+ZKBngep9c1581JnoRlFdTrtNlKyBlVoXj+ZWzXmH7SlpHcXml+IbWISz2wkM4X+JNo5/OvRLK7h1FQlrd28sx+8sZyc5xXlPx4/tKO6sE88wWcuVZmY4+UfMpx3I7U6HxGeItKOh5Z4guriLQdLuJ5BPNOzmKYct5fBCsfUDiuatL94/NKDJZCAVHKg1v63FEdQNtZ26S28FmmwA4Ck9yOx5AxWVp2lXF8sjwvjAIkXbn6fhkY/Cvapq0Tw6rvIpLLcfZUjkfMQwAuOF98Vp2lyRBLJPcCQhcKm3AA7D61nfY5xG0yttjj+/wAfdyeDt64qxFapcPCkLictJtkODgDtx06VVzJl+xne5eR+FiwPLyRzVghj05qGOXTbV5kiKSTIBkqu0Nzjj1I71esknkgEksQiZiflA6D696pMlorMr9hViFN2M96nMOfvU0rg1Q0TJbRhwGYE9sVFJFuOWFSqu0CrVtbeapLELgZ5qG7FpXM0wr2FJFb5JyeK3rTTGuP9Xzjrx0q01lAis+5XIHG09Kj2ivY0VJ2uc8tkF645pklsFPJwK1WTbkg8HtVOVTv4FHOTy2KDRAHqaTyx71qLEjJhzlj0FRfZh60+YfKcHdPJG0JWUoVO5XRumKsWXiK8tXLTqlwh6qflbHrxxmqd/K8sccQCoAuMYxnBFR2lsJpFQICQMEnsaViUzo9K8UwGF0umdCXOw4yCO2cd61tJvdLneKJXikClpCzHkMT1weudxHtWF4as4plWM4DIrAsBnJJPr2HetCKwGoaWIZrdIUt2+SRVALkrjGezblAxx+tQ9C0aF9YW7SpHBLKksahRCSGG0ZA5PPcjr0FRGxuElSYKXYyoFZG6AKBg9+OfwrBsb+6guZbtJCxRDtWQhxt/unOasWevXMgmZo1+Yjy8ZCg9xg+vPfvSSC5pa4IZb2IylFdWLKE4IA65HbkDH41ieIzsupLfrsC8tyRnB/rVffcz3SsJSHkOXY+/8qm8RyS/bGimcySBEUycruxjGR7DA/CtFuQykkWIy/IJYgHHHHpUtsSAqsPlYYp8rMttbxhiysWIGzgA4z9elW7SOAxsAMEKVAPOMnrTJaIGQJdBSpUhBnNdhY2kdxa2tlux5rJLIQp2qgA5z2zj9RXGOWS7ZQxIULnnrivQNCCy6Vb3UbKxkh8uTHYD7v45/Ss6uiOnDJNtMk17S01KXrKsIGFCnGcdAaxLjw3FFYNbx2aB3fdvzmQewNdPbSZn2MxAycYq9qX2eC0aVgE3rwzHhfqfSuXnZ3eyiyX4MaFAst2t3GZyYigUtgqGU9SO3XiuJ1XwnrUWsfYpJ40cNuDnIAX6/wD169e+Emo6THbXBN/CZJkPzHpjjofxrq9T0q31KIiAKt9A5xIBk4IBIJ7gj+VYSqOE7m/slKFjzTQ9H1TQbiC5jheS2ADW9/aO2VfrtkQk4BxjNdV8dbG41iz0O2gtZJ7u4LzFI1ywbCZOPQZNdlptxZ20CwXMWxlADKqgKfcY4rO8W3WdV0e9+zvNDJNJZkK4Bj3BSDjBJHQdu9ZOpeXMUqKUeVHzbq0Wr6P4kvRfrHaTQSIZYQwfjqvIJBBHUA9eKu6PpsWo2h1KZp7dpY2UxxMEDDJxjHT8ayvHLpJ4jv4rFAYLaQRvInIyoweOmMhuaWw1G8gsBDaR4WV8yzuhJA6flgds160XeKPEqLlm0DaRFetLdlZLaJGKSBmJQoM4IOOfT8KNPsYLFPOuB5sEh+RoSHDAfy64PeuvvIYJLYQtt2zr8gJ5PHaszVI5rS2WDToFiiQb5XKgqOuQR36VRKiYkdvY/a99jM0/mcxIwCgbexHXt096ktDqt4DB5scJj5nQDDKpwVI9uw9K6K10e1uY7a5gZISg4MRwpzgt+BrTGm3ETk+USO7AZpOVilSctjnphgA1Vbiutm0Q3G6aJSQBnHoKyv7Ky+5zhR1qo1YsJUZIo2iZXc3I7VpxoBGpUHf3zRFZOT5cKlsdSKvXK3UFormNQOpP4VE5puyKjBpXKV1PJHbL5UoXJIOGqjbXG2TD85GBROWMhyc0Q2rS4LDAPfsKE0GpPjzAQVxUb2rFsg/pVsxCwgkvLl9sEaklgM8D0Fa0UVtNbR3ESFlkQOpz1BGQfyrN1OxvGF1dnPi2kA5pPK/2v0rcnhRvlVcADGarfYU/vmlztjcEjyG/Aa5hBBK7e3bByf5U+xZUnYyglGA4H0/TimGTyxCWLSFclEP8z6VLGI5IDcAOGkDHJI6DpXUcSZo6Usp/eRTKkEm3naGIwemeo966OxmuP7KbRbtA6I7SK8RLGNwc/MOvUDvgD8q57S1uDBALYMTtBUbsKrtxg+9dPC1zNb3t7BNHbKZJxL3JznAGeRwhHbqPxyk9TRHDgo8935YCB8ggdAD9TUkUJtoViaHcxOVPX8cdKn+ySJLOoZGWRjs2nPBOajjaUyTPC20KCAG44HpVJmb0I9NlxcDMTSA8OARyO454qfxHuOrzuyMisQdrDBGT0/D2qLTSDcRBiFBcAk/d56Z9BWr4pSNZjPInzvswM5A+h70+oPVFKJW+yIZ8GNyyR8nj1zj3pILY+VHKCpCjaeCSTzU8EZu7RVXLGJWYDuScdPpUlqrRxKA20sCvzH7vNC3YjPnP+lsCDk4ySO3pXUeEWLXqO5YoIW4b1xxWRLaSTagfLiyzFQBn1wK27byLeZIbX5XWIxujcsxyMOp9uQQO2DUVHpYumrSOhsyIpWBPyn5h9Ki1y8ivbV7dmjUYIJdwBzVCG/MkAlXuu0jNTxafbXEavHp0Usxzy6ZJrmsegpX2NzwP4b0+5ZbOdre8srmDL7ZQTuDD5Vwc5HWvZdItdMgWCPTEECQwiN0YnkL90nPevHfCWm2i3xTWvDEccLfKs0IaJgQc54I5rtdIthpXiKO5g1q7u7WbhoJ23MjD7vzYGeD35rlru9zspu0UdFLCp1eNTklyAB9awPFfijQtP0q6voNVsprzcY7GLPzRyrlWJHO3kZ3Y54HFWPF+uQeHdNvdWaT96iN9nXoS5O1AP5/QE14BJsmnnvrm9hgjbKGNIgzSHspX3OeckjB/EwtDn96RlicR7Ncq3KGnWV5d22oXFtyIlDyjeMkMcdP4uT+H41VV5bK5e33Q+W42gFd2VzkAdCOnXr1q54fs7ufT765jeSK1hUNI4UlO+AWHTPOPWpNU+y3h8yxsZFMSJ5h83ezMc5bnHU9ABwDzXqryPI5bq5sadp3iKZoL5bf7SsX7qGQsGUAnaXx34z1Iru10J7m3CQr5zMu1h0zXLeAPFOmaHFPLHpF5PcyqsWUlwAF9epyfmJ/AAV7HpvzWVtcNMLed4w7qkedjEdAeOlcNepOEj0MNRpziee2eky2CCGGzeKNf4duOe9bmns22NJz+5ByVxkmvSrSfQ5LqJbu4edCg3+bAAA3cfezW9e6L4JhhMot5Jsqf9SCfwPUD2zXnzx/RxZ3wwaTvGR5Xff2XcWH2a1LwnOemdw/pVC68KGeAvbXccpCjEYrt2g8NT3Eu+3vLVOqFdr8+4OMfXJqx4f8A7HgWWKbSbiYlT5RSTg+mRj+tCxEoLQt0U9ziND8NXdpK8hXeyg5VVzx65qxrmi2kUMd7fg2/mIVRZG+8B06c16L4Vu7uykktl0WCZpmUMGQ5VR19M1xvxrePVbiSeT7NYPbQiM23mkPwfQk88+1RRxM6tVLYmpRjCD5UeRr8940RChWJJwK1PsRt45YZkAEi4Rum3/az0p2haZaXiCZ5jHGhCzOBuYZ4GB3rvr3wik08U6xTNaCNcSScGRcdcdOcV6VfEwpPlZw0MLKor2PKNds438KXTxeI3ljSzLLF5kXzr2GMZJ/WrOn2ekvoNtJceJZYlNpE0kKTx/KNvQDBPXPHWvSviBonhtPh1qosdKt7WaOyfEixKDwPXHFR+CNH8PS+BtGnliUzPZRNIfIUknb34rmeLi48x1LB+9ymBd2WN3y1U+xf7Ndrq1nptuhubu6Kx7lU/u8AFiAOfcmj+x7H+/J+dRHFXVxzw7ufKV4+ZmZ8bFwmcfpgVJaRboEQkCMNtJ/D9TgijUYY59QSKLMZY723nC4HcHr+FW7iM2ywJFJJJFhgUJHykn7w7cjGOOmK91PofPmh4cuh9oKjcfMYLtiQZVUzyCTwf0rY0qO0XU7orOjJskiYH+MNtBLDsfmOff2rmtKms4rzzLcqrBwpQjhVOMspHf2/yN/TzawHUPMnH2phvt2/iwR1HfBJOc59R3rGW7No62MC4ZkvJImjfBcjOOakuGW4spFLFmh3dOrD1/So9SE0Or7gGETEsjNzknPepNJ03U9R3i0haZvuvtOBg8ZJPA696q6itTPVysZ9ifnCGPeB1G4DitS8iEtshklZVUBnTqOO47E10Gj+DFXYdSvGjJf5ltojIQv5e3YEe9dbBo3hbT/ONxZy3cIKrDNEc/KVJJZX4yG25AzwcjOKl1kjRUmecWflOHSNHIb5SyAkngdh0rUW0t0iSNioAPIOQT+B6V191aMsW6RIlhIDIVk/d4xnIOAOOO9cpqt7oscjb7+2jZiOImZiDnrkA8/jUKrfYfsWExh0/wA6SJkmldQE+fIVe5PI57Y+tYDzSs6swCFc420uu67p9zPuE0txIUWMYhVFXHAbjGT68ZPrVWJpGjKScNnAb1qpXFaw+a/mjmDMxD92xgN7kevuPxrqNE8WQxyQszEBcZU9j9O9cVONw2t8revrVWNij59O1TYuM3HY+g/C/wAR7Ui5t7p4preRsKGwMDtxXQxarY3uoRjT4EdM4MvARGPIx6/hXi3gnRtL1ieFYtSxc5DNbkctjrt/vf7vB9Aa9ymU6ZoCJoNlHcXcSKI4VAC+a3CtIx4VV5JJI4z3rkrRTeh3UZuS1PF/i1q7al4kubeO6aW1tJREnzcGQDDuOwyQQPYCuXTzI906TRswIAj/AIsEHPBGMCtfx3ZWlp4r1O0s3L28N46oTnBAx0zzWZcXCyQNHBEqvFHhnXg8evrXo04pQVjy6knKbbGaLNILOf8Aex+SmGkhdyPNA/hA71ozie8upL+yRIo4du395+8Rdp4J44yeB7gVT8OTJbSmZ4kmyTHtkGeCp+b3I4I961/D9tcrJLdxzJAkDbnLYYY27sMp6A4wCe/Y09gTvoJ4Tg/tHU7TS7iY2qPc4MyISVJwM8emBj6mvfvCtjLb2Mv9o6zb6hOcuWlBXaBwFXgDPf8AGvEtJS5v71LnR7wQX+TiED51Uuc4BHIwe3vgYBr1PTLe4tbOOKa6kmmA/eSsMbj9K4sRDnO/Cy5DqLS80ZreaS8snEiEFVTktk47njFdVpNp4duoLS4F35Bk4WLIRiRwQe/6150qTn+MfiamupXs9Ku7xnRfJhZslx1xx+OcV51bBqWz1PSpYrlXvLQ9itdG0RxHcIjOrKGXLAgg1Ivhuz84NZwWsYI/iLn/ANmrzLwNrmp3fhPSSt1viSFI5CsuCGXgjI54x3rq7DWdTto1jN9HKqvu+f52YemcV5VWhVg7XO6M1ON0dDrOo61olvNdF7W5mS3aZY0gAZgCq59cDcv6180+ONRutd8R3F5cWv2aa5PmSDJILHqeex64r0fxj4w16b4l22m6WoDPaGw3hwCRKVYuOwxhRz6Guf8ADmixy+KZ5vtYmNnKheR03rIoPzDHv2rvwi9jFylucVaDqe7YZ4Y8BX00en3ttDM0Fwu9iRwAOCOvPSvUzFrJt47d7bfEiBFUoOABgdqwfiTrFlP4X1CKxtbq1EGnTpGI7gwop2MfugEEcnqRWl4a1uztdPgkE+oSSXEEZLXExf5gM8Bjx1Nc9epVqrmaOihGFL3VoY/xQS7Pw/8AECNo4VV06UF9nAG081zHhbxdYeGfAXg2G7tbSVri3Q3D7eVhw2CBzzwPr7ZqP4mfESOfTvFul+fiKax8qFSGyHHBAHbgnP079/Ef7Tmn8OWFpJM8scEQSMOFzHnOQDjJXPOD05ruwuClOnyyOXFY2MJ88T1340eK4r5LnSrGOJIrW6X96hByNqsNy4zgNnnpx6157/wmHiP/AJ6aj/30n/xuua1TULi5iCSO7uXLZcn0GenA6DHFZ23/AGn/ADr1aOBhThynlVsbOpLmuZs8flrtuY285CGV24AOP7wHPTjtVpRY26rPcMJ5J8qHwTtI6gYIHcd/54qlLfXcV0lu0XnPsAUehIxwKt6bPPC09jLEpEkg8xwcGI85z6D1zXQ3Y4kiHT7V3uXHzNFbIZuBwGOOT65re082ieITNLB5YFqHiWQH5W2nkjqCCeMjtWfqF3PHdypaLlWYfPHhFljBHB2cEEjJ69uc1etrl2upHRoVECGKWQD5yvRgD0Pboc/gKiT1uaRK5sT9raO5uBDaIF2uVy5YIPlAz19z0q3LDpl3uCW0iKi/NIsmGJH0H6Clt4Z9WuRdTyeTABhcnjj09gO9TTLbKn2eEhFXu3Vj61LdygsE1e08uXS9TeRc4+z3Lbl/A9j71uPPr9/IItsOkQLwXj/eyE9yGPA/CsG1hmhLSA7Yx2Peug0LUBcL5CvukCkj+8T6e3WspM0hoVb3wrb3bH7Vc3V6epkkmOfrWYPCen2lwxCbsjGJDkA+5rsrjNlHHMh3CUFsZ7YomgiuIiy/xrnPvUKo0W4p7nnF14amsd1zGgnQZ+QDlfceo/WqtqHuJBAOXPK+5HavQJNtvNFCzZYnFcxq+jXOlXUkwBNlI+UcAgxEngH0Geh/D0rRVL7kcpl29i0wdA/7xTgo3UU4aQsoZSRHOo+Rm/i9j2/EV0NjCLw/ai4huoeWb++PXFXE053j8202Kc5kgYZRvdfQn0qZTaE43OV0HzbfWortYmtriyzOw243GMbh+ZGPxr0/4b3csGjXPiHUZ5JUhV5WXlwzBWLuT/dGAo/3Tjqa4vQBYar43bQLyJ4LO5jaEfOQyumGBB7fd+lereGktE0X+zbN5209LYqoIXZKm1gDkDDZPX6VjXlZLzOijoeP6xpl5DHFqEx86K8LPHOhysnPPPY5OcHBwQehFZksGwXDIM/KSa7qazvvCdhPdnT01Pw3cks9k4y9q38RXPpnr6Y+tUBpula/plxe+Gb3zPKiLyWMoInTkZAA+9xzxnpXbTqxt5HJUotO6OQsAvk8kD5+4zVuIzMS8aIg6tv5Xj19etI9tPbM0M8DRSI2GWRSGB9welLDtMcylQwc/Kc4xznI59M1ruY7GppGoX8zWq204trm2LJFNGgGVPUEgcck89s16CniySw0i3sYY4pp4EUGRsliB1J59RXltpFbrxJK8SgZVx3/APr+lb/h42ot8LIZJ5GG9AclfU/T/Gk4p7lKrNbM7qPx3qJkmnMdv5GAQMHC4/HvUepeKb6/0S4sGhixLHgvsweSMVyeuRhI1jjbKsMn5TVaW8nitRArdUKY9u36ZoVGmuhf1ipa1ztNG8VT6BoEdvC0bZdjt2AtyeuTxT28daqq3K+eMXUgcMFUsoAAwB2yQPbk1x+lTSSxNHcJuEYyDnnH/wCrFSWotLiaRQCVVgqtng5FTLDU272LhiqkVa529/41gfS4mtrKePWXZ2mvpHGORtAVQOw/nSXXjW4/sWysNPsHsrmGIpdXCz83DZyGIAGAOe9cxZWSyIWl2+2Dmnvb3J1mKAu6xyQyN1xkqVx/D7/rWDwlO+qN/rtV7sm1/WtUvLTUJftF1GjxSHyjKSuGUgjHpjNQveyC2hnuriYoqKOSWxkAf0FL4miaDSpgku7zI3AbrxtOf8KxpL9pPDUEAjDODhmbJI4GOlbxpxWyOadWcndsoauJCt2DIzFlOWJyT+ZrKs3zp0K7t2FwOOgq7fM80EzY6Rsf0qjpURm02Mr0PetUrGLdxspzu7bc1Fh/SroiKLhxznj3pMey/lVXIsYUN6lwqyJAIBFGRNNHwzkdM+mcDpmmW7wS293HaqxYkPI5k5cAgkD6DNXHM0enyp9milVHZpYwMgHjkjqfwrM0xd9wssk6WmcugjXOcnHTPFY3NC1o1zDA7i6g3LLCyoW4yDkAj6ED6+oroRp9rAzJskWOZg5j/ilcj7vsBzzz1P4VoYrW88i7lm8xkQMsQ4OAcbSAM85FaL74IzeXMu+9l+6jciMd/wAulZs0QXbOkf2cqEGNpC/dA9BVS3RnkGO1NQtPId56/e9zU3mbMvGuADj61BRalaMQESbcZzgdT9al0xYkk+0RoY5AvHvWTKwuLoOnKDHXqa6XTkieBY2yqlskd/bpUyRUTSm3yWbecNxTLqe2Cp/QNmo/BNyNS02dMbTbk7GY9cVFeStb207OQfKRxyO3UVS+FLqlpcztzgkezYBrPl0NI7j9bBGr2pUZxW1c2wvIHt5RvWWIqynuCKy4wNQ1gS8YQjGT7/lW3JL/AKckqMAyjuam/KNanEaakmm3z2F6P9IT7rjpLH/eHqexFdHbs8dwsw4iPBA5xVu8sY9StXbCJcIN8EhPMbf/AF+hHvVTTJRPaEMjK4fZNHjmN165+nX3FXpPYRk+MRHYT6f4gSMGazuVY4/5aR55zXe6XY6hZ6Ra2ram8tgm+TTQp5jhk2sFJ9Rj1wcZ6muZ1vThqWgXFiuwy7D5e3ufStP4R6m2peFF0rUWYvaSG3JY8oy5K4Pbg4/Cs6rvT9CouzOx0eZbrdaXCpKJ4w0e4cFlyCPxBNcVrPgDSri/W50Z5tLvCzSRyQMcxsp5BHqPwNdukAzFMrgSRguoJx06/wA6i1FRb6tFqMA2x3JBA7bvf2IyP/1Vywm4O6N+VPc8t1m4uvMTSvF8cMNw5xaaxGh8uXBwFlxyPTPJX06mufv7N7GRopFUOvYHIPGQQfQjkEdQc17Xf2Onapqt9pOqwJNaOhkKkdADkkenGefUV5n428PRaLcOLPe1opeCHP8ACVwdufQhlb/gWO1ejhq6lo9Djr0ramBBLJHp1yV8sOYx8235u2MZHbvjFbvh26WHR5phZs99tEcbiLggngkjrycfpWLbwh43BUkbfvAcg9q1dBW3hZvtQkILLhhKVRfXIA5/DpXYcqR1N1pymVXmxuZBxtxt471Rl0WV5XYkJGcgE810nhvT9Km0ppbKVp13ASO7cjPQc9cc1qTWTiwklRQ0caF8AZPHJ/QGlzFWPPbq0ls2IxuWRSFG7ke9VNKt/LuV+0blG8MQK9Ct7G2nmkMVxFOY22uoKsUPvjkVnz6QrmaRE3b249gBS5x2MxmhubWURo6JE4GfUbgB/Or9s8Y1W0lZW8sQzI2eowUqO90uW0sgCWRCyjp1yw4/SnXEEv8AalsNmyJFkK8Hk4XP9Km47GPrm6LTblUYlP3pBPXkGsqzt3kslSPklVP6V1Os6XdRabdTMvDI2B3ORzj6Dmm2mmhfD8F7cyqqvCjZ3Y4KinzCsctdW6Q6ZOgUkiJs47EA1S8OQL/YcDsvPP8AM10kr2A0acHcsrQlsFTzlTVDwNBHN4bi5VmDOGBPIGetVzE2M2SLzXHXr2p/2BPet+KyQRTTIm4KBxnHbNLtsf8An4i/77FLmHynlFldC2haWUOys+Xh8zBIPB478cfjVxpSJ2N3BHEGGIwqguijP6+v+NYuqFvOV0XbGR8jddw9ff8AKtXQIYbhJoLmVjOqMwjlG3AI+YK3PJX2AFOSEaOhAJAltZXSOJWO+QAghQMkn357fSrN9P5058sHy1G1foKZDbLp9mbKDzGlkYglgAwUnOMgkEEjr6AVY8tYUUOy7zk8nFc8mrmiVxsm2FB696jZi1sUGRu7HvUMm6RsswP0q3DasWBYfN6DufakUP0q1zMG2nAPYdK6jSUjeaQtlSF3ZB9B/jWXb+XbKFKkjvir9hl3mIIVvKbBP04rOb0LRgX2ou2hX32ltxV2RT3PUU/wjqMlpbLYRRZMqb2zwRzyB+dczrN1us4IR/z2Z5Bnrt6fzrQ0CcS6xbCZgiPCwYE9+o5+oFactkK52tpLcFsoY1Awdvbr6da2PLgY7ntiXDbt0cmR+tYEahXDpJ5kn8LjH3fcDvWxYuFZ0lUjjeCePrWE0XF2J4o/LlR43fgkkMM7s9elUtasorDUpNZtHD2cgVb2ME8LwBIMdNvAPqPpV62a7utPfX7WAPpiSKnmZ2ldy5XI9CQefetAeVIqwyQq8dxGNwbnk1Cbiy7mPMZYZRIqLIrp1VsrnuAfb+VU/h5PAviPXrctsieSO4dm4wQTnn8Kke/g0vdpG2W5aNgLMAYZ0wSMsfQqRkAkgYxWJbaTcf8ACTX+k7hbHXNPMkJZ8hHVg23dx0IP4Vpy3i/MVz0i2vWk8zO6OUAoARyMgVqWWLvw8ImO7Zkr7kHIH4g1zwutb1Ca3utSEMN1BbJDNEqYJ2fLkkHBO3HPfFaWnXkDj7JG7JdZMxCn5WVW2scfiPzriaubRkR6vKweyvlBG1jFL2IyMcn3GawtaiXULPVLc5le2ngmKryQfKVT+pH5V17wx3kM1sF2rKB+D9jWHosclpq2upNGu6SONdh9SoAGfqDWtN2ZFXVHBw6XPGY7mKE7XbAGe+RzVfxTeQR39vb2E7I8EhW52gbRjHT1712HhzxB5889rKsUAaIG1YgYQouPTuck15LL5r3EzzujtvJeRW3Bj/eH1r1oo4LWPXdFEUmnme1CtY4JLjIIIODn6YqTWfECaPZxu1w8kM3ESRvywKk5z6Y/nXGeHb24i8IX9ta3atCLlHCKxDBHBB7YOSAMD8etYHiq4vp2tfNLSQKhWAoeQeMgjr0wB+FMbdjd+H2tw6JeXJeSTzLshQ3UKckcgn3r1G9123sLK788K91HHkqBjJJI4x3yOa8EhtpZvMBdVaMcKxwTXTX893LbxvdMDNMQWcHJLBRxnv8AyqbC5rHU3XjC71CbTopBEEQGeWKKLCgg4wSe4Oe/cVSv/iDqFxeyrHaI6xtKIbpeioxGMjGDgDv1rkbS7b7eJrmMMFBVVYEcDqfft1pl/qs93IFmmcQJxHCDhVHsOn6U+UfNY9H1bxTHctHpX2oESxSPHIsWARtZQM+pyayJtStNR0KOK1mld1aK1ZXUgAkYJH/AQ35Vxun3DWa/aBllLFIwemfUe4/rT1gZnVXZFheQyHczAElSMkDnI559x1qbWG3c72awhubCa5Rg0Rty6sW7FTXPeH3to/DCymQALI/nDuqdNw+hIz9al0i/so9L/sy2u2eLy/LMjR7RG3PfJBBGeeOhrHivUstNexjfcWzuKrg7T7n/AApiOs0zWtKvLB44VLDiMuDz+Y4xTP7N071T865HSNSGmtKsYLwkhyH+YEjP+PrWh/wlcPt/3waAucTKt0sv7pFa3hRRv2kqc5ORj1PpSaJbtcLNKzbDJ8gGMjLH+gyfwrVWZYoY2lmUxEfMqJztZiA3J6jHp9c1L4WtLeXUrhmzHDBlm9G3DOfyH60SloSjWZPs1sbhx+8kAESZ+6oGB+lZU8kkpG7881a1S5ae4MhPzH7oHRRTtPsvPPnzDbEvGe5PtXOaIdp1sph82VmwOmPWrwYCQH+8OBUYkWRlXa8aL8qgDt6/WpY8DIAyD1xzSbuaJExQYG8ZB6r2/wD1UGX7LYXpi3qxhYnBz2NWbdHdVIIVQT05rO1xlh0u+fJOICMdB8x/+vULWVipaI4SeQ3WqoNg6APj9a1GRpjlcAAAcnrWRYNPtcRxEM7HJArStoDwZgBu7k10z0sZXuT2ei2u/dJIy4PO3IxXS6ZZ3tugOn6ncK4P+quG82Mj6HkfgawYIwrZEgP41uaHcbbkL1AAxWUmykaOiqYopoVsp4JGbbJE0gMBxz8vfGeQO1azTeIlQS21xpo2H5Q8LkY9M7s/pUVqyON6DaR13cZq9BKVjIblw23Fc0mao43xveaq1haX15ZR217Z3QZbmCQtwee46ZwcZ9a6OwuH1i80fWZMCRcvGqjd8rrh8k9BnOBzyB0q5q9kmo2UlnIMpKhUg/zHuDXC+EdVutNd/Dszv5sMzG2O0nPcrxyBxke5PrWyfNBpBezPXBOp5ckuVxkjGR2ri/F1/Lo13putR5JtLk+YB/GjjDL9MCt5BqkmkHWbiMNbR3C27yr/AHyuemTgEDPpnNVtXgiu7CRHSOUAAnPI4Of6GuaLUZamjO302aCaCK5tZPPtbkYDYyCf4SPzNYPiYwwi31O1uCf7SlgVlDZAMZOR+RFc3a+Gr3RmnvPD9xNY3qAOqK2YZhj7rIT0PqOlLdapFeeF9EhuY5ll+0GWHegQW6AgGIjjI9CBzgZo5VumDMPxE9zp0eqwRsm5XMW5x8wXdg4PqRx+dcrFdMsqoq4Coe/fHWuz8a6fPqHiO4tLUHdKxkKBSd27B69upNchqOmPY6tdWpY4t2C/N94g9OPpXp037pxS+I0dBke7vRboixxtBunyMb8HqMDr/wDXrLluVlu5SVMeW4zxgD+XP8q6jwhosg0wa9HfRQpBG32kSr0BI4H1Gea4zVjvu7qUOXiaVv3h7nPNWmTIsLLHcvEWfZ8zK3Pbt79jWzZytdWMSY/482KbtuNwGCD6dOK5SIb1VRkkMMADJNd74Ijt7nQLy1nM3nRGRmRD8yjaByDj0pt2EjEVH865ndkbaPnO7puK4+oz7cZqmxRFjMiqWfqcc7ee9Ei5S4AYAMdoYnHTB/pVNPNlkJaY525yAeg7/SmJlsRrNHED/eJ2npt7n2GTWjdS2yX7qWLxxLhcn7xONx/E/oBWdcTzNLCWxJth2EvztHYiqa3ckjzEn94+3I9MGkO5oT6yTbvpcZMNs8+4qOAeBlvfiqdzOk1/MyA7SOPYD/8AVVWWSOS6RWJ+ZsEg9Sa07KOM30lxCkduCzbV5wQMYzSbsPcrRyRAss5ITGRjtkf/AKqqeWv/AD3i/wC+q0Nble6hjVtoCvwRgnjPJqtu/wCmsf8A35WkmA/WtMuIobYGaWaGNCGKxEBBnjP6Y/CtPTplg0u42rgzytj2ReAP50ujXUEtsIryM3ExKg2+5hlcH5sqwOeh5HQE1deCMXY24bHEURbIUL3b1A59zWEpPqUkNsLNVia8u+duNqdCx7fSpLy4aUAMwRf4VA4X6CqWqalEG8sSZCj7xHLHueP8jpVKGHU9Rm8iBE2gZDMcDHryaksvzXSqQFwAOAAOtQSS3crfuQWPpV208MzoFae5BYddvY1oWVpFYT7muF2HkjOTmpuUmL4eubhlkjuBIp284HWsXxpO40uaMBv3siqCR/n0rdiu42maSBQpIwQWwTXLeLLhpdRtrYAFRmQqOOvAFFJXncc3oZmlXUsShZoCU9SOa2hbRXe145GwfeqDzPbYR7Y49cU2LUNxCqdg9Nlayd3cyRbNhNExHmHmrNg8sV0v3hyOh96iS7ZxuaQPjHINT20kbSicuAO6mobLR0Gm3O5t5lyB1yenrW5ImYlaJSxLZ46/nXn8d9FAy7Zc7/vBuDXVaL4qgWJYpAExkEhuorCcHuaxNSS5YQqRksudwA6DpXnfja5I1+C8h+S5iTfkd9p4/SvULW40+5/eI0Q3jB+bBLfSuV8WaMIvENpqdzGTbT7obmXZ8sYYFVY44ABPX2p0WlLUJxdtDQ0bUBq9hDcMjrDMV+Tf8u8Dpx6HP51emlKRyJGrLhGHP0NcV4SFzpmrXXhq6LQknfESM/OMbgvqCAcEeleiWsK3NluRcFQMgcnPrj34/OlWhaRcXdG1Yz+VDZzyMWWSMEsT0GBXMfER1Piawh3grDbpjHP3iWJ/UV0FmPN0K1AKhYSqsAcgBhjH8/zrjvETNdeOJo1PyJsTHvtGf61hDdjloi54vjuU8SqYLiKEXFrF8xGTgJ2PY5BrC121NzqhuIboqzQKrA9R94D9R+tbHj+0a5sY7238x5ogYItpxjgEZye2TxXNWoZcRy7ztwTgZOV555Heu+lK8TlmrSO78Pywm7l024RlikAXEjiNQxX5Tk+//wCsVxXijSPs6hpbfYj3J2bACCW+U9PTirNxq7XcqXE6ttRQoAB4x070291Ivp8ixyr5pZSY3ORuDA5HetUyZHM6PZxyarZgttUYZvmAJKdQD716Ki6ZYhzDcwtHIx3FSVcFhnk4IbJNcxp32M3nmfZd/l+cBsIzhpRyD7AHg9qt3ln9gt55ZAZFb50eKQE59CBmquSkYb2kJuow7bk3gMdpUqC+PwzjNaF3ZWKTEJcTRvHaucrOSCwZcDOeh9OlTp/Z00YF1Id57bOVb3H45/Oh7CwiAK3HmKTjOeaadxNHMSN9nmYk/eyvyDjPAH9KoOFjvZHJOVPGB69a2r+GNrqVIXbaBuTKkbvm5/lUNq1pJBeNKCCoUkg9T5hP8iPyqhGayRKz3Do3mRhTGgxjIOcnjpgfnT7nzDbwRxsyg56VtvpkE+rX584iPaD8j7fvKx/LIHFZEwwxb+7GAB9RSGUY2niwxPmBiRgnHUf/AF6r7Jf+ef61oiPNjGerABvwp29P736UxEuiKyalNdu2blMqUwQDjAyD7579ea1L2Y2cZh8wG4cZnI6KP7v88+9GnzW8envqsmTKMRjjClxnGPUf1AqtpVs1y0t/fHNurdO7n0/qfrXNI0SsS6bppnQ3l4GgtVXCgZLOR6f41MfEEtuRb6Lpkjc5ysZLfietVJvEd1Z3bS2rbQRt2HkH0AHb8KdDrGvagcW1uIgepC7RRbuMhv7zxaSzPYTxqxJO1Cax7nUNWhI+0xyoOxkRh/Ou80qL+y421LUrqW4ljXiOMkqM8dByevpVLWNcstYgaNJQkKg+ZbyKR5inupP8QxkfjTUoroOzMPwtqMkmpIsz7yfudsGsTUb2WXVp7mPcwLkD6DpUNvMInDRsUCjBYcE54qxY/NKY7eKKQMcjzC2B+o/WtVBRbZLlcuQa4cgXdsGB6tWvZx6VqUEjx+fF5Yy5UZHPA69KqW0GoQxM6TQW4JzlUXcPocZp4/tLcFaaaZJSC0krk5HtUuN9hxt1L0fh+KRf9Hu0YjoWyP5U6DwxcsuWvty/xbT0/OsvXpLy1S01GDU4ngljJjhjc5VVbb8wxjJPP48dKhF/rDSOQjYBwDng4P8A9aodOXQfMjpU8JFVwcsOxwBTx4VZv9Xub1yRWNa6hrasHUsfauis9ankt4/NYJIR8wyKxldFqwy28P3YVT5wQAYAU8V02nSm1059O1GQzrNwwfBAQggg/Wudvm1ZmXyo2WMZO49MetY2tR6hHpD3kV15rO3IUfd/+vWcVzOxdzsdL0y18SeEoLczKmo2Mjpa3jH5soxC/UEbcio9H1G5uXjmT93NyrxgYxIDhl+uQao+GriCy03+yJrqSK7ggV41VN3myM+SGJPAHJyM1z+iancN4ovYiGika482NT/z0B7/AFx+lVy3bQ4uzPWNFunS2dJVO24J3t1C+x9wT/L1rlJJI4fE+pyq24rOUBznuRnP4Vq6Jq/9q/2jYqrRaiUby7bODJKnIX2Lcj8BXmFpe6k87mBG3liXDHGD3z+OazhTvcc5HovimC4g0GRYsu6OLkEnjPQ4/wC+jXFmd7mCFYpEDRf8fO4E4H+f/rd67jw5rMN3o40vWXVJLhSGbOShIIVs9cdPyriTuWWW0uEaKXc2ZRkBs8c57DBrej7uhz1NdSdHiuOYwHjf5oyR1AzlcdenemWVk8i/vfMRnYsn0IzwaymFujrEJXQoPvqd2OfmHXircN5IWiiSWO3jZjIzKDng54OTjNbPRXITNT7NbShTA5EhGCpbAbHOPardhqVvHbyoHha2hUvPBIdzADOTnrkVXtortZDNbqk8TjKlWwcYOTjrWVqs+nTWUuxAkzYUggZz35HsDTjK7A1p4dOuXRtDu45Jn5aNkJViBnBbpnHb88VQkaW0m8l4Xt5JBulHVF98dq5vT4GaZNzeWjyjfx0G4E5/wrvnmjk2x3KRQ+cyjzljOWGRkkAgHAyAPX0qnoNK5nKttLCAy4Ycq2QRj1HSqJ0wxuDakug7BwTWxqHh0xGS8sbpWijUfupgsbYYjA2k+3QdzWa0dxaQAmG6DuC+1ORn69AOn51VxNGfH5lneyzSIw3AAbm5Ax/Wsy+LC0uHU4PnEdB09OecV00GoIV36rHHCoxtKDOBwcdMH04qrq7WlxYSBIt7t911GBjPfNCZPKZsiky2sURMUTqiuu3+I/e5+lan/CO2v96b/vof4VnxSA6hZWu7KGFWdcY2Pg55/rWt5Fp/z3/8eNUKxT8qG+W2htJGaDJkye2f/wBVVdUluLuRYLRJPJiyoGMD6/j1qSzvPs/h1VSMozkgs4+bAJ4/Oqq63OsOxYgAASHPBNczRqPs7GGzlEl8w3joneur0kpcI4gkjj2LlQ3T/E1x2lwS3Vwby6YmJOeR+Qp9+80koSEnf14OMUNDR1kUTQaiZXvmCcZYHr68Vq6Zc2d5dyW4DNsGS784964m1smcgz3LSSHqRkYrrrOCGytvJU/vDy8ncispJlpmH408Lvf3K3WnyWgkwd6527/Q/XrXCXNreadfi3uYmhlGOD6etesWOpxR3crJACi/Iu75ixPpmn32maVq0sUur2bERgrujc/KD6nvzVwrOKtLYJU03dHlMU7vP88hA9PWurvrmfZAm2COBCZGcR/vGwuAMnsM9BjrWlc+AbW4nWfRr6J41JzDK2CT2wxHr2NcxrUWsWtx9n1CGWJ1jf5iuEIVSeD35A6Gto1IyejIcWtxuteRH4b0+FoFFyodXlBILAkEZ/8AHvrxVea/mtFktVBMEgDAE8r9D+dXPGIQLp1siqreTDuZGyGYoOf1A/CqmsQeXd+Q+cwqEwT0PU/zqnLoFiR9TvjCAsqqmM421El7chVYTRbvUrj/ABqwbQfYwQW3E42kdBTPsYPlAElQM7T1pNIaR0OmeItUttqXaxSRHGcN/CfYgVc+zW+pfaja61p9rZQXETSG5kK7s5YIAAcnIPsAOTXMXcCj51Yr6gdcUzSIIZPDd0ZbyK3UXqNh9wLhUbIGARnnoSKzVJXuO535RbSaPUEis7uSR1hSS3uFdn7D5QcnOcdOMgVyvivVbCTWbS7skkju4lJkxxlgMpn3zj8KLVpZ7WxtbRZJD56hUVSx/wBYP8K6uDRUtxHcXRtpdTJ3K5IYRn0B/vf7WcenrU25Xconhh8P22qwa5eWM8Vx8kjxW93s8olRyxKkhs7iVI4yQTVa+0iO+v5rrTr+ARyEv5N0hhIJPOWG4Y/L6VKGtkmlEjRM7kDYEO7BHOahuQBc7PmySByOgxkD39OPapSE2OXwVJKSssUkF7vDxz2avNA6gj5Sy7hn9PauW1T+0dGvrk3kRFxO7F4pRkqCSeOx9c12mm2ypdme6nZd3QckKR6kfyrorrW57u3ihuFju7aEZC3cSzAADGcODtOO4Iq0rES7Hi17apxcxnyyzLhDkJjjdhh75q7p+pWguEWdgRtO53Py+w/DH6139zaeF9Qu1sU0NYo2kDzG2nZcgHnAbcBnGOAOtK/hrwBiORNO1G1mzlfKvlcZB6FHjOcfXvQ533Eqb6HHW7SyQRSCWUm4lMaAHjzP4RjI4x36VU8TOkVnFaqkZlDNyqgEnO3bkE5PXkV1V/4W028mkmHiTfGX3xrc25iYN2w6Fx+eB9Kxrjwj4lthcGHS7a+jLfIYbiGWQ8nPQ5/SnBx3Bxa3Of0GAHUooblwCh+ZWx8zY6HPuRXS2tqyXvmJKHjZcGJpOnqMdPzrMuNObR1V9d0S+sfODIskynLdOQSuDjI7D601LwXdyNMxiGOE5eONctIOrHGPy6c54q/iEnYeNZt4tRcXNopt0ciNo27ZUc56jjgda6KW7mmZpntbZgybI5DE8RBJyNwQ9eK4Sxtrq1vGub603QxOCVbOWwD0xxjv2BxjvXTWUc9/AHsJSXDB2G75UXP3m5wvXqfUCk3YLmncWltqUaC3uILgqpVlkUkLhvugMc1i3ujz27s8KMpYgLtXKfl1x+daZtT9nN1DdK0scoiQRTYUsccFvu4ye5HfrWVpd5rNvejTmZ4EhXcfOT51Az0PJ6mmncegojt3BiuUgQ7c7xkE+wGM1W+zaR/z8v8A98mtofY7uNVupIYJpMFZkBAA99wBBpf7Gs/+gk35N/8AFU7iscZY3kl5bmO4ZTGrBUHA7c4A+mamisnurogL+7U4Ao1AaZLMt/bhoc7SsBbIZ8DccgD69uvXimWeqTusnlqFGRgA+ucYP4GpkuokzVMalVt487VOWxxUywRJHmM4RSNzMPve3vWCt1PBJuKlieeRnpUd5qV1OqhnwB2HSosNs14tVzd/Z4V+VvvN0Jq9HeyQ3xMRwFU7s9CSKwNJXyYGuDkk9aui6jdQCihW5ZjyT6/h0H407DizZ0lpHki2spZvujrtB6/nW5vLfuZCWjxgYHBNclBeNbKJ43UFhlsZ60Nqx2bQWHvioauXzHbWktvb280cjozv0GO1SQ6lYIgtJ7cXKMCGR/uuD1yORXEWt1Mz7t5x9K0RMu4srhSe5qXDsPmuX9W8PaJqtzHdRSy6dMh3CMLvjJGMDHBHSsqXwjcGO4llmuZ7gAhJEjO1j6EMuf8APWt/wnKXv5LgRho4DtBPP7wY5H0zj6n2rp5tQmufnnUF8nnoMUc0kbRoxaucbpHgrV72yjzOsEgxhHIbH4Dp+ddDb/CrVovLubq+gaEnhoIize/G76Vom98lGAlAYLuDDP8AStHQfFenQWotruRXlXkb13A+3t9aiVWa2No0afU4bxH4A1xBItpBa3kQ6SRSbHb2KsAc+2T9a5ax8J679hXS7mxktJ/tLTIlyfLEq7MHaTwQO/PSvabzVINVn222qvYt1Ecp82Jj7E4I/M1g+KNa1O1i8mWJ5olyY3Vt0TNjk4/Lg1VOtN/ETUowSvEydE0yz0CwURKj3CIVlm+pH3R2HOM9Tjt0q1EILqItAjRrkjJ78+lZlrrdlJJidltUI3u0RB3eg/2T+HPoMU6+8UWMOY7dQ2AFJUY3r3GK03OVsddE2TZWMAyE7gRnkcAZPqM/hUlpDdsyXDSR4OGKsuRnqcdvT8+Kw312G6uvMNszL/Crj5R+vNMXVQJMqkgU4ymBjjngdj7U0TubuoX0sLBEiwhG5mYHC56cYz+HNZo1K6nBj8veX4O37v1x1xVKfVRK67gzNnpkhcehJ/lV6ziVwLycgN/CM4wP8MZpNsEjUsJrLTYGUSxE43NIBuyxBGFxzkc+xzWVd6tAGaSGMqSm1GbrjucdeSaiuHMkmY4wkZYCOMHp781Yt9OlvLrfJkOQz5HUADBqHoaJFCKeWeSO3yXAzswPzz70/WrsaYYYDITJJysRbBxjqeeBz36/rXX6L4XnufCV7eaHLaXWpQrlFmY/P1zhsYJ6YXIBPU9q8p1Ge+u7l2u9y30LsVhdfnV1OCSv+ehqqauTUvFakF9qbalcGO9mLwxNuZ1bhgBjAHbPtWOzNI5lgJ3s2QgPIHpip0sZofONxFIgBCShlKleff8ACuw0OK3Fi1xbQQ2VxNsjgjjDhmj+8zlzkADg5OeMcV0qyRzblTQbaCKSNby5aSRAPnilKqgK5IwME4yAefXAPWpdfe8vrTy4LZLW3d9qktiaREAAZu+O/OF9BnNRasun2slyLGSW4jhBRJY4gokkx94kHhQScA9eCRzgUBqk7mC3u5JGk/jCjcwAGQPTnv8AhU2uMjUalcWUttbRNJE7YOWIEhB6gZ5/lzXQQX2ow6MmnzZtryFise7gyKCAFfIIYY6c5G36Cua1PVLy6vReD5Uj+VURQu0Y7fl+JrRg8QXeoahHd65LPeIxVf30m/Zj0z0HTj2ptWBSNPTz5+IdTiMRUFkyS0MnoMjoeehq3/YNx/0AbX8j/hWZqOp2ttY3LabeOYSdpSQfPGzAlmHUckAHGQMcYzgZX9sX/wD0EYP+/C1LTexXMhukavcCB4o7eBUdZI3+QYwcFQAeBgjA74OM1aeWKzMEYVYcx7XcKFBcj6YI59KzLa1I1D7JCYsKSRGXBz6nPQnjimE3bwJZTQSHDHZxynP+fwFaNJmaZNGrNaNLcGNBkBRnqMcn+VMSDc2NuKs3EcW+NU2+WnM6kHBIPPHbnvwKz5Ga2dyrbl5OM/xZrPlLTNZZFRBAeg61CytLNtUhscZHpWWl4kjhmyGPrViG7CMTuPU4pctiro1vsm/DSfdAxj1pVtmH3sH6is0ahIzYXIHc5qdpXchTJuBGeKVguaaNGgwDSXFzHBF5mcnIC+uT0qpEdqhT94daytbvla5WJG+WI9PehRuFzvtIiextIFEhx1fHXJ5z781rrcyKv2gxxSIe6nmvNYPFFwAvmsSVGM+tbFnq7YEiMyK4zkHIP1FTKDOuFVHZW+owSzo0geIHn5l+XH1qTWl0G5t99hepHcSLllVtrA+wPWuUGp20kDJfOSm05ZRx+A9ayJWskO63u2IPQ7c4qeWxXtUzVlvdV0sbpFiu4R/FG2GH1FMl8ZZjS3ZZo1BztbJ5rHu7qQKVW6SdPcEVCJBLteRV2jghTk1aijOVTzLlzc22oz71Qo5yQ6KQSaktjMCS0KM3f1qtA8IDBcx44Bz1+tOaRgQrSEt056Y65p8pi5GgcAbHjIAIO8EZFSwSRAbMGQkYGcf1qgs6rnjPPf1pn2uEOWckc8n39OeKVieY2baJZWYjKKpxg929D2qK/vba3YKzgLnBCnOT6AVjz6ozr5aM3ljooPFZ80rMwlJAKnIyaOUfMbMGru+oGIySWkCjO9hk/gM4rV07XtPgmWa5lNwVJ4kc7W/DtXIw3Lzkbmicns9aOn7nlRI7OMEMMsHAH50SjobQlY9U8O6nrmowOIbaWHTHCmMldqEk4GM4LfQV5nqFvqg8QzapdsgmiuJWkZw+EIJJBIHBzkdwTW5f6pqLWb2o1SKIoMxgSElW/AVx+r6rdzR3ED3TSI7qruesh6kmppRJxE7qxrWGqabqEtrFrlxc3EIkIQ7hhVyDgqc9+OvStm8DXU1629bS1lGZDgM6jPIG0YIwM8Z6j0NeeF3fExcRqvyLjjIFWJtSknlEjMyuoATB7cD/AD7cVq4Sexy3sbN+Z5bg6PaRLbW0YLAEYO092buT6np07ViTGO1um2S/aGyQWBxgg8EGrlnJdahaQWUMcsshl8qKNEJd9x4CgDkknGPepbnwr4ia/wBQsk0DURdaZCZr6AQMXt04+Zh1A5BJ981orLcpakVvd27Wpe4SKOUHHlndhuR8x96qsJYpkkkU7CQyiP8AhJPAP5VS2+X+8jkDY6elW9PkZy6ujvGTltpxg+tNolHUWR0640V7FrN95jaQy7QrF+nDdxnkjHOKy/7Ht/8AnvZ/m/8AhRaTP9iZ5WRUjIkgVmyz5OGAA7eo9K0v7c0j/oBH/v63/wATQBhWcc1rrL/LvOGGTkcMOoxyDV1JZ/tT26J+7VcBm+9+JHTpUdtJ51qFbZGC37lEXkkZ74GR+Pc1n3UzowjiG6ZcmVgc7uegpCuF2sgl/d88YIX5h+Rr2zwz8KvA2v67q+hR6/rc1xpixGbywm0SNkFF+UnKnhuMD8DXil5DJbK1zu2u5JAxyo5HBr3H9ja7Car4mnkmZZHjtxuL/OxLPnk9ST1+tc+LcoUnOPQ3w8VKdmcr8Q/BHgXR9K8SroGqatNqmhXcMUsF2UKyRuwHmLtAJXJx2IOMjmtH9nz4T6L488Oanquu3Oo2wt7sQwG2kUBvlBYEFSeMryPWuL+N8jp8WfFKROyLJeMrgcBhwcEd+cH8K9t+D95feGNL+HmhwwSvBq8F5fX7KjFQZMeTuIGPuxjA96zqynHDpp6v/IumlKo7ngPxF0U+FPHOraApd47K4KRM/VoyAyE9BkqRXstp8JvBj/Ay5+IAn1xb1NON3HbfakEe7gEZ8vJXPPY4496579r/AEeSy+IVlrDRsi6nYqzEjq8ZKH/x0JXp2gXNlB+zPbPrEM1xpw0kG4hhcI8ib+gY9KirW/dU5Lra5UKa55JmBp/wm8GH4Et8SHuNe+2ppZvDZi6iWNnB2kA+WSFJ59e3vWT+zr8HPB/xO8JXeq63c63Z3dtetbE208flyfKrAgNGSD8wBGT0z7V6JfarYT/sualBotnPbaYdFf7PHNJvdF3dGYDk5zVP9hy5WD4eauSemrng9D+6jqfbSVOUl0dinRjzxXkcd8Bfgv4L+Iena9dX9xrVj/Z+qPaw+TdRkNHjK53R/eHQkdfQVznwR+Hvhbxv8SPEHhm9l1izs7FJJ7SSC4jL7UlEeG3R4JO4HIx0Iwc171+zPqvhWXS9fTwtpmo6fbjVSZ0vLkSl5Ao+YYAwPavH/wBlacw/HDxIwbbm2uR9f9ITH64pyrT5amu1hezUXG3Usa74J+Eml+ONU8BXWr+K4tXtoC1tNK0H2eaXyfMSPIXIzkDnGTxnmqv7Nnwo8L/E7QtQudZn1WznsblITJbXCBGDKSPlKHBGPXmpv2kpPCZ1LxcIUuv+EqF5YGaSZlMZj8vpCB8wOdu7PPIxxmun/YhlWLw94kDeZzfQY2/9c3H9acqjVD2i30BO9XlsYnwW+DXgrx3f+Kobm41yyTR9WazgMd1G2+PLAZ3J97K8kcHd0GOeW+GXgXwx4s+K/iHwtO2sW9pYGU280VyhkxFIIzv/AHeGJ3Z4Ax05617z+z7q/hOTV/F8PhvSL+y/4mh+2m5uRL50mX5T5RgdePcV5T+zYWP7R/i5VOC0V/gep+0LUqpJ+0s3okNU1HluU/EHg34S6J8ST4H1PVfFltcb41N4zwGAGRVIDHblRyATjAPtzWD8HfBGheLvG+seGtYl1ONrFZXjmtpkHCSbNrKynOcg5BHTpzXsupeFfAXjn4zeJ/DuvaLOdWtrOCcX8d7InmJsRcbB8qlcoMndnBJrjvgn4Vm8I/tBeKfDQnNytnYOyTt96SNnidSffawz75pOs1SlZ+9YLXktDA1vwd8NNO8aap4MfVPE0WqW1uxgkleLyJpfK8xY84yM5xyBk5GeRTfgp8MvCvjvwpLqmp3mqWlxDcPC6QSpsfChgQChI+9jGT0z3qf4/wAvhYat4tEEV0vikXll5ksrAo0YjGfJx8y/wZzz0xXZfsiLu+GWqNk/Lq0nb/pjHSnOccPzJ9gil7TlaOEuvhXo2tfDGXxr4KvtULQrK0llf+WxKx5D/MgABABI6g+2av6L8K/AeofCaPxxf3viCFkspLq4toZYifkZgduU5BKkjPr1rRHxB8I/Dz4L3HhDRddg8Q61dxToHtYXWGMzEgklgPug8dyR6V1fhizR/wBjaaclR/xJbo9D2leqcqi32vp6DUab6a21PEdS8FaJq0vhSH4c3Go38muyzQyRXxTfBJHsyDtAAwGLE5OQARXa+KPAXws8Ia9pHhLVtf8AEj6zfIkst/GI1gtSxKjdGRnbuz0YkDnNZH7GhWT4xwxzPnyrG4kgVjwHIQMR77c/hVX9sd2/4XfdyLlc2VsVPr8g5/PNdHvSqqnfQxUuWNzsPg58IPBvjrWfFNlqN1q9tLoWpm0hlguExKpZ9pKlDhhsPIOOegrkND8EeCU0Xxn4h8Uprdno+i35tdMaG6j8y9mBI8nBjwTwGLDAAJ44r039hi4ll03xdLK5lme8tZHdycuSJM5PqSeprS/aI8H6PrHwRW98Kxkx6LcS3gAP31LsLnI7sGJJJ5+Q1g6zhX9nrYuUFOnzs8v/AGe/h14R+Kt1rKasuradFZSxGAWt1GRtk3gKdyckeX1GAc9BWv8ACT4G+GfGfi3xjBfT6xa6Po+pNp9hJHNGXkdGYNvJTk4C9AB81XP2F45Hm8VGGZopEW0kXAyDhpeDXsvw+ubXQ9X1/wALQqrXdvcf2jdunO6e7mlcKT/sxLGKWIxE6c5JBSpKSTZ8/wDwh+HnhnxR8TfE/hcvrVnBos7G1uIbtPMAjm8vLHYPmJwQRjHTnrXd+GvCeq+L/iR468Lah4r11dB0lI7WS4jeIXV7kDCyyiLLrtDcH2685xv2ZXll+PXxAkDhd5uGI6/8vYNep6VeQ6H441/SLRGkvdXMutThOQFZ0iiU+nyxuce9RWrypzaXZfoVSp3ifHXxa0fSfDfxD1jQNFS5+w2E/kK1xMsjyFQMsSAAM+mOPU1z1rtXY8IJYZ8xc9q6v4wy/afir4hkdVeR75+Mcdq5CSKTznQHlmPCnrXqU5OUE2cc1aTL1p5cshljSRkDAhVfBB/Hp35rU83Sv+gTd/8Af7/61YDu9jNiPDcYfnI3d6j+3T/3qsi5flmkubuJQHbylJwq5x7DHHPH41YkMbsJZCzzR7RgNgscc+5HSmxam8sDq6Rjy1JjbnkjoB+dS6ZbyJKLqZ8bm3qXXPzAZ5/KpKSKWubmulVt27aN5I7+n4dK9P8AgF4t8LeC7TV59Z1V0ur7y0iiS2djGELfMWxgH5uMZxj8K8r1O9S4lciNdxcktnmoGiK2KSt1eTH5f/rqatNVYOD2ZcKjhLmR2HxMuNB1/wCI9xq1jrimw1KZZZp3tpAbbOA2VxlsdeOvtXc+KvickPxF0JvCvi+8g8K20dpHJEsc0aokWAwePHzZwemc5wcYrxVU+7CTyQCfbvV61sTLcHPMa8Zx37CplSjyqL1sNVHe6Pa/2jvHXgTx54dsm0bVrltSsJ2aGKezkQPE4G4BiMbsqp54wD7VOPiD4FX4Ht4JXXZX1JtM8gOLKTy/M3bsZIzjPGce9eG3sSxqVUUyxtAyFpOPQYrH6vDlUexXtpNtnvdr8QvAA+BTeCm16WPU30w25b7FKYvMPPXGcZ4zil/Zt+IXw+8EeB7m08Sa3cw3tzfm4MENnI6ogVVGSBjJ2k/iK8ENrlidnamPbKOq4o+r0+Vx6N3B1pXTPoP4DfEX4eeCdM1yHXNeuHnu9VeaBreylIMIAAJyBjPp2rnfgX4s8FeEfid4g1zXNcb+z7mOWO0MVnKzS75VcMRj5QAMEHueMjmur/ZG8M+FvFHhjW18S+HtK1JrK6iSCSe3BcK6sSN3f7oxnpk1z9rZ+HvBvh7xd4w8TeGdHv477UprLw1p81qNpeJ2DSDGCIlGARn5iPU5qOWm5Sh16mkXNJSL+raz8FdY+L0/xA1bxlf3MW+OaLSv7IlAaSNEVN8g6jK7iuPbOOtP9nf4ieEPBmgaq3iDWpIrzUL1ZRBHaPJtVQeSwGMnPQZ4rwq5uJNQv5J/JhR5pM+XDGEUE9lUcAV9afFH4Y+Eo/hfqzafoGmQavZacJGntYwjedEA0mAOnRgfrVVY04RVOb0ZNNyk24nHfBj4ieB/B134om1PW2kTU9TM9sYrSUnywWIJ4G3O7H4H2rC+DnjHwh4S+MHiHxRqeuN/Z1yJltWjs5WaXzZQ+cY+XAGDnv0yOa4L4Kw2l98T9D0/ULG2vbS7uRBNDcRh1KtwevQ+h7V9BfEfSfBvhPx34Q8N23gHw1dW+uzqk0s1s2+IeYi/LhgP4j1BqKsYQk4u75l+RUZylFS2syGx+LHwq0X4h+IvH0er6pql3qlnHaJYR6e0flqirn94xAJJReeMAng1x/wl+KegW/xb8R/EDxhffYP7UhMEFrBA8pVS6EDIGAFWNVz1J7VoftaaD4e8G23hZfDXh/SdO+2S3Etw0dqpZzGY9q5Ofl+Y5Xoe+a6743eAvDsPwlsJPDHg7SYdc1SW0t4mt7QByZQCwU9FJ9ewz061MVRUVo/e0Bqo232OJ1bW/g5qnxYu/iBf+LL64QbJrbSxpMigzRxqqb3OcrlQcbR6E4zmf9nv4leBfBfgK707X9Zmjvry+e6McVlI4RSiqATjBPBPHtXG/G2+8PaL9m8DaFo+jG+0+3SLV9WhtFWSe5AG5UP8Cg9SMEnPQA56z9kfwj4d1208R3/inR9O1K3RoILZLqMMVl2yO20n2Azj+laVIU/ZXlexKcueyPANWigi1G4jtbtbyESEJMqFQ69jhuR+Ir6Y8P8AxM+HNr+z8fh1P4mlGoy6bNbNONOmMSySMzemSo3YzjtnFeR/tDeHbHw18UL6z0y1S10+aKK4tokGFRWUAge24NXsuseG/CKfszSeKF8NaKmtS6PDKZ1tFBDsyqzAdAcHsODzVVZwlGDfyJhGXNJI+efh74ouvBXjfT/EdkqXDWUxLJvKrMhG11zjIypIyRxkHHFe9/Efxd8BfiHLp/ivXtQ1u3vrOEI2nW0BElyincsTkgoOcjcGHU89MamreGPCVt+zAvi+Dwrof9stokL/AGn7GNwkdlQvjpuwc9OtfKsMMLlixxgZwOpqlyVpcyuraBJumrPqfRvwF+LHg7w7L4s1nxDef2e+uaiJ4rG3s3lWBF3ELuC4/jAAH93nrWh8Kvi94I0DSvEWjeJdaNzYXeq3EtiFs5WJtpjuYEYG3JJ465J7Yz80xwqyE87dpwvbPrUMMMhR/kfYcYbb0IP+Gabw8JNt9SI1pJWPff2f/HPgD4c694qkn8QyzabeTpHYlbGXe8SliGbjg4fbj1BPTGbnws+Lnhaw8V+NvEHibV57eXWtQje0WO1eQiKPeFzgY+6ygd+Oa+f7iyhFvHICEjxkknkk+3XtVSOJnAjUE9ywHAHqaUsLCfNfqONWSPcfhL4x8LeFPif4s8Q3esE2N8ZPsjJaSlpQ8u/OMfLjGDnv045rQ8L/ABY8OJ8V/FPivVdUmt7a7iS109FgcsY1IwSFGF4GcH1NeD26TlhARlRgKMHnJ69OlbWmabGs6m7SMxycIqOGJI9hUyw1OV+broXGvK1iT4k3ulaj461TUtHuze293MZkYoycN1UggEfWsa0woEN6pVywCckFTnv+laFvYR3szmOFYtnJkDFQmMHJJFXpNMso9/25ZJGGCrxAEkkgbiR069+a2i+VWRlJ8zuZek6dcWl359wqeUqDLlvlG/o2cEZx64qX+x0/56f+PJ/8XWrZNYx/6NFBES6ElXmJLkY4GOnXJBH48Yqht1D1s/8Av+tHMybGAw8uDdJlHP3VAxnnrW7e3TDSxhFXy49u71JOB/WsuytGuLuPzm3ySMQgJ9ByT7D9atay8aWSW5Y71YMuR1AH+NW9Rx8zBZcd8k1qX5/cWkQ+4BnH48/yqnZQme7jQjIJ5rV8XTQ+dbW1uyFYIQjEYyTznP5mqQFPTVLzPLjLAZH1PT+VbrgWtokK/fYZb61S8OQbIGuH5BbofbpU8x8x/Mb+HgVlN3YJFF4mmuQg+6OSa0GjjOFUYVRgfSnW8XlKSQdzHnA7U7BVSCOtTexRWkUFvlcH0FUrkYerzZJLZ57e1VpkypOaadgaPpP9iGza58OeKdrY23luvTPVGroPi5pVj8QvgfeNplmiXGkySzW6x4yssEjpLGB7rnA75U15B8CPi/Y/CzRdQtB4auNUn1CdZZGF6sSKFGAAuwnuckn0qbwF8c7XwkNeiTw7d3ttqupyX8UUt6qi3EmNy8J82T347cZzniqUKk6jqR6WN41EocrPOPgvo/8AbvxT8PaaV3I18kko7eXH87Z/BTX1V4Aj1y7i8SR+I7VI1u9Xupo1EyTAwTdPuk4xyMcV81+B/Gnh/wAMeNtU8SW3h+8MVzDNDZ26XqqbUSghiG2HJAJA4HB5zU/wa+I9r8OrrVZP7JuNRjvgm2M3QjCKhJBPynLfMRxjvWmMozrRfKtrWFQqRg7MqfCuwfR/j1pOmzDElnrHkN9VYj+le4/tCTg/Gb4YOq5VboEHPX9+leI3HjzSW+L6ePk0G5jUXAuXtFul5mAHO/ZwpPPTrnmtvxx8XdN8UeLvDWv3Hh+7txokpk8pL5W835gwGSnHzAZ68ZHXmnOnOVSMrdApzjGDXmdr+25OZrfwexBGPtff/rlX0Dd6rYaN4b8Mz6gq7LmWztElYD91JJEVQ8/7Rx/wKvjv4u/E3TfiLDpSy6HeWJ0+ViCLtZA6PjcMFBg/KMHnvwa6b4m/Hiy8Y+B4fDMPhu80027wPb3Iv1ZlMWMEjyxngdiOcVj9WnKnCLW17lqrHnbIv2wPCo0nx7H4ktotttrUe6TA4E6ABvzXa31Jrq/hDo/iPTPhx4BvNKshLBe6/cajfsZ449sW37OMBmG75SzADPSuS+Knxr0jx/4SGh3/AIUuopY5ElhuxfI7I6jBJXywDkZz061x/j3xppHiWDwvaWOk6hptvoVmlkoa7WVnQNu3ghFw5ySTyOnHHO8aU5UlCRm5RU73PRf2x9JeKXQNYOwkCW0kK9gCHTP13PXoMFwdI/ZbstaNla6gIdHgb7LeR+ZA/wAyjDL3ryL4w/GrTfiD4V/sSbwvc2kscqywzm+WQowBGSPLHB3HIyOtTan8btIvPhGPh9F4ZvI4VsUtFumvlZht2kNt8sA8qMj04zWfsJulCLWzLdWKnJnpHjbV5dS/ZpublLW3sYLnSLdxb2q7IYsyJ8qrk4UY4GeK+UraF5JflIBAzuJGB+det6j8YdGvfhdH4HHhi8REsUtBdfblLfJtIcjy8dRkj0OM968kjkMTCRcHHUEda2wlKVNS5luzPETjNqxpx28cl0sVyfs0fBBXGOcc+3qKsysrRL5ZM+3O3bwCRwMnv/8ArrLkklEqT3sTkA52MOvH+fzqNZ5JSUiLCR8KDnhef0+tdMtTnukb1ojXCDzZo45Qu3chyCDUyWEJn2zlniBB3xkYX8Bx/P8AGseCBrffKT5iqu53AwOMAAHuT/jWxdarJY2UFp/ZcNrMygAx4YsOjZyDg9MfU5zWb5uhaZYu9QT57YWU4eMndtiYc5AGfmznOOQOPfPGdfQ2lonntdzRzBwG8ttzxkg5PX/DvUkuoC7jiuJk3TSAscDYScZ6jk544Hb86zNQ068W6JDKsZUFWaQMOc4GR1PXtVR8waNvUNdnn0aMQwxvB9n8lnucFnIbPYDrxxn86pTyQC0D3Ml4vmqD8ihll7AZHbjj09Kp2t75tq8CSHJxtaUA7icZ49Pz/WrcrKXis9QVpI4kGBG+FD9eV44IAGfXvRYRbbTWjjW80eVL2fAIa3b5045G3AOfpmp/N1//AJ8Jf/AU/wCFZguLdLC5ZoXtb5nzDjIHOBg54I9D+tQ79a/6CkH/AH9o5QHxxK+pvcGXzAYxhgvA6Zz+orJ1ppLm/eRVZlzsU444q6s80YfyH/dRqI8dsk5/GoYmjleRnIZs70AP8XXn3/nVkDvD9uwujNKpUQo0mD7D/HFVbKJrzVPLPJZ+v4//AK62UlaHSbq4kIEs+E4HUA5NQeEYmN08g6Kpf+n+NK+lzS+xqSW621ksKkIF4Oe9ECJg7uR1+v8Ak4qWcGRj0APoOvtSSKI+AAay3K0sU53uB86fd71H58hx5i/iKusMgHse1R7EDKJFOw8MAcZ+hxQSUpp2QgKp29sVXe5344I/CtYjR0A/0S+P/b4v/wAbpd/hrBMuj6rn21BAP/RRqVPyHbzMR3XHJ61IBpJ++98foif41f1BvDjwSLZ6TqkF0RhGlv0dVP0ESk/TIqbR7XRm8MamLx4k1XzFNmXGdwCNvBx0z2P97bmtE7q5JlbNDP3n1MfRIz/7NTymg4/1mqdP+eUf+NaGlDQ18PXH2/y/7QK3PlnPOdkfl8f72/HvnPanaUmgDwtObvyG1MpdeWGyCpxCYyexOfMAHuxPQUDuZuPD5zvk1Yc5GI4/8abP/wAI55LGB9XaQdA6RhfxIJNPdrNPDVvEsVu149xN5rEZkVB5ezntzv8ArzU2tW2kLoenPYzK97HujvAv8ZIV1Yc4IG5kOMfcHHOaYJ2OgtLrwOnhm9gW2uMm6jby5WXz2HzA7SOMD6YBYe2OaYeFNzZbWUTzGEa4ibCZ+XJyMnHXjGah8ONZR3d79tWF8WUvkiUZUyY+Xj1zW5ZpoA8X6wsiWn9n7bj7HuI8vdu+TBPHQ9+1TGPL1Kc79DH/AOKdHRtW/GOI/wBaANAb7r6oef7kf/xVW/DjaParqUuq28V5hEEEY/5aHdghD/Dx36gds1P4cGiHw9qi6n5P23n7MZCd4PlsRgDk5faPbOTxmq2J+4ybhPDgY/NqvPHKR/8AxVVtmiH5VOoMfQqn+NazW2kf8IndmWRE1JZFlg652qQpTrjLby3T/lmOecFwXQP+EFQIYl1rz0LDksU3PkknocYBA4ACnOSQKTEzAeVA5EKPIn+0OfxqNJdzA7eR0Gf88VqadP4ct7RV1PSNRubkNy9vfpEmOw2mNjn3zzVl28KtbiSDRtYGe7alGf8A2iKObyEomNPdS3ExErF5GIGSamisXt5AJp/JlZflAGcAjqcexNXnutAt9qjSdQyMHJvI+T6H93zVO4lSe7e6jWRIlPAkkDsD9QB+FNO5NiO/uJ5SiNOXRAAgAwAB2qxDM93fxzXieYACViB2gIq5PTpwDTLJLbyzLdHAP+qVhuLf54poSdvtVxM0m6CLaWPcsdoH6n8qY0W7e6heaW4GIFLKywxqSp9AATnAwOcir/8AaUerwtK1nbxXEe1WMS7VdehLL0J+7+Vcw7yLt+dvujo1bECJaItwSrKxw0ecsQeuDjipaHe5n38Biy0aNHhsFT1HvRaxzvdi5YFcHcX9K37mNLpLZo3LIMROQuegAHPcY4rN1GK6gSW3tpGMBb94ezMOvucZA/CmgsNn1RLq9U36Lcpj58nZuPqCOlO8/Qf+fO5/8CB/hVKUJKY0QKGK5lOMc5/wxUv2C2/vXX/fkf40XQixA9v/AGekSMvmtlCMkEcZzzxzyPrSW2lMgkaadFZE3FQ3OewPr+FMuYPKvQIyDvkYqSPukVYglaSQRvht5ILkfNlW6j0yOKTdkEdWJr0zJZQWvQDJNR7biGwihtZmV5mHCHrS+Iwian5AX5Vf160tkX+2SI7btgIBx+v1pLYqTs7FAyXsM/lG5m3YOcOTjihpr2PGbmQZ96sOojj+0dXdwv4dadaQLcXYDccZp+YIZBqWoryGWQD+8KsLrUwz51qrE9CpIqWZYy5QJgKAKaFUDGKi6fQdhYtTtXbDRyIB3IpxubSYFVmAI6buKybt97FAAozT47ddm5uTT5UI1vLQjCuD7io2gA7VjeXuchTtqyZLq3+dLpyffmm12C5dMIPWl+yH+7VGPWJwT5kaP9OK0rHUYrhwpidc/Q1MlJDWoxbXPBGD6UhtdozjNbKRKWI+v6UghXcOB1xyPas+Zorkucfd/u7r1wc1vtZiSIFTwcMPpWNriCPUnUHOAP5V1mhotxplu7j5imCfxxWlR2SZMFdsyDa5yNuPpT47UDg1sy26ou4nd+FY8uqhbsxW8I3bsZfp+lZptjsPlsPNtplOBhSQT7dK5tiV5B61v6201q8CvKXWRCWA4HXHT8KzpIo9wdBgMfmBHBrWD0ImtSG2tBPEAsiM56juKmtUk+SFGwM8nHTP9aebVYLM3K/MW+XBOMfTFSCVlRAFXAcBvU7l/lVklCaEvO3LBR3PoO9JdYUkJwhAPzcE8/8A1q1PMZoBZjAGchsegz/OqunwLfPslc7jwDgcYzQmBVj23EwLn5R19q2LpVe0jgilM6yYkkOMMT0GPoP51lXKLCpijz8oG7POT7VuaggsNQKwn5hHEFPQD5Rz9eaGNHPoiCZ8qcKThT19gat2Nw5kmwMAodvP3e3f8KctsGVxuwcsxOOppljZGVmkhZcxruYPwDn8/Si9x2LHlanbw28WPKEh3g9A2Cf8P1rZs7u0bSAYmTz1MiOJUySnUDI4z1yeprPnuf7WbymBjmjVQu3hOB19QaA0cW4GJT5kQBIyDu4yevfv9KBlZ4rQKDtkQsNzA9gOgB9+v4Uzz7b/AJ9I/wDvs/8AxVPu7iZdNjTzCRK5ySATxjgnuKg3XX/PSL/v3Uiuf//Z</binary></FictionBook>
