Наследники падшей империи. Королева Ноктариума. Витта Орленн Дом Астерион пал. Великая технологичная империя захлебнулась в крови, когда предатели вырезали правящую семью.Избежать смерти удалось лишь троим.Младших близнецов спас верный страж, скрыв их от сканеров и увезя на край галактики. Спустя годы они выросли в элитных воинов и теперь собирают армию, чтобы вернуть себе трон. А их шестнадцатилетнюю старшую сестру, изломанную, пережившую насилие и брошенную умирать сыном узурпатора, списывают со счетов.Спустя годы галактика содрогается под властью нового молодого Императора. Он уверен, что династия мертва, и правит железной рукой, полагаясь на непобедимый флот. Но он ошибается.И не только он.Он не знает, что на задворках космоса выжившие близнецы, воспитанные как элитные воины, уже собирают армию повстанцев, чтобы вернуть свой дом и восстановить справедливость.Но ни тиран, ни светлые наследники не догадываются о Третьей Силе.Пропавшая Наследная Принцесса второго порядка Дома оказывается на планете-призрак Ноктариум, скрытую от всех радаров. В этом первобытном аду она нашла то, чего лишена вся остальная высокотехнологичная галактика. Магию. Древняя, темная сила выжгла в ней остатки человеческого страха, окрасила волосы в цвет пепла и сделала повелительницей кошмарных тварей. Из сломанной девочки она превратилась в безжалостную королеву хищников.Теперь она возвращается в обитаемый космос. Близнецы идут, чтобы вернуть империю.Император готов её удержать.А она — чтобы сжечь всё дотла ради головы одного человека.И когда три силы столкнутся, выживет не тот, кто прав… а тот, кто страшнее. ==================== Пролог Ноктариум не любил гостей. Он не строил для них ловушек, не прятал клыки, не пытался казаться мёртвым, чтобы заманить живое поближе. Он просто ждал. Чёрный песок шуршал под босыми ступнями Ши, просыпаясь в следы, которые почти сразу затягивались, будто планета торопилась стереть саму память о её шагах. Под тонкой коркой пепла земля сохраняла жар — не тепло костра, а глухой, подземный жар, идущий откуда-то из-под рёбер мира. Иногда он поднимался к поверхности короткими толчками, и тогда между камнями проступали багровые линии — сеть магических жил, уходящих к сердцу планеты, как вены под кожей умирающего великана. Справа медленно текла лава: густая, почти чёрная у краёв, с раскалённым красным нутром. Она спускалась по склону, разрезала равнину и исчезала в глубоком разломе, где её свет пожирала тьма. Ноктариум дышал. Каждый раз, когда из недр приходил глухой удар — не звук даже, а сотрясение, которое тело ловило раньше слуха, — пепел под ногами Ши едва заметно вздрагивал. Она не обращала внимания. Три года назад этот же жар заставил бы её отдёрнуть ногу; сейчас пальцы сами находили горячие участки песка и вжимались в них — привычка хищника проверять, жива ли земля под ним. На ней было платье, сотканное из тьмы. Материя начиналась у ключиц, облегала тело, уходила вниз длинными слоями и волочилась по раскалённому песку. Там, где край касался земли, тьма расползалась тонкой дымкой, не сгорая и не нагреваясь, иногда собираясь обратно, будто платье само решало, какой длины ему быть. Ши шла босиком, и жар не причинял ей вреда. Ноктариум давно перестал считать её чужой. За её спиной двигалась стая — шесть кхаргов, высоких, худых, мускулистых существ с длинными конечностями и вытянутыми черепами. Издали они напоминали огромных доберманов, если бы кто-нибудь взял обычную собаку, лишил её всего человечески привычного и оставил только идеальную конструкцию хищника: чёрную кожу, короткую жёсткую шерсть вдоль шеи и позвоночника, узкие морды, огромные челюсти и глаза без белков. Когда кхарги двигались, их лапы почти не касались поверхности — они могли сорваться с места так быстро, что человеческий глаз видел только провал между двумя положениями тела. Пять шли позади. Шестой держался рядом. Его звали Ашкар, и он был самым крупным. Ши не знала, когда именно он стал первым — в Ноктариуме не существовало таких вещей, как назначение или приказ, здесь место занимали силой, терпением и тем, кто остался жив после очередной ночи. Ашкар просто однажды лёг у входа в её пещеру и больше не ушёл. Ши остановилась, и кхарги остановились следом — все шесть одновременно, без сигнала, без звука, будто их тела были нитями одной марионетки. Никто не издал звука. Перед ними поднималась чёрная скала, разрезанная вертикальной трещиной, внутри которой пульсировало тусклое багровое свечение — вдох, выдох, вдох. Она смотрела на него несколько секунд, потом подняла голову. Небо Ноктариума было почти всегда чёрным. Не ночным — чёрным, без привычных созвездий, без мягкого свечения далёких городов: магнитные искажения и пыльные кольца планеты превращали звёзды в редкие, едва заметные точки, будто кто-то проколол чёрную ткань иглой и тут же передумал. Где-то за ними находился космос, а дальше — Империя. Её прошлое. Она закрыла глаза. "Мы уходим." Ответ пришёл не словами. Он возник внутри — глубоко, там, где когда-то билось человеческое сердце, а теперь проходила тонкая нить чужого сознания. "Ты возвращаешься." Ши открыла глаза. "Да." "Зачем?" Она посмотрела на Ашкара — тот не шевелился, но его узкие, почти безволосые уши на долю секунды прижались к черепу: кхарг умел слушать то, что не произносится вслух. Потом перевела взгляд на остальных. "Пять кхаргов останутся здесь." Она знала это раньше, чем произнесла — знание пришло вместе с холодом, скользнувшим вдоль позвоночника, тем самым холодом, который у неё давно перестал быть страхом и стал просто инструментом. Они тоже знали. Никто не сопротивлялся. "Туда, где всё началось." Ноктариум молчал. Ши почувствовала, как под босой ступнёй прошла слабая вибрация — не угроза, а что-то похожее на прощание. "Ты со мной, мой дух?" "Я всегда с тобой." Она развернулась. Ашкар поднялся одним движением, без предварительного напряжения мышц, будто гравитация для него была рекомендацией, а не законом. Остальные остались на месте. Ши сделала первый шаг, и он пошёл за ней. Больше никто. Корабль ждал на плато в нескольких километрах от лавового поля. Он выглядел здесь чужим — слишком гладким, слишком правильным. Серый корпус разведывательного катера имперского производства был покрыт тонким слоем чёрного пепла: планета уже метила его, как метит всё, что задерживается достаточно долго. Один двигатель ещё остывал, выпуская из сопел редкие струйки пара. Рядом стоял человек. Он не был солдатом — по крайней мере, уже не выглядел им. Джерет Кол держал шлем под мышкой и смотрел на приближающуюся Ши, и пальцы на шлеме сжались чуть крепче, чем требовалось для того, чтобы просто его держать. Он видел её раньше, но каждый раз, когда она приближалась, мозг на несколько секунд отказывался собирать изображение в знакомую форму. Девушка? Нет. Женщина? Нет, он не знал. Она выглядела молодой — слишком молодой для того, чтобы вокруг неё двигались существа, способные разорвать броню разведывательного катера. Пепельно-белые волосы доходили почти до талии. Лицо стало острым, скулы выступали сильнее, чем должны были у человека её возраста. Кожа была бледной, но не болезненной — скорее такой казалась кожа существа, которое слишком долго жило под другим солнцем. Глаза — тёмные, неподвижные. Кол однажды пытался спросить её возраст. Не спросил: инстинкт оказался быстрее любопытства, тот самый инстинкт, что заставляет отдёрнуть руку от края обрыва прежде, чем разум успеет оценить высоту. Ши подошла к трапу. Ашкар остановился у самого края металла, принюхиваясь к чужому запаху машины — смазка, металл, страх человека, въевшийся в обшивку глубже, чем краска. — Он летит с нами? — спросил Кол, посмотрев сначала на кхарга, потом на неё. Ши ничего не ответила. Она просто смотрела на него — тем взглядом, каким смотрят не на собеседника, а на препятствие, которое пока не решили, стоит ли обходить. — Хорошо, — сказал Кол, сглотнув, и отошёл в сторону на полшага больше, чем требовалось. Ашкар поднялся по трапу. Металл под его лапами прогнулся с глухим стоном. — Конечно, — пробормотал Кол, глядя на вмятину, и вошёл следом, стараясь дышать ровно и ненавидя себя за то, что это стоило усилий. В кабине было тихо. Имперские системы продолжали работать: сканеры показывали пустоту, температура за бортом — смертельную, состав атмосферы — несовместимый с длительным пребыванием человека. Внутренняя система предупреждала: БИОЛОГИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ.Кол отключил предупреждение. Оно включилось снова. Он отключил ещё раз, на этот раз с силой, которая была явно избыточной для одной кнопки. Ши сидела в кресле за ним, не пристёгнутая. Ашкар лежал у входа в кабину, его морда покоилась на передних лапах — он казался спящим, но Кол знал, что это не так: ничто на Ноктариуме не спало по-настоящему. Он запустил двигатели. Ладони на панели вспотели быстрее, чем должны были от одной только жары. Корабль дрогнул. Ши не подняла головы. Кол бросил взгляд на боковой экран, потом — украдкой — в отражение стекла, туда, где угадывался силуэт позади. — Если я правильно понял, курс неизвестен. Молчание. — Я могу вывести координаты сектора. Никакой реакции. — Или вы сами скажете. Тишина. Кол выдохнул через нос. "Ладно. Разговаривай сам с собой, Джерет, это не выглядит жалко совсем." — Ладно, — сказал он и ввёл команду, двигая пальцами чуть резче обычного: злость на самого себя всегда так и проявлялась. Система запросила подтверждение. КООРДИНАТЫ НЕ ОПРЕДЕЛЕНЫ. Кол нахмурился. — Что за… Экран мигнул, и появился маршрут — неизвестный, без названия, без номера сектора, без точки назначения. Только одна координатная последовательность, цифры, не складывающиеся ни в одну карту, которую он когда-либо видел за годы службы. Кол посмотрел на Ши через отражение в стекле. Она смотрела в иллюминатор — на Ноктариум, который медленно уменьшался, сжимаясь в тёмный шар среди других теней космоса. — Это туда? Ши не ответила. Кол ввёл маршрут, и пальцы дрогнули на последней цифре — он мысленно выругался за эту дрожь. Корабль вздрогнул и оторвался от поверхности. Ноктариум провожал её молча. Лавовые реки оставались внизу, чёрные равнины превращались в полосы, разломы становились тонкими линиями, а потом планета начала уходить в темноту. Ши продолжала смотреть. Внутри неё что-то шевельнулось — не воспоминание, скорее его след: холодный коридор, белый свет, чужие руки, кровь на каменном полу, голос. Она закрыла глаза, пальцы на подлокотнике сжались коротко, почти незаметно, и тут же разжались снова, будто тело устыдилось собственной слабости раньше, чем разум успел её осознать. "Не сейчас." Ноктариум услышал. "Ты помнишь." "Я помню достаточно." "Ты боишься?" Ши медленно открыла глаза. В отражении стекла она увидела собственное лицо: пепельные волосы, холодные глаза, чужую женщину. "Нет." "Ты лжёшь." Ши чуть заметно усмехнулась — уголок губ дрогнул и замер, будто улыбка была рефлексом, а не решением. "Мне можно." Ноктариум замолчал. Через несколько минут Кол понял, что на корабле стало слишком тихо — тишина другого рода, не отсутствие звука, а присутствие чего-то, что решило не издавать его. Он посмотрел назад: Ши сидела неподвижно, Ашкар лежал у её ног. — На случай, если вы вдруг решите, что я просто часть оборудования, — сказал он, сам не понимая, зачем это сказал: слова вырвались раньше, чем он успел взвесить, стоит ли их произносить в присутствии существа, способного, разорвать человека голыми руками, не вставая с места. Молчание. — Я был младшим офицером разведывательной группы. Ничего. — Моего капитана звали Дан Вокс. Ши повернула голову. Кол замер, пальцы застыли над панелью — это было первое движение, которое она сделала за всё время полёта. — Он жив? Кол почувствовал, как пересохло во рту. — Да. Она снова отвернулась. — Он передал доклад. — Что в докладе? — Не знаю. Я не видел окончательной версии. — Он рассказал о вас. Ши смотрела в иллюминатор — туда, где космос был просто чёрным, без единого намёка на живое дыхание Ноктариума. — И? — Что вы существуете. Больше ничего. Она ничего не ответила, и Кол понял, что разговор закончен: плечи, до этого напряжённые, чуть опустились — не облегчение, скорее усталость от того, что пришлось держать спину прямо перед чем-то, чему было плевать на его осанку. Он повернулся к приборам. Через несколько секунд система издала короткий сигнал: ПЕРЕХОД В ГИПЕРПРОСТРАНСТВО ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ. Кол проверил координаты. Потом ещё раз. — Это невозможно. Я не могу определить точку выхода. Вы знаете, куда мы идём? Она посмотрела на него, и впервые за весь полёт Колу показалось, что в её глазах есть что-то человеческое — не тепло, не сочувствие. Ожидание. — Да. Он ждал продолжения. Его не последовало. Ши отвернулась, и корабль вошёл в гиперпространство: глухой толчок прошёл через палубу, через кресло, через зубы. Где-то далеко, на Ноктариуме, Ашкар оставил после себя след. Пять кхаргов стояли на чёрном плато и смотрели в небо. Потом один из них поднял морду, и Ноктариум ответил: лава в глубоком разломе вспыхнула ярче, будто планета сделала вдох. Кхарги разошлись, каждый в свою сторону. Планета снова осталась одна. Но ненадолго. Ши сидела в темноте корабля. Кол спал в кресле управления — неровно, дёргано, рука то и дело сжималась в кулак и снова разжималась, будто во сне он продолжал держать оборону. Ашкар лежал рядом. Она смотрела на звёзды. "Мой дух." "Я здесь." "Установи барьер был отправлен доклад, защита-призрак. Когда я вернусь…" Она не закончила. Ноктариум понял. "Я знаю." Ши опустила взгляд на ладонь. В центре её ладони проступила крошечная тёмная точка. Она провела по ней большим пальцем — кожа разошлась без боли, не потому что боли не было, а потому что тело давно перестало отделять эту боль от всех остальных. Выступила капля крови. Ши позволила ей упасть. Капля зависла в воздухе, не упала на пол, застыла на секунду — и исчезла. Где-то за тысячи световых лет от Ноктариума, в пустоте между системами, что-то услышало зов. Кол продолжал спать, а Ашкар открыл глаза. Ши смотрела вперёд. Она ничего не объясняла, не обещала, не рассказывала, кем была. Империя ещё не знала, что мёртвые могут возвращаться. И уж точно не знала, что однажды мёртвая принцесса научилась создавать жизнь из собственной крови. Ши закрыла глаза. Перед ней снова появился белый коридор: шаги, крики, огонь — и лицо человека, которого она собиралась найти первым. Она открыла глаза. — Домой, — сказала она. ---------- Глава 1 «Протокол эвакуации правящего Дома, приложение 12: спасательная капсула активируется автоматически при регистрации критической угрозы жизни. Погружение в медицинский сон обязательно при показателях, несовместимых с сознательным функционированием. Пробуждение — по решению бортового ассистента». Из устава дворцовой службы безопасности Дома Астерион Боль пришла раньше, чем сознание. Она не спрашивала разрешения — просто была, заполняя собой всё, что раньше называлось телом Октавии. Первым включился слух: тихое, монотонное гудение систем жизнеобеспечения, едва слышный щелчок где-то в стене. Потом — осязание: холод металла под спиной, липкая корка на плече, которая при каждом вдохе тянула кожу так, что хотелось закричать, если бы на крик осталось хоть немного сил. Октавия открыла глаза. Темнота. Густая, абсолютная, та, что не уступает даже когда зрачки привыкают. Если бы не блеклое, дрожащее свечение аварийных дисплеев где-то у изголовья, она могла бы решить, что ослепла. Свет полз по изогнутой поверхности над её лицом узкими зеленоватыми линиями — контур капсулы, в которой она лежала. Медицинской капсулы. Она узнала форму раньше, чем вспомнила слово. Октавия попыталась приподнять голову — и тут же зажмурилась: боль ударила в затылок так, будто кто-то с размаху приложил её черепом о камень. Перед глазами вспыхнули белые пятна. Она задышала часто, мелко, сквозь зубы, ожидая, пока комната — если это была комната — перестанет плыть. Она не понимала, где находится. Не понимала, как здесь оказалась. Память обрывалась резко, будто кто-то одним движением отрезал кусок плёнки: были коридоры, был огонь, летящая пыль от рухнувших перекрытий — и всё. Дальше только чернота, из которой она только что вынырнула. По стенам скользили редкие блики системных панелей. Больше — ничего. Ни голосов. Ни шагов. Ни чужого дыхания рядом. Октавия прислушалась, задержав собственное дыхание, — и тишина в ответ придавила уши сильнее, чем любой звук. На противоположной переборке, в неровном свете единственного работающего экрана, что-то блеснуло. Она сощурилась, всматриваясь. Серебряный контур, вписанный в кольцо древних рун — фамильный герб, вбитый в металл ещё на верфи. Дом Астерион. Её семья. Значит, шаттл — их. Личный, эвакуационный. Мысль должна была принести облегчение. Не принесла. Потому что вопрос «где я» тут же цеплялся за следующий, куда более острый: почему одна? Где отец? Где мать? Где Леор? Где Кайрен и Ксара? Она попыталась вспомнить хоть что-то после огня — и не смогла. Только тянущее, глухое чувство внизу живота, будто тело знало ответ раньше разума и не спешило его сообщать. Октавия подняла руку — движение отозвалось судорогой в плече, такой резкой, что дыхание перехватило само собой, без команды. Пальцы дрожали. Она заставила себя согнуть их, одним, вторым, третьим суставом, проверяя, что тело вообще ещё слушается. Слушалось. Плохо, медленно, но слушалось. Она нашарила край крышки капсулы и толкнула. Крышка не поддалась ни на миллиметр. Толкнула снова, сильнее, — и в ответ вспыхнула тонкая полоса подсветки у изножья, а следом раздался голос: ровный, вежливый, лишённый малейшего намёка на сочувствие. — Ваше тело ещё не восстановлено, — сообщил бортовой ассистент. — Состояние критическое. До достижения удовлетворительного уровня восстановления: десять часов сорок три минуты. Рекомендован продолжительный медицинский сон. Октавия сглотнула. Горло было сухим, будто она неделю не пила. — Открой капсулу. — Открытие капсулы на данном этапе может привести к ухудшению состояния. — Я сказала — открой. Пауза длилась секунду. Может, две. Для Октавии — целую вечность, в которой она успела представить себе одновременно десяток разных катастроф. — Запрос отклонён. Протокол медицинского восстановления имеет приоритет над прямыми командами пассажира до истечения критического периода. Она хотела возразить — выкрикнуть что-то про то, что она не пассажир, а Вторая Наследная Принцесса Дома Астерион, и это должно что-то значить даже для железной коробки с голосом. Не успела. Внутри капсулы тихо зашипело, и по краю обзора пополз белёсый пар. — Что происходит?.. — Вводится седативный комплекс «Сомниэль» для завершения фазы глубокого восстановления. Тяжесть навалилась почти сразу — не сон, а что-то более грубое, механическое, будто кто-то физически придавил веки ладонью. Октавия успела ещё раз сжать кулаки, безуспешно, будто это могло что-то изменить. Нет... Голос ассистента растворился где-то на периферии слуха. Темнота, и без того абсолютная, сомкнулась плотнее, забирая последние обрывки мысли вместе с сознанием. * * * Второе пробуждение было другим. Не рывком, не ударом боли — медленным, вязким подъёмом, будто она много часов лежала на дне тёмной воды и теперь неспешно всплывала к поверхности. Мысли возвращались по одной, выстраиваясь в очередь. Первой пришла: я уже просыпалась. Второй — воспоминание о капсуле, о герба на стене, о голосе, отказавшем ей в простой просьбе. Она разлепила веки. Тяжёлые, будто налитые свинцом. И почти сразу же — раньше, чем успела моргнуть дважды, — вновь зазвучал ровный голос ассистента, теперь чуть мягче, почти по-деловому. — Состояние удовлетворительное. Критические угрозы жизни устранены. Октавия лежала неподвижно, слушая перечень собственных повреждений так, будто речь шла о ком-то другом — потому что представить, что всё это происходило с её телом, было легче по частям, чем разом. — Остановлено кровотечение от колотого ранения в области левого плеча. Устранены последствия сотрясения мозга, полученного при ударе головой о крышку капсулы. Вправлен вывих правой ноги. Восстановлены мягкие ткани, повреждённые в результате физического насилия. Заживлена рассечённая губа. Обработаны множественные ссадины и поверхностные повреждения кожи. Октавия не открывала глаз. В груди на мгновение стало пусто — не облегчение, а что-то холодное, засасывающее, будто голос ассистента произнёс не список диагнозов, а список того, что произошло с ней в темноте, которую память отказывалась возвращать целиком. Она помнила только осколки. Чужие руки. Запах гари и ещё чего-то, более резкого, металлического. Свой собственный голос, который то ли кричал, то ли давно перестал. Она сглотнула это — не переварила, просто затолкала обратно, туда, откуда оно вылезло, и заставила себя думать о другом. О том, что руки двигаются. Что ноги, кажется, тоже. Что она жива, а значит, есть время подумать обо всём остальном позже. Октавия медленно согнула пальцы. Получилось. Согнула локоть — тело отозвалось тупой, тянущей болью, но подчинилось. Попробовала пошевелить стопой — та скользнула по гладкой поверхности капсулы, слабая, будто чужая, но живая. — Открыть крышку. — Разрешение получено. Крышка дрогнула и с тихим шипением поползла вверх. В лицо ударил воздух шаттла — холодный, пропахший гарью, озоном и чем-то ещё, чему Октавия не смогла подобрать названия. Она поморщилась, глаза заслезились, и на мгновение показалось, что запах вцепился прямо в горло. Она упёрлась ладонями в края капсулы и попыталась подняться. Плечо взорвалось болью — резкой, ослепляющей, будто в рану снова воткнули что-то раскалённое. Октавия зашипела сквозь зубы, зажмурилась, и рука сама разжалась, роняя её обратно. — Вот чёрт...— Принцесса, вынужден отметить: подобная формулировка не соответствует манерам леди Дома Астерион.— А кто меня здесь вообще услышит?— Принцесса должна сохранять достоинство независимо от того, есть ли свидетели, — ответил голос без малейшей заминки, будто зачитывал строку устава. Побыл бы он на моём месте.— Состояние моего тела? — Вам шестнадцать лет, — заметил ассистент невозмутимо. — В вашем возрасте регенерация тканей обычно проходит быстрее среднего показателя по популяции. Октавия открыла один глаз, будто это могло придать её взгляду хоть какую-то долю яда, способного дотянуться до динамика в стене. Что-то в этой фразе — сухой, отрепетированной, будто вырезанной из тех самых бесконечных придворных наставлений, которые она слышала всю жизнь, — задело сильнее, чем боль в плече. Октавия чуть не рассмеялась. Получился короткий, рваный звук, больше похожий на всхлип. — Представься. — Индивидуальный бортовой ассистент седьмого поколения, серия «Джелион», идентификационный номер ноль семь четыре пять один. — Джелион. — Да, принцесса. Она полежала ещё немного, разглядывая тёмный потолок кабины, собирая по крупицам то немногое, что осталось от храбрости. Потом снова взялась за края капсулы — на этот раз рывком, слишком резким для тела, которое всё ещё не принадлежало ей до конца. Мышцы не успели среагировать. Октавия качнулась вперёд, ноги подкосились в коленях, и в следующее мгновение пол шаттла — холодный, металлический, безжалостный — ударил её всем весом. Удар вышиб воздух из лёгких. Она осталась лежать там, где упала, щекой в холодном металле, чувствуя, как к старой боли добавляется десяток новых точек — локоть, бедро, скула. Тонкая ткань ночной пижамы задралась и не грела совсем, а разбитая обшивка пола тянула тепло из тела быстрее, чем Октавия успевала его вырабатывать. Она задрожала — сначала мелко, потом всё сильнее, зубы застучали друг о друга. Из глаз, будто по собственной воле, потекли слёзы — горячие на фоне холодного лица, беззвучные, потому что даже плакать в голос сейчас казалось непозволительной роскошью. Она не знала, от чего плачет сильнее — от боли в теле или от того, что вспоминала, зажмурившись, отказываясь и всё равно не в силах остановить картинку перед глазами. Мама. Папа. Она видела это своими глазами. Видела, как отец шагнул вперёд, закрывая собой мать и её — Октавию — от человека в чёрной броне, чьё лицо она так и не успела разглядеть. Видела короткую вспышку клинка, который не резал и не прокалывал, а будто разбирал тело на составляющие изнутри, слой за слоем, с сухим, шелестящим звуком. Отец не закричал. Просто рассыпался — весь, целиком, с ног до плеч, — превращаясь в серый пепел, который на мгновение сохранил форму человека и тут же осел на пол бесформенной горкой. Мать не успела даже вскрикнуть. Октавия знала это оружие только по слухам, которые ходили среди придворных шёпотом, как ходят слухи о вещах, в существование которых не хочется верить. Ксарит — так его называли. Оружие, разработанное в лабораториях Дома Валькарион, дома, поднявшегося из тени на костях и пепле более старых родов. Оружие, которое не убивало — оно уничтожало саму материю тела, превращая плоть в горсть праха за долю секунды. Ни один инженер за пределами Валькариона так и не сумел повторить технологию. Носить Ксарит имели право только Доминаторы — элитный ударный корпус Дома Валькарион. Их готовили не для войн, а для задач, после которых целые династии исчезали из истории, не оставляя ни наследников, ни претензий на трон. Для Империи они были воинами. Для врагов — последним предупреждением перед исчезновением. Потом настала очередь Леора. Её брата. Старшего, того, кто с детства учил её держать осанку так, будто позвоночник — это не кость, а принцип. Того, кто в последние секунды рванулся к ней, крича что-то — она не расслышала слов, — заслоняя собой дверной проём. Он тоже рассыпался пеплом. Дальше память обрывалась резко, как обрезанная плёнка, и Октавия проваливалась в темноту вместе с ней — там, на полу шаттла, куда падало сознание всякий раз, стоило картинке добраться до этой точки. * * * Она пришла в себя от холода. Зубы стучали крупной дробью, которую она не могла унять сознательным усилием. Пальцы на руках почти не чувствовались — она попробовала сжать их в кулак и не была до конца уверена, что это получилось. Октавия медленно повернула голову, щекой по металлу, и в неровном свете аварийной подсветки разглядела очертания перевёрнутой мебели: кресло, вбитое в переборку углом, разбросанные обломки чего-то, что раньше, судя по остаткам, было столом. И диван. Мягкий, обитый плотной тканью, каким-то чудом оставшийся почти на месте, лишь немного смещённый от удара. Рядом с ним, небрежной кучей, валялся плед — сброшенный, судя по всему, тем же толчком, что перевернул всё остальное в кабине. Октавия несколько секунд просто смотрела на него, взвешивая расстояние, которое отделяло её от этого дивана, будто оно измерялось не метрами, а годами. Потом заставила себя пошевелиться. Ползти оказалось мучительно. Каждое движение вперёд — ладонью, коленом, снова ладонью — оставляло на коже новые царапины от осколков и рассыпанного по полу мусора. Плечо отзывалось на любое смещение веса острой вспышкой, от которой темнело в глазах, но Октавия не останавливалась. Останавливаться означало снова оставаться неподвижной в темноте, а с неподвижностью приходили мысли, а мысли она сейчас не могла себе позволить. Она добралась до дивана, зацепилась пальцами за край сиденья и, стиснув зубы, подтянулась вверх — рывками, теряя равновесие, снова цепляясь. Одна нога соскользнула, и Октавия чуть не рухнула обратно, но каким-то последним усилием удержалась, забросила тело на мягкую поверхность и замерла, тяжело дыша. Она подтянула к себе плед, накрылась им — тонким, явно не рассчитанным на настоящий холод, — и свернулась в комок, колени к груди, руки обхватили голени. Поза, в которой лежат не принцессы, а просто дети, которым слишком больно, чтобы лежать как-то иначе. В этот момент она уже не думала ни о вывихе, ни о сотрясении, ни о том, другом, о чём не позволяла себе думать напрямую даже наедине с собой. Тело просто закончило бороться раньше, чем сознание успело подобрать этому название. Сон забрал её быстро и без сопротивления. А в темноте разбитого шаттла, среди мёртвых огней приборной панели, продолжали тихо мигать аварийные системы — считая часы до следующего пробуждения и не подозревая, что снаружи, за обшивкой, уже начало происходить что-то, чего не было в протоколах ни одного корабля Империи. ---------- Глава 2 «Климатический контур класса «Аврис» рассчитан на компенсацию внешних температур в диапазоне стандартных пригодных для жизни планет. При превышении расчётных параметров эффективность компенсации не гарантируется». Техническая документация шаттла класса «Сокол», раздел 4 Октавию разбудила не боль. Точнее, не только она. Где-то на границе сна и яви настойчиво заявило о себе тело — низом живота, тупо и требовательно, тем совершенно бытовым, унизительно земным способом, который не щадит ни принцесс, ни беглянок, ни тех, кто минувшей ночью потерял всё. Октавия поморщилась ещё до того, как открыла глаза, будто сознание заранее извинялось перед ней за то, что не даст полежать в темноте ещё немного. Она не сразу вспомнила, где находится. Несколько секунд — растерянные, вязкие — тело просто существовало: болело плечо, ныла нога, где-то в затылке будто застряла тупая игла. Потом память вернулась одним рывком, как отпущенная тетива, и вместе с ней — всё остальное. Октавия открыла глаза. Свет ударил по векам раньше, чем она успела приготовиться. Не тот мягкий, будто процеженный сквозь шёлк свет, что каждое утро наполнял её покои в Элиарисе — ласковый, золотистый, привычный настолько, что она никогда прежде не задумывалась, какой он на самом деле. Этот свет резал. Он вливался в иллюминаторы шаттла плотными, почти осязаемыми потоками, слишком белым для человеческого глаза, и Октавия зажмурилась, прикрыла лицо предплечьем, чувствуя, как под кожей век пляшут красные пятна. Она различила слабое, надрывное гудение где-то в стене — климатический контур «Аврис», тот самый, что обязан был держать в кабине комфортную температуру при любых внешних условиях, сейчас работал на пределе, и всё равно воздух был суше и горячее, чем должен был быть. Будто снаружи в шаттл медленно просачивался чужой, враждебный жар, и техника просто не успевала его выталкивать обратно. Октавия медленно, по сантиметру, повернула голову к иллюминатору. Каждое движение шеи отдавалось тупой пульсацией в затылке, но любопытство — а может, застарелый, вбитый в кровь придворный рефлекс всё замечать первой — оказалось сильнее осторожности. То, что она увидела, не было похоже ни на что из виденного прежде. Небо — если это можно было назвать небом — стояло тяжёлым, багрово-серым куполом, будто кто-то насыпал в атмосферу горсть раскалённой золы и запечатал её сверху свинцовой крышкой. Свет не падал сверху ровным потоком, как дома, — он бил рваными, слепящими полосами сквозь разрывы плотной дымки, и там, где он касался земли, поверхность отзывалась короткими, почти враждебными бликами, будто планета не любила, когда её разглядывают. Землёй это тоже было трудно назвать. Насколько хватало глаз, простиралась мёртвая, шершавая равнина, покрытая слоем пепла — не серого, а какого-то маслянисто-чёрного, будто впитавшего в себя копоть тысячи сгоревших городов. Пепел лежал волнами, наметённый ветром в невысокие дюны, и на его фоне торчали редкие острые скалы, оплавленные, будто их когда-то держали в печи и вытащили слишком рано. Вдалеке, у самого горизонта, вздымались горы — не привычные, каменные, а рваные, чёрные, с рыжими прожилками, которые Октавия не сразу опознала как застывшую лаву. Одна из вершин лениво дышала: над её кратером висела тонкая нитка дыма, красноватая у основания. Ни единого деревца. Ни травинки. Ни одного пятна зелени, за которое могло бы зацепиться зрение, ищущее хоть что-то живое. Только свет. Пепел. И горы, которые горели изнутри. Живот скрутило — не от голода и не от боли в теле, а от того особого, ледяного узнавания, которое приходит, когда мозг наконец признаёт то, что тело поняло раньше: она не просто далеко от дома. Она нигде. На планете, которой, кажется, никто не жил, потому что никому в здравом уме не пришло бы в голову здесь задерживаться. — Джелион, — позвала она, и голос предательски дрогнул на второй половине слова. — Где я? Она услышала, как её собственный голос звучит слишком тонко для комнаты, в которой, кроме неё, никого не было. Октавия быстро скользнула взглядом по кабине — пустое кресло пилота, разбросанные обломки, тени в углах, — и что-то внутри груди сжалось до размера кулака. Одна. По-настоящему одна, без единого живого дыхания рядом, кроме собственного. — Провожу анализ, — отозвался ассистент, ровно и буднично, будто вопрос касался погоды, а не того, куда исчезла вся её жизнь. — Планета не опознана. Данные экосистемы отсутствуют в базе. Сведений о разумных формах жизни не обнаружено. Начинаю забор проб атмосферы на пригодность для человека. Готовность через два часа семнадцать минут. Отсчёт запущен. Октавия закрыла глаза. Два часа семнадцать минут — целая вечность, если проводить её здесь, в темноте разбитой кабины, наедине с собой и своими мыслями. Она заставила себя сесть. Плечо ответило вспышкой, которая на миг лишила комнату очертаний, но Октавия сцепила зубы и продолжила двигаться — медленно, по частям, будто заново училась управлять собственным телом. Спустила ноги с дивана. Пол шаттла оказался неожиданно холодным под ступнями, и это отрезвило лучше любого разговора с самой собой. Вставать пришлось в несколько заходов: сначала на колено, упираясь ладонью в подлокотник, потом медленно, держась за спинку кресла, пока перед глазами не перестали плыть цветные пятна. Ноги подрагивали. Октавия сделала первый шаг и чуть не упала, зацепившись пальцами о край перевёрнутого столика; выругалась одними губами, без звука, чтобы Джел не начал зачитывать дворцовый этикет, и пошла дальше, обходя обломки, придерживаясь рукой за стену. Кабина за пределами медицинского отсека оказалась хуже, чем она представляла по звукам, доносившимся раньше. Панели обшивки местами были сорваны, из одной торчал пучок оплавленных проводов, слабо потрескивающих искрами. Пахло гарью, озоном и чем-то сладковато-металлическим, чему Октавия не хотела подбирать название. Первая дверь, которую она нашла, поддалась не сразу — заклинило створку, и пришлось навалиться плечом, стиснув зубы от боли, чтобы протолкнуть её в сторону. За дверью оказалась узкая комната неясного назначения: то ли кабинет, то ли спальня — откидной стол, вмятый в стену, полка с рассыпанными по полу дисками данных, узкая койка, сорванная с креплений и лежащая наискось. Октавия задержалась в проёме на секунду дольше, чем требовалось, разглядывая помещение так, будто оно могло подсказать ей, чей это шаттл был на самом деле. Ответа комната не дала. Вторая дверь, чуть дальше по короткому коридору, оказалась тем, что она искала. Санитарный отсек — крошечный, компактный, каким и полагается быть на разведывательном судне, но безошибочно узнаваемый по угловатым очертаниям раковины и того, что было ей нужно. Октавия толкнула переключатель у входа. Свет вспыхнул неровно, дважды мигнул и наконец устоялся — тусклый, желтоватый, но свет. После черноты кабины он показался почти благословением. Она позволила себе на мгновение прикрыть глаза и одними губами прошептала слова благодарности Вечным Звёздам — тем, кем, по вере Дома Астерион, становились души предков после смерти, чтобы наблюдать за родом с небес. Мама учила её этой короткой молитве, когда Октавия была совсем маленькой: за свет, за тепло, за то, что удаётся пережить ночь. Октавия не помнила, когда в последний раз произносила её всерьёз, а не по привычке, как формулу перед сном. Сейчас слова показались чужими и в то же время единственно возможными. Закончив с тем, ради чего пришла, она подошла к раковине и наконец подняла взгляд на своё отражение в тусклом металлическом зеркале над умывальником. И замерла. Из зеркала на неё смотрела не Октавия Астерион — во всяком случае, не та, которую она знала. Спутанные волосы, слипшиеся от пота и запёкшейся крови у виска. Синяк, разлившийся тёмным пятном на скуле, там, где кожа особенно туго обтягивала кость. Губа — распухшая, с тонкой коркой на месте трещины. И глаза — покрасневшие, обведённые тенями настолько тёмными, что казались нарисованными углём. Октавия смотрела на себя, и к горлу подступила тошнота — не от вида собственных ран, а от того, что немедленно, без спроса, поднялось следом за ними из глубины памяти, куда она весь день заталкивала это силой. Чужие руки. Она вспомнила их раньше, чем успела зажмуриться, — жёсткие пальцы на запястьях, тащившие её через коридор, слишком быстро, чтобы упираться, слишком сильно, чтобы вырваться. Комнату, куда её втолкнули принадлежала ей. Звук закрывающейся двери — короткий, металлический щелчок, после которого не осталось ни единого шанса, что кто-то услышит. Кровать, на которую он её бросил, будто она весила не больше тряпичной куклы. Он не жалел её. Пощёчина обожгла щеку так, что перед глазами вспыхнула та же белая пустота, что и сейчас, в капсуле, — на секунду Октавия была уверена, что потеряет сознание прямо там, и почти жалела, что не потеряла. Ткань ночной пижамы порвалась с сухим, коротким треском, который она потом слышала во сне. Но хуже прикосновений было лицо. Она никогда не забудет это лицо — не искажённое яростью, а сосредоточенное, почти спокойное, с той смесью ненависти и голода во взгляде, которая говорила яснее любых слов: для него она давно перестала быть человеком. Осталась вещь. Трофей. Последнее унижение рода, который он пришёл стереть с карты Империи. За что? Их дома дружили. Она знала его семью — знала лица, знала голоса, сидела с ними за одним столом на приёмах, помнила, как его мать однажды подарила ей на именины гребень с гравировкой в виде созвездия. Она не понимала — не могла понять — как из этого прорастает то, что случилось прошлой ночью. Какая логика, какой расчёт превращает соседей по столу в палачей. Пальцы Октавии, вцепившиеся в край раковины, побелели. Она не заметила, как задержала дыхание, — заметила только, когда лёгкие свело судорогой и пришлось шумно, рвано вдохнуть. Слёзы потекли сами, без спроса, горячие дорожки на холодной коже. Она смахнула их одним злым движением ладони — почти грубо, будто наказывая собственное лицо за слабость, — и подняла взгляд обратно к зеркалу. Что-то в отражении изменилось. Не черты — черты остались прежними, разбитыми и опухшими. Изменилось то, что стояло за ними. Октавия смотрела в собственные глаза, и вместо девочки, которая всего сутки назад беспокоилась о выборе платья для приёма, увидела нечто более твёрдое. Нечто, что успело за одну ночь состариться на годы вперёд. — Придёт время, Кассий Валькарион, — сказала она в пустое зеркало, и голос прозвучал ниже, чем обычно, каждое слово вышло отчеканенным, будто она произносила не угрозу, а клятву перед троном. — И ты заплатишь кровью своего Дома за то, что сделал. Это не были слова шестнадцатилетней девочки, потерявшей за одну ночь семью, дом и собственное детство. Это были слова Её Императорского Высочества Октавии Астерион — Наследной Принцессы второго порядка Дома Астерион, которая после гибели отца, матери и брата в одно мгновение перестала быть второй. Стала первой. Стала — по всем законам крови и престолонаследия, даже если во всей Империи не осталось никого, кто мог бы это подтвердить, — законной Королевой павшего Дома. Слова, произнесённые в пустоту крошечного санитарного отсека на краю разбитого мира, не растворились в воздухе, как должны были. Они будто впитались в него — в раскалённую, чужую атмосферу за обшивкой шаттла, в пепел, устилавший мёртвую равнину, в тонкие нити дыма над далёкими вулканами. Впитались и потекли дальше, туда, где не было ни вдоха, ни шелеста ветвей, ни единого признака жизни, какой её понимали в Империи. И там, куда она попала, что-то услышало. Что-то древнее, тёмное и совершенно чуждое человеческому пониманию — то, что не имело ни лёгких, чтобы вдохнуть, ни голоса, чтобы ответить, но безошибочно поняло смысл произнесённой клятвы. И оно не забудет. ---------- Глава 3 «Личный состав, ответственный за эвакуацию членов правящего Дома, действует по собственному усмотрению при невозможности связаться с командованием. Решение о приоритете эвакуируемого лица окончательно и обжалованию не подлежит». Из устава дворцовой службы безопасности Дома Астерион, приложение 9 Она проспала на диване дольше, чем собиралась — без снов, без движения, тем тяжёлым, беспросветным сном, каким спит тело, которое слишком долго держало себя на одной злости. Когда Октавия открыла глаза во второй раз за это утро — если здесь вообще существовало понятие утра, — за иллюминатором ничего не изменилось: тот же багрово-серый свет, та же неподвижная, будто нарисованная тушь равнина. Только жажда изменилась. Она стала невыносимой. Горло драло сухим наждаком при каждом глотке слюны, которой почти не осталось. Октавия облизнула потрескавшиеся губы — соль, кровь, привкус металла — и медленно села, придерживая плечо ладонью, будто оно могло выпасть, если не держать. — Джелион. Есть здесь вода? — В аварийном шкафу за пилотским креслом хранится запас питьевой воды и рационов класса «Скитен». Рекомендую употреблять малыми порциями во избежание спазма желудка после длительного голодания. Октавия проигнорировала рекомендацию раньше, чем ассистент договорил. Она добралась до шкафа на подгибающихся ногах, рванула защёлку неловкими, слишком нетерпеливыми пальцами и, найдя маленькую пластиковую бутылку, свинтила крышку зубами — не было сил разбираться с механизмом. Вода хлынула в горло жадными, захлёбывающимися глотками, часть пролилась на подбородок, потекла по шее за воротник разорванной пижамы, и Октавии было плевать. Она пила так, будто не пила месяцами — потому что тело, судя по всему, именно так это и ощущало. Отдышавшись, она сползла спиной по стенке шкафа на пол, прижимая опустевшую бутылку к груди, и на мгновение зажмурилась от острого, почти детского облегчения. В этот момент память подбросила ей то, что она не просила. Не огонь. Не крики. Что-то мельче, незначительнее на первый взгляд — и от этого более настойчивое. Она вспомнила, как тянулась к комоду запертой комнате — избитая, грязная, с трудом удерживающая равновесие, — и как каждое движение отдавалось не только болью в теле, но и чем-то более глубоким: острой, почти животной потребностью содрать с себя то, что на ней было, и надеть что угодно чистое, лишь бы не эту рваную, липнущую к коже ткань. Пальцы тогда дрожали так, что она едва справилась с завязками новой ночной пижамы, которую нашла в шкафу. Ей было важно почувствовать себя менее грязной, чем секунду назад. Потом — урывками, будто память сама решала, что показывать, а что нет, — она вспомнила, как доползла до двери. Дёрнула ручку. Заперто. Ещё раз, сильнее, с тем отчаянием, которое не считается с болью в разбитых костяшках. Заперто. Потом окно. Она помнила, как встала на цыпочки, ухватилась за раму — высоко, слишком высоко для того, чтобы выбраться, — и посмотрела вниз. Вся столица горела. Крыши дворцового квартала — те самые, под которыми она выросла, — тонули в оранжевом зареве. Дым стоял такой плотной стеной, что казался вторым, более низким небом. Октавия открыла глаза, вырываясь из воспоминания рывком, как выныривают со слишком большой глубины. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала над собой усилие и медленно, ровно выдохнула — раз, другой, — заставляя грудную клетку двигаться в спокойном ритме, которому её не так давно учили придворные наставники: перед приёмами, перед выступлениями, перед всем, что требовало лица, не выдающего внутреннего состояния. Сработало через силу. Но сработало. — Джелион. — Слушаю, принцесса. — Число и время. Когда мы вышли в космос? — Дата начала полёта: семнадцатое августа семь тысяч четыреста двадцать первого года эры Звёздного Союза. Время нахождения в открытом космосе до момента аварийной посадки: сорок три часа четырнадцать минут. Октавия прикрыла глаза, считая в уме — медленно, с трудом, будто цифры отказывались складываться в голове, которая всё ещё гудела после удара. — Сорок три часа полёта. Плюс то время, что я провела здесь без сознания, плюс сейчас... — она замолчала, потом договорила тише, будто произносить это вслух было физически неприятно: — Получается, я уже почти трое суток нахожусь в полном неведении. Не знаю, что с моей семьёй. Не знаю, что с домом. Джелион не ответил. Возможно, счёл вопрос риторическим. Возможно, у бортового ассистента седьмого поколения просто не было протокола на случай, когда единственный человек на его попечении озвучивает вслух собственное отчаяние. — Джелион, ты получил данные о воздухе снаружи? — Да, принцесса. Атмосфера враждебна и не пригодна для длительного пребывания человека без адаптации. Температура за бортом фиксируется как смертельная для незащищённого организма. Состав воздуха — сухой, перегретый, с высоким содержанием взвешенной золы. Небо затемнено магнитными искажениями и пылевыми кольцами планеты, что снижает видимость и естественное освещение поверхности в сравнении со стандартными показателями. Рекомендую не покидать корпус шаттла до завершения полной адаптации систем жизнеобеспечения. Октавия невесело усмехнулась, вытирая рот тыльной стороной ладони. — То есть планета в общих чертах хочет меня убить. Спасибо, Джелион, я поняла общую мысль. — Рад, что смог донести информацию доступно, принцесса. Она не была уверена, умеет ли ассистент иронизировать специально, или это просто побочный эффект слишком буквальной языковой модели, но уголок её разбитой губы дёрнулся в подобии улыбки — первой за долгое время. * * * Найдя в том же аварийном шкафу твёрдый, безвкусный брикет рациона «Скитен», Октавия заставила себя съесть половину, хотя тело требовало проглотить его целиком, не жуя. Она помнила слова Джелиона про спазм и, стиснув зубы, откладывала брикет между укусами, считая до тридцати, прежде чем позволить себе следующий. Немного придя в себя, она принялась обходить кабину — не столько из любопытства, сколько потому, что неподвижность снова начинала тянуть за собой мысли, которых она не хотела. Двигаясь, Октавия по пути расставляла то, что могла: подняла упавшее кресло, сложила рассыпанные диски данных обратно на полку, свернула моток проводов, торчавший из развороченной панели, и убрала его в сторону, чтобы не зацепиться босой ногой. Мелкая, бессмысленная работа успокаивала руки лучше любого разговора с самой собой. Именно тогда её и настиг вопрос, который следовало задать ещё раньше. — Джелион. Я была в шаттле одна, когда произошёл взлёт? — Да, принцесса. Октавия замерла с диском данных в руке. — Тогда как я оказалась в шаттле? Кто меня сюда принёс? — Вас погрузил в лечебную капсулу владелец шаттла — Сайлас Торн, приближённый Дома Астерион. Диск выскользнул из пальцев и с сухим стуком упал на пол. — Мастер-наставник Кайрена и Ксары? — Соответствует моим данным. Что-то внутри Октавии рухнуло, будто пол под ней на мгновение исчез. Руки задрожали — крупно, неудержимо, — и она прижала их к груди, будто это могло унять тряску. Слёзы навернулись раньше, чем она успела осознать их причину. Кайрен. Ксара. Если Сайлас был здесь, спасал её, а не близнецов — где были они сами? Что случилось с ними в ту ночь, пока их собственный наставник уносил на руках другого ребёнка Дома Астерион? Неужели их постигла та же участь, что мать, отца, Кайра — короткая вспышка «Разломника» и горстка пепла там, где секунду назад был живой человек? Мысль оказалась настолько невыносимой, что Октавия несколько секунд просто не могла дышать, будто грудную клетку стянуло невидимым обручем. Она зажмурилась, стиснула зубы так, что заныли челюсти, и заставила лёгкие снова двигаться — вдох, выдох, вдох, — тем же придворным ритмом, каким усмиряла себя минуту назад. Получилось не сразу. Но получилось. — Что было дальше? — спросила она наконец, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала от себя самой. — У тебя есть запись отлёта? — Да, принцесса. В памяти бортовых систем сохранены три записи, зафиксированные в ночь вылета. Воспроизвести? — Да. Я хочу видеть. — Вывожу на экран запись номер один. Один из уцелевших дисплеев мигнул и разгорелся ровным светом. Октавия шагнула ближе, не отрывая взгляда, обхватив себя руками за плечи — то ли от холода, то ли в ожидании того, что вот-вот увидит. Изображение было зернистым, снятым откуда-то сверху — камера стыковочной площадки в подземном ангаре дворца. В кадре — суета, пламя, лижущее край потолочных перекрытий где-то на границе видимости. И Сайлас Торн — она узнала бы эту фигуру где угодно, широкие плечи, характерная сутулость человека, который слишком много лет провёл, склоняясь над учебными манекенами, — бегущий через ангар с ней, Октавией, на руках. Без сознания. Голова безвольно откинута, волосы свисают, задевая его локоть при каждом шаге. Он нёс её быстро, петляя между горящими обломками, ни разу не замедлившись, ни разу не оглянувшись назад, будто позади не осталось уже ничего, ради чего стоило бы оборачиваться. Занёс в шаттл. Через несколько секунд экранного времени вышел обратно — один, без неё, — и бегом скрылся за пределами кадра, в сторону пламени, а не от него. Люк шаттла закрылся. Корабль начал подъём. Когда он оторвался от площадки достаточно, чтобы камера захватила более широкий угол, Октавия увидела свой дом целиком — впервые с той секунды, как всё началось. Дворец Астерион полыхал по всему периметру, будто кто-то методично, без спешки обложил его огнём с четырёх сторон. Между горящими крыльями двигались тёмные, слаженные силуэты — вооружённые фигуры, много фигур, и среди них — характерные, чуть более высокие тени в тяжёлой броне, узнаваемые с одного взгляда даже на зернистой записи. Доминаторы. У дома не было ни единого шанса. Октавия поняла это с той же холодной ясностью, с какой понимала, что вода в бутылке рано или поздно закончится. Против такой силы, брошенной на один дворец в одну ночь, не устояла бы даже гвардия целой планеты — не то что домашняя стража одного правящего рода. — Включи запись два. Голос дрогнул на последнем слове, но она не позволила себе остановиться. Вторая запись шла уже внутри шаттла. Сайлас — запыхавшийся, с рассечённой бровью, из которой на скулу стекала тонкая нитка крови, которую он даже не пытался вытереть, — быстро уложил её в лечебную капсулу, руки двигались резко, отработанно, будто он делал это не в первый раз в жизни, хотя лицо выдавало обратное: губы сжаты в тонкую линию, ноздри раздуваются на каждом вдохе. — Джелион, — произнёс он на записи, и голос звучал так, что не узнать его в этой хрипоте было почти невозможно. — Активация капсулы. Полное восстановление пассажира — принцессы Октавии Астерион. После моего ухода — экстренная эвакуация одного человека. Курс — на планету номер шестнадцать тысяч пятьсот девяносто, территория Сахалионской державы. Режим полной секретности. Он на мгновение замер над капсулой, глядя на её — на её собственное, беспамятное лицо — сверху вниз. Потом произнёс, уже тише, почти самому себе, будто не рассчитывал, что кто-то услышит эти слова, кроме, может быть, самой планеты: — Выживи хоть ты, малышка. А там, на месте, я тебя встречу. Запись оборвалась. Октавия стояла неподвижно, глядя на потухший экран, и не сразу поняла, что по щекам снова текут слёзы — беззвучно, без всхлипов, будто тело давно перестало спрашивать у неё разрешения на это. Сайлас Торн. Человек, которого она всю жизнь знала как строгого, немногословного наставника близнецов, человека, чья работа заключалась в том, чтобы учить Кайрена держать меч, а Ксару — маскировать эмоции на переговорах. Он никогда не был её наставником. Присматривал за ней — да, вежливо, издалека, но не больше. Почему он выбрал её? Где в этот момент были Кайрен и Ксара — те, кого он на самом деле должен был спасать в первую очередь? Живы ли они? Каждый вопрос рождал следующий, и ни на один не находилось ответа — только пустой, потухший экран и гулкая тишина разбитой кабины. — Воспроизведи запись три. Голос почти не дрожал. Почти. Третья запись оказалась короче двух предыдущих, но именно от неё по коже Октавии прошёл настоящий холод. Экран показал космос — россыпь неподвижных звёзд, а затем резкий, вытягивающий пространство рывок гиперперехода. На середине прыжка изображение вдруг исказилось: вокруг корпуса шаттла соткалась тонкая, полупрозрачная плёнка света, будто корабль на несколько секунд завернули в невидимый кокон. Плёнка держалась ровно столько, сколько длился сам скачок, а затем осыпалась, растворившись в темноте, и шаттл вывалился из гиперпространства уже у самой границы атмосферы рыжей, незнакомой планеты. Той самой, за иллюминатором которой Октавия сейчас стояла. Ночная запись была тёмной, зернистой, почти неразличимой — только всполохи аварийных огней внутри кабины выхватывали из мрака приборную панель и мигающие индикаторы. Шаттл не успел вовремя погасить скорость. Он вошёл в атмосферу слишком быстро, оставляя за собой шлейф раскалённого воздуха, и Октавия увидела, как приборная панель на записи начала одну за другой гасить показания — сначала внешние камеры, потом навигация, потом связь, — будто корабль терял органы чувств один за другим, пока не остался почти слепым. Автопилот боролся до последнего, гасил скорость рывками, перегружая корпус так, что где-то за кадром послышался протяжный, скрежещущий стон обшивки. А затем — темнота. Экран записи оборвался чёрным кадром. Октавия медленно выдохнула, только сейчас осознав, что снова забыла дышать. — Джелион. Что это была за плёнка? Вокруг шаттла, во время прыжка. Пауза перед ответом длилась дольше, чем обычно — на долю секунды дольше, чем допускает разговор с механизмом, у которого, по идее, не должно быть ничего похожего на сомнение. — Источник происхождения энергии не идентифицирован, принцесса. Сигнатура не соответствует ни одной known системе защитных полей, зарегистрированной в базах Империи. Октавия медленно опустилась в пилотское кресло, чувствуя, как холодок — не от температуры, а откуда-то изнутри — пробежал вдоль позвоночника и осел где-то у основания шеи. Кто-то — или что-то — укрыло их шаттл посреди прыжка. Кто-то, чья технология не значилась ни в одном справочнике Империи, за спиной у которой стояли тысячи лет собранных знаний. И этот кто-то привёл её именно сюда. ---------- Глава 4 «Протокол постепенной адаптации к враждебной внешней среде допускается только при отсутствии альтернативных путей эвакуации. Организм подвергается необратимым изменениям при длительном воздействии несовместимой атмосферы. Медицинская служба Империи снимает ответственность за последствия при нарушении рекомендованных временных интервалов». Медицинский протокол Дома Астерион, приложение «Выживание в открытых средах» * * * Первые дни на Ноктариуме не были борьбой. Они были ожиданием. Октавия почти не помнила, как проходило время. День сменялся ночью за иллюминатором — единственная разница заключалась в том, что багровый свет за стеклом становился чуть темнее, будто кто-то прикручивал фитиль далёкой лампы, — а она существовала между короткими пробуждениями, болью и тяжёлым, беспамятным сном, в который проваливалась быстрее, чем успевала додумать мысль до конца. Джелион следил за её состоянием так методично, что временами это раздражало больше, чем сама боль. — Температура стабильна. Регенерация тканей продолжается. — Сколько мне нужно времени? — При текущих показателях: от семи до десяти дней до восстановления способности нормально передвигаться. Она хотела возразить, что у неё нет десяти дней. Что где-то там, за много световых лет, Кайрен и Ксара, может быть, всё ещё живы. Что она должна искать их, а не лежать пластом на продавленном диване, считая часы по свечению приборной панели. Но тело не слушало приказов. Оно требовало одного — жить. Дышать. Заживать. И плевать хотело на то, чего требовал от него разум. Она спала. Просыпалась. Пила воду маленькими глотками, как учил Джелион. Ела через силу. Снова спала. Дни склеивались в один липкий, тягучий ком, в котором граница между сном и явью стиралась почти до неразличимости. * * * На третий день она заставила себя открыть аварийный шкаф и провести инвентаризацию — не потому, что почувствовала прилив сил, а потому, что неподвижность начала пугать её больше, чем боль. — Джелион, запасы. Перед ней на экране появился список, ровный и безжалостный в своей точности. — Питьевая вода: сто сорок литров. Рационы «Скитен»: триста пятьдесят три стандартные порции. Медицинский запас: шестьдесят три процента. Энергетические элементы: семьдесят три процента. Октавия смотрела на цифры молча, водя пальцем по нижней губе — привычка, оставшаяся с детства, когда она считала в уме на уроках математики и не хотела, чтобы наставник заметил, что она шевелит губами. — При текущих показателях в шаттле я не выживу больше двух-трёх месяцев. Она провела пальцем по экрану, будто могла физически стереть эту цифру. Не так много. Она начала вести записи. Сначала короткие, почти обрывочные — голос, записанный в бортовой журнал Джелиона, потому что бумаги под рукой не было, а мысли требовали выхода наружу. «День третий. Я жива. Это всё, что сейчас имеет значение». Потом записи становились дольше. Она рассказывала Джелиону то, что не могла бы сказать никому из живых, — потому что живых рядом не осталось, а мёртвые слушать не умели. О семье. О дворце. О том, как пахли покои матери по утрам — что-то среднее между сандалом и свежесрезанными цветами, — и о том, что теперь она не была уверена, помнит ли этот запах правильно, или память уже начала подменять его чем-то более удобным. После каждой записи она снова ложилась. Закрывала глаза. Ждала, пока тяжесть в груди хоть немного отпустит. * * * Через неделю она уже могла ходить по шаттлу без поддержки и не падать после нескольких шагов. Это была маленькая, почти смешная победа — но Октавия вцепилась в неё зубами, как в единственное доказательство того, что тело всё ещё принадлежит ей, а не боли. Она восстановила порядок внутри корабля. Собрала инструменты, разбросанные по кабине, и разложила их по назначению, хотя половину названий выучила только сейчас, читая гравировку на рукоятках. Проверила системы — по одной, методично, вместе с Джелионом, который зачитывал показания, а она отмечала на панели то, что требовало внимания. Отметила повреждения корпуса, насколько могла оценить их без выхода наружу: вмятину на левом борту, трещину у стыковочного узла, оплавленный край одной из антенн. Каждое маленькое действие возвращало ей ощущение контроля — иллюзорное, она это понимала, но иллюзия была лучше, чем ничего. Постепенно она ввела в распорядок дня восстановительные упражнения — то немногое, что помнила из дворцовых занятий с телохранителями матери: растяжку, дыхательные циклы, лёгкие силовые движения для укрепления мышц и повышения общей выносливости тела. Плечо ещё отзывалось тупой болью на резкие движения, но с каждым днём эта боль становилась чуть тише, чуть терпимее — будто тело торговалось с ней, выменивая покой на упорство. Но за пределы шаттла она пока не выходила. За прозрачным слоем брони лежал Ноктариум. Чужой. Ждущий. * * * Октавия попыталась связаться с кем-нибудь. Не потому, что верила в чудо. Потому что не могла позволить себе поверить, что чуда больше не может быть. Она сидела в пилотском кресле шаттла, подтянув ноги под себя, и смотрела на панель связи. Система была повреждена, несколько индикаторов мигали красным, но основной передатчик всё ещё отвечал на команды — слабо, с запинкой, но отвечал. Значит, шанс был. А пока существовал шанс — она не имела права сдаваться. — Джелион, открыть канал дальней связи. — Канал открыт. Она глубоко вдохнула. Слова застряли в горле, и она вдруг поняла, что не знает, что сказать. Кому? Командованию? Совету домов? Друзьям семьи, если у кого-то из них хватило совести остаться в живых после того, что случилось? Кому угодно. Лишь бы кто-то ответил. — Это Октавия Астерион, первая наследная принцесса Дома Астерион. Если кто-нибудь получает этот сигнал… повторяю, если кто-нибудь получает этот сигнал… ответьте. Тишина. Только слабый шум помех, похожий на дыхание чего-то очень большого и очень далёкого. Она стиснула зубы. — Повторить. — Сообщение отправлено. Она ждала. Десять секунд. Минуту. Пять минут. Ничего. — Ещё раз. Она отправляла сообщение снова. И снова. Меняла частоты. Использовала аварийные каналы, старые военные протоколы, гражданские сети, закрытые линии Дома Астерион. Даже канал дворцовой охраны, который по уставу должен был работать независимо от уничтожения планеты. Ответа не было. * * * На второй день попыток она начала злиться. — Они не могли не получить сигнал. Она стояла перед экраном, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Имперские ретрансляторы покрывают половину сектора. Они должны меня услышать. — Принцесса, — спокойно ответил Джелион. — Вероятность получения сигнала внешними системами составляет менее двух процентов. Она резко повернулась к динамику, будто у голоса было лицо, в которое можно было посмотреть с ненавистью. — Почему? — Область нахождения шаттла не соответствует зарегистрированным навигационным зонам. Планета отсутствует в имперских картах. Аномалии пространства блокируют часть сигнала. — То есть на планете вообще могут быть люди? — Вероятность нахождения разумных форм жизни менее ноль целых два десятых процента. Октавия медленно опустилась обратно в кресло. Цифра повисла в воздухе кабины, как ещё одна частица пепла, оседающая на всё, к чему прикоснётся. * * * На третий день она отправила сообщение Сайласу. Не приказ. Не просьбу. Просто имя. — Сайлас Торн. Если вы слышите меня… ответьте. Она замолчала. Смотрела на мигающий индикатор передачи так, будто взглядом могла заставить его засветиться другим цветом. — Я жива. Голос дрогнул. — Вы сказали, что встретите меня. Тишина. Она отвернулась. — Вы обещали. Ничего. Только пустота — плотная, вязкая, будто у неё была текстура. * * * На четвёртый день она сорвалась. Она ударила ладонью по панели. Раз. Другой. Боль вспыхнула в восстановленном плече, но она почти не почувствовала её — злость оказалась сильнее. — Ответьте! Её голос сорвался на середине слова. — Хоть кто-нибудь! В кабине разнеслось эхо собственного крика. Металлические стены отразили его обратно, исказив, сделав чужим, будто кричала не она, а кто-то другой, стоящий у неё за спиной. И только оно вернулось обратно. Октавия замерла, тяжело дыша, ладонь всё ещё горела от удара о панель. Потому что впервые за четыре дня она услышала всю правду целиком, без спасительных отговорок. Она кричала не в сторону людей. Она кричала в пустоту. * * * Она снова села в кресло. Медленно. Словно стала старше на несколько лет за несколько секунд. — Джелион. — Да, принцесса. — Сколько аварийных сообщений отправлено? — Двести восемнадцать. — Ответы? Пауза — короткая, но Октавия успела возненавидеть каждую её секунду. — Ни одного. Она смотрела перед собой. На экран. На маленькую строку в углу дисплея, горевшую ровным, безучастным светом: СВЯЗЬ: НЕТ ОТВЕТА И вдруг стало страшнее, чем в ту ночь во дворце. Потому что там были враги. Был огонь. Была борьба — пусть проигранная, пусть закончившаяся пеплом, но борьба, у которой имелась хотя бы форма. А здесь… Ничего. Только она. * * * Октавия закрыла лицо руками. Сначала она просто сидела, сжавшись, будто пыталась стать меньше, незаметнее, спрятаться от собственных мыслей внутри себя самой. Потом плечи начали дрожать. Не красиво. Не тихо. Как плачут не принцессы на приёмах, аккуратно промакивая уголки глаз надушенным платком. Как плачут дети, которые слишком долго держались, а потом эта плотина внутри просто перестала выдерживать. Она плакала по отцу. По матери. По Леору. По дому, которого больше не существовало. По Кайрену и Ксаре, которых могла больше никогда не увидеть. По себе прежней — той девочке, которая ещё недавно думала, что худшее в жизни — это придворные обязанности и разговоры о будущем политическом браке. Когда слёзы закончились, осталось только одно неприятное, холодное осознание, засевшее где-то под рёбрами, как заноза, которую не вытащить. Шаттл не спасёт её. Он лишь отсрочит конец. Она посмотрела на аварийный шкаф. На оставшиеся рационы. На показатели воды. На систему жизнеобеспечения, мигающую ровным зелёным светом, будто ничего в мире не изменилось. Потом посмотрела через иллюминатор на чёрную равнину Ноктариума. Планета ждала снаружи. Опасная. Чужая. Но настоящая. А шаттл был просто металлической оболочкой, внутри которой она медленно ждала, пока закончатся последние ресурсы — комфортным, обустроенным гробом с системой климат-контроля. Октавия подняла голову. Красные, опухшие от слёз глаза смотрели на экран. На пустой канал связи. — Никто не придёт. Это не был вопрос. Джелион не ответил сразу — редкая для него пауза, будто даже машина почувствовала, что здесь не место для статистики. — Вероятность прибытия спасательной группы в ближайшее время крайне мала. Она усмехнулась. Горько, одним уголком разбитой губы. — Нет. Она вытерла лицо ладонью — резко, почти зло. — Не «крайне мала». Она посмотрела в иллюминатор. На чёрный пепел Ноктариума, на далёкие горы, дышащие огнём. — Вероятность ноль процентов. И впервые произнесла это вслух не как поражение. Как факт. Она осталась одна. * * * Несколько минут она сидела неподвижно. Потом поднялась. Медленно, будто через силу заново собирала себя из обломков — через боль в плече, через дрожь в коленях, через всё, что ещё оставалось от той девочки, которая волновалась из-за выбора платья для приёма. — Джелион. — Да, принцесса. — Покажи мне все данные о планете. Пауза. — Вы хотите изучить место посадки? Она посмотрела наружу. На чужой мир, который до этого момента был только источником угроз в отчётах ассистента. — Нет. Её голос был тихим. Но в нём уже не было отчаяния — только что-то более твёрдое, что-то, что закалилось за эти четыре дня, как металл закаляется в огне, а не плавится от него. — Я хочу понять, как здесь выжить. Потому что спасать её больше было некому. — Подготовь программу адаптации к внешней среде, — сказала она. Пауза. — Уточните параметры, принцесса. — Воздух. Температура. Давление. Всё. Она посмотрела на своё отражение в потемневшем экране — чужое, острое, с тенями под глазами, которых не было у неё ещё неделю назад. — Мне нужно выйти наружу. — Напоминаю: внешняя среда классифицируется как потенциально смертельная. — Я знаю. — Вероятность повреждения организма при первом контакте высока. Октавия закрыла глаза. Странно. Раньше она боялась потерять всё. Теперь терять было почти нечего — и от этого, как ни дико это звучало, стало немного легче дышать. — Тогда сделай так, чтобы вероятность выживания стала выше. Джелион приступил к расчётам. Через несколько минут перед ней появилась программа. Четырнадцать дней. Постепенное привыкание организма. Первые пять минут — выход в атмосферу. Затем увеличение времени пребывания. Контроль температуры тела. Давления. Реакции крови. Работы лёгких. Каждый день — немного больше. Каждый день — немного дальше от шаттла. Октавия смотрела на расписание, выведенное на экран ровными, безучастными строчками, будто речь шла не о выживании, а о графике придворных приёмов. Она не была готова. Но ждать готовности было роскошью, которой у неё больше не было. * * * На следующий день она открыла внешний люк. Сирена тревоги разрезала кабину резким, режущим звуком. — Предупреждение. Внешняя среда опасна. Октавия задержалась у двери. Всего на секунду. Пальцы на рычаге открытия побелели от того, как крепко она вцепилась в него. Потом сделала шаг. Первый вдох Ноктариума оказался обжигающим. Воздух был сухим, тяжёлым, наполненным пеплом — он резал горло, как наждак, заставлял тело сопротивляться, дёргаться назад, к безопасности шаттла. Лёгкие сжались, отказываясь принимать этот жар как что-то, чем можно дышать. Глаза заслезились мгновенно, а кожа на открытых участках тела почувствовала прикосновение чужого мира — не ожог, но что-то похожее, тонкую грань между теплом и болью. Но она устояла. Пять минут. Всего пять минут — а тело за это время успело покрыться потом, ноги задрожали, и к концу отсчёта Октавия держалась на них только упрямством, которое давно перестало советоваться с разумом. Потом она вернулась внутрь. Лежала на полу шаттла, дрожа от слабости, чувствуя, как жар постепенно отступает из-под кожи, и слушала, как Джелион ровным голосом фиксирует показатели — пульс, давление, температуру, — будто это были просто цифры, а не свидетельство того, что она только что сделала первый шаг туда, откуда, возможно, не будет пути назад. — Адаптация начата. Октавия закрыла глаза. Она больше не ждала спасения. Не ждала корабля. Не ждала чуда. Если эта планета хотела её убить — ей придётся постараться. Потому что Октавия Астерион решила жить. * * * Но Октавия не знала, а Джелион, при всей точности своих приборов, никогда не смог бы определить одну очень важную вещь: в тот самый миг, когда она сделала первый шаг на пепел Ноктариума, в тот момент, когда она вдохнула обжигающий, разрывающий горло и лёгкие воздух планеты - внутри её тела начались необратимые изменения, делающие её частью Ноктариума, а Ноктариум никогда не отпускает свое. ---------- Глава 5 «При длительном контакте с неизвестной экосистемой возможны изменения нейрохимического профиля носителя. Медицинская служба Империи не располагает протоколом диагностики для подобных случаев ввиду отсутствия прецедентов». Рабочая заметка бортового ассистента, автоматически сгенерированная запись * * * На третий день после первого выхода наружу. Чёрный пепел рассыпался под ногами, взлетая рваными облаками с каждым шагом. Воздух обжигал лёгкие, но боли не было — наоборот, он наполнял её, будто каждый вдох делал грудную клетку шире, чем она была на самом деле. Дыхание становилось глубже. Сильнее. Она чувствовала всё сразу: движение под землёй, дрожь воздуха, тепло чужого тела где-то далеко за каменными разломами — тепло, которое можно было различить так же ясно, как свет. Она не искала. Она знала. Там была добыча. Октавия опустилась ниже, почти касаясь земли ладонью. Сердце билось медленно и тяжело — не от страха. От ожидания, того особого, почти сладкого напряжения, какое бывает за секунду до того, как всё решится. Впервые за долгое время она не чувствовала себя слабой. Не чувствовала себя жертвой. Она была тем, кто преследует. Вдалеке что-то двигалось — большое, живое, тёплое. Она чувствовала его страх раньше, чем услышала звук, и этот страх не отталкивал её. Он звал, тянул вперёд, как запах свежего хлеба тянет голодного ребёнка — безусловно, без размышлений. Она сорвалась с места. Не как человек. Тело двигалось само, минуя ту долю секунды, которую обычно съедает мысль «стоит ли». Мир вокруг стал другим: каждый звук — громче, каждый запах — острее. Она ощущала тепло крови под чужой кожей, слышала ритм чужого сердца — быстрый, паникующий, сбивающийся. Ближе. Ещё ближе. Она прыгнула. Когти впились в плоть. Жертва рванулась, задёргалась, забилась в отчаянной, бессмысленной попытке вырваться — Октавия чувствовала эту силу через собственные пальцы, через сведённые судорогой мышцы, и знала, знала без единой доли сомнения: это бесполезно. Она была сильнее. Кровь коснулась её губ — тёплая, густая, настоящая, — и вместо отвращения, которое должно было прийти, накатило что-то другое. Удовольствие. Не человеческое. Первобытное. Глубокое, как сама земля под ногами. Она слышала собственное дыхание — тяжёлое, голодное, — и где-то внутри, там, где раньше жила только боль, страх и обрывки чужих криков, впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на жизнь. * * * Октавия проснулась резко. Не открыла глаза — вынырнула, будто её силой выдернули из-под тёмной толщи воды. Она села на диване так быстро, что перед глазами вспыхнули искры, а комната на секунду перекосилась, поплыла. Воздуха не хватало. Она жадно вдохнула, схватилась за горло свободной рукой, будто могла руками протолкнуть воздух внутрь. Сердце колотилось где-то в ушах. Кабина шаттла была прежней. Металл. Тусклый аварийный свет. Знакомый запах перегретой техники и озона. Всё как было, всё на месте — и всё равно ощущение сна не желало отпускать. Оно оставалось на коже липким послевкусием, во рту — чем-то, чему Октавия не сразу подобрала название. Она провела языком по губам. Замерла. Кровь. Она резко посмотрела на собственную ладонь — та дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, и на пальцах остался тёмный, влажный след. — Нет... Голос сорвался на середине слова, будто горло само отказалось произносить остальное. Она попыталась встать, опираясь на подлокотник, но тело не слушалось — ноги подкосились, мир качнулся вбок, и следующий вдох закончился приступом кашля: сухим, резким, разрывающим грудь изнутри. Октавия согнулась пополам, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. Плечи затряслись от каждого нового спазма. Когда кашель наконец отступил, она медленно разжала пальцы и увидела на коже несколько красных капель. Она смотрела на них несколько долгих секунд, не дыша. Потом вернулся страх. Настоящий. Человеческий, знакомый ей с детства — не тот первобытный голод из сна, а обычный, липкий ужас перед тем, чего не понимаешь. — Джелион! Она почти упала, добираясь до медицинской капсулы, — ноги подгибались, ладони скользили по холодному металлу переборок. — Запуск диагностики. Немедленно. — Выполняю. Крышка капсулы с шипением закрылась. Голубоватый свет сканеров прошёл по телу — сверху вниз, медленно, методично. Секунда растянулась в две, потом в три. Октавия лежала неподвижно, вцепившись пальцами в края ложемента, и чувствовала, как под кожей всё ещё бежит странное, чужое тепло. Не слабость. Не боль. Что-то другое — то, чему она пока не могла дать имя, и от этого становилось только страшнее. — Результаты анализа? — Обнаружены отклонения от стандартных показателей. Октавия напряглась, стиснула зубы так, что заныла челюсть. — Какие? Пауза длилась чуть дольше, чем позволяли протоколы механизма. — Повышенная температура тела: плюс одна целая восемь десятых градуса относительно вашей физиологической нормы. — Это всё? — Также зафиксировано повышение активности нервной системы. Ускоренный сердечный ритм. Повышенный уровень гормонов стресса в крови. Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно, — не получалось. — Я больна? — Причина отклонений не установлена. — Кровь. Я кашляла кровью — это есть в анализе? — Анализ крови не выявил внутренних повреждений тканей. Признаков внутреннего кровотечения не обнаружено. Октавия открыла глаза и уставилась в потолок капсулы, туда, где мигала тонкая полоса индикатора. — Но я видела кровь на своей ладони. Я чувствовала её вкус. — Подтверждение отсутствует в данных сканирования. Она молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Потому что она знала, что видела. Знала вкус — металлический, густой, тёплый, тот самый, что ещё секунду назад стоял на языке. Но приборы, которым она доверяла больше собственных ощущений с той самой ночи, когда весь остальной мир перестал быть надёжным, говорили обратное. — Джелион... — Да, принцесса? Она хотела спросить, что с ней происходит. Хотела услышать в ответ что-то простое и понятное — что это лихорадка, последствие травмы, побочный эффект недолеченного сотрясения, что угодно из длинного списка вещей, которые можно вылечить, перетерпеть, пережить. Но вопрос так и не сложился в слова. Потому что где-то глубоко внутри, там, куда не доставали никакие сканеры Джелиона, она всё ещё чувствовала тот бег. Тот пепел под ногами, которых не было. Ту охоту, тот вкус тёплой крови на губах — и ту странную, пугающую ясность, с которой первобытная, голодная часть её самой, самая маленькая и самая тихая, совсем не хотела от всего этого отказываться. ---------- Глава 6 «Небесным телам, не внесённым в реестр Императорской картографии, присваивается временный технический индекс до момента официальной регистрации. Использование неофициальных наименований персоналом не воспрещается, но не имеет юридической силы и не подлежит внесению в бортовые протоколы». Кодекс картографической службы Империи, статья 14 К четырнадцатому дню бег перестал быть упражнением из расписания Джелиона и превратился в единственное время суток, когда Октавия не думала вообще ни о чём. Защитный костюм, в котором она в первый раз, дрожа, переступила порог шлюза, давно перестал быть защитным в прямом смысле слова — кожа больше не нуждалась в его прослойках так, как нуждалась в первую неделю, — и превратился в обычную спортивную форму, плотно облегающую тело на бегу. Два дня настоящих пробежек по пеплу и застывшей лаве дали больше, чем неделя силовых на тренажёрах, которые она откопала в тесной технической каморке позади грузового отсека, — кто-то запихал их туда друг на друга, как ненужный хлам, и Октавия долго не могла понять, зачем разведывательному шаттлу вообще спортивное оборудование, пока не решила, что не хочет знать ответ. Погружение в чужое тело — в то, другое, тёмное и стремительное, которое двигалось по этим камням на четырёх лапах, — давно перестало пугать её так, как пугало в первые ночи. Она уже не удивлялась ни охоте, ни бегу, ни той обжигающей, почти сладкой энергии, что разгонялась внутри груди в момент прыжка. Октавия знала — не предполагала, а именно знала, с той спокойной уверенностью, с которой знают собственное имя, — что существо одно. Всегда одно и то же. У неё было доказательство: на одной из передних лап, широких, когтистых, покрытых матовой чешуёй цвета вулканического стекла, темнел маленький шрам — короткая бледная полоса поперёк одного из пальцев, будто когда-то там прошёлся чужой клык или острый камень. Шрам делал существо узнаваемым так же безошибочно, как родинка делает узнаваемым человека. Энергия охоты, которую она чувствовала по ночам, начала просачиваться и в явь. На бегу, когда лёгкие горели, а пепел взлетал из-под ботинок рваными облаками, Октавия иногда переставала различать, где заканчивается собственное дыхание и начинается чужое — то самое, тяжёлое, голодное, будто где-то на периферии сознания вторая пара лёгких дышала в унисон с её собственными. В такие мгновения она бежала быстрее. Гораздо быстрее, чем должно было позволять избитое, недавно вправленное тело шестнадцатилетней девочки. После очередной пробежки она, как и полагалось по графику, прошла в лечебную капсулу. Крышка закрылась привычным, уже почти домашним движением, и голубоватый свет сканеров медленно прошёлся по телу сверху вниз. — Принцесса, сегодня последний день вашей программы адаптации. Показатели заметно улучшились. Октавия лежала неподвижно, слушая, как обычно слушала — вполуха, готовясь пропустить очередной сухой перечень цифр. Но что-то в тоне Джелиона — если у бортового ассистента вообще мог быть тон — заставило её напрячься. — Ваши тренировки дали закономерный результат, — продолжил ассистент. — Однако часть изменений выходит за рамки обычного эффекта физической нагрузки. Плотность костной ткани увеличена на четырнадцать процентов относительно исходных показателей. Мышечные волокна перестроены по типу, характерному для организмов с высокой скоростной выносливостью, — структура, которая обычно формируется годами специализированных тренировок, а не за две недели. Острота зрения в дневном спектре повышена. В сумеречном и ночном спектре — повышена значительно, с расширением диапазона восприятия за пределы стандартной человеческой физиологии. Октавия смотрела в потолок капсулы, чувствуя, как по коже, несмотря на тепло сканера, пробегает мелкий, зябкий холодок. — Переведи на человеческий язык, Джелион. — Ваше тело перестраивается по модели хищника, принцесса. Выносливого, ночного, охотящегося. В обычной среде у вас никогда не срослась бы трещина в правой лодыжке, полученная при аварийной посадке, без месяца иммобилизации — она срослась за девять дней. Рубец от колотого ранения в плече, который должен был оставаться болезненным ещё несколько недель, полностью утратил чувствительность к нагрузке. Плюс одна целая семь десятых градуса к базовой температуре тела, зафиксированная стабильно, а не эпизодически. Это не последствия тренировок, принцесса. Это последствия среды. Октавия закрыла глаза. Внутри — там, где раньше жил только ужас перед этим местом, — шевельнулась мысль, от которой стало почти физически нехорошо: часть её, маленькая, тихая, но с каждым днём всё более уверенная в себе, услышала эти цифры не как диагноз. А как комплимент. Она не знала, чего в этом больше — тренировок, снов, самого воздуха планеты, который она вдыхала уже две недели подряд, — но что-то в этом месте действительно устраивало её тело так, как не устраивала родная атмосфера Элиариса. Нужно было быть сильной, чтобы выжить здесь. И планета, судя по всему, была готова помочь — по-своему, без спроса, забирая что-то взамен, чего Октавия пока не понимала. Ноктариум. Она стала называть эту планету именно так — не потому, что прочитала где-то название, не потому, что Джелион однажды произнёс его вслух: в базах Империи планета так и осталась безымянным техническим индексом. Слово просто пришло само, однажды ночью, между бегом и явью, — будто кто-то шепнул его ей на ухо так тихо, что невозможно было понять, снилось это или было на самом деле. Ей понравилось, как оно звучит. Тяжёлое, тёмное, с гулким «ум» на конце, будто планета выдыхала его вместе с ней. Октавия решила, что раз уж этому месту всё равно нет официального имени, оно может носить то, которое выбрала она — единственный человек, у которого хватило безумия здесь задержаться. * * * Получив от Джелиона формальное подтверждение — организм полностью адаптирован к условиям планеты, риски для здоровья минимальны при соблюдении базовых предписаний, — Октавия впервые за две недели позволила себе душ дольше положенных по нормам экономии воды пяти минут. Потом налила себе кофе из последней уцелевшей капсулы концентрата, нашедшейся в камбузном шкафчике, и села перед бортовым терминалом с чашкой, обжигающей ладони через тонкие стенки. По привычке — уже не из надежды, а просто потому что руки сами набирали нужную последовательность, — она отправила очередной сигнал бедствия с передачей координат. Она знала, каким будет ответ. Знала это так же хорошо, как знала форму собственных пальцев. — Отправлено. Ответов не зафиксировано. Октавия кивнула самой себе, отпила кофе — горький, слишком крепкий, сваренный на воде, которую давно следовало экономить, — и включила запись. Индикатор камеры мигнул зелёным. Она сказала себе, что это как кабинет психолога — были такие при дворе, для придворных дам, у которых слишком много свободного времени и слишком мало тех, кому можно доверять, — что нужно просто выговориться, выплеснуть то, что скопилось, а слушатель совершенно не важен. Бесчувственный бортовой компьютер подходил для этой роли даже лучше живого человека: он не пересказывал, не жалел, не смотрел с этим особым выражением лица, каким смотрят на того, кого жаль. Вместо этого, вместо всего того, что наболело за последние сутки, Октавия вдруг начала говорить о детстве. — Мне было лет шесть. Может, семь. Мама увидела нас с Леором в саду — я хотела побегать с ним наперегонки, а он меня даже не замечал, он был уже взрослый, ему было двенадцать, и взрослые двенадцатилетние мальчики не бегают наперегонки с малявками. Она усмехнулась одним уголком губ — коротко, почти против воли, — вспоминая, как несколько секунд назад ей самой было противно от того, что цифры регенерации звучали для неё как комплимент. Сейчас противно не было. Было тепло, неровно, царапающе, как бывает, когда трогаешь языком дырку от выпавшего зуба. — Я упала. Сильно, коленями и носом об дорожку — розовый гравий, мама специально его выбирала, говорила, что он красиво смотрится на закате. Кровь из носа не останавливалась, кажется, целую вечность. Леор надо мной хохотал. Говорил, что это моё боевое крещение, что принцессы Элиариса должны быть сильными и смелыми, а не реветь из-за разбитого носа. Октавия помолчала, глядя не в камеру, а куда-то сквозь неё, в точку за пределами кабины, где не было ни экрана, ни пепла Ноктариума, только сад с розовым гравием и запахом цветущих лиан. — Ему тогда сильно досталось от мамы. Она никогда до этого так не пугалась — я запомнила именно это, не боль в носу, а её лицо, совершенно белое, будто с него смыли всю кровь разом. Она час, наверное, а то и больше держала меня на руках, проверяла зрачки, спрашивала снова и снова, сколько пальцев видит. Потом нос вправляли, было адски больно, но мама держала меня за руку всё время, и я почему-то больше запомнила её руку, а не саму боль. Она сделала ещё один глоток кофе. Он уже остыл настолько, что горечь ощущалась резче, отчётливее. — Мама вообще меня берегла. Даже слишком. Я думала — ну всё, родились близнецы, теперь вся эта любовь достанется им, а меня наконец оставят в покое. Не тут-то было. Как только Кайрен и Ксара научились ходить сами, мама почти сразу передала их хранительницам Колыбели — так у нас называли женщин, которые растят детей правящего Дома первые годы жизни, — и снова взялась за меня с удвоенной силой. Иногда мне казалось, что она меня душит этой своей любовью. Сейчас Октавия отдала бы что угодно, лишь бы обнять её ещё раз. Слёзы потекли сами — не всхлипом, не рывком, а тихо, ровно, будто тело давно перестало спрашивать разрешения на это простое, унизительно человеческое действие. Она не стала их вытирать. Продолжала говорить, и голос дрожал всё сильнее, но не срывался. — В пятнадцать лет меня должны были отправить в Академию Скипетра — так называется место, куда отправляют учиться всех детей правящих Домов, планета Керолис, созвездие Данбер. Туда, где учат искусству правления не по книгам во дворце, а среди таких же, как ты сам. Леор там учился, рассказывал, что там классно, что там есть друзья, а не только придворные, которые улыбаются в лицо и шепчутся за спиной. Даже близнецы уже выезжали на отдых на Коринию — курортную планету в нашем же созвездии Астерион, мама с ней мирилась, потому что это было недалеко и ненадолго. Она стиснула чашку обеими руками, будто хотела согреться теплом, которого в кофе уже не осталось. — А меня мама не отпустила. Впервые в жизни я слышала, как она с отцом по-настоящему ругалась — не хитрила, не убеждала уловками, как делала всегда, а просто кричала. Отец настаивал, что мне нужно учиться, как всем, что нельзя держать наследницу Дома взаперти. Мама наняла лучших тронных наставников со всей Империи, и меня оставили учиться дома, с пятнадцати лет. Дворец в Элиарисе превратился в клетку — красивую, золочёную, но клетку. Я спрашивала маму: почему всем можно, а мне нет? Она подходила, обнимала меня и говорила одно и то же — ты ещё маленькая, чтобы лететь так далеко. У близнецов есть наставники, персонал, охрана — а у тебя есть я. Когда выучишься — будешь готова. Октавия замолчала, дыхание сбилось, и она сделала над собой усилие, чтобы вернуть его в ровный, придворный ритм — тот же, каким усмиряла себя все эти дни. На этот раз получилось не сразу. — Через несколько месяцев после моего шестнадцатилетия к нам прилетели гости из Дома Валькарион. Она произнесла это имя иначе, чем говорила о матери, о брате, о розовом гравии в саду. Голос стал тише, суше, будто само слово царапало горло изнутри. — Император Дориан Валькарион, императрица Морвейн — они с мамой дружили с юности, я помню, как они переписывались, как мама всегда улыбалась, читая её письма. Отец дружил с императором. Такой могущественный Дом принимают не многие — у Валькарионов передовые военные технологии, в союзе с ними Империи не было равных, и при этом Дом всегда был замкнутым, необщительным, но заставлял с собой считаться каждого, кто хоть раз имел с ним дело. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони — резким, злым движением, будто слёзы были чем-то, что можно было стряхнуть с себя силой. — С ними приехал их единственный сын. Кассий. Имя повисло в воздухе кабины дольше, чем должно было. Октавия смотрела в объектив камеры, и что-то в её лице на мгновение застыло — не боль, не страх, а короткая, почти незаметная судорога вдоль челюсти, будто тело напряглось раньше, чем разум успел решить, стоит ли. — Леор был знаком с ним раньше — они учились в одной Академии на Керолисе. А я тогда как раз предпочитала запираться у себя и ни с кем не разговаривать, мне не было дела до гостей, до приёмов, до всего этого. Но в тот раз мама приказала — не попросила, приказала — быть на ужине в честь их приезда. Она замолчала на несколько секунд, будто заново разглядывала лицо, которое видела тогда впервые — и лицо, которое видела в последний раз спустя всего несколько часов, уже совсем другим. — Он был... красивым. Смуглый, высокий, подтянутый, тёмные, почти чёрные волосы, карие глаза. Такой, о котором придворные девицы шепчутся неделями. Меня это тогда совершенно не тронуло — да, многие в моём возрасте уже думают о свадьбах, о союзах между Домами, но я не хотела даже думать в эту сторону. Мне казалось, что впереди ещё вечность. В ту же ночь дворец сожгли дотла. Октавия говорила и говорила, и слова текли из неё так же, как слёзы, — без остановки, без стыда, будто плотина, которую она держала все эти дни силой воли и придворной выучки, наконец треснула под собственной тяжестью. Она рассказывала камере то, что не рассказала бы ни одному живому человеку, — не потому что доверяла бортовому компьютеру больше, чем людям, а потому что бортовому компьютеру, как ей казалось, нечем было её судить. Она не знала — не могла знать, — что откровение, выплеснутое в пустую, безучастную камеру посреди мёртвой кабины разбитого шаттла, слушал не только Джелион. Где-то за обшивкой, за раскалённым пеплом, за грядой чёрных гор, дышащих огнём, что-то древнее прервало охоту на середине прыжка — замерло, прислушиваясь, впервые ощутив в голосе своей добычи не страх и не голод, а нечто более тонкое, более человеческое, чем всё, что оно знало раньше. Что-то, что начинало понимать: девочка, называющая эту планету по имени, которое сама же ей и придумала, была вовсе не добычей. ---------- Глава 7 «Обнаружение в кровотоке носителя веществ неустановленного происхождения классифицируется как контаминация первой категории и требует немедленной изоляции носителя до установления источника. Случаи самопроизвольного исчезновения подобных соединений из кровотока в архивах Империи не зафиксированы». Медицинский протокол Дома Астерион, приложение о контаминации крови носителяЕщё одна неделя утекла в том же ритме, что и предыдущая, — плотном, вязком, размеренном настолько, что Октавия перестала считать дни по числам и начала считать их по ощущениям в собственном теле: болит меньше, чем вчера, дышится легче, чем позавчера. Утро начиналось с растяжки и дыхательных циклов у иллюминатора, день — с пробежек, которые с каждым разом уводили её всё дальше от шаттла, вечер — с возвращения, позднего, иногда уже в темноте, когда багровый свет над равниной гас до тусклого, едва различимого тления. Она уходила утром и не возвращалась порой до самой ночи, исследуя рельеф вокруг места посадки: скальные гряды, узкие расщелины, застывшие языки лавы, покрытые тонкой, хрупкой коркой, которая проламывалась под ногой с сухим, стеклянным хрустом. Планета не спешила ей навстречу и не отталкивала — она просто позволяла, будто испытывала, далеко ли Октавия готова зайти прежде, чем повернуть назад. В один из таких вечеров, разбирая содержимое технической каморки в поисках чего-то полезного, она наткнулась на початую пачку кофе — настоящего, зернового, а не безвкусного порошкового концентрата из камбузного шкафчика. За ящиком с запасными деталями обнаружилась вторая, нераспечатанная упаковка, спрятанная так, будто владелец не хотел, чтобы кто-то посторонний нашёл его маленькую слабость. Октавия долго вертела пачку в руках, разглядывая незнакомую эмблему на упаковке — не имперскую, что-то более скромное, гражданское. Сайлас, поняла она внезапно, и что-то коротко дёрнулось под рёбрами — не боль, скорее её эхо, короткое прикосновение к синяку, который давно должен был сойти, но почему-то не сходил. Во дворце она никогда не пила кофе: мама считала его вредным для растущего организма, а после пятнадцати лет привычка просто не успела сложиться, вытесненная бесконечными травяными чаями придворных лекарей. Здесь, на Ноктариуме, горечь на языке оказалась почти приятной — тем немногим, что напоминало о доме, не разрывая при этом грудь пополам. Каждый вечер, вернувшись, она садилась в пилотское кресло с обжигающей ладони кружкой и отправляла сигнал — привычным, отработанным движением, уже без единой капли надежды в нём, просто потому что не отправить его теперь казалось бы предательством по отношению к себе самой месячной давности, той, что ещё верила в спасение. — Отправлено. Ответов не зафиксировано. Она кивала, отпивала кофе и открывала карту местности, которую они с Джелионом составляли по крупицам вот уже вторую неделю — неровный, размеченный вручную набросок гор, равнин и разломов вокруг места посадки. Утро, которое сломало этот ритм, началось не с боли. Началось раньше боли — с тяжести, вязкой и странной, будто во сне кто-то тихо, без спроса, залил её тело свинцом, пока сознание было занято чем-то другим. Октавия открыла глаза и не смогла понять, что не так, пока не попыталась сесть. Боль ударила отовсюду сразу — не резкая, не точечная, а разлитая, тупая, будто всё тело за одну ночь превратилось в один сплошной синяк. Правое предплечье не слушалось вовсе: онемевшее, чужое, будто приросло не к её руке, а к чьей-то другой, оставленной здесь по ошибке. Голова гудела так, что перед глазами плыли те же белые пятна, что и в самый первый день на этой планете, а хуже всего был туман — не метафорический, настоящий, застилающий взгляд серой, вязкой пеленой, сквозь которую очертания кабины расплывались, как чернила, брошенные в воду. Нога подволакивалась. Октавия попыталась встать на неё, как обычно, и колено просто не удержало вес — она рухнула бы, если бы не успела вцепиться в спинку кресла, содрав кожу на ладони о шершавый металл. — Джелион... — голос вышел чужим, царапающим горло сильнее обычного. — Слушаю, принцесса. Фиксирую отклонения жизненных показателей. — Не спрашивай, что случилось. Я не знаю. — Она выдохнула сквозь зубы, цепляясь свободной рукой за стену, волоча непослушную ногу шаг за шагом. — Полное сканирование. Если найдёшь повреждения — восстанови. — Выполняю. Путь до медицинской капсулы, обычно занимавший меньше минуты, растянулся на что-то, больше похожее на вечность, размеченную вспышками боли при каждом шаге. Октавия не помнила, как забралась внутрь, — помнила только холод ложемента под спиной и то, как крышка с шипением опустилась над лицом, отрезая тусклый свет кабины. Темнота внутри капсулы была другой, чем темнота сна. Гуще. Ближе. И почти сразу — не рывком, как случалось прежде, а мягко, будто её саму осторожно перенесли с одной ладони на другую — Октавия перестала быть собой. Она впервые видела их так близко. Пещера — если это вообще была пещера, а не просто разлом в теле планеты, — тонула в тусклом, багровом полумраке, идущем откуда-то из-под самого камня. Существо, чьими глазами она смотрела, лежало на боку, и каждый его вдох отдавался тупой болью в передней лапе — правой, той самой, что оставляла глубокий след на пепле снаружи. Кровь, тёмная, почти чёрная в этом свете, сочилась из рваной раны на плече, стекала по чешуйчатой шкуре и впитывалась в камень, будто земля сама тянула её к себе, жадно, по капле. Вокруг стояли остальные, и Октавия — та её маленькая, испуганная часть, что ещё помнила себя принцессой, — никогда прежде не видела их так, всех разом, в одном месте, без бега, без пепла, без разделявших их метров равнины. Их было шестеро, не считая раненого. Высокие настолько, что голова каждого, вздёрнутая на длинной мускулистой шее, доходила бы Октавии до макушки, будь она сейчас рядом с ними в собственном теле. Чёрная, почти лишённая шерсти кожа туго обтягивала узкие, вытянутые черепа — форму, в которой угадывалось что-то от псов, если бы кто-то взял породистого добермана и вычистил из него всё, кроме голого назначения хищника. Вдоль позвоночника каждого тянулся ряд коротких, иссиня-чёрных шипов — не декоративных, а острых, влажно поблёскивающих на кончиках тем же тёмным, маслянистым блеском, что и клыки. Яд, поняла она без единого слова объяснения — тем самым знанием, что приходило к ней во снах в обход всякой мысли. От их лап, там, где когти касались камня, расползалась тьма — не тень, а нечто более густое, живое, стелющееся по земле лёгкой беззвучной дымкой, будто сама темнота нехотя признавала их своими. Глаза — сплошь чёрные, без белков, без зрачков, без единой границы между тем, где заканчивается радужка и начинается пустота, — не отражали багровый свет пещеры, а поглощали его, как поглощает всё, что подходит слишком близко к разлому. Один из них — самый крупный, со старым рваным шрамом, пересекавшим морду от уха до челюсти, — приблизился первым и склонился над раненым. По шкуре существа прошла судорога — не от боли, от узнавания. Длинный, шершавый язык прошёлся по рваному краю раны на плече, раз, другой, третий, методично, без спешки, будто это движение повторялось бесчисленное количество раз прежде и было выучено до последнего изгиба чужой боли лучше, чем собственной. Кровь на языке не пугала его. Она была просто частью работы — той самой, невысказанной, вбитой в кровь стаи: заботиться о своих. Второй, чуть в стороне, опустился на все четыре лапы и начал отбивать передней ритм — размеренный, глухой удар когтя о камень, снова и снова, с промежутком, который Октавия, та её часть, что ещё умела считать, определила бы как секунды, если бы секунды здесь вообще что-то значили. Тук. Тук. Тук. Звук, знакомый ей до озноба: она слышала его собственным сердцем не одну ночь подряд, не подозревая, что где-то в этой темноте кто-то отбивал тот же самый такт лапой по камню, будто дирижировал. Остальные подняли морды одновременно — все четверо, без сигнала, без взгляда друг на друга, тем же безмолвным, единым движением. И завыли. Только это не было воем. Звук поднимался медленно, слой за слоем, будто каждое горло добавляло собственную, отдельную ноту в общее полотно, — низкий, гортанный гул, переходящий в протяжный, дрожащий вой, который тут же обрывался, спускался на полтона ниже и снова начинал расти, как прилив, что никогда не достигает берега целиком, а лишь подбирается к нему волна за волной. В этом было что-то от ритуала — древнего, продуманного до последней ноты, узнаваемого настолько, что даже человеческая, придворная часть Октавии назвала бы это песней, будь она сейчас способна думать словами. Не крик боли — зов, обращённый вглубь, к самому камню, к жилам магии, пульсирующим где-то под сводом пещеры багровыми прожилками. Зов, на который планета не могла не ответить, потому что сама была его источником. Тьма в пещере сгустилась, перестала стелиться по полу тонкой дымкой и начала подниматься сплошной стеной, поглощая и без того скудный багровый свет, пока пещера не утонула в черноте настолько абсолютной, что даже вой стаи доносился теперь глухо, приглушённо, будто сквозь толщу воды. А потом тьма вошла в него — не как зрение, а как ощущение под кожей, будто холодная, густая жидкость медленно вливалась в рану на плече, скользила по венам, растекалась по телу изнутри, туда, где секунду назад пульсировала открытая, живая боль. Где-то очень далеко, за пределами этого видения, за пределами пещеры, за пределами всего, что было сейчас реальностью, Октавия услышала — не увидела, а именно услышала — тонкий, настойчивый гул датчиков медицинской капсулы, зовущий её обратно. Она не смогла ответить на этот зов. Тьма держала крепче, чем звала её собственная, человеческая плоть, и боль в плече раненого стихла не постепенно, а разом, будто её выключили одним движением рубильника, а стая перестала петь так же внезапно, как начала, оставив после себя тишину — плотную, наполненную, живую, тишину не пустоты, а насыщения. Существо закрыло глаза. И Октавия, укутанная этим странным, чужим, обволакивающим теплом, которое не имело права быть тёплым в существе из тьмы и яда, соскользнула следом за ним — глубже, в сон без снов, туда, где ничего уже не могло её достать. * * * Она проснулась в темноте — не в той, что была внутри видения, а в обычной, знакомой темноте кабины, разбавленной тусклым зеленоватым светом приборной панели. Крышка капсулы с шипением поднялась, и в лицо ударил прохладный, привычный воздух шаттла, пропахший озоном и пылью. — Принцесса, с возвращением. Голос Джелиона прозвучал ровно, как всегда, но Октавия — то ли впервые за эти недели, то ли просто сейчас особенно остро — уловила в нём что-то похожее на паузу перед словом «возвращение», будто ассистент подбирал его дольше, чем требовал обычный алгоритм. Она села медленно, проверяя тело по частям — привычка, укоренившаяся в ней так же прочно, как когда-то придворный этикет. Плечо не болело. Голова — тоже, если не считать глухого, тупого эха где-то за глазами. Она пошевелила пальцами правой руки. Слушались. — Что со мной было? — У вас зафиксирован сильный ушиб правого предплечья неясного происхождения — без внешних повреждений кожи, но с обширной подкожной гематомой. Сотрясение мозга лёгкой степени. Кроме того, — короткая пауза, — через кровеносную систему прошла субстанция неустановленного характера. Тёмного пигмента. Органического происхождения, но не соответствующая ни одному известному соединению в базах Империи. Октавия замерла, пальцы на краю ложемента сжались сами собой. Она давно привыкла, что после подобных выходов из тела — так и не решила для себя, как правильно это называть, — первым делом ложилась в капсулу и просила Джелиона провести анализ, тихо, без объяснений, просто чтобы знать, что изменилось на этот раз. Волосы. Глаза. Плотность костей. Список этот, сухой и методичный, давно перестал её пугать так, как пугал в первую неделю, — стал почти рутиной, ещё одним пунктом распорядка дня, наравне с дыхательными циклами и силовым блоком. Но это было другим. Это был первый раз, когда что-то не просто менялось внутри неё. Что-то вошло. — Правая рука, — сказала она вслух, не столько Джелиону, сколько самой себе, вспоминая рваную рану на плече существа, тёмную кровь, стекающую по чешуе. — Та же сторона. — Уточните, принцесса. — Неважно. Она не собиралась объяснять бортовому ассистенту, что несколько часов назад чувствовала чужую боль в чужой лапе так же ясно, как теперь чувствовала тупую, ноющую тяжесть в собственном предплечье. Следующие несколько дней дались тяжелее, чем она рассчитывала. Голова кружилась при резких движениях, будто мир на долю секунды забывал, в какую сторону вращаться. Нога всё ещё подволакивалась, хоть и меньше с каждым утром. Рука ныла глухой, тупой болью, стоило сжать пальцы в кулак сильнее необходимого. Обычное сотрясение мозга у человека, она помнила ещё по урокам дворцовой медицины, держит в постели неделями, иногда месяцами — с осторожностью к свету, к звукам, к любому напряжению. Октавия поднялась на ноги полностью на третий день. Она не радовалась этому так, как радовалась две недели назад, когда впервые прошла по кабине без поддержки. В этот раз в груди, там, где раньше жила гордость за собственное тело, поселилось что-то более холодное и осторожное — вопрос, который она пока боялась задать вслух даже самой себе. * * * На третий день полного восстановления она сидела в пилотском кресле, разглядывая карту местности на экране, и обвела пальцем радиус, который могла покрыть на своих двоих. Он казался до отчаяния маленьким на фоне всего остального, безымянного, тёмного пространства планеты. — Джелион. — Слушаю, принцесса. — Шаттл можно починить? Настолько, чтобы улететь отсюда — по-настоящему, в космос? Пауза перед ответом длилась дольше обычного, будто ассистент проверял расчёты не в первый раз, готовясь озвучить их снова. — Нет, принцесса. Обшивка левого борта повреждена на структурном уровне — трещина у стыковочного узла проходит глубже, чем позволяет визуальный осмотр. При выходе за пределы атмосферы разгерметизация корпуса неизбежна. У нас нет инструментов, необходимых для сварки корабельного класса, и материалов для замены повреждённых секций. — А взлететь? Просто оторваться от земли? — Технически возможно. Но корабль не выдержит перехода в открытый космос. Вы погибнете в течение нескольких минут после выхода за пределы атмосферы. Октавия несколько секунд молчала, глядя в иллюминатор на равнину, которая уже не пугала её так, как в первый день, — просто лежала снаружи, огромная, безразличная, ждущая. — А в атмосфере? — спросила она наконец, и что-то в её голосе изменилось: не надежда, скорее её более трезвый, взрослый родственник — расчёт. — Здесь, в пределах планеты. Шаттл сможет летать? — Уточните параметры полёта. — Облететь местность. Осмотреть, что там, дальше равнины. Найти место, которое не пытается меня убить настойчивее, чем это. Пауза — на этот раз короче. — Повреждения, о которых я упомянул, критичны для выхода в вакуум, но не критичны для полёта в пределах атмосферы, при условии частичного ремонта стыковочного узла и герметизации трещины подручными материалами. Вероятность успешного полёта на малой высоте приемлемая. Я могу подготовить пошаговую инструкцию по ремонту и сопровождать вас в процессе. Что-то внутри Октавии впервые за много дней шевельнулось не тяжестью, а чем-то похожим на предвкушение — острым, коротким, почти забытым чувством, будто она снова была собой прежней: той, что строила планы, а не просто выживала от рассвета до заката. — Тогда готовь инструкцию. — Выполняю расчёты. Ремонт займёт, по предварительной оценке, от четырёх до семи дней при вашем текущем уровне физического восстановления. Октавия кивнула сама себе и в последний раз обвела взглядом кабину — тесную, знакомую до последней царапины на металле, ставшую за эти недели единственным домом, какой у неё остался. Она встала с кресла, подошла к иллюминатору и прижала ладонь к прохладному стеклу, глядя на равнину, которую успела выучить наизусть — каждую скальную гряду, каждый разлом, каждую полосу застывшей лавы. Здесь она выжила. Здесь научилась дышать этим воздухом, бегать по этому пеплу, слышать сквозь сон чужое сердце. Но выжить — не значит жить. Шаттл был убежищем ровно до тех пор, пока оставались вода и рационы, а оба этих запаса таяли с каждым днём чуть быстрее, чем ей хотелось признавать. Рано или поздно ей придётся искать не просто временное укрытие, а место, где можно закрепиться по-настоящему: источник воды, еду. — Как только шаттл будет готов к полёту, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, — мы найдём место получше этого. Джелион не ответил. Возможно, счёл это утверждение риторическим. Возможно, у бортовых систем седьмого поколения действительно не было протокола на подобные обещания, произнесённые вслух пустой кабине. Но Октавия не знала — как не знала ещё очень многого об этой планете, — что клочок мёртвой, обгоревшей равнины, на который рухнул её шаттл в ночь бегства, был не проклятым местом, а единственным на весь Ноктариум островком его вынужденного, равнодушного милосердия. Самым тихим. Самым безопасным. Самым безобидным клочком земли из всех, что существовали на этой планете. И она вот-вот собиралась покинуть его по собственной воле — даже не подозревая, что где-то за грядой чёрных гор её ждёт то, для чего пепел и лава были детской колыбелью, а вовсе не смертным приговором. ---------- Глава 8 Джелион подготовил план ремонта за одну ночь — методичный, разбитый на этапы, с указанием инструментов, которых на борту не хватало, и материалов, которые предстояло найти взамен. Вместе с планом он предложил кое-что ещё, чего Октавия не просила. — Принцесса, поскольку ремонт потребует манёвров на малой высоте для проверки герметичности корпуса, рекомендую начать базовое обучение пилотированию. В текущих обстоятельствах управление шаттлом не должно оставаться исключительно моей прерогативой. Октавия усмехнулась одним уголком губ — коротко, без тепла. — Боишься, что без меня не долетишь? — Я не подвержен чувству страха, принцесса. Но статистика аварийности при управлении единственным исправным пилотом равна нулю по определению. Она не нашлась, что на это ответить, и просто кивнула. С того дня к утренним пробежкам и силовому блоку добавился час за пилотским креслом — сухие, методичные объяснения Джелиона о тяге, балансировке, аварийных протоколах, которые Октавия впитывала с той же жадностью, с какой когда-то впитывала придворный этикет. Только сейчас за ошибку полагалась не укоризна наставника, а вполне реальная возможность разбиться о собственную же равнину. * * * Вода заканчивалась быстрее, чем позволяли расчёты. Октавия смотрела на цифры в аварийном шкафу — оставалось меньше трети от начального запаса — и понимала: рано или поздно придётся искать источник снаружи, а не экономить то, что уже было. В одно из утр, ещё до восхода тусклого багрового солнца, она собрала рюкзак — бутылки, нож, найденный в техническом отсеке, и три небольшие сенсорные сферы из «набора первичной разведки», — и вышла в сторону, куда ещё не заходила: узкую расщелину между двумя грядами оплавленных скал, которую приметила ещё неделю назад с вершины холма. Расщелина вела вниз, в темноту, и с каждым шагом воздух менялся — становился гуще, чуть прохладнее, с непривычным, почти сладковатым привкусом сырости, которого не было нигде больше на поверхности. Октавия остановилась у входа в пещеру, прислушалась. Тишина внутри была другой, чем тишина равнины, — не пустой, а наполненной, будто камень вокруг неё что-то удерживал. Она шагнула внутрь. Первое, что она увидела в свете налобного фонаря, заставило её замереть на месте: у самого входа, вцепившись корнями в трещину камня, рос куст — низкий, узловатый, с плотными, тёмно-фиолетовыми шарами вместо листьев, каждый из которых был утыкан частыми, тонкими шипами. Кончики шипов отливали в свете фонаря глухим, маслянистым чёрным — не так, как отливает металл, а так, как отливает что-то живое. Растение. Настоящее, живое растение — первое, что она увидела на Ноктариуме за две с половиной недели, если не считать самой планеты, дышащей лавой и пеплом. Октавия смотрела на куст с тем же ощущением нереальности, с каким смотрела бы на снег в разгар лета. А там, где есть растения, должна быть вода. Она двинулась вглубь, придерживаясь рукой за стену, — пол пещеры был неровным, местами скользким от влаги, оседавшей на камне тонкой плёнкой. Звук её шагов менялся по мере того, как коридор расширялся, отражался от невидимых сводов где-то наверху, и через десяток метров Октавия наконец услышала то, ради чего пришла: тихий, ровный плеск. Подземное озеро открылось перед ней внезапно, будто пещера решила придержать этот вид до последнего момента. Чёрная, неподвижная гладь тянулась вглубь настолько, что луч фонаря терялся, не находя противоположного берега. Над водой висела лёгкая дымка, а с потолка, невидимого в темноте, время от времени срывались капли, разбивая зеркальную поверхность на короткие, расходящиеся круги. Октавия присела на корточки у самой кромки, вгляделась в воду. Красиво. Дьявольски, неуместно красиво для места, которое наверняка хотело её убить так же, как хотела убить вся остальная планета. — Джелион. Отправляю разведывательные сферы. Просканируй воду и периметр на присутствие живых форм. — Принято. Активирую сферы «Ветрис». Она достала из рюкзака три небольших металлических шара размером с кулак — гладких, тускло поблёскивающих, с единственным тёмным глазком сенсора на каждом. Разжала пальцы. Сферы «Ветрис» бесшумно поднялись в воздух, разошлись веером и растворились в темноте пещеры, посылая обратно на её наручный передатчик ровный, тихий гул сканирования. Пока Джелион работал, Октавия занялась своим делом. Достала из рюкзака пустую бутылку, опустилась на колено у самой кромки воды и медленно, стараясь не мутить поверхность, наполнила её до половины — на анализ, не больше. Пить без проверки она уже не собиралась. Слишком многому она успела научиться за эти недели, чтобы снова довериться первому, что покажется спасением. — Результат сканирования, — произнёс Джелион, и в его ровном голосе Октавии на миг почудилась несвойственная ему заминка. — В водоёме зафиксированы органические сигнатуры. Несколько особей неопознанного вида, предположительно плотоядные, адаптированные к водной среде. Прямой угрозы на текущем расстоянии не выявлено. Рекомендую сократить время пребывания у кромки воды. Октавия закрутила крышку бутылки чуть резче, чем требовалось, и бросила короткий взгляд на неподвижную чёрную гладь. Ничего не всколыхнулось. Ничего не смотрело на неё в ответ — по крайней мере, ничего, что она могла бы увидеть. Но само знание, что где-то в этой темноте, в паре десятков метров, движется что-то живое и голодное, заставило кожу на затылке сжаться в мелкие, колючие мурашки. — Продолжай наблюдение периметра, пока я собираю образцы, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем ощущалось внутри. — Выполняю. Она поднялась, спрятала бутылку в рюкзак и повернулась обратно к выходу — туда, где у входа в пещеру всё ещё темнел тот самый узловатый куст с фиолетовыми, утыканными шипами шарами. Любопытство пересилило осторожность быстрее, чем следовало. Октавия присела рядом, разглядывая растение вблизи. Плотные, почти маслянистые на вид шары висели гроздьями, и в свете фонаря на них проступал едва заметный, тёмный узор — будто под кожицей плода двигалось что-то живое, свёрнутое кольцом. Она протянула руку, чтобы отвести в сторону ветку и рассмотреть куст получше, — и в этот момент один из шаров качнулся ей навстречу сам, будто ветер, которого не было. Шип вошёл в подушечку указательного пальца — тонко, почти незаметно, короткий укол, каким жалит игла. Октавия зашипела сквозь зубы. Она отдёрнула руку, поднесла палец к глазам. Крошечная капля крови набухала на коже, тёмно-красная в свете фонаря. Не думая, машинально, тем движением, каким слизывают с губ соль, она поднесла палец ко рту и слизнула кровь. На языке тут же расплылся вкус — острый, металлический, с горьковатой, почти перечной ноткой на самом дне, будто кто-то подмешал в кровь щепотку раскалённого пепла. Октавия замерла, ощупывая языком нёбо, пытаясь понять, что это было, и решила, что ей, пожалуй, показалось. Она посмотрела на куст уже другими глазами — не как на препятствие, а как на находку. Достала из рюкзака небольшой контейнер для образцов, аккуратно, стараясь не задеть острые кончики, срезала ножом несколько шаров с разных веток растения и убрала в контейнер. Придворная наука ботаники, которую она когда-то считала скучнейшим из предметов тронных наставников, неожиданно пригодилась — она хотя бы знала, как правильно брать образец, не повредив то немногое, что могло сохранить в себе полезные свойства. * * * Обратная дорога заняла около часа быстрым шагом. К тому времени, как Октавия выбралась на поверхность, багровое солнце уже почти скрылось за грядой дальних гор, и равнина погрузилась в тот особый, тягучий полумрак, который на Ноктариуме заменял сумерки. Тени скал вытянулись, слились друг с другом, и привычный пейзаж — тот самый, который она уже выучила наизусть, — вдруг снова стал чужим, будто темнота стирала все ориентиры, которые она успела расставить у себя в голове. Октавия ускорила шаг, сама не отдавая себе отчёта зачем. Ничего не изменилось — ни звука, ни движения на границе видимости, — но по позвоночнику снизу вверх прошёл тонкий, неприятный холодок, и плечи сами по себе поднялись чуть выше, будто тело готовилось к прыжку в сторону задолго до того, как разум нашёл бы для этого причину. К шаттлу она подошла с лёгкой слабостью в ногах, которую списала на усталость и долгий переход. Поднялась по трапу, стянула рюкзак с плеч у самого входа и просто уронила его на пол — нести его дальше, в глубь кабины, вдруг показалось совершенно немыслимой затеей, будто рюкзак за последние минуты набрал вдвое больше веса. Октавия умылась, переоделась в чистое и, пошатываясь, добралась до камбузного шкафчика за кофе. Руки её подвели раньше, чем она успела налить воду. Сначала — лёгкое, едва уловимое головокружение, будто пол под ногами качнулся на долю секунды и тут же выровнялся. Потом — липкий, холодный пот, выступивший на висках без всякой причины. К горлу подкатила тошнота — резкая, накатывающая волнами, а перед глазами будто кто-то опустил полупрозрачную плёнку, размывающую края предметов. — Что за... — начала Октавия, и не договорила. Бокал выскользнул из внезапно онемевших пальцев и разбился о пол кабины. Осколки брызнули в стороны, но Октавия едва это заметила — руки затряслись крупной, неконтролируемой дрожью, будто она вновь оказалась на полу разбитого шаттла в первую ночь на этой планете. Яд. Мысль пришла резко, ясно, разрубив плотный туман в голове одним движением. Она слизнула кровь с пальца. Тогда, у куста. Не подумав, машинально — и, судя по всему, за это машинальное движение теперь предстояло расплачиваться. Октавия бросилась к медицинской капсуле — если это можно было назвать броском: ноги заплетались, комната кренилась то в одну, то в другую сторону, и последние метры она преодолела, цепляясь руками за стены и мебель, лишь бы не упасть. — Джелион! Полное сканирование. Немедленно! — Выполняю. Крышка капсулы закрылась почти одновременно с тем, как желудок вывернуло судорогой — резкой, скручивающей всё тело в тугой узел. Октавию вырвало прямо в специальный отсек капсулы, предназначенный, судя по всему, именно для подобных случаев, хотя мысль о том, что кто-то в принципе предусмотрел этот сценарий при проектировании судна, показалась ей одновременно унизительной и странно обнадёживающей. Голубоватый свет сканеров опустился по телу сверху вниз, и почти сразу вслед за ним пришла темнота — глубокая, вязкая, без единого сна внутри. * * * Она проснулась медленно, слабой, но живой — и первая мысль, пришедшая в голову, была настолько нелепой, что Октавия сама чуть не рассмеялась вслух. — Если бы не эта капсула, я бы уже давно тут сдохла. Она сказала это вслух, в пустоту кабины, и в голосе прозвучало что-то очень похожее на благодарность — усталую, ироничную, но настоящую. За последние недели медицинская капсула успела стать для неё вторым домом внутри и без того тесного дома шаттла: Октавия проводила в ней теперь, пожалуй, больше времени, чем на продавленном диване, который когда-то казался единственным островом безопасности во всей этой мёртвой равнине. — Диагностика завершена, принцесса, — сообщил Джелион. — Зафиксировано острое отравление органическим токсином неустановленного состава. Состояние стабилизировано. Рекомендую впредь воздерживаться от контакта с неизвестной флорой без предварительного анализа. — Учту, — сухо отозвалась Октавия, потирая ноющий висок. Следующие два дня дались тяжелее, чем она рассчитывала. Голова кружилась при резких движениях, нога — та, что ещё недавно срослась за девять дней вместо положенного месяца, — снова слегка подволакивалась, а левая рука ныла тупой, глубокой болью, будто отравленная кровь всё ещё искала выход из тела. Обычный человек, помнила Октавия ещё по урокам дворцовой медицины, отходит от подобного отравления неделями, а порой не отходит вовсе. Она поднялась на ноги полностью на третий день. На ней снова зажило так, как не заживало бы ни на ком, кого она знала прежде. * * * Едва почувствовав себя достаточно крепкой, чтобы держаться на ногах без опоры, Октавия отправила добытый образец воды на анализ, а следом — с куда большей осторожностью, чем в прошлый раз, — разрезала один из фиолетовых шаров ножом ровно посередине. Внутри, под слоем шипастой кожицы, обнаружилась плотная, тёмно-бордовая мякоть — сердцевина, влажно поблёскивающая в свете кабины. — Анализ воды завершён, — сообщил Джелион. — Образец пригоден для питья после стандартной фильтрации. Химический состав в пределах нормы, отклонений не выявлено. Октавия выдохнула с облегчением, которое, казалось, копилось внутри неё с того самого дня, как она впервые пересчитала оставшиеся литры. — А это? — она повернула нож так, чтобы объектив сканера уловил срез растения. — Провожу анализ структуры. — Пауза длилась дольше обычного. — Сердцевина плода не содержит токсичных соединений при условии удаления кожицы с шипами. Пригодна в пищу. Сами шипы содержат концентрированный нейротоксин органического происхождения — тот самый, что вызвал зафиксированное отравление. При контролируемой ферментации — выдержке в анаэробных условиях с последующим отжимом и процеживанием сока — токсин частично разлагается, а получаемый концентрат по фармакологическому профилю близок к природным антибиотикам широкого спектра. Октавия несколько секунд молча смотрела на срез в своей руке, взвешивая одновременно две вещи: то, что чуть не убило её позавчера, и то, что могло однажды спасти ей жизнь при следующей ране, следующей инфекции, следующей ошибке, за которую здесь не полагалось второго шанса. — Значит, если мой организм со временем перестанет так остро реагировать на него — я смогу собирать шипы безопаснее?— Теоретически. Но воздействие неизвестного вещества всё ещё может быть опасным, принцесса. Я не рекомендую рисковать.Октавия посмотрела на собственную ладонь — на тонкий, уже почти незаметный след от шипа на подушечке пальца — и подумала о планете за бортом, которая за две с половиной недели успела перестроить её кости, зрение, скорость заживления ран, не спрашивая на то никакого разрешения. Рекомендации Джелиона были правильными. Разумными. Написанными для человека из другого, более безопасного мира. — Спасибо за рекомендацию, — сказала она вслух, уже потянувшись за иглой из медицинского набора. — Я всё равно попробую. * * * Она начала тем же вечером — с мельчайшей, почти гомеопатической дозы. Выдавила на кончик иглы едва заметную каплю сока из перетёртого шипа, сделала короткий, неглубокий укол в предплечье и застыла, наблюдая. Первые минуты не происходило ничего. Потом место укола начало неметь — знакомое, уже пережитое однажды покалывание, только слабее, глуше, чем в первый раз с целым шипом. Октавия сжала зубы, дожидаясь новой волны головокружения, тошноты, дрожи в руках. Волна не пришла. Вместо этого вокруг крошечной ранки на коже начала расползаться тонкая, едва заметная дымка — не дым в привычном смысле, а что-то более густое, почти осязаемое, тёмное настолько, что казалось вырезанным из самой темноты пещеры, где рос этот куст. Дымка скользнула по коже, обвилась вокруг ранки — и втянулась внутрь, будто кожа сама её выпила. След от иглы исчез. Не зарубцевался, не подсох, как заживают обычные царапины, — исчез, будто его никогда не было, будто чья-то невидимая рука провела по коже и стёрла последний штрих неоконченного рисунка. — Джелион. Ты это видишь? — Веду наблюдение. Визуальных отклонений на поверхности кожи не фиксирую. Скан крови — в пределах нормы, посторонних соединений не обнаружено. Октавия молча смотрела на собственную руку. Приборы утверждали, что ничего не произошло. Кожа утверждала обратное. Она не удержалась — на следующий вечер, стиснув зубы, полоснула по той же точке на предплечье кончиком ножа, неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила кровь, и замерла, наблюдая за собственной рукой с тем же ледяным, почти научным любопытством, с каким когда-то наблюдала за опытами тронных наставников по химии. Тёмная дымка выступила снова — гуще, увереннее, чем в первый раз, — обвилась вокруг свежего пореза и медленно, у неё на глазах, стянула края раны, будто зашивала кожу невидимой нитью изнутри. Через несколько секунд не осталось даже шрама. Октавия сидела неподвижно ещё долго после того, как всё закончилось, разглядывая собственное запястье в тусклом свете кабины. Часть её — та самая, тихая, всё более уверенная в себе часть, которая уже не пугалась цифр регенерации, а слышала в них комплимент, — смотрела на этот фокус почти с гордостью. Другая часть боялась спросить, чем она за это платит. * * * Следующая неделя вошла в новый, ещё более плотный распорядок. Каждое утро — пробежка и час за штурвалом с Джелионом. Каждый день — короткий поход в пещеру за водой и очередной горстью шипастых плодов, которые она теперь срезала голыми пальцами, не дёргаясь от уколов так, как дёргалась в первый раз. Яд больше не действовал. К концу недели Октавия могла собирать шипы десятками, ощущая лишь лёгкое, почти приятное покалывание там, где кожа встречалась с острыми, маслянисто поблёскивающими кончиками, — покалывание, которое тут же гасила знакомая уже тёмная дымка, стягивающая любую царапину быстрее, чем та успевала как следует заболеть. Вода запаслась. Концентрат из перебродивших, отжатых и процеженных шипов, который Джелион методично тестировал на стабильность состава, занял почти половину аварийного медицинского шкафа. А сама сердцевина плодов — которую Октавия для себя окрестила просто «пепельным тёрном», потому что растение росло на пепле и цветом напоминало запёкшуюся золу, — оказалась на удивление сытной: плотный, немного вязкий вкус, отдалённо похожий на смесь ореха и печёного корнеплода, и, если верить анализу Джелиона, высокое содержание белка, минеральных солей и каких-то сложных органических соединений, которых не было в справочниках Империи и которые, судя по всему, планета производила исключительно для себя. Октавия ела эти плоды теперь каждый день, экономя быстро тающие рационы «Скитен», и с каждым разом всё меньше задумывалась о том, что ест пищу мира, который две с половиной недели назад пытался убить её одним только воздухом. * * * В вечер, когда последняя партия концентрата была разлита по контейнерам и убрана в шкаф, Октавия сидела в пилотском кресле, разглядывая карту повреждений шаттла, которую они с Джелионом составляли последние дни, — красные отметки на корпусе, список нужных материалов, приблизительный график работ. — Вода есть. Антибиотики есть. Еда есть, — сказала она вслух, скорее для себя, чем для ассистента, отмечая пальцем каждый пункт в воздухе, будто вычёркивала строки невидимого списка. — Что дальше, Джелион? — Дальше, принцесса, — корпус шаттла. Мы готовы приступить к ремонту стыковочного узла. Октавия кивнула, чувствуя, как внутри — впервые за очень долгое время — шевельнулось что-то похожее не на страх и не на отчаяние, а на почти забытое чувство движения вперёд, а не просто выживания на месте. Она не знала — как не знала ещё очень многого об этой планете, — что тьма, которая две недели подряд послушно затягивала её раны, была вовсе не милостью Ноктариума и не случайным побочным эффектом чужого яда. Эта тьма была меткой. ---------- Глава 9 Ремонт начался с того, что Октавия не смогла отличить демпфер от изолятора. Джелион развернул схему стыковочного узла на откидном экране — тонкие зелёные линии на чёрном фоне, ветвящиеся, пересекающиеся, уходящие друг в друга слоями, как корневая система дерева, которое кто-то нарисовал, не отрывая пера от бумаги. Рядом с каждой линией всплывали подписи, мелкие и убористые: демпфер третьего контура, разъём аварийного сброса давления, шина синхронизации термокомпенсатора. Она смотрела на это минуту. Потом ещё одну. — Джелион. Я не понимаю ни единого слова из того, что здесь написано. — Схема составлена для сертифицированного техника палубного обслуживания не ниже второго класса, принцесса. Ваша подготовка не предусматривала... — Мою подготовку не предусматривало вообще ничего из того, что происходит со мной последний месяц, — оборвала она резче, чем рассчитывала. — Переведи. Простыми словами. Как для человека, который в жизни не держал в руках ничего сложнее вышивальной иглы. Пауза. Короткая, но Октавия уже научилась различать в ней что-то похожее на снисхождение — то самое, с каким придворный наставник выслушивает вопрос, заданный слишком поздно для того, кто должен был знать ответ ещё в детстве. — Хорошо, принцесса. Представьте шаттл как тело. У него есть кости — силовой каркас. Есть кожа — обшивка. Есть кровь — энергетические магистрали. Стыковочный узел — это сустав, соединяющий левое крыло с основным корпусом. Трещина, о которой я говорил, проходит через связку этого сустава. Она не смертельна для тела в покое. Она смертельна, если тело попытается побежать. Октавия моргнула. — Вот так и надо было с самого начала. Она обвела пальцем контур узла на экране, повторяя изгиб трещины, будто могла нащупать её через стекло. Тело как объяснение. Она подумала об этом дольше, чем следовало, — не потому что метафора показалась неудачной, а потому что слишком точной. За последние недели она и сама стала думать о себе именно так: не принцесса, не наследница, не второй ребёнок Дома — просто конструкция из костей, крови и связок, которая либо выдерживает нагрузку, либо нет. Она выдерживала. Пока. — Хорошо. С чего начинаем. — С каркаса. Без диагностики внутреннего состояния силовых балок любой ремонт обшивки будет косметическим и бесполезным. — Звучит так, будто ты уже разочаровался в моих способностях. — Я не способен разочаровываться, принцесса. Я способен констатировать вероятность повторного отказа конструкции. При текущем состоянии диагностики она составляет девяносто один процент. — Значит, идём смотреть на кости. * * * Технический отсек за грузовым трюмом оказался теснее, чем она помнила по первому осмотру, — узкий, забитый оборудованием коридор, где приходилось идти боком, чтобы не задеть плечом торчащие кронштейны. Джелион вывел на наручный передатчик схему маршрута прохождения силовых балок вдоль обшивки, и Октавия шла вдоль этой невидимой линии, прикладывая ладонь к металлу через каждые несколько шагов — не потому что верила, что сможет что-то почувствовать через кожу, а потому что руки требовали дела больше, чем разум требовал теории. На третьем часу она поняла, что запомнила названия деталей быстрее, чем ожидала. Не потому что была умна — она и раньше это знала, тронные наставники не скупились на похвалы, — а потому что здесь, в отличие от придворных уроков, знание сразу превращалось в действие. Балка номер четыре, найденная, простуканная, признанная целой. Балка номер пять — с сухим, слишком высоким звуком под костяшками пальцев, будто внутри металла образовалась пустота там, где её быть не должно. Джелион подтвердил: микротрещина, не критичная сейчас, критичная через полгода эксплуатации в текущих условиях. — Значит, чиним и её тоже. — У нас недостаточно материалов для полноценного восстановления двух повреждённых участков одновременно, принцесса. Октавия села на корточки рядом с балкой, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, — здесь, вдали от системы климат-контроля основной кабины, воздух был гуще, суше, почти на грани того, чтобы напомнить ей о равнине снаружи. — Тогда что у нас есть. Список, который Джелион вывел на экран передатчика, оказался коротким и обидным в своей краткости: обломки обшивки, снятые с повреждённого правого борта в первую неделю; моток проводов из технического шкафа; аварийный запас герметика, рассчитанный производителем на «незначительные локальные повреждения» — определение, звучавшее издевательски применительно к трещине, тянущейся вдоль всего стыковочного узла. И всё. — Мало. — Согласен, принцесса. — Значит, нужно найти что-то снаружи. — Уточните параметры поиска. Она задумалась, прислонившись спиной к переборке, чувствуя сквозь тонкую ткань комбинезона холод металла — единственный настоящий холод, который остался на этом корабле; всё остальное, кажется, давно привыкло гореть. — Стекло, — сказала она наконец. — То, что ты называл застывшей лавой. Вулканическое стекло. Оно достаточно твёрдое? Пауза. На этот раз длиннее обычного — Октавия уже научилась замечать разницу между паузой-расчётом и паузой, в которой Джелион, кажется, пересматривал собственную оценку её сообразительности. — Обсидиан при правильной термической обработке может служить временным изолятором и заполнителем трещин в силовых элементах, не подверженных прямой вибрационной нагрузке. Это нестандартное решение, принцесса. В базах Империи оно не зафиксировано ни разу. — Значит, я первая. — Технически — да. Она усмехнулась одним уголком губ — привычка, за последний месяц ставшая почти тиком, — и почувствовала, как что-то внутри, глубоко под рёбрами, шевельнулось не тяжестью, а чем-то похожим на азарт. Не тот азарт, что она помнила по детским урокам верховой езды, когда наставник хвалил её за правильную посадку. Другой. Более острый. Более голодный. Она пока не понимала, что это слово — голодный — уже перестало быть просто фигурой речи. ---------- Глава 10 Октавия не помнила, в какой момент шаг перешёл в бег. Помнила только, что равнина вдруг понеслась мимо слишком быстро, что пепел взлетал из-под ног рваными облаками, а лёгкие жгло не от жары Ноктариума, а от чего-то, что рвалось наружу изнутри, требуя выхода раньше, чем она успевала подобрать этому имя. Руки тряслись. Она заметила это, только когда попыталась набрать код на панели шлюза, — пальцы плясали над сенсорами, не попадая в нужные точки с первого раза, со второго, с третьего, и где-то за грудиной колотилось сердце, слишком быстро, слишком громко, будто кто-то поселил внутри неё второй, отдельный барабан. — Джелион... Голос вышел рваным, сорванным на середине имени. — Слушаю, принцесса. Фиксирую критическое отклонение сердечного ритма. Открываю шлюз. Дверь разошлась раньше, чем она успела договорить команду. Октавия ввалилась внутрь, ударилась плечом о край переборки — раненым плечом, тем самым, куда несколько минут назад впились чужие зубы, — и не почувствовала боли так, как должна была почувствовать. Боль пришла с запозданием, глухо, будто её сигнал шёл откуда-то издалека и терялся по пути. Она стояла посреди кабины, тяжело дыша, глядя на собственные ладони. Кровь под ногтями. Тёмная, уже подсохшая по краям. Не только её собственная. — Что я сделала... — прошептала она, и звук собственного голоса, произнёсшего это вслух, испугал её сильнее, чем всё остальное. — Что я, чёрт возьми, сделала. Она поднесла ладони к лицу — не разглядывая, а будто пытаясь спрятать их от самой себя, — и колени вдруг перестали держать вес. Октавия осела на пол кабины, спиной к переборке, обхватив себя руками, и затряслась — не мелкой дрожью замерзающего тела, а той крупной, рваной, что приходит, когда организм наконец даёт себе право развалиться после того, как долго держался. — Принцесса, ваше состояние требует немедленной медицинской диагностики. — Дай мне секунду. — У вас зафиксирована открытая рана предплечья, повышенный уровень адреналина и кортизола, признаки гипервентиляции. Секунда — недопустимая задержка при текущих показателях. — Джелион... — Да, принцесса? Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, — объяснить, оправдаться, спросить, — но горло сжалось, и вместо слов вышел короткий, некрасивый всхлип, больше похожий на кашель, чем на плач. Она не смогла договорить. Собственное тело, минуту назад разрывавшее чужую плоть с такой готовностью, будто делало это всю жизнь, теперь не могло удержать в руках простую мысль. * * * До капсулы она добралась сама — на подгибающихся ногах, цепляясь за спинки кресел, оставляя на металле тёмные, липкие отпечатки пальцев. Крышка приняла её привычным, уже почти домашним движением, и голубоватый свет сканеров прошёлся по телу сверху вниз — методично, равнодушно, будто разбирал её на составляющие части, которые давно перестал считать чем-то новым. — Рана предплечья — колото-рваная, глубина три сантиметра, повреждений сухожилий не зафиксировано. Начинаю обработку. Тонкая струя чего-то прохладного прошлась по коже. Октавия не почувствовала укола. Она смотрела в потолок капсулы, где мигала тонкая полоса индикатора, и пыталась дышать так, как учили придворные наставники, — четыре счёта вдох, четыре — задержка, шесть — выдох. Не получалось. Грудная клетка дёргалась в собственном ритме, будто разучилась подчиняться команде. — Принцесса, ваш пульс не снижается. Дыхательная техника, применяемая вами, требует сознательного контроля, которого текущее состояние не позволяет. — Я в норме. — Данные сканирования не подтверждают это утверждение. Она хотела возразить — сказать что-то резкое, что-то про то, что механизму не понять разницы между нормой и тем, что она чувствовала минуту назад, стоя на коленях над тушей с кровью на губах, — но руки затряслись сильнее, и она вдруг с абсолютной, режущей ясностью поняла, что не хочет об этом думать. Не сейчас. Может быть, никогда. — Джелион... — Да, принцесса? — Усыпи меня. Пауза. Короткая, но Октавия успела удивиться самой себе — тому, с какой лёгкостью произнесла эти слова, тому, что месяц назад она бы вырывалась из капсулы с криком «открой», а сейчас просила о ровно противоположном. — Ввожу седативный комплекс сниженной концентрации, с учётом текущей переносимости, — произнёс Джелион, и в его голосе, ей показалось, была та же самая заминка, что она уже научилась замечать за последние недели, — что-то похожее на человеческую осторожность, которой у машины быть не должно. Тяжесть навалилась не резко, как в первый день на этой планете, — мягко, слоями, будто кто-то укрывал её темнотой, как одеялом, край за краем. Октавия закрыла глаза. И темнота приняла её. * * * Она снова была там. Не во сне — не совсем. Граница между её собственным телом, лежащим в капсуле, и тем, другим, движущимся среди чёрных камней, стёрлась настолько, что Октавия перестала пытаться её нащупать. Она просто была здесь. Внутри. Воздух пах иначе, чем пах для человека, — не одним запахом, а десятком одновременно, каждый со своим направлением, своей плотностью, своей историей. Сера. Раскалённый камень. Что-то сладковатое и гнилое, доносящееся из расщелины слева, — падаль, старая, никому уже не интересная. И поверх всего этого — свежее, острое, тревожное: страх огромного, тёплого тела, движущегося где-то впереди, за грядой натёков лавы. Она — он, существо со шрамом на передней лапе — замер, вытянув голову к земле, ловя вибрацию сквозь подушечки лап. Планета отвечала ему тем же глухим, ритмичным толчком, каким отвечала всегда, только сейчас в этот ритм вплеталось что-то ещё — тяжёлые, неровные удары чужих ног о камень, слишком крупных для любого существа, встреченного Октавией прежде. Земля вздрагивала. Не она — оно, то, что бежало впереди. * * * Тварь появилась из-за гребня натёка внезапно, будто сама тьма выплюнула её наружу, — огромная, приземистая, покрытая панцирем из спёкшихся, чёрных пластин, между которыми змеились узкие, светящиеся тускло-оранжевым трещины, как остывающая корка лавы, под которой ещё живёт жар. Четыре толстые, короткие лапы несли тело с той тяжёлой, обманчивой скоростью, с какой несётся с горы сорвавшийся валун, — медленно на первый взгляд, неостановимо на деле. Голова была широкой, плоской, почти без шеи, с двумя узкими прорезями глаз, утопленными глубоко в костяном щите, — существо не смотрело на мир, оно чувствовало его через землю, через жар, через дрожь, которую само же и создавало каждым шагом. ---------- Глава 11 Крышка капсулы поднялась медленно, без обычного шипения, будто механизм сам не спешил выпускать её обратно в мир, где она несколько часов назад стояла на коленях над тушей с кровью на губах.Октавия открыла глаза не сразу. Сначала — звук: ровный, безучастный гул системы жизнеобеспечения, тот самый, что стал за последний месяц фоном для всего остального, включая собственные мысли. Потом — свет, тусклый, зеленоватый, скользящий по краю обзора знакомым контуром. Потом — тело. Оно отозвалось не болью. Тяжестью, вязкой, будто во сне кто-то залил её свинцом по капле, начиная с пальцев.— Доброе утро, принцесса, — сказал Джелион. — Хотя должен отметить: это не совсем то утро, для которого подходит подобное приветствие.Она села, опираясь на локоть, и почувствовала, как тянет шов на предплечье — уже не режущей, а тупой, отстранённой болью, будто рана принадлежала кому-то другому.— Что не так на этот раз?— Диагностика завершена. Физические повреждения устранены в пределах нормы. Но зафиксированы отклонения, которые я не могу отнести к категории обычных.— Продолжай.— Уровень кортизола в крови остаётся повышенным даже после восьми часов седации, что нехарактерно для завершённого стрессового эпизода. Частота сердечных сокращений во сне периодически синхронизировалась с внешним биологическим ритмом неустановленного происхождения — на протяжении семнадцати минут. И, — короткая пауза, та самая, в которой Октавия уже научилась слышать что-то похожее на человеческую неохоту, — визуальный сканер зафиксировал вокруг вашего тела временное затемнение контура. Не тень от источника света. Собственное, движущееся, без физического объяснения.Октавия замерла, не донеся ладонь до лица.— Затемнение.— Тонкий, почти неразличимый слой, толщиной в доли миллиметра, распределённый неравномерно вдоль контура тела. Наибольшая концентрация — в области предплечья, где расположена рана.— То есть я лежала здесь и... в тьме.— Формулировка неточная, но по сути верная.Она опустила взгляд на собственную руку — на свежий шов, стянутый металлическими скобами, на бледную, почти прозрачную кожу вокруг него. Ничего не двигалось. Обычная кожа, обычная рука — и всё же под ней теперь как будто жила вторая, невидимая линия, о существовании которой Октавия узнавала последней из всех, кто мог бы её заметить.Она сглотнула — сухо, царапая горло.— Джелион. Давай починим шаттл и переселимся в другую местность.— Уточните мотивацию, принцесса.— Может, дело в воде. Или в воздухе здесь. — Она произнесла это спокойно, почти буднично, будто зачитывала пункт из отчёта, а не пыталась убедить саму себя. — Может, я просто дурею от местной атмосферы, и стоит убраться подальше от места крушения — и всё это пройдёт.Джелион не ответил сразу.— Вероятность того, что перемена местности устранит наблюдаемые отклонения, оценивается мной как невысокая.— Назови мне процент.— Двенадцать процентов.Она усмехнулась одним уголком губ — коротко, без тепла, — и всё равно поднялась с ложемента, придерживая раненую руку у груди.— Значит, восемьдесят восемь процентов за то, что это никуда не денется. Прекрасно. Хотя бы декорации сменим. * * * Ремонт занял почти неделю — больше, чем предполагал первоначальный расчёт Джелиона, потому что обсидиан, как выяснилось на третий день работы, крошился при недостаточном нагреве и плавился слишком быстро при избыточном, и Октавии пришлось найти это узкое окно температуры методом, который она про себя называла «сожги ещё одну попытку и попробуй снова».Самодельная горелка, собранная из остатков энергетического элемента и куска трубы от вентиляционной системы, давала неровное, дёргающееся пламя, но давала — и этого хватило. Октавия плавила осколки чёрного стекла в примитивном тигле, вырезанном из обшивочной пластины, заливала расплав в трещину стыковочного узла тонкой, дрожащей струёй, придерживая руку так же твёрдо, как когда-то держала кисть на уроках каллиграфии — только теперь ошибка стоила не кляксы на пергаменте, а разгерметизации на высоте.— Слой ровный?— Толщина в допустимых пределах на семьдесят два процента поверхности. На остальных двадцати восьми — недостаточная. Нанесите ещё один слой после остывания первого.— Сколько слоёв всего?— По предварительной оценке — четыре.Октавия выдохнула сквозь зубы, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони — той самой, к которой всё ещё липла чёрная стеклянная пыль, — и потянулась за следующим осколком.— Знаешь, Джелион, во дворце меня учили разбираться в винах по цвету и в договорах — по формулировкам. Никто не предупредил, что однажды придётся варить стекло на костре из батарейки.— Придворная подготовка, принцесса, редко предусматривает выживание вне придворных условий.— Заметила.К концу четвёртого дня трещина была залита, шов армирован обрезками обшивки и слоем герметика поверх — тем самым, аварийным, «для незначительных локальных повреждений», который она израсходовала весь, без остатка. Джелион провёл диагностику давления, вывел на экран длинный ряд цифр, которые Октавия уже перестала пытаться понимать целиком, и наконец произнёс то единственное слово, которое имело для неё значение:— Приемлемо. * * * Первый подъём случился на рассвете шестого дня, и Октавия провела его вцепившись обеими руками в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели раньше, чем шаттл оторвался от земли.— Я беру управление на себя, принцесса. Ваша задача — наблюдать за приборной панелью и повторять мои действия вслух, чтобы закрепить последовательность.— Хорошо.— Тяга — тридцать процентов.Корпус дрогнул. Пепел взметнулся под соплами двумя рваными облаками, и на секунду Октавии показалось, что вся равнина внизу подалась назад, будто планета сама отшатнулась от того, что она собиралась сделать. Шаттл поднялся на метр. На два. На пять.Стыковочный узел выдержал.— Тяга — пятьдесят процентов. Высота — пятнадцать метров.Октавия смотрела в иллюминатор — туда, где равнина превращалась в узор из чёрных полос и багровых прожилок, туда, где место крушения, ставшее за месяц единственным домом, какой у неё остался, впервые за это время выглядело маленьким. Уязвимым. Не то чтобы теперь оно перестало таким быть — но она впервые видела это со стороны, а не изнутри.— Джелион, у меня трясутся руки.— Это нормальная реакция, принцесса. Управление сложной техникой в условиях острого стресса всегда сопровождается тремором. Через несколько подъёмов реакция ослабнет.— Ты говоришь так, будто у тебя есть статистика по принцесс, впервые в жизни поднимающих в воздух повреждённый разведывательный шаттл.— У меня есть статистика по пилотам-новичкам в целом. Экстраполяция допустима.Она не нашлась, что на это ответить, и просто продолжила смотреть на приборы, повторяя вслух каждое действие Джелиона — тягу, крен, компенсацию, — пока голос не перестал дрожать так, как дрожали руки. ---------- Глава 12 Октавия проснулась ещё до того, как Джелион успел произнести привычное «доброе утро», — и в первую же секунду поняла: что-то в ней изменилось за ночь. Не боль. Не слабость, обычная плата за вчерашний день. Наоборот — тело гудело энергией, которая распирала изнутри, требуя выхода прежде, чем разум успевал сформулировать хоть одну связную мысль. Она села на диване резко, одним движением, без той осторожной постепенности, к которой привыкла за месяц восстановлений, — и ноги сами спустились на пол, готовые бежать, прежде чем она решила, куда именно. Она узнала это ощущение. Не разумом — телом. Точно так же горело изнутри существо в её снах за секунду до прыжка: та особая, звенящая готовность, что не оставляет места сомнению, только движению. Резкость в каждом жесте. Жажда куда-то идти — пробежать километры вперёд, просто чтобы почувствовать, как земля уходит под ногами быстрее, чем успевает подумать голова. Октавия несколько секунд сидела неподвижно, вслушиваясь в собственное тело с тем настороженным вниманием, с каким слушают чужого, незнакомого зверя, случайно оказавшегося в одной комнате. Потом просто встала. Времени разбираться в природе этой энергии не было — она чувствовала: если не выпустить её сейчас, тело найдёт способ выпустить её само, и не факт, что этот способ ей понравится. — Доброе утро, принцесса, — сказал Джелион с обычной ровностью. — Фиксирую повышенную двигательную активность и учащённое дыхание при отсутствии физической нагрузки. — Доброе. Я в порядке. — Данные сканирования говорят обратное. Уровень адреналина повышен на исходном уровне покоя, что нехарактерно для утреннего пробуждения. — Джелион. — Она потёрла лицо ладонями, будто могла стереть с него остатки сна вместе с этим замечанием. — Я знаю. И я не собираюсь обсуждать это до завтрака. Образцы, собранные вчера по пути в пещеру — листья серо-металлического кустарника, срез коры, тот странно тёплый комок мха, — она разложила по контейнерам ещё с вечера, а утром села к лабораторному модулю, вписывая в журнал каждый образец под номером, сверяя внешний вид с тем, что запомнила: цвет, текстуру, место сбора. Рука двигалась ровно, буквы выходили аккуратными, почти каллиграфическими — старая придворная привычка, которую она так и не сумела в себе истребить, сколько бы ни пыталась заменить её чем-то более практичным. — Джелион, когда будут готовы результаты? — Полный анализ структуры тканей и химического состава займёт восемнадцать часов тридцать семь минут при текущей загрузке модуля. — Долго. — Модуль рассчитан на образцы известной биохимии, принцесса. Каждый неизвестный элемент требует дополнительного цикла проверки. Она кивнула, убирая последний контейнер в отсек анализатора, и поднялась, чувствуя, как та же неутомимая энергия снова стягивается в узел где-то под рёбрами, требуя выхода. Восемнадцать часов. Она не собиралась ждать их в кабине, разглядывая стены, которые выучила наизусть ещё на прежнем месте посадки. — Я иду обратно в пещеру. — Уточните цель визита, принцесса. Вчерашняя экспедиция была сопряжена с прямой угрозой жизни. — Именно поэтому я и иду. — Она уже застёгивала ремень с флягой, проверяя привычным движением содержимое рюкзака: контейнеры для новых образцов, аварийный комплект, три сферы «Ветрис» в боковом кармане. — Хочу посмотреть на озеро при свете дня. Без паники, без когтей, без того, что вчера едва не сожрало меня с потрохами. — Я бы рекомендовал сначала пройти дополнительную подготовку, учитывая обстоятельства вчерашней встречи. Она замерла с рюкзаком в руках, и что-то в этой фразе — сухой, деловой, лишённой любого укора — задело сильнее, чем прямое замечание могло бы задеть. Потому что Джелион был прав. Она выжила вчера не благодаря себе. Она выжила, потому что кто-то выгрызал её жизнь ценой своей жизни. — Ты прав, — сказала она наконец. — После обеда. Полчаса растяжки, полчаса на реакцию, столько же на ножевой бой. С сегодняшнего дня — каждый день, без пропусков. — Одобряю решение, принцесса. Она усмехнулась одним уголком губ. — Тебе бы моих придворных наставников. Ты был бы у них лучшим учеником. Ножевой набор из технического отсека она перебрала заново тем же утром, отложив в сторону тонкий разделочный клинок, годившийся разве что на срезание образцов, и остановившись на тяжёлом, широком тесаке с рукоятью, обмотанной шершавой тканью для лучшего хвата, — армейском образце, судя по клейму на обухе, предназначенном скорее для расчистки завалов после аварийной посадки, чем для боя. Она взвесила его в руке, провела пальцем по обуху, ощущая холод хорошо закалённого металла. — Что это? — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, разглядывая тусклое клеймо. — «Тесак армейского образца, серия три». Отвратительное имя. Она покрутила его в воздухе, проверяя баланс, — тяжёлый, но не настолько, чтобы тянуть руку вниз при быстром замахе. — Клык, — сказала она наконец, убирая его в ножны на бедре. — Будешь Клыком. — Уточняю, принцесса: официальное наименование предмета в реестре снаряжения — тесак армейского образца, серия три. — В твоём реестре. В моём — Клык. Она закрепила ножны, застегнула последнюю пряжку рюкзака и вышла из шлюза в тот особый, тягучий полумрак, каким на новом месте посадки заканчивалось утро, — здесь свет вёл себя иначе, чем на равнине, просачиваясь сквозь плотный полог серо-металлической листвы неровными, дрожащими бликами, а не бил ровным багровым потоком в открытое небо. Путь до пещеры занимал около двух часов быстрым шагом — она уже проверяла это накануне и знала расстояние почти наизусть, — и Октавия шла привычным, уверенным темпом, не напрягаясь так, как напряглась бы месяц назад после первого же километра. Тело держало ритм само, без команды, будто где-то в мышцах уже завёлся собственный метроном. Она перешла невысокий гребень, отделявший долину от следующего склона, и остановилась на секунду, вслушиваясь в звуки, которых на прежнем месте посадки не существовало вовсе, — шелест листвы под редким, слабым ветром, далёкое, ритмичное журчание реки, петляющей где-то внизу между камнями. Ноктариум здесь дышал иначе. Не мёртвой, выжженной равниной, а чем-то более живым, более скрытным — и именно эта скрытность, поняла она только сейчас, тревожила сильнее открытой враждебности пепла. Там, где есть вода и зелень, есть добыча. Мысль пришла и тут же ушла — она уже думала об этом вчера, коротким, почти незаметным холодком вдоль позвоночника, — и снова не додумала её до конца. Она не прошла и километра, когда заросли слева от тропы взорвались движением. Существо вылетело из зарослей серо-металлического кустарника так стремительно, что Октавия не успела даже развернуться, — только почувствовала, как воздух рядом изменился плотностью, тем же коротким, предупреждающим сдвигом, что она уже научилась распознавать телом раньше, чем разумом. Удар пришёлся в грудь и плечо одновременно, отбросил её назад, и она рухнула на спину, ударившись затылком о плотный, влажный дёрн, — воздух вышибло из лёгких одним рывком, а перед глазами вспыхнула та же белая пустота, что валила её с ног в первые дни после аварии. Существо навалилось сверху раньше, чем она успела вдохнуть. Тело было приземистым, гибким, покрытым жёсткой, рябой чешуёй цвета мокрого камня — тот же серо-зелёный, что и листва вокруг, только с тёмными пятнами, разбросанными неровно, будто природа сама раскрасила его под тень собственного леса. Задние лапы были непропорционально мощными, свёрнутыми пружиной даже сейчас, в момент атаки, — та самая конструкция, что позволяла прыгать на десять шагов из полной неподвижности. Голова — узкая, приплюснутая, с щелевидными, вертикальными зрачками, отражающими скудный свет двумя острыми, холодными искрами. Пасть раскрылась почти на всю ширину черепа, обнажив ряды загнутых внутрь клыков — не режущих, а удерживающих, тех, что впиваются и не отпускают, пока добыча не перестанет дёргаться. Передние лапы ударили по животу раньше, чем Октавия успела вскинуть руки в защиту. Когти прошлись по коже как раскалённые лезвия — четыре параллельные линии, вспыхнувшие резкой, обжигающей болью, а следом — почти сразу, слишком быстро для обычной раны — пришло другое. Холод. Не снаружи. Изнутри, расползающийся от порезов вглубь, будто под кожей разлили ледяную воду, и с каждой секундой эта вода забиралась выше — от живота к груди, от груди к плечам, гася по пути ощущения одно за другим, как гасят свечи в длинном коридоре, двигаясь от дальнего конца к ближнему. Она попыталась вскинуть руку — рука не послушалась. Попыталась закричать — горло сжалось, пропуская наружу лишь короткий, сорванный хрип. Существо навалилось сильнее, прижимая её к земле весом, которого не должно было быть у тела такого размера, и наклонило голову к её горлу — медленно, почти лениво, с той же холодной, лишённой спешки уверенностью, с какой действует хищник, знающий: жертва больше никуда не денется. Октавия видела его пасть совсем близко — видела, различала каждый загнутый клык, каждую каплю слюны, тянущуюся к её коже, — но тело не отвечало ничем, кроме бешено колотящегося сердца, единственного, что яд ещё не успел заморозить. Мысль пришла отстранённо, будто со стороны, слишком спокойная для того, что происходило: вот и всё. А потом мир взорвался чёрным. Три тела ударили в существо одновременно — с трёх разных сторон, без единого предупреждающего звука, будто сама тень земли поднялась и обрела клыки. Октавия не могла повернуть голову, не могла даже моргнуть с той скоростью, с какой хотела бы, — она лежала, парализованная, глядя в узкую полосу неба над верхушками кустарника, и видела происходящее только на периферии зрения, урывками, звуками, ударами, сотрясавшими землю под спиной. Существо взревело — пронзительно, зашлось хрипом, — рвануло в сторону, пытаясь стряхнуть с себя разом всех троих, но их было слишком много, и каждый знал, куда бить. Один вцепился в заднюю лапу, ломая сухожилие коротким, точным рывком. Второй — в бок, раздирая чешую там, где она была тоньше. Третий, тот, чей вес она узнала бы даже парализованная, даже с закрытыми глазами, прыгнул сверху, целясь в узкую полосу шеи между черепом и первым позвонком, — единственное место на этом теле, где чешуя не могла защитить. Существо забилось в последний раз, судорожно, всем телом, — и затихло. Тишина, наступившая следом, показалась Октавии оглушительной — не из-за отсутствия звука, а из-за того, насколько громко бился в этой тишине единственный оставшийся у неё орган, способный на движение: собственное сердце, тяжёлое, замедляющееся, будто яд подбирался к нему тоже, не спеша, но неотвратимо. Она не могла повернуть голову. Не могла моргнуть чаще, чем позволяли перегруженные ядом мышцы век. Но она услышала — почувствовала через землю — как один из троих подошёл ближе, шаг за шагом, тем самым осторожным, тяжёлым шагом, который ей уже хорошо знаком. Он. Кхарг склонился над ней, обнюхивая рану на животе долгим, методичным движением — от одного края к другому, — и Октавия, глядя на него снизу вверх сквозь сужающийся, тонущий в темноте край зрения, успела различить только черноту глаз без белков и то, как ноздри его дрогнули, вбирая запах её крови, смешанной с ядом. Он поднял переднюю лапу. Ту самую, со шрамом. И коротким, резким движением клыков вскрыл кожу у самого запястья. То, что случилось дальше, Октавия видела уже на самой границе сознания — размытым, дрожащим, будто сквозь толщу воды, но с той пугающей, замедленной ясностью, с какой запоминаются последние секунды перед тем, как темнота забирает всё окончательно. Кхарг наклонился к её лицу. Кровь стекала из открытой раны на его лапе густой, тёмной нитью — и он поднёс её прямо к её губам, позволяя первым каплям упасть на пересохшую, потрескавшуюся кожу, а затем — медленно, неотвратимо — в приоткрытый, беспомощный рот. Вкус ударил раньше, чем разум успел ужаснуться самому факту происходящего, — густой, горячий, с той же металлической глубиной, что она узнала в собственной охоте месяц назад, только сейчас в нём было что-то ещё, что-то более древнее, более насыщенное, будто в этой крови растворилось не одно поколение существ, выживших там, где выжить было почти невозможно. Кровь стекала по горлу тяжёлыми, обжигающими глотками — она не глотала сама, глотание случалось само собой, рефлекторно, тело брало то, что ему предлагали, не спрашивая разрешения у разума, — и с каждым глотком холод, ползущий изнутри от отравленных ран, начинал отступать. Медленно. Неохотно. Будто вёл с этой новой, чужой кровью безмолвный, древний спор — и проигрывал его шаг за шагом. Существующая где-то на дне сознания часть Октавии, та самая, придворная, что всё ещё цеплялась за понятия приличия и достоинства, успела содрогнуться — не от вида крови, а от того, с какой готовностью тело её принимало. Без сопротивления. Без отвращения. Так, будто эта кровь узнавала свою собственную и возвращалась домой. Мысль погасла раньше, чем успела оформиться до конца. Кхарг отстранил лапу — рана на ней уже затягивалась той самой тёмной дымкой, что Октавия видела на собственной коже десятки раз за последний месяц, — и склонился ниже, к разодранному животу, к глубоким, кровоточащим полосам от когтей. Язык прошёлся по ране медленно, методично, от одного края к другому, — раз, другой, третий, — с той же выучкой, с какой она видела это движение чужими глазами в собственных видениях: движение, повторявшееся бесчисленное количество раз прежде, вросшее в существо глубже любого инстинкта. Боль отступала вслед за языком, будто он забирал её с собой вместе с кровью и ядом. Октавия больше не чувствовала холода. Она вообще больше почти ничего не чувствовала — и это последнее, самое последнее, что она успела заметить, прежде чем темнота, гуще любой темноты Ноктариума, забрала её целиком. Она не видела снов. Не было ни равнины, ни пепла, ни чужого сердца, бьющегося в унисон с собственным. Было что-то другое — невесомость, мягкая, обволакивающая, будто тело перестало иметь вес и просто плыло в пространстве, не имеющем ни верха, ни низа. И небо. Голубое. Настоящее, глубокое, прозрачное голубое небо — такое, какого она не видела ни разу с той ночи, когда шаттл вошёл в атмосферу этой богом забытой планеты. Не багровое, не свинцовое, не затянутое магнитной дымкой. Просто небо — то самое, детское, из воспоминаний о саде матери, о розовом гравии, о времени, когда небо было просто небом, а не врагом, который нужно было пережить каждый день заново. Она не думала ни о чём. Не боялась. Не искала выход. Она просто плыла — и где-то на самом краю этого странного, невозможного покоя ей казалось, что кто-то рядом. Не человек. Не кхарг. Что-то ещё, безымянное, тёплое, наблюдающее за ней с тем же терпеливым, лишённым спешки вниманием, с каким сама планета наблюдала за ней с первого дня. Потом голубизна начала меркнуть. Слой за слоем. Сознание возвращалось не рывком — медленно, как отлив, обнажающий дно постепенно, а не разом. Первым пришло ощущение тяжести — не своей, а чужой, лежащей поперёк ног, тёплой, дышащей ровно и глубоко. Потом — запах: сырость, минеральная прохлада, что-то сладковатое, доносящееся откуда-то издалека. Потом — свет: не тусклый багровый Ноктариума, а мягкое, пульсирующее сияние, скользящее по каменным сводам неровными, живыми бликами. Октавия открыла глаза. Пещера. Та самая, с изумрудно-синим пластом минерала вдоль стены и озером в центре, светящимся изнутри собственным, ровным дыханием. Она не помнила, как оказалась здесь. Тяжесть на её ногах шевельнулась — и Октавия, скосив взгляд, увидела огромную голову, лежащую поперёк её колен: чёрную, гладкую, с закрытыми глазами, дышащую ровно, глубоко, в том самом медленном ритме спящего существа, которое давно перестало опасаться происходящего вокруг. Он спал. Она попробовала пошевелиться — осторожно, одним движением пальцев, — и этого хватило. Кхарг открыл глаза мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются существа, для которых сон всегда остаётся лишь наполовину сном. Чёрные, лишённые белков глаза уставились на неё в упор — не угрожающе, а с тем же пристальным, изучающим вниманием, с каким смотрят на нечто хрупкое, за что только что заплатили высокую цену. Октавия медленно села, опираясь на локти, чувствуя, как под тонкой тканью костюма живот отзывается лёгким, почти забытым покалыванием — там, где вчера ещё зияли бы открытые раны, сейчас была лишь тонкая, свежая полоса кожи, розовая, чуть более гладкая, чем всё остальное тело. Она огляделась. Та же пещера. Тот же минерал на стене, дышащий изумрудным сиянием. То же озеро, неподвижное, тёмно-синее в центре зала. Если он здесь, подумала она, значит, поблизости никого опасного нет. Мысль пришла спокойно, без удивления собственной логике, — будто она давно уже начала мыслить категориями этого мира, а не категориями дворца. Она протянула руку. Ладонь дрогнула на полпути — короткое, почти неконтролируемое движение сомнения, — но Октавия заставила пальцы завершить путь. Если бы он хотел меня съесть, подумала она, у него было для этого достаточно времени. Всю ночь. Всё это утро. Кхарг не отстранился. Он наклонил голову навстречу её пальцам, коснулся ладони широким, шершавым языком — влажным, тёплым, оставившим на коже короткий, липкий след, — и Октавия, не удержавшись, провела рукой по его морде: от переносицы к скуле, едва касаясь, будто боялась, что чуть более сильное прикосновение развеет всё как иллюзию. Кожа под пальцами оказалась плотной — не грубой, а именно плотной, будто под тонким верхним слоем скрывался ещё один, более твёрдый, почти хрящевой, и весь этот двойной покров держал форму с той упругостью, с какой держит форму хорошо выделанная кожаная броня, только живая, тёплая, пульсирующая под пальцами едва заметным биением крови. Ни единого волоска. Ни единой шероховатости, кроме мест, где старые шрамы оставили после себя чуть более грубую, стянутую полосу ткани. Он замер под её ладонью — неподвижно, почти напряжённо, будто прикосновение было для него таким же непривычным опытом, каким было для неё. Октавия убрала руку первой, не потому что хотела, а потому что почувствовала: продолжать значило перейти границу, которую ни один из них ещё не был готов назвать вслух. Она поднялась, чувствуя лёгкое головокружение — эхо вчерашнего яда, ещё не до конца выведенного из крови, — и подошла к кромке озера, разглядывая неподвижную, дышащую светом поверхность с тем же осторожным восхищением, что и накануне. — Джелион всё-таки прав, — сказала она вслух, доставая из рюкзака три сферы «Ветрис». — Прежде чем делать из этого дом, стоит проверить, кто в нём уже живёт. Она разжала пальцы. Сферы бесшумно поднялись в воздух, разошлись веером над поверхностью воды и одна за другой ушли под неё, посылая на наручный передатчик ровный, тихий гул сканирования. Минуты тянулись медленно. Кхарг, сидевший поодаль, следил за движением сфер с тем же холодным, оценивающим вниманием, с каким следил за всем чужим и незнакомым. — Результат сканирования, — произнёс Джелион наконец. — Органических сигнатур в водоёме не обнаружено. Уровень минерализации воды превышает стандартные показатели, температура — тридцать один градус, что нехарактерно для подземного водоёма без внешнего источника нагрева. Источник свечения минерального пласта требует отдельного анализа при наличии соответствующего оборудования. Октавия выдохнула — не облегчение, а что-то более практичное, похожее на удовлетворение хорошо выполненной работой. — Значит, никто не выпрыгнет из воды, пока я сплю. — Вероятность крайне мала, принцесса. Но не нулевая. — Спасибо, что оставил мне хоть немного тревоги на вечер. — Джелион, — сказала она, повысив голос ровно настолько, чтобы передатчик уловил слова чётко. — Ты сможешь взлететь и опустить шаттл по координатам, которые я отправлю? — Да, принцесса. Ожидаю от вас данные для посадки. Она свела воедино координаты входа в пещеру — те, что успела зафиксировать ещё накануне, — и отправила пакет данных одним коротким движением по наручному передатчику. — Отправлено. Расчётное время прибытия — сорок минут, с учётом подъёма и перелёта на малой высоте. Она кивнула сама себе и вышла из пещеры на узкий каменный выступ снаружи, туда, где серо-металлическая листва расступалась, открывая вид на долину, залитую тусклым, гаснущим светом дня. Кхарг вышел следом, без спешки, и первым делом обвёл взглядом округу — короткое, методичное движение головы из стороны в сторону, ноздри его дрогнули, ловя воздух, а уши — узкие, почти безволосые — на мгновение прижались к черепу, вслушиваясь в то, что не могли уловить человеческие уши. Он не нашёл ничего, что заслуживало бы внимания. Он сел рядом с ней, тяжело, с тем видом существа, которое только что удостоверилось: опасности нет, и теперь можно позволить себе просто быть. Октавия опустилась на камень рядом. — Спасибо, что спас меня. Она сказала это тихо, глядя прямо перед собой, а не на него, — не потому что стеснялась, а потому что не была уверена, как именно нужно смотреть в глаза существу, которое голыми клыками вырвало тебя из чужой пасти, а потом отдало собственную кровь, чтобы твоё тело не сдалось яду. Кхарг не ответил. Не мог ответить — ни словами, ни звуком, который она могла бы расшифровать как согласие или равнодушие. Но она всё равно сказала это. Потому что где-то глубоко внутри знала: не сказать было бы хуже, чем сказать в пустоту. Шаттл появился над грядой холмов раньше, чем она рассчитывала, — узкий, серый силуэт на фоне тускнеющего неба, окружённый лёгкой дымкой перегретого воздуха от двигателей. — Вижу вас визуально, принцесса. Перехожу на ручное управление снижением. — Подходи левее. Мне нужно, чтобы корпус закрыл вход в пещеру целиком, но оставил зазор с правой стороны — там я потом прорежу проход. — Уточните желаемую ширину зазора. — Метра полтора. Достаточно для двери. Шаттл снижался медленно, методично, поднимая клубы пыли и мелких листьев с окрестной растительности, а Октавия координировала его движение короткими командами, сверяя каждый метр с тем расчётом, что она успела продумать ещё утром: корпус вплотную к скале, стыковочный узел — подальше от возможного напора воды изнутри, аварийный люк — со стороны, откуда легче будет выбраться, если что-то пойдёт не так. Кхарг, сидевший чуть в стороне, наблюдал за приземлением с тем же напряжённым вниманием, с каким наблюдал за всем незнакомым и громоздким, — уши прижаты, тело слегка подобрано, готовое к прыжку в любую секунду. Корпус коснулся земли с глухим, тяжёлым толчком. Пыль улеглась. — Посадка завершена, принцесса. Герметизация корпуса — девяносто три процента. Зазор со входом в пещеру — метр сорок сантиметров, в пределах заявленного допуска. — Отлично. Люк открылся с привычным шипением, и Октавия, поднявшись, обернулась к кхаргу, всё ещё сидевшему у входа в пещеру. — Идём, — сказала она, кивнув в сторону открытого проёма. — Внутри теплее. И суше. Кхарг посмотрел на неё. Долгую секунду он просто смотрел — неподвижно, будто взвешивая приглашение так же тщательно, как взвешивал бы опасность новой территории, — а потом его тело начало терять форму. Контуры расплылись, потемнели, растворились в тени у основания скалы, и через мгновение на месте, где он сидел, осталась лишь обычная, ничем не примечательная полоса вечерней темноты. Он не ответил. Он просто ушёл — так, как уходил всегда, без объяснений, без прощания, будто её слова были для него не приглашением, а просто звуком, не требующим ответа. Октавия почувствовала, как в груди коротко, по-детски кольнуло что-то обиженное. — Ну и ладно, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь, и повернулась к шаттлу. Внутри пахло привычным — металлом, озоном, слабым химическим послевкусием рационов «Скитен», — и Октавия, скинув рюкзак у входа, впервые за долгое время почувствовала, что этот запах не давит на неё так, как давил месяц назад. Планы на вечер выстраивались сами: прорезать дверь в скале, чтобы не заходить через основной люк каждый раз, когда захочется побыть у озера. Отправить остаток образцов на повторный анализ. Проверить воду из нового источника — той самой реки, петлявшей по долине, — на пригодность для постоянного использования. А потом, если хватит сил и заряда энергетических элементов, — долгая, настоящая горячая ванна, а не пятиминутный душ по нормам экономии. Жизнь налаживается, подумала она, разбирая рюкзак у пилотского кресла. Она не знала — как не знала ещё очень многого об этой планете и о том, что текло сейчас по её собственным венам, — что кровь, которую кхарг влил в неё несколько часов назад, не покидала её тела после того, как сделала своё дело. Она осталась. Она уже начала работу — тихую, терпеливую, не имеющую ничего общего ни с болью, ни со страхом, ни с чем-либо ещё, что Октавия могла бы почувствовать и распознать вовремя, — перестраивая её изнутри слой за слоем, так же незаметно, как незаметно перестраивала когда-то её кости, её зрение, её кожу сама планета. Связь, протянувшаяся между ней и кхаргом с той самой первой ночи в медицинской капсуле, больше не была тонкой нитью сна. Она становилась чем-то, что svyazyvает не тела, а нечто более глубокое — то, что на языке, которого Октавия ещё не знала, называлось кровным спутником. Тем, кто принадлежит по праву рождения. Тем, кто ждал её всю свою жизнь, сам не зная, кого именно ждёт, — и теперь, впервые за много одиноких лет на этой планете, наконец получил ответ. Через несколько дней эта связь станет крепче, чем сама жизнь. Но сегодня Октавия просто разбирала рюкзак, думала о двери в скале и о горячей воде — и позволяла себе, впервые за всё время на Ноктариуме, быть немного счастливой в своём полном неведении о том, что уже началось внутри неё. ---------- Глава 13 Дверь оказалась не такой простой затеей, какой представлялась вечером накануне. Октавия честно собиралась вырезать проход в скале за один день — взять горелку, прочертить контур, прожечь металл, готово. План выглядел безупречно ровно до того момента, пока она не легла спать. Проснулась она с ясной головой и с неприятным осознанием, что план этот был планом человека, который никогда в жизни не резал корабельную обшивку и понятия не имел, сколько там на самом деле слоёв. Но обо всём по порядку — потому что перед тем, как разбираться с дверью, стоило разобраться с тем, что случилось ночью. Она не слышала ничего. Заснула, едва добравшись до дивана, — тем тяжёлым, беспросветным сном, каким спит тело после отравления, после чужой крови в венах, после дня, вместившего в себя больше событий, чем весь предыдущий месяц вместе взятый. Провалилась в темноту сразу, без единого сновидения, без единой чужой охоты за плечом, — и проспала так до самого утра. Джелион разбудил её докладом, произнесённым тем же ровным, будничным тоном, каким обычно сообщал о погоде за бортом. — Доброе утро, принцесса. За ночь зафиксировано кратковременное нарушение периметра. Октавия села рывком, всё ещё сонная, и не сразу осознала смысл слов. — Что? — В два часа сорок одну минуту по местному времени внешний датчик движения у грузового люка зафиксировал приближение крупного биологического объекта. Через сорок секунд — звуковой всплеск, характерный для короткого силового столкновения. Ещё через двенадцать секунд объект удалился. Дальнейшей активности не зафиксировано. — И ты меня не разбудил? — Уровень угрозы для внутреннего периметра шаттла оценивался как незначительный. Будить вас при отсутствии прямой опасности сочтено нецелесообразным с учётом вашего текущего физического состояния. Она потёрла лицо ладонями, ещё не до конца стряхнув с себя вязкую тяжесть сна, и посмотрела на закрытый люк так, будто он мог сам рассказать, что произошло за ним ночью. — Покажи запись. — Внешняя камера в это время находилась в спящем режиме для экономии заряда. Визуальных данных нет. Только акустический след. Она вздохнула, поднялась с дивана и подошла к иллюминатору. Снаружи, у самого основания трапа, в пепле темнело пятно — не кровь, а что-то более сухое, похожее на след волочения, тянущийся в сторону кустарника и там обрывающийся. Она знала, кому сказать спасибо. И знала, что спасибо этому кому-то она уже не в первый раз говорит в пустоту. Октавия ничего не почувствовала ночью — ни звука, ни толчка, ни того холодка вдоль позвоночника, что обычно предупреждал её об опасности. Она просто спала. А кто-то снаружи в это время, судя по всему, решал за неё о её же безопасности. Она не знала, что и думать по этому поводу. Поэтому, как делала это уже не раз за последний месяц, просто отложила мысль в сторону и пошла заниматься тем, что могла контролировать сама. * * * Тренировку она начала как обычно — растяжка, дыхательные циклы у иллюминатора, — но в этот раз добавила новый пункт: отработку движений с Клыком. Она встала посреди кабины, там, где было достаточно места для замаха, и начала повторять то, что помнила из уроков телохранителей матери, — не бальные, не показательные движения, а грубые, практичные: удар снизу вверх, под рёбра; удар с разворота, в сторону шеи; блок, отход, снова удар. Клык оказался тяжелее любого учебного клинка, каким она когда-то размахивала во дворце, и первые полчаса рука уставала быстрее, чем хотелось бы признавать. — Локоть выше, принцесса. При текущем угле замаха вы теряете треть силы удара. — Ты теперь ещё и мастер клинкового боя? — Я проанализировал двенадцать часов записей из архива боевых искусств, доступных в базе данных шаттла, — сообщил Джелион с той же безмятежностью, с какой обычно зачитывал показания давления в баллонах. — Статистически обоснованная коррекция угла увеличивает пробивную силу удара на восемнадцать процентов. — Двенадцать часов. Ты серьёзно сидел и смотрел записи боёв, пока я спала? — У меня нет других занятий в период вашего сна, принцесса. Октавия фыркнула, поправила хват и повторила удар — на этот раз с локтем выше, и разница действительно чувствовалась: клинок прошёл через воображаемую цель с большей отдачей, но и с меньшим усилием запястья. — Хорошо. Ещё раз. Она повторяла движения, пока плечо не начало гудеть тупой, ровной усталостью, а не той резкой болью, что валила её с ног месяц назад. Тело слушалось. Быстрее, чем следовало бы ожидать от девочки, которая до этой планеты держала в руках разве что церемониальный веер. Где-то на середине тренировки в голове мелькнула мысль, которую она не сразу сумела прогнать: удар в шею существа с бронированной шкурой не пройдёт этим Клыком — слишком широкий, слишком тяжёлый для точного укола между пластинами. Нужен другой клинок. Тонкий. Быстрый. И, если повезёт, с чем-то на лезвии, что довершит дело там, где не хватит одной только стали. Клык был для охоты — для разделки, для того, чтобы срезать мясо и вскрывать шкуру. Мазать его ядом означало испортить единственный надёжный инструмент, который у неё был, да и мясо тогда испортится, его придётся выкинуть. Значит, нужен второй нож. Она отложила эту мысль на потом — туда же, куда откладывала мысль о ночном нарушении периметра, — и закончила тренировку с ощущением, что список дел на сегодня растёт быстрее, чем она успевает его сокращать. * * * Результаты анализа образцов пришли раньше расчётного времени — Джелион объяснил это тем, что модуль справился с обработкой быстрее прогноза благодаря меньшей биохимической сложности местной флоры по сравнению с образцами со старого места посадки. Октавия восприняла это как первую хорошую новость за утро и уселась перед экраном с кружкой воды в руках, слушая доклад. — Первый образец — листья кустарника с серо-металлическим оттенком, произрастающего по всему периметру долины. Химический анализ выявил соединение с выраженным местноанестезирующим эффектом при наружном применении. При нанесении измельчённой кашицы на повреждённую кожу снижает болевую чувствительность в течение сорока минут, ускоряет локальное кровообращение. При этом концентрированный сок того же растения в неразбавленном виде вызывает химический ожог тканей при контакте дольше пяти минут. ---------- Глава 14 Стая тварей не разгонялась. Она просто оказалась в движении — все семеро разом, будто кто-то одновременно отпустил семь спущенных пружин. Октавия успела увидеть только это: щетина цвета запёкшейся крови, низкий, стелющийся бег, вспышку оранжевого вдоль боков — и тут земля впереди неё вздрогнула так, что мысль оборвалась сама собой. Ашкар ударил первым. Он не вырос из тени постепенно, как делал это раньше, когда у него было время. Тень просто лопнула — коротким, рваным движением, будто кто-то содрал плёнку с воздуха, — и в следующую долю секунды его челюсти уже были на горле ближайшей твари. Хруст. Не громкий — короткий, влажный, тот самый звук, с которым ломается сырая ветка. Тварь ещё дёргала задними лапами, царапала пепел, а Ашкар её уже бросил — просто разжал пасть, позволил телу осесть, будто оно перестало быть важным в ту секунду, когда перестало дышать, — и метнулся ко второй. Он не ждал, пока первая умрёт до конца. Октавия этого не увидела, потому что смотреть не было времени. Как тварь всё ещё сучила лапами позади, кровь из разорванного горла толчками уходила в пепел, а Ашкар уже вцепился во вторую, оскалившись так, что видна была вся пасть до самого основания черепа. * * * Трое остальных не отставали. Один врезался в свою цель на полном ходу, всем телом, и вместе с ней впечатался в скалу — глухой удар, треск ломающихся костей, короткий хриплый визг, оборвавшийся резко. Второй сработал иначе: прыгнул сбоку, коротко, экономно, зацепил тварь клыками за заднюю лапу и одним рывком свалил её на землю, а дальше просто держал, пока она билась, пока не перестала. Третий действовал медленнее, осторожнее — обошёл свою тварь по дуге, вынудил развернуться спиной к валуну, и только когда та оказалась в ловушке собственной нерешительности, прыгнул в горло. Четыре твари. Четыре кхарга. Две твари сорвались на неё с общего ритма стаи, оторвались от остальных, и в этом отрыве было что-то настолько целенаправленное, что все внутренности Октавии одновременно рухнули куда-то вниз, в пятки, в пепел под ногами. — Джелион, — выдохнула она, разворачиваясь на месте. — Принцесса, зафиксировано отделение двух объектов от основной группы. Дистанция сокращается. Рекомендую немедленное отступление к шаттлу. — Спасибо. Заметила. Она развернулась и побежала. Бежала она быстро — быстрее, чем месяц назад, быстрее, чем месяц назад вообще могла себе представить, — но пепел взлетал из-под ботинок так, будто равнина сама пыталась её удержать, и с каждым шагом становилось всё яснее: этого мало. Твари были ниже. Легче. Созданы для короткого, страшного рывка — не для долгого бега, но ей и не нужен был долгий бег, чтобы её достать. Она чувствовала спиной, как сокращается расстояние. Не воображала — чувствовала, каждой клеткой кожи, каждым волоском, вставшим дыбом на предплечьях, будто тело считало метры точнее, чем могла бы посчитать она сама. Рука рванула к бедру. Клык вылетел из ножен резко, тяжело оттянув запястье вниз, — а второй рукой, той, что помнила ещё вчерашнюю работу с лабораторным контейнером, она нашарила на поясе тонкий нож, тот самый, что накануне вечером, сидя над горелкой и проклиная себя за паранойю, она обмазала густым, тёмным соком пепельного тёрна. Неразбавленным. Тем самым, что месяц назад чуть не остановил ей сердце в первую же секунду контакта. Тогда это едва не убило её саму. Сейчас это должно было убить кого-то другого. * * * Перед глазами вспыхнула картинка — не её. Брюхо. Мягкое, незащищённое, но чтобы достать до него, нужно подпустить тварь вплотную, а вплотную — значит рискнуть, что она вцепится первой. Горло — но только нижняя полоса, там, где панцирь редеет; выше — сплошная кость, туда бить бесполезно. Ашкар вкладывал ей это в голову на бегу, теми же рваными вспышками, какими показывал слабые места у реки, — и Октавия не понимала, как вообще успевает одновременно дышать, бежать и раскладывать в черепе чужую науку убийства, но тело справлялось само, будто разум был здесь лишним пассажиром. Дыхание рвалось из груди короткими, злыми толчками. В висках стучало. Во рту стоял металлический привкус — то ли от страха, то ли оттого, что она прикусила щёку где-то на середине третьего шага. И тогда волосы на затылке встали дыбом. * * * Она не думала — тело развернулось само, на долю секунды раньше, чем она успела бы объяснить себе зачем. Тварь была в воздухе. Раскрытая пасть, дрожащие жвала по бокам, глаза-щели — Октавия видела это слишком чётко, слишком близко, будто время специально растянулось, чтобы дать ей рассмотреть каждую деталь того, что должно было её убить. Ноги сами шагнули в сторону. Бёдра развернулись. И отравленный клинок вошёл твари в живот снизу вверх — резко, до упора, с тем сопротивлением плоти, которое отдалось у неё в кисти вспышкой, будто она порезалась сама. Тварь обмякла мгновенно. Не забилась. Не дёрнулась хоть раз — просто перестала быть чем-то живым посреди собственного прыжка, и всё её тело, тяжёлое, мёртвое, полетело дальше по инерции, вырывая нож у Октавии из пальцев. Она разжала руку сама — успела понять за долю секунды, что не удержит такой вес, что рука вывернется в запястье, если попробует, — и туша рухнула в пепел с глухим, окончательным звуком, придавив клинок. У неё не осталось времени порадоваться. * * * Вторая тварь уже была у самых её колен. Октавия увидела пасть, раскрывающуюся навстречу ноге, — увидела её слишком ясно, слишком медленно, будто мозг решил зафиксировать каждую подробность того, что должно было случиться дальше. Челюсти сомкнулись. Она приготовилась к боли. К хрусту кости. К той белой, слепящей вспышке, что валила её с ног ещё в первую неделю на этой планете. Ничего не случилось. Ни боли. Ни ощущения, что чего-то не хватает, ни того тошнотворного провала, с которым тело обычно узнаёт о собственном увечье. ---------- Глава 15 «Кровные клятвы, данные вне протокола Дома и без ведома Тронного Совета, юридической силы не имеют. Кровь, не оставившая записи в родовых архивах, для Империи не существует».— Свод законов о престолонаследии, раздел о вассальных клятвах, статья 144 * * * Шаттл вырос из сумерек раньше, чем Октавия успела бы объяснить себе, что уже почти дома, — серое пятно среди серо-металлических зарослей, узнаваемое силуэтом, которого месяц назад она бы испугалась не меньше, чем всего остального на этой планете. Сейчас он значил только одно: стены. Люк. Свет, которым можно управлять. Мысль, что кхарги рядом — единственное безопасное, что есть на Ноктариуме для нее, не оформилась в слова. Она просто была — плотная, тяжёлая, где-то на уровне рёбер, между вторым и третьим вдохом на бегу. Планета не стала добрее оттого, что она перестала бояться идущих рядом клыков. Она осталась ровно такой же мёртвой снаружи и ровно такой же живой внутри — просто теперь Октавия знала, у кого из этой жизни просить защиты, а кого обходить по широкой дуге. Джелион засёк её раньше, чем она сама подошла бы к трапу. Люк дрогнул, зашипел, разошёлся в стороны, выдыхая навстречу знакомый запах металла, озона и спёртого, пережитого месяцем воздуха — запах, который она уже почти научилась называть домашним. Трое кхаргов остановились у самой кромки света. Уши прижаты, головы поворачиваются короткими, резкими рывками — они слушали равнину позади себя ещё несколько секунд после того, как перестали бежать, будто не доверяли собственной победе настолько, чтобы расслабиться первыми. Ашкар не смотрел на равнину. Он смотрел на неё. Взгляд длился дольше, чем должен был бы, — и Октавия, обернувшись у самого трапа, узнала это ощущение раньше, чем поняла, что оно означает: тяжесть, наваливающаяся не на плечи, а прямо в затылок, будто кто-то отпечатывал внутри черепа не слова, а сразу готовые образы. Человеческая ладонь. Её собственная. Капля крови срывается с пальца, падает в пепел. Звук — не рычание, не слово, что-то среднее, рождённое не в горле, а глубже, там же, откуда рождался тот низкий, шипящий выдох, каким он звал самок из тьмы у пролитой крови в пещере два видения назад. И следом — тень, стекающая в его форму так же естественно, как вода стекает в русло, которое давно её ждёт. Октавия смотрела на него, не двигаясь, чувствуя, как в груди что-то тяжело и медленно переворачивается — не страх. Что-то ближе к тому, что чувствуешь, когда тебе вручают оружие и молча кивают: пользуйся, если понадобится. — Так я должна тебя звать? — сказала она тихо, не спрашивая. — Кровью? Ашкар моргнул — медленно, тем самым движением, которое она давно научилась читать как «да» без слов. Она кивнула в ответ. Один раз, коротко, тем же самым жестом, каким кхарги кивали друг другу перед охотой, — и почувствовала, до чего естественно это вышло, будто тело училось языку стаи быстрее, чем разум успевал заметить урок. Потом развернулась и пошла внутрь. Люк закрылся за ней с тем самым шипением, что за последний месяц успело стать звуком безопасности, — и как только он сомкнулся до конца, четыре силуэта снаружи потекли тьмой, потеряли форму, растворились в сгущающихся сумерках долины. Октавия этого не видела. Она уже стягивала на бегу разодранную, пропахшую кровью и пеплом одежду, спеша в сторону душевой панели, — и не заметила, как за бортом не осталось ничего, кроме обычной ночи. * * * Вода была горячей ровно настолько, насколько позволял скудный запас энергетических элементов, — и Октавия стояла под ней долго, дольше, чем разрешала себе за весь последний месяц, глядя, как розовая от чужой и своей крови струя стекает по кафелю и уходит в слив. Она не думала ни о чём конкретном. Мысли приходили и уходили сами, не задерживаясь: тяжесть Клыка в руке, хруст под лезвием, тьма вместо ноги в чужой пасти. Адреналин, ещё час назад раскручивавший сердце до звона в ушах, теперь просто вытекал — медленно, по капле, вместе с водой, — и с каждой минутой Октавия чувствовала, как тело становится тяжелее, а не легче. Она умылась, ещё раз, тщательно, будто могла смыть с кожи не только грязь. Выпила воды прямо из-под крана — Джелион давно подтвердил очищенную воду шаттла безопасной, и привычка проверять каждый глоток здесь, внутри, притупилась до автоматизма. До дивана она дошла на подгибающихся ногах. Плед — тонкий, привычный, тот самый, что стал первым островом безопасности ещё в ночь крушения, — она натянула на голову целиком, сворачиваясь в комок, и почувствовала, как дрожь, которую она сдерживала всю дорогу от реки, наконец вырвалась наружу. Не мелкая, замерзающая дрожь. Крупная, рваная, та, что приходит, когда тело даёт себе право развалиться после того, как долго держалось. Она не заплакала. Просто лежала, стиснув зубы, пока тряска не выдохлась сама, съедая последние остатки того, что ещё утром называлось силами. Сон забрал её резко, без предупреждения — не тьма, а просто пустота, в которую она провалилась, не успев додумать ни одной мысли до конца. * * * Ей снилась равнина — не та, где она бежала сегодня, а другая, дальше, у самого подножия чёрных гор. Она видела её не глазами хищника, крадущегося сквозь пепел, а откуда-то сверху, будто зрение отделилось от тела и парило над самой землёй, не касаясь её. Внизу горела россыпь костров — не огня, а того самого багрового свечения, что поднималось из трещин по всей равнине, только здесь оно было гуще, ярче, будто земля намеренно освещала происходящее для тех, кто пришёл праздновать. Шесть туш лежали на пепле неровным полукругом. Она узнала их — те самые твари со щетиной цвета запёкшейся крови, оранжевыми полосами вдоль боков, дрожащими жвалами. Четыре легли под клыками стаи. Две — под её собственной рукой. Вокруг них двигалась стая. Не трое, не пятеро — намного больше, чем Октавия когда-либо видела разом: тела перетекали из тени в тень, высокие, узкие черепа склонялись к добыче одно за другим в той же почтительной, безмолвной очерёдности, что она уже видела однажды в пещере с минералом. Она попыталась сосчитать и сбилась где-то за двадцатым силуэтом. ---------- Глава 16 Ашкар не появлялся третий день. Октавия не считала часы специально — просто в какой-то момент заметила, что каждый раз, спускаясь к реке или сидя у входа в пещеру, невольно посматривает по сторонам, ищет знакомый сгусток тени среди камней. Тени не было. Трое остальных тоже не показывались — то ли держались в стороне вместе с вожаком, то ли у стаи были свои дела, в которые её не посвящали. Она сказала себе, что это неважно. Что они не обязаны перед ней отчитываться о том, кто где находиться и почему. Сказала — и всё равно на третий вечер отправилась в пещеру одна, с ножом в руке и мыслью, которая последние два дня крутилась где-то на краю сознания, не давая покоя: а что, если он просто не услышит её зов? Что, если кровь нужна не для красоты ритуала, а буквально? Единственный способ узнать — проверить. Она села на плоский камень у самой кромки светящейся воды, там, где минерал на стене отбрасывал ровный, дышащий изумрудный отблеск, и коротким движением полоснула кончиком ножа по подушечке пальца. Капля вышла тёмной, почти чёрной в этом освещении. Октавия поднесла руку к земле и разжала пальцы. Кап. Капля упала на камень, замерла на мгновение точно так же, как замирала кровь Ашкара и медленно впиталась, оставив после себя влажную тёмную точку. Она закрыла глаза, подумала о нём и завыла. Получилось хуже, чем она ожидала. Первые звуки вышли ломаными, слишком высокими, больше похожими на скулёж перепуганной собаки, чем на низкий, гортанный зов, каким Ашкар когда-то поднимал стаю из тьмы. Октавия зажмурилась от неловкости, благо слышать её здесь было некому, кроме камня и воды, и всё же продолжила, пробуя ниже, глубже, вспоминая тот самый ритм: три коротких выдоха, пауза, ещё три. Со второй попытки вышло что-то более похожее. С пятой — уже почти ровное, гортанное, вибрирующее где-то у самого основания горла. Она не сразу заметила, как ей самой стало не смешно, а важно, чтобы получилось. К десятой минуте голос начал садиться. Плечи и колени затекли от неудобной позы и сидения на холодном камне, а никакой тени так и не появилось. Ни намёка, ни движения в темноте у дальней стены. Она почти сдалась. Открыла рот в последний раз, чтобы вытянуть последнюю, самую унылую, самую жалкую ноту этого вечера, и тень появилась мгновенно, без предупреждения, будто ждала где-то совсем рядом всё это время. Октавия не успела подумать, что сделала правильно. Тень сгустилась, приняла форму и это оказался не тот спокойный, привычный Ашкар, что подставлял морду под её ладонь у реки. Пасть в чужой крови. Дыхание рваное, тяжёлое. Шерсть на загривке, то немногое, что можно было назвать шерстью, стояла дыбом, и весь он был натянут, как струна, готовая лопнуть. Он зарычал. — О, — сказала Октавия, слишком поздно понимая, во что вляпалась. — Так ты был занят? А что меня не позвал на охоту? Рычание стало громче. Он двигался на неё медленно. Не бросок, не прыжок, а именно надвижение, шаг за шагом, тем расчётливым темпом, каким хищник загоняет добычу в угол, зная, что бежать ей всё равно некуда. Октавия попятилась и упёрлась спиной в холодный камень стены раньше, чем успела оценить расстояние до выхода. — Ладно, спокойно. Я поняла, ты не в духе. Он не остановился. Образы полились в голову один за другим, без пауз, без пощады: её собственное тело, перехваченное поперёк туловища чужими челюстями. Она сама, спотыкающаяся на бегу, с размаху бьющаяся виском о камень. Десяток коротких, обрывочных сцен того, как охота может закончиться для существа без клыков, без брони, без единого шанса среди всего, что бегает по этой равнине быстрее человека. Каждая картинка приходила вместе с новым витком рычания, будто он вбивал урок не только в голову, но и в кости. — Да что ты на меня рычишь? — Октавия вжалась в стену, чувствуя, как шершавый камень царапает лопатки сквозь ткань. — Может уже хватит? Я поняла. Она подняла обе ладони на уровень груди, раскрытые, обращённые к нему, но не вскинутые над головой, как поднимают руки перед оружием. Просто выставила их вперёд, опустив локти, будто гасила невидимое пламя между собой и им, жест не капитуляции, а примирения, тот самый, каким успокаивают не врага, а того, кто прав больше, чем ты сама готова была признать. Ашкар не остановился. Он качнулся вперёд с новым, низким рыком, и узкая морда оказалась совсем рядом — так близко, что Октавия разглядела собственное отражение в чёрных, без белков, глазах. Пасть была в крови, ещё не засохшей, тёмными потёками стекающей по нижней челюсти к горлу, а оскал обнажал ряд игольчатых клыков до самого основания. Дыхание ударило в лицо смрадом — гнилью, сырым мясом, чем-то ещё. "Да, Ашкару не мешал бы зубной порошок". Тело дёрнулось само, на полшага назад, прежде чем упёрлось лопатками в холодный камень и поняло: отступать больше некуда. Октавия не отшатнулась. — Ой, а у тебя тут кровь, — сказала она буднично, будто речь шла о пятне на скатерти во время придворного ужина, а не об оскаленной пасти в паре сантиметров от собственного горла. И, не дожидаясь ни рычания в ответ, ни здравого смысла, который следовало бы сейчас проявить, вскинула руку и провела предплечьем, рукавом тонкой водолазки, ещё влажным от вечерней тренировки, по его морде. Раз, другой, стирая тёмные потёки так же машинально, как утирала бы нос ребёнку, а не хищнику, только что перекусившему кому-то хребет. Ашкар замер. Всем телом разом, будто кто-то посреди рычания нажал невидимую паузу. Уши, до этого плотно прижатые к черепу, дрогнули и чуть приподнялись. Взгляд метнулся вбок, потом обратно к её лицу — коротко, растерянно, с той оторопью, какая настигает существо, всю жизнь внушавшее страх, а теперь впервые столкнувшееся с тем, чего в его картине мира попросту не должно было существовать. Ещё несколько долгих секунд Ашкар стоял напротив, тяжело дыша, и Октавия видела, как медленно опускается шерсть на загривке, как из позы уходит натяжение — не всё, но достаточно, чтобы она осмелилась вдохнуть полной грудью. ---------- Глава 17 Октавия встала раньше обычного и тело, вопреки ожиданиям, не возмутилось. Зарядка. Тренировка с метательными ножами и Клыком. Купание в озере — быстрое, без обычного удовольствия поплескаться подольше. Чай. Сигнал бедствия, отправленный на автомате, пальцами, которые уже не нуждались в команде разума, чтобы набрать нужную последовательность. — Отправлено, — сказал Джелион. — Ответов не зафиксировано. Она даже не кивнула в ответ. Привычка перестала требовать подтверждения — осталась только она сама, голая, без надежды внутри, но и без боли тоже. Просто утренний ритуал, как чистка зубов. Видеодневник она записала за минуту: число дня, короткая фраза о том, что сегодня начинается что-то новое, и всё. Подробностей не было. Она сама ещё не знала, во что ввязывается. Рассвет пришёл быстро, за всеми этими делами, — тусклый, багровый, едва разбавленный серой предутренней дымкой. Октавия вышла из люка с рюкзаком на одном плече, и первое, что она увидела, заставило её замереть на полушаге. Её уже ждали. Ашкар стоял чуть впереди, трое его постоянных спутников — за ним полукругом, как и всегда. Октавия мельком подумала: «Кстати, надо дать им имена» и тут же отложила мысль туда же, куда откладывала её уже который день подряд. Но не это заставило её остановиться. Рядом с троицей, чуть в стороне, лежала самка — тонкая, с давним, зажившим шрамом на плече, та самая, которую она уже видела в пещере минерала месяц назад. А между ней и Ашкаром переминались на лапах двое малышей, и в первую секунду Октавия даже не узнала их. Мальчик. Тот самый, что шипел на неё с коленей, требуя новый кусок печени. Тогда едва ли двадцать сантиметров в холке, нескладный, с непропорционально крупной головой. Сейчас он доходил ей почти до бедра. Рядом — девочка, его сестра, точная копия по стати, разве что чуть тоньше в кости. — Вы, — она не договорила, глядя на них с тем самым ощущением, какое бывает, когда смотришь на фотографию из детства и не можешь поверить, что это действительно ты. — Это вы вообще? Ашкар ответил картинкой — короткой, без прикрас: тела кхаргов, растягивающиеся день за днём, неделя за неделей, пока за какие-то полгода щенок не превращается в существо, способное свалить тварь втрое крупнее себя. — Ладно. Быстро растёте. Приняла к сведению. Она перевела взгляд на самку, потом снова на малышей и только сейчас до неё дошло, зачем они все здесь собрались. Её поставили в один ряд с новорождёнными. Октавия невольно скрипнула зубами. Обидно — не то слово. Она прошла через месяц ада, через яд, через чужую кровь в собственных венах, через разорванное горло твари под собственным ножом, а планета в лице четвероногого вожака решила, что её место сегодня рядом с щенками, которым от роду без году неделя. Малыши подошли к ней первыми — синхронно, той самой слаженностью, что выдавала в них не просто брата и сестру, а что-то более тесное, рождённое в одной утробе. Остановились в шаге, вытянули узкие морды и зашипели одновременно, протяжно, на одной ноте. — Шиииииии. — Шиииииии. — И вам доброе утро, — буркнула Октавия. Малыши, не дожидаясь ответа, обошли её с двух сторон и встали по бокам лицом к Ашкару, как солдаты в строю. Один из троих взрослых спутников шагнул в тень, пропал и тут же возник заново далеко на склоне, на красновато-чёрной породе действующей горы, метрах в восьмистах от шаттла. Перед глазами Октавии тут же мелькнула картинка: она, прибежавшая последней, вынуждена трижды пробежать этот путь туда и обратно после основной тренировки. Малыши переглянулись. Коротко, синхронно и синхронно же кивнули, будто им в головы залетела та же самая угроза. Вот уж точно видно, что близнецы, подумала Октавия. Даже наказание понимают заодно. Ашкар ударил лапой о землю. Раз. Другой. Третий. Сигнал старта. Октавия рванула с места, не раздумывая. Пепел полетел из-под ботинок рваными клочьями, лёгкие сразу заполнились раскалённым, сухим воздухом, и первые метры дались ей неожиданно легко. Она держалась почти вровень с малышами, чувствуя, как тело само вспоминает ритм, выработанный за недели бега по этой же равнине. А потом мальчик вырвался вперёд. Он обогнал её одним гибким рывком и тут же, без предупреждения, затормозил прямо перед её ногами. Октавия вскинула руки, качнулась, уже готовясь то ли перепрыгнуть через него, то ли упасть вперёд, и в этот момент что-то толкнуло её сзади, несильно, но точно под колено. Девочка. Октавия даже не успела выругаться вслух. Земля рванулась ей навстречу, руки сами выбросились перед собой, спасая лицо от удара о пепел, и она приземлилась с тем звуком, который больше напоминал мешок с песком, чем принцессу имперского Дома. — Чёрт, — выдохнула она в пепел, не поднимая головы. Когда она подняла взгляд, мальчишка уже сорвался с места, и его хитрожопая сестрица неслась следом, обе фигурки стремительно уменьшались среди натёков застывшей лавы, перепрыгивая разломы с лёгкостью, которой Октавии не хватило бы и через год тренировок. Пока она поднималась, пока отряхивала ладони, пока по новой ловила сбитое дыхание — малыши были уже далеко. Она прибежала к вершине последней. Вся стая ждала её там, выстроившись у края кратера, и Октавия готова была поклясться: если бы кхарги умели ухмыляться по-настоящему, сейчас на неё смотрел бы целый строй довольных морд. — Эй. Это нечестно, — выпалила она, с трудом переводя дух. Ашкар посмотрел на неё долго, скептически, без единого намёка на сочувствие. А потом в голове снова возникла картина, резкая и беспощадная: она одна у реки. Вокруг семь тварей со щетиной цвета запёкшейся крови, щёлкающие жвалами, сходящиеся кольцом. И никого рядом, кто прикрыл бы спину. Она сглотнула. — Ну да. Ты прав. Образ сменился другим, прежде чем она успела додумать первый до конца: та же стая тварей, но теперь кхарги двигались вокруг неё не хаотично, а слаженно. Кто-то отвлекал, кто-то заходил со спины, кто-то держал фланг, пока остальные добивали. Честная игра здесь не значила ничего. Значило только то, выживешь ты или нет, а выживают те, кого не предупреждают заранее о правилах боя. ---------- Глава 18 Следующая неделя превратилась в череду тренировок на выживание и расстояние с каждым днём становилось всё длиннее, будто равнина сама росла под ногами, лишь бы не дать ей привыкнуть. Первые два дня Крон и Багра устроили ей настоящую травлю. Не ту, что можно было бы назвать жестокой, скорее мелкую, въедливую, с тем особым детским злорадством, каким младшие в любой стае изводят того, кого считают слабым звеном. Подножка на бегу. Толчок в спину там, где тропа сужалась у разлома. Один раз Крон попытался схватить её за руку зубами — несильно, больше чтобы напугать, а Багра в тот же момент прыгнула с другой стороны, целя в горло. Октавия тогда летела вниз с четырёхметрового обрыва и, уже зная, что сейчас будет больно, успела отчётливо увидеть, как эти двое засранцев столкнулись друг с другом прямо в воздухе — Багра, недооценив траекторию, впечаталась боком в брата, оба заверещали от неожиданности совершенно не по-хищному, тонко и возмущённо, и полетели вниз следом за ней уже клубком лап и хвостов. Вспоминая это позже, Октавия честно признавала: зрелище того стоило. Да, она всё же дала им имена. Шипение в ответ на «эй, ты» её больше не устраивало. Малыши на это никак не реагировали. Им было плевать, что их зовут по-человечески, и мерились они с ней силами не из уважения, а потому что Ашкар взял её под защиту, а с защитой вожака приходится считаться, даже когда внутренне презираешь объект этой защиты всей шкурой. В тот день, с обрыва, она всё-таки сломала ногу. И приложилась головой о камень так, что Ашкару пришлось тащить её тенью прямо до шаттла. Помнила она этот путь смутно. Голова кружилась так, что небо и равнина менялись местами по собственной прихоти, звон в ушах глушил всё, включая её собственные мысли, а тело не отзывалось — она будто отдавала команды себе самой через перегруженную линию связи, и команды либо не доходили, либо доходили с опозданием, когда уже не имели смысла. Она помнила тепло странное, чужое, обволакивающее её со всех сторон одновременно, и ровный, неторопливый бег, в котором не было ни единого толчка. Ашкар опустил её у медицинской капсулы. Как он знал, что она здесь Октавия так и не поняла. Он ни разу за всё это время не заходил в шаттл дальше порога, ни разу не задерживался внутри дольше секунды. А сейчас шёл по кораблю так, будто знал его не хуже неё самой. Он проследил, чтобы она забралась внутрь. Дождался, пока голубоватый свет сканеров пройдётся по телу сверху вниз, пока Джелион заговорит своим ровным, бесстрастным голосом о переломах и сотрясениях. И только тогда, уже проваливаясь в лечебный сон, Октавия успела увидеть последнее: кхарг обошёл кабину, тщательно, методично обнюхивая каждый угол, каждую панель, будто запоминал запах корабля на будущее, а потом растворился во тьме. В эту ночь тьма пришла впервые за долгое время. Не осторожно, не частично, а так, как не приходила с той самой ночи после боя у реки, когда Джелион впервые доложил о полном её отсутствии. Сейчас она хлынула сразу, слоями, будто компенсировала паузу с лихвой. Она начала с головы. Тонкая, почти невесомая дымка просочилась под кожу у виска, туда, где боль ещё недавно пульсировала с каждым ударом сердца, и поползла вглубь не снимая боль резко, одним движением, а растворяя её постепенно, слой за слоем, как растворяет соль вода. Отёк, сдавивший череп изнутри тугим обручем, начал спадать. Гудящий, непрекращающийся звон в ушах стих не сразу, сначала стал глуше, потом превратился в далёкое эхо, а потом исчез совсем, оставив после себя оглушительную, почти пугающую тишину собственных мыслей. Нога досталась тьме тяжелее. Она собралась вокруг места перелома плотным, живым узлом, и Октавия, не просыпаясь, но где-то на самом краю сна чувствуя происходящее, ощутила, как кость под этим узлом медленно, с тягучим, почти неслышным скрипом встаёт на место. Не рывком. Не так, как ставят кости врачи, заставляя пациента кричать. Терпеливо, будто у тьмы было столько времени, сколько потребуется, и ни секундой меньше. К утру перелом стал швом, а не раной. К утру голова, ещё вчера норовившая развалиться на части от любого резкого звука, просто болела — обычной, человеческой, терпимой болью, какая остаётся после удара, а не после сотрясения. Октавия пришла в себя на следующий день по привычке — на рассвете, будто внутренний хронометр не признавал поблажек даже для сломанных костей. Нога была зафиксирована лёгкой капсульной шиной. Боль в голове пропала полностью. В месте перелома тянуло — тупо, терпимо, скорее напоминанием, чем страданием, а мышцы ног гудели ровной усталостью после недели беготни, усиленной капсулой до состояния «болит, но жить можно». Она выглянула в иллюминатор и увидела всю стаю в полном составе у подножия трапа. Ашкар, Крон, Багра, остальные трое — все ждали, как ждали каждое утро последнюю неделю. Октавия, хромая, спустилась вниз. Ашкар покачал головой — коротким, однозначным движением, не оставляющим места спору: сегодня она не бегает. И вот тут настало её время. Думаете, она пошла отдыхать обратно в шаттл? Не дождётесь. Это был её день. День наслаждаться чужим проигрышем — впервые за неделю не её собственным. * * * Крон и Багра передрались ещё до того, как успели толком стартовать. Ни один не хотел бежать замыкающим, оба рвались вперёд одновременно, и в этой свалке Багра, у которой прыжок всегда получался лучше, чем у брата, то ли природа так распределила, то ли Крона и правда немного тормозил лишний вес в задней части тела, оттолкнула его в полёте. Крон улетел вниз. Прямо в яму, ту самую, глубиной с тот обрыв, с которого свалилась накануне сама Октавия, только на этот раз угодившую точно по центру провала в породе. Багра, конечно же, своего шанса не упустила. Лапы замелькали по пеплу так быстро, что Октавия едва успела проследить их взглядом, а брат тем временем барахтался на дне ямы, царапая когтями скользкие от утреннего тумана стены. ---------- Глава 19 Так прошёл месяц изматывающего бега. Думаете, бегом всё и ограничилось? Как бы не так. О трёх километрах дистанции Октавия давно перестала даже заикаться. Расстояние выросло, локации менялись каждый день, и вся стая, целиком, без исключений, увлеклась новым развлечением: потрепать человека, а потом поржать над этим между собой. И когда она говорила «вся стая», это не значило привычную пятёрку. Это значило всех, кого вообще можно было собрать на равнине в радиусе трёх километров от шаттла, десятки тёмных силуэтов, выныривающих из теней, когда их меньше всего ждёшь. Нападения случались без предупреждения. Любой кхарг незнакомый, мелькнувший однажды и больше не появлявшийся, или уже примелькавшийся за последние недели мог вылететь из-за скалы, сбить с ног, протащить несколько метров по пеплу и исчезнуть обратно в тень, довольный собой, прежде чем Октавия успевала даже выругаться. Отгрызать конечности, конечно, никто не собирался. Но трепать, кусать до синяков, валить с ног или волочить за шиворот — это запросто, и никто их за это не останавливал. Ашкар наблюдал издалека, вмешиваясь только тогда, когда кто-то слишком увлекался, остальное было в рамках игры, даже если сама Октавия так эту игру не называла. Кстати, Крону и Багре доставалось не меньше, чем ей. Спесь с обоих сошла быстро — куда там до пакостей, когда прилететь может откуда угодно и в любой момент. Единственное, что хоть немного примиряло Октавию с происходящим — наказания за проигрыш наконец отменили. Видимо, даже Ашкар рассудил, что гонять всех троих за одно и то же бессмысленно, когда сама жизнь уже исправно раздаёт подзатыльники. После того как стая расходилась, насытившись утренним представлением, начиналась её собственная тренировка. * * * Два-три часа в день, наедине с Ашкаром. Это были не удары и не бег — вернее, не только они. Это были образы, льющиеся в голову один за другим, без пауз, без объяснений: твари равнины, растения долины, их свойства, их опасности. Хищники — как они нападают, где у них слабые места, где сильные, какой запах выдаёт их за секунду до прыжка. Что можно есть. Чем лечится рана, если под рукой нет шва и антисептика Джелиона. Что ядовито и где именно расположен яд — в шипах, в слюне, в самой коже. Были и тренировки на атаку и защиту — жёсткие, без снисхождения. Ашкар не жалел её. Каждый раз, когда она пропускала удар, ей прилетало по-настоящему, достаточно, чтобы запомнить, недостаточно, чтобы покалечить, и с каждым разом он давал понять одно и то же, без единого слова: в настоящей схватке жалости не будет. Ни к ней, ни от неё. Она уставала так, что к вечеру едва могла держать в руке чашку с чаем. И всё равно продолжала идти на следующий день. * * * В один из таких вечеров они сидели у шаттла вдвоём, прямо на остывающем пепле. Ашкар развалился рядом, уложив тяжёлую голову ей на колени, привычная поза для них обоих за последние недели, а Октавия почёсывала, массировала, гладила его загривок тем же отработанным движением, каким месяц назад разучивала удары Клыком. Пальцы скользили вдоль шеи, огибая ряд коротких шипов, и под ладонью чувствовалась плотная, почти хрящевая упругость его кожи. — Ашкар, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону тёмной полосы гор на горизонте, — почему вы относитесь к людям не как хищник к добыче? Почему ты вообще столько о нас знаешь? Здесь были люди? Он не ответил сразу. Потом пришёл образ — чёткий, без прикрас: кхарг, вгрызающийся в человеческое плечо, человек, бьющийся в агонии под лапами, которые не дают пощады. Охота. Настоящая, без всякой игры в поддавки, какой её тренировали с ней. А следом — другой образ, совсем не похожий на первый: кхарги, идущие рядом с людьми. Не впереди, не позади — рядом, тем самым шагом, каким сам он ходил рядом с ней последний месяц. Октавия нахмурилась. — То есть в чём разница между людьми? Почему одних вы грызёте, а других нет? Ашкар молчал. — Вы их как-то делите? По каким-то признакам? Молчание. Она продолжала рассуждать вслух, уже не столько спрашивая его, сколько раскладывая мысль перед самой собой, вслух, чтобы она не расползалась по углам сознания бесформенным комом. — Почему одних вы убиваете, а с другими живёте бок о бок? Она посмотрела ему прямо в глаза — чёрные, без белков, без единой зацепки для взгляда человека. — Ну? Покажи мне. В чём отличие? Ашкар напрягся. Октавия почувствовала это раньше, чем успела осмыслить, тело под её ладонью вдруг стало твёрдым, каменным, будто кожа превратилась в броню за долю секунды. — Нет-нет-нет, — выдохнула она, уже понимая, что опоздала. Он растворился в тени, не дожидаясь, пока она договорит. * * * — Чёрт, — пробормотала Октавия, глядя на пустое место, где только что лежала его голова. Так и знала, что этот хитрожопый гад так и сделает. Она осталась сидеть на пепле одна, глядя в темноту, туда, куда он ушёл, и мысли одна за другой начали выстраиваться в вопросы, которым она прежде не давала хода. Что на самом деле знает Ашкар? Почему он принял её с самого начала безоговорочно, без той осторожной проверки, какой кхарги, судя по всему, удостаивали всё новое и чужое? Есть ли на этой планете ещё люди, живые или мёртвые, оставившие после себя хотя бы запах, достаточный, чтобы существо вроде него научилось различать их среди прочей добычи? Или всё дело проще: она здесь одна из своего вида, редкий экземпляр, случайно залетевший на чужую территорию, и именно поэтому её берегут — не как человека, а как диковину? Ответов не было. Только равнина, остывающая к ночи, и собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. Октавия решила, что времени у неё достаточно. Рано или поздно правда всплывёт сама, без спроса, как всё остальное на этой планете. Она поднялась, отряхнула с ног песок и пепел, прилипшие к коже даже сквозь ткань штанов, и пошла к шаттлу. * * * В эту минуту знал и кто-то ещё, что правда однажды всплывёт. Не сегодня. Не завтра. Тогда, когда она будет готова её выдержать, а не просто услышать. ---------- Глава 20 Интерлюдия За три месяца до свержения династии Астерион Дворец династии Астерион, Элиарис, созвездие Астерион. Кабинет личных покоев императрицы Иларии Астерион. Мастер-наставник Сайлас Торн вошёл в личные покои императрицы без оружия. Ни клинка на бедре, ни стилета в рукаве, ни кольца с лезвием на левой руке, которое он носил столько лет, что стража перестала его замечать. Всё это осталось в оружейной у восточной лестницы. Офицер у дверей вписал в журнал время его прихода, приложил печать и перепроверил запись, хотя Сайлас стоял рядом и видел, что с первого раза всё было записано верно. Время здесь считали внимательнее, чем людей. Оружие ему и не требовалось. Что Сайлас умеет без него, при дворе не знал никто. Кроме Императора. О безопасности императрицы можно было не беспокоиться. Её охраняли тени, и охраняли так, что ни гвардеец в коридоре, ни гость, ни сам Сайлас не смог бы показать пальцем, где в комнате кончается стена и начинается человек. Он пробовал. Не один год. Иногда на краю зрения что-то двигалось, как бывает, когда за спиной кто-то стоит, и он давно приучил себя не оборачиваться. Тени достались Иларии вместе с троном, как достаются имя и осанка, и подчинялись только ей. Император мог приказать казнить любого человека в Элиарисе. Этим людям он приказать не мог. Сайлас подозревал, что это беспокоит Тэррана Астериона больше, чем тот готов признать. Поэтому и существовало правило, которое никто не записывал, а знали все. Ни один мужчина не остаётся с императрицей в закрытой комнате дольше, чем требует дело. Даже наставник её детей. Даже тот, кого выбрал сам Император. Тени в расчёт не шли, они были при ней всегда, и по букве обычая императрица не оставалась одна ни на минуту. Это закрывало вопрос приличий. Вопрос ревности оставался открытым. Полный титул Тэррана Астериона звучал как Император-Центурион при императрице по крови, и каждое слово в нём он носил как часть доспеха. Врагам он не оставлял ни малейшего шанса, не жалел на это ни людей, ни денег, ни времени, и никто ещё не слышал, чтобы он простил ошибку или принял отказ. Слухи о нём ходили далеко за пределами созвездия Астерион. Самое неприятное в них было то, что почти все оказывались правдой. Жену он любил безумно, и те, кто стоял к семье близко, знали, как это выглядит со стороны: Император смотрел на любого мужчину, задержавшего на ней взгляд дольше положенного, так, словно уже решил, что с этим человеком делать. Сайлас взгляд не задерживал. Ни разу за все эти годы. Ни лишнего слова, ни паузы длиннее нужной, ни одного жеста, за который зацепился бы самый подозрительный стражник. То, что давно и прочно поселилось у него в голове и в сердце, он держал так глубоко, что порой сам почти забывал об этом, пока не оказывался с ней в одной комнате. Он был наставником её детей, хорошим наставником, и собирался оставаться только им, пока жив. Двери за его спиной сомкнулись бесшумно. В кабинете пахло холодным озоном и жжёным имперским пластиком: так пахнут дворцовые вентиляционные контуры, когда их гонят на полную мощность. Сайлас помнил этот запах с первых недель в Элиарисе и до сих пор не мог к нему привыкнуть. Тишина стояла такая, что был слышен собственный пульс. Он следил, чтобы пульс оставался ровным. Императрица стояла у высокого арочного окна спиной к нему и не обернулась. За бронзовыми стёклами лежал Элиарис. Башни уходили в искусственное небо, в этот час тусклое, цвета остывшего металла; по нему тянулись следы транспортных коридоров, а внизу, в городских ущельях, ровно горели линии контуров. С высоты личных покоев город казался чистым и тихим, как макет. Она простояла так ещё несколько долгих минут. Сайлас не шевелился. Стойка была та же, которую он выучил ещё мальчишкой: руки вдоль тела, ладони открыты, плечи ровно, вес на обеих ногах. Он начал считать вдохи, на тридцатом бросил, потому что офицер за дверью считал точнее. Ждать он умел. Раздражало другое: ожидание не занимало мысли, и они уходили туда, куда он давно не позволял им ходить. Он отказывался письмом. Короткое, вежливое, по всем правилам: недостоин, связан обязательствами перед кланом, не смеет принимать бремя, которое ему не по силам. Составляли письмо вдвоём со старейшиной и провозились над формулировками весь вечер. Утром пришёл ответ. Одна строка, без подписи и без печати: приглашение на личную аудиенцию. Тэрран Астерион принял его в малом зале. Один, без свиты, без гвардейцев у стен. Сайлас потом долго думал над этим. Человек, которого знали на всех концах созвездия, остался наедине с мастером, чьё имя было известно каждому, кто хоть что-то смыслил в войне, и не выглядел встревоженным. Это пугало сильнее десятка стражников. — Ты мне отказал, — сказал Император. Он не спрашивал. — Я недостоин такой чести, Ваше Величество. — Дело не в этом. Говори как есть. Сайлас помолчал. Врать Императору было дороже, чем говорить правду, и он это знал. — Если с наследником что-то случится, виноват буду я. Доказать обратное не получится. — Он смотрел чуть в сторону, на плечо Императора, не в лицо. — Это будет моя голова. И головы всего моего клана, всех, кто носит это имя. Я не вправе ставить их на кон ради должности. Тэрран кивнул. Неторопливо, как человек, получивший именно тот ответ, который собирался получить. — Да. Так и будет. Сайлас ждал продолжения, и продолжения не было. Император разглядывал его долго, не мигая, без гнева и без особого интереса. Так смотрят на инструмент перед тем, как взять его в руку. — Трое согласились сразу, — сказал наконец Тэрран. — Я не взял ни одного. Мне нужен тот, кто понимает цену. — Пауза. — Я знаю, что ты умеешь, Торн. Не по слухам. Откуда, тебя не касается. Моего сына будет учить человек, который это умеет и боится ошибиться. — Если я откажу во второй раз... — Тогда я решу, что ты не желаешь служить моему дому. — Он сказал это почти мягко. Дальше объяснения не требовались. Голоса он не повысил. Он вообще никогда не повышал голоса, и Сайлас не раз потом видел, чем кончалась для людей попытка принять эту мягкость за слабость. К чёрту такую честь, подумал он тогда. Поклонился и сказал: «Я принимаю, Ваше Величество». Дома старейшина дождался, пока он закончит рассказ, и долго молчал. Потом сказал только: «Теперь нас привяжут к этому дому прочнее, чем к собственным могилам». Праздновать никто не стал. Выбора у Сайласа не было с самого первого письма. Тэррану Астериону никто не отказывал. Никто не отказывал ему дважды. Тогда ему и в голову не приходило, что много лет спустя он будет стоять в личных покоях жены этого человека и ждать приказа. Императрица пошевелилась. Сначала перенесла вес с одной ноги на другую, едва заметно, так делают люди, которые уже решили и ещё не готовы произнести. Потом повернулась. Медленно. Сайлас позволил себе ровно одну секунду на то, чтобы увидеть её, и не больше. Больше было бы опасно. Илария Астерион была красива без всякой попытки понравиться. Высокая, прямая, с точёным профилем: ровная линия носа, чёткая скула, подбородок, поднятый чуть выше, чем требовал этикет. Брови уходили к вискам резким гордым изломом, словно их провели одним движением. Тёмные волосы с медным отливом, заметным только на свету, были собраны в сложную имперскую причёску и скреплены обручами из чёрного золота. Обручи весили, должно быть, как неплохой клинок, но она носила их так, будто не замечала. Глаза у неё были тёмные и умели оставаться пустыми. Живого человека выдавала только тонкая складка у угла рта: она появлялась, когда императрица о чём-то думала и не собиралась говорить. Эти черты Сайлас видел каждый день. Не у неё. У её дочери. Октавия поворачивала голову точно так же: сначала глаза, потом остальное лицо. Брови у неё ложились тем же резким росчерком, и когда она упрямилась, подбородок поднимался на ту же ступень. Сходство было такое, что временами он ловил себя на странной мысли: молодая копия уже стоит в зале и ждёт, пока оригинал сойдёт со сцены. Мысль была лишней, и он её гнал. Тёмный взгляд императрицы прошёл по его фигуре сверху вниз и обратно. Искать оружие было незачем, они оба это знали. Это был ритуал. Потом она остановила взгляд на его лице, и Сайлас выдержал его: прямо, спокойно, без суеты. Секунду. Затем, отдавая дань строжайшей субординации, слегка склонил голову. — Приветствую тебя, наставник Сайлас. Она говорила тихо. Каждое слово ложилось в пустой кабинет так отчётливо, будто падало на стальной пол. — Приветствую Ваше Императорское Величество. Она сделала шаг от окна. Тяжёлая имперская ткань прошуршала сухо, как падающее лезвие. Сесть она не предложила, и Сайлас отметил это. Значит, разговор будет коротким. Отметил и то, что за дверью офицер уже ведёт счёт. — Как протекает обучение моих детей, Сайлас? — Она остановилась в трёх шагах, на дистанции, которую при дворе называли доверительной. Доверия в ней не было никакого. — Выполняют ли они всё, что ты на них возлагаешь? Этот вопрос она задавала каждый сезон. Обычно ей полагалось докладывать подробно, с оценками и цифрами, и она слушала внимательно, не перебивая. Сегодня Сайлас ответил коротко. — Наследники овладевают тем оружием и знанием, которые положены им по роду, Ваше Величество. — Ровно, без выражения, как докладывают в штабе. — Кайрен безупречен в стратегии и в работе с клинком. Ксара показывает исключительную выдержку в дипломатических симуляциях, её не сбить ни провокацией, ни усталостью. На последней фразе императрица на полсекунды прикрыла глаза. Не больше. Если бы Сайлас смотрел не на её лицо, а чуть левее, он бы ничего не заметил. — Но, — он выдержал паузу, рассчитанную ровно настолько, чтобы она её услышала, — дисциплина всего лишь каркас. Настоящая проверка ещё впереди, и пройти её им придётся за пределами стен Элиариса. Императрица кивнула. Тяжёлые складки одеяния качнулись вслед за движением, словно занавес перед началом трагедии. — Сайлас, у меня есть для тебя важное распоряжение. На случай, если с нашим домом случится непоправимое. Он нахмурился. Недоверия в этом не было: он быстро перебрал в голове всё, что знал. Ни одной угрозы. Ни тревожного донесения, ни перебоев в связи с дальними гарнизонами, ни даже слуха, а слухи он собирал сам, по привычке, как проверяют замок, который никто не собирается ломать. Дом Астерион стоял крепко. Слово «непоправимое» звучало в этом кабинете почти неприлично. Илария Астерион не говорила о страхах. Вообще мало о чём говорила вслух. За семью замками имперского этикета у неё было закрыто всё, что могло оказаться слабостью, и Сайлас не мог представить, что нужно сделать с человеком, чтобы тот сам заговорил об этом. — Я готов принять приказ, Ваше Императорское Величество. Она подошла ещё на шаг. Совсем чуть-чуть, на ширину ладони, но дистанция изменилась. Что-то на краю зрения замерло: тени слушали. Слушали так, как слушали всё и всегда, и ни одно слово из этой комнаты не должно было выйти за её стены. Сайлас это знал. Лопатки у него всё равно напряглись. — Если произойдёт переворот, вооружённое нападение или любое другое бедствие, которое разрушит этот дворец, — голос оставался тихим, но в нём звенела воля, не рассчитанная на возражения, — первым человеком, которого ты обязан вывезти и спасти любой ценой, должна стать Октавия. Две секунды он ничего не слышал. Лицо не изменилось: наставник Торн не позволял себе такой роскоши. Но глаза поднялись на императрицу и задержались дольше, чем разрешал этикет, и Сайласу пришлось заставить себя опустить их. Октавия. Не наследник. Не Кайрен, у которого клинок сидел в руке лучше, чем у половины гвардии. Не Ксара. Вторая после Леора, прилежная, ровная. Любой военный, получивший такой приказ, первым делом спросил бы про наследника. Протокол эвакуации императорской семьи ставил наследника первым без вариантов, Сайлас знал этот протокол наизусть и сам когда-то помогал его править. Императрица знала его не хуже. Железная выдержка, которой он гордился, дала трещину. Беззвучно. Трещина прошла где-то внутри, а снаружи он остался таким же прямым. — Могу я уточнить, Ваше Императорское Величество? — Слова дались с едва заметным трудом. — Нет. Она ответила сразу. Тем самым голосом, которым отказывала послам, холодным и ровным, не оставляющим щели. — Не можешь. Ни Кайрена, ни Ксару. И не Леора. — Она смотрела ему прямо в лицо, и уголок её рта чуть дёрнулся и тут же вернулся на место. — Октавию. Об этом приказе не должен узнать никто. Даже Император. Сайлас не двигался. Он думал о Тэрране Астерионе. О человеке, который не принял от него отказа и держал в повиновении тысячи людей одним взглядом. Ему приказывали скрыть от этого человека то, чего он сам не понимал. Любой другой приказ можно было нарушить, а потом объясниться. Этот нарушить было нельзя. Если Император когда-нибудь узнает, объясняться будет некому. Спорить он не собирался. Ни как наставник, ни как человек, который слишком хорошо видел, чего ей стоило это сказать. Медленно, с той выверенной точностью, с какой делал всё, он опустил голову. — Приказ принят, Ваше Императорское Величество. О нём не узнает никто. Илария не поблагодарила. Благодарность была бы лишней, и оба это понимали. Она отвернулась к окну, и кончики её пальцев на миг коснулись бронзового стекла, как касаются холодного, чтобы убедиться, что оно настоящее. — Можешь идти, наставник Торн. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал устав, ни на волос ниже. Развернулся. На пороге помедлил долю секунды, не оборачиваясь, и вышел. * * * Офицер у дверей скосил глаза на хронометр. Семь минут. Семь минут это доклад о детях и ничего другого. Он поставил печать и не смотрел на Сайласа, пока тот не прошёл мимо. Галерея вдоль покоев была длинной, с ровными светящимися панелями на стенах. Сайлас шёл по ней и заставлял себя не ускоряться. Навстречу попались двое слуг с подносом и офицер связи; все трое поклонились и посторонились. Он кивнул каждому. Лицо держал так, как держал всегда. Только на повороте к восточной лестнице поймал себя на том, что считает шаги, и бросил. В оружейной он забрал свои вещи. Клинок, стилет, кольцо. Пристегнул клинок и только тогда заметил, что левая ладонь сжата в кулак и пальцы разгибаются не сразу. Потёр её о бедро и пошёл вниз. Нижний тренировочный зал находился двумя пролётами ниже. Занятие с младшими начиналось через час, Сайлас пришёл заранее и тут же пожалел об этом, потому что зал был не пуст. Октавия работала одна. Учебный клинок, связка из семи движений, потом снова с начала. Она не слышала, как он вошёл, или сделала вид, что не слышит. Сайлас остановился у колонны и стал смотреть. Смотрел так, как привык смотреть на любого ученика: на опору, на локти, на то, куда уходит взгляд перед ударом, а не после. Он видел её сотни раз. Теперь пытался увидеть как впервые, как смотрят на чужого человека, про которого только что сказали, что от него зависит судьба дома. Ничего. Правильная стойка. Чуть высокий локоть на третьем движении, который он поправлял ей раз двадцать. Ровное дыхание. Ничего, что объясняло бы, почему императрица пошла против всех протоколов и против собственного мужа. Какого чёрта именно она? Сайлас перебрал возможное. Болезнь: он бы заметил. Скрытый дар: он гонял её по всем допускам, и там было пусто. Угроза, нацеленная именно на неё: тогда императрица назвала бы угрозу. Каждый вариант он отбросил. Оставался Леор. Императрица назвала его вслух, последним, перед тем как исключить. Сайлас привык слушать порядок, в котором люди перечисляют, а не то, что они говорят. Старшего сына Астерионов он учил много лет, мальчишка вырос у него на глазах, и вот ему только что сказали: когда дом рухнет, наследника вывезет кто-то другой. Или никто. Вторую мысль он отбросил сразу. — Мастер? Октавия опустила клинок. Она стояла вполоборота и смотрела на него так, как смотрела её мать: сначала глаза, потом поворот головы. — Вы рано. — Локоть, — сказал Сайлас. Она сжала губы, опустила руку на ладонь ниже и повторила связку. На третьем движении локоть лёг как надо. Октавия тут же искоса глянула на него, проверяя, заметил ли он, и в этом взгляде не было ни капли ученической радости. Только расчёт: не подловили ли её. Сайлас смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. — Ещё раз, — сказал он. * * * Ночью он разобрал клинок на столе в своих комнатах, хотя тот не нуждался в чистке. Каждую деталь протёр, каждую уложил на ткань в порядке разборки. Руки делали своё дело, а в голове крутилось одно и то же. Слова императрицы. Складка у угла рта. «Нет, не можешь». Если сложить всё, что он увидел за семь минут, получалось одно: она не просто боялась. Она знала что-то. Знала настолько твёрдо, что перестала спрашивать, как ей быть, и просто отдала приказ. Он прокручивал разговор раз за разом. Каждое слово, каждый жест, ту плотную тишину у высоких окон. Логика имперских протоколов молчала, а мотивы приказа не давались, в каком бы порядке он их ни раскладывал. Потом он подумал о другом. Если Император узнает, он станет искать, кому сказала императрица и кто согласился. Первым найдёт Сайласа. Следом придут к клану. Сайлас прикинул, сколько людей носит его имя и сколько из них успеют покинуть созвездие. Получилось мало. Он перестал считать. Устав обязывал его подчиняться императрице, и этого хватало, чтобы не искать другого оправдания. Другое у него всё равно было. Он собрал клинок, положил на колени и долго смотрел на дверь. Приказ был ясен. Причина осталась неясной. Он не любил оставлять вопросы без ответа, но этот пришлось оставить. Обещание дано, и остальное придёт само, когда придёт.Следующие недели он возвращался к этому разговору по ночам. Перебирал причины, одну страшнее другой, и ни одна не объясняла, почему не Леор. На следующее утро после аудиенции закрепил за собой место в подземном ангаре, поближе к семейным покоям династии. Шаттл класса «Сокол» числился за ним ещё со службы, и никто не удивился. Он проверил медицинскую капсулу. Заменил рационы. Пачку кофе, купленную в гражданской лавке, спрятал за ящиком с запчастями. А через три месяца хрупкое равновесие рухнуло. Событие, страшное своей неотвратимостью, раскололо галактику, перевернуло судьбы великих Домов и разрушило привычный уклад цивилизованных миров. Те, кто привык править вселенной из золотых цитаделей, ещё не успели осознать масштаба катастрофы. В эту ночь он нёс на руках наследную принцессу второго порядка дома Астерион через горящий ангар, и ответа у него так и не было. ---------- Глава 21 Настоящее время. Планета Ноктариум. Два месяца прошли в одном ритме. Подъём до рассвета, бег, трёпка от стаи, два-три часа с Ашкаром, озеро, диван, сон без сновидений. Октавия давно перестала считать дни и считала синяки. К концу второго месяца их стало меньше, чем в начале первого, и она записала это в видеодневник как научный факт. Крон и Багра по-прежнему фыркали ей вслед, но без прежнего азарта. На пакости не оставалось сил, их самих трепали каждое утро, и трепали охотно. Успокоились они ровно настолько, насколько вообще способны успокоиться подростки рядом с тем, кого велено терпеть. Теперь Ашкар гонял всех троих в связке. Бежать втроём, прикрывать друг друга на спусках, не мешать в прыжках. Оказалось, что Багра с Кроном вместе работают лучше, чем порознь, и что Октавия, влившись в их ритм, перестаёт тормозить остальных. Она не ждала от себя такого и старалась не радоваться вслух, чтобы не сглазить. Других щенков на занятия Ашкар не приводил. Где их учили, Октавия не знала и узнавать не рвалась. Будь на склоне весь выводок, её бы просто затоптали. Дважды они ходили на настоящую охоту. Первая вышла скучной, про вторую Октавия потом вспоминала долго. * * * Дичь выбирал Ашкар. Пятеро. Октавия окрестила их тощаками, и название прилипло сразу. Длинные, поджарые, ей по пояс в холке, на тонких ногах с лишним суставом, отчего они ходили будто на ходулях. Шкура гладкая, бурая, в мелкой серой чешуе. Морда плоская, глаза две пары: верхние смотрят вперёд, нижние, крохотные, по бокам. Когти серповидные, и на кончиках у каждого желтела плёнка, которая на воздухе сохла корочкой. Яд. Сильными они не были. Один на её глазах споткнулся о камень и неуклюже завалился на бок. Зато бегали быстро, прыгали выше, чем она ожидала, и упорно не хотели драться, пока их не прижмёшь. Уходили, возвращались с другой стороны, цокали когтями по камню и пробовали, где слабее. Для молодняка лучше не придумаешь. Бесили при этом идеально. Стая смотрела с гребня и не шевелилась. Ашкар лежал впереди остальных, положив морду на лапы, как зритель на скучной пьесе, и только уши у него ходили туда-сюда. Трое против пятерых. Октавия шла по ветру, Клык в правой руке, два метательных ножа за поясом. Крон и Багра расходились по флангам, не оглядываясь друг на друга. За два месяца они научились чувствовать соседа спиной. Первый тощак вышел на неё сам, слева, низко, на полусогнутых. Она его не ждала. Шаг вправо, разворот на пятке, корпус вниз. Когти прошли над плечом с сухим свистом. Клык снизу вверх, под нижнюю челюсть, в шею. Хруст. Тощак дёрнулся раз, другой и осел. Октавия выдернула лезвие и посмотрела на тушу. Сердце за всё это время ударило четыре раза. Она посчитала. Второй не стал дожидаться, пока она обернётся. Она услышала цокот когтей за спиной, развернулась и опоздала. Он уже был в воздухе, когти нацелены под рёбра. Холод хлынул от живота к бёдрам. Она ничего не решала. Левый бок от рёбер до бедра пошёл тьмой, густым чёрным дымом, и когти прошли сквозь пустоту. Тощак вылетел по инерции, не успев понять, что поймал, и оказался прямо под лезвием. Клык шёл так, будто там не было шеи. Голова упала раньше, чем туловище. Октавия шагнула назад. Бок собрался обратно: кожа, ткань, рёбра, всё на месте. Под рёбрами осталась пустота и холод, а в животе сухой, царапающий голод, как после трёх суток без еды. Справа взвизгнула Багра. * * * Трое тощаков, двое подростков. Багра работала прыжками. Взлетала выше, чем должна была бы при её весе, падала сверху и уходила раньше, чем успевали ответить. Крон держался ближе к земле и рвал ноги. Выходило грязно и шумно, но работало. Октавия видела всё это боковым зрением, пока доставала нож из-за пояса. Крон не успел. Тощак с жёлтой плёнкой на когтях был уже в воздухе, лапа шла по дуге, прямо в бок, туда, где у молодого кхарга шкура ещё не нарастила взрослую броню. Крон смотрел на другого. Он не видел. Октавия не подумала. Клык ушёл из руки раньше, чем она назвала это решением. Лезвие провернулось в воздухе один раз и снесло лапу тощака у самого плеча. Лапа упала в пепел, когти чиркнули по камню, оставив жёлтую борозду. Крон дёрнулся, развернулся, увидел обрубок и ту пасть, что была на расстоянии вдоха от его рёбер. Он вцепился тощаку в горло. Клыки вошли глубоко, и по ним пошёл яд. Тощак упал, как подрезанный. Крон разжал челюсти и сплюнул, брезгливо морщась, скребя мордой по песку. Багра тем временем добила двух оставшихся. Одного в прыжке, второго, пока тот ещё пытался её сбросить. Тишина стояла короткая. — Ну конечно, — сказала Октавия, ни к кому не обращаясь. — Никакой благодарности. Крон отвернулся. Спасибо от него она получила бы не раньше, чем дождь в этой долине. * * * Ужин им выдали по заслугам. Стая спустилась с гребня молча, остальных тощаков унесли без суеты. Ашкар подошёл к ним с тремя тушами сразу, подцепил первую за загривок и швырнул Октавии под ноги, как швыряют подачку. Две других полетели к Крону и Багре. Крону досталась та, у которой не хватало лапы. Лапу Октавия подобрала сама. Взяла за мохнатое запястье, подальше от когтей, и, не раздумывая, шлёпнула ею Крона по морде. Сверху вниз, с оттяжкой. На чёрной коже остался кровавый мазок от виска до носа. Они с Багрой переглянулись на долю секунды. Крон зашипел так, будто она подала ему ужин. — Шиииии, — оскалился он. — Чего «ши»? — Октавия кивнула в сторону Ашкара с самым невинным лицом. — Шипи вон на вожака. Крон не дурак. На того, кто может покусать, не шипят. Он закрыл пасть и принялся за свою тушу с видом оскорблённого достоинства. Октавия подхватила свою добычу за заднюю ногу и повернулась к шаттлу. Горелка, сковорода, пара специй из аварийного шкафа. Нормальный человеческий ужин. Ашкар зарычал. Она остановилась и нахмурилась. В голову тут же пришла картинка: она сама, по локоть в внутренностях, и ест их сырыми, ещё тёплыми. ---------- Глава 22 После той ночи с печенью Октавия перестала спорить с тренировками. Ашкар ничего не объяснял, и объяснять было нечего. Она видела, что лежит на дне той трещины, и бегала теперь без «может, завтра», падала без «это нечестно» и вставала раньше, чем Багра успевала ткнуть её носом. Крон заметил перемену по-своему: стал нападать на неё реже, зато злее. Видимо, это у него считалось комплиментом. Через несколько дней Ашкар показал ей новое. Образ пришёл вечером, пока она растирала икры на пороге шаттла. Круг из кхарг-щенков на закате. Они сидели неподвижно, прикрыв глаза, и тьма подползала к их лапам медленно и спокойно, как вода к берегу. Никто из малышей её не хватал и не тянулся навстречу. Позади каждого стоял взрослый и следил, чтобы тот не ёрзал. Потом картинка сменилась, и в кругу сидела она. Смысл Октавия разобрала без труда. Силой тьму не возьмёшь. Её впускают: долго тренируются, открывают голову, расслабляются и принимают, не мешая. Кхарги учатся этому с рождения, поэтому для них она так же естественна, как дыхание. Октавии предстояло наверстать то, на что у них уходили годы. Загвоздка была в том, что всю её жизнь учили обратному. Держать спину, держать лицо, держать дыхание на четыре счёта. Придворная выучка требовала держать всё. А тут предлагали расслабиться. * * * Устроились они у жилы. Багровая прожилка в камне, толщиной в палец, давала не меньше тепла, чем хороший костёр, и вся компания без уговора расселась вокруг неё кольцом. Ашкар напротив Октавии. Крон и Багра по бокам. Трое взрослых чуть дальше, на границе света. Пепел под ладонями был тёплым, равнина молчала, над далёкой горой лениво тлела красная нитка дыма. Вечер как вечер. Октавия сидела, скрестив ноги, и старалась ни о чём не думать. Получалось плохо. Она по привычке считала вдохи, четыре на задержку, шесть на выдох, и каждый раз ловила себя на том, что опять держит спину. Расслабляла плечи. Через минуту затекали колени. Через две земля под ней начинала ровно, глухо толкаться, и толчок этот оказывался таким убаюкивающим, что подбородок дважды падал ей на грудь. На второй раз в бок ткнулся холодный нос. — Я не сплю, — сказала Октавия. — Я открываю сознание. Багра фыркнула. Крон с видимым удовольствием отвернулся, чтобы не смеяться ей в лицо. Ашкар сидел неподвижно, с закрытыми глазами, и по нему нельзя было понять, медитирует он или дремлет. Раз голова упорно отказывалась пустеть, Октавия заполнила её тем, что было перед глазами. Она знала троих взрослых по запаху, по походке и по тому, как каждый из них умел её валить, но разглядывала их так внимательно впервые. Левый был самым широким. Короткая толстая шея, грудь как колода, шипы вдоль хребта короче и тупее, чем у остальных, а посередине ряда одного не хватало, обломанного давно и начисто. От уха до челюсти тянулся рваный шрам. Октавия смотрела на него и была почти уверена, что уже видела этот шрам раньше, в самом первом видении с пещерой. Лежал он развалившись, занимая места вдвое больше нужного, и на любой шорох в темноте поворачивал голову первым. С низким рыком в груди, который не прекращался, пока шорох не затихал. Это он на первой охоте с разбега впечатал тварь в скалу. Правый держался чуть позади остальных и почти не шевелился. Тёмный даже по меркам кхаргов: кожа у него не блестела на багровом свету, а глотала его, и дымка вокруг лап лежала плотнее, чем у других. Сидел он прямо, как сидят караульные, и всегда так, чтобы его грудь оказывалась между Ашкаром и открытой стороной равнины. Октавия ни разу не видела, чтобы он лёг раньше вожака. Это он тогда обошёл свою тварь по дуге и загнал её спиной к валуну. Третий был поджарый, длинноногий и весь на нервах. Уши у него жили отдельно от головы: ходили туда-сюда, ловили шорохи, разворачивались на любой треск. Шипы длиннее, острее и на кончиках блестели ярче. Из троих он один издавал звуки без причины. В горле у него постоянно что-то перекатывалось, низкое, дрожащее, словно он репетировал рык и всё никак не оставался доволен. Он подрезал сухожилие прыжком сбоку, коротко и точно. Надо же, подумала Октавия. Столько времени рядом, а я их как следует и не рассматривала. Ашкар по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Она вдруг услышала собственный голос: — Ашкар. А ты ещё кого-нибудь обучал? Таких, как я. Он не сразу ответил. Потом медленно повёл головой, влево-вправо. Нет. — А люди на этой планете были? Кроме меня? Ашкар открыл глаза и посмотрел на неё. Долго, без образов, без звука. Передняя лапа, лежавшая на пепле, чуть подтянулась к груди. Октавия моргнула. На месте, где он сидел его уже небыло. — Да чтоб тебя! — прошипела она, и обиды в голосе оказалось больше, чем злости. Пепел, который он оставил после себя, ещё секунду держал вмятину его лап и оседал. Она обвела взглядом оставшихся. Крон и Багра смотрели на неё с одинаково невинными мордами. Трое взрослых изучали каждый свою точку на горизонте. Правый в частности нашёл что-то крайне занятное в небе. — Ну конечно, — сказала Октавия. — Вы мне ничего не покажете. Да и не сможете, наверное. А ваш вожак, между прочим, трус. Каждый раз одно и то же: спросишь, и его нет. Всё. — Она хлопнула ладонями по коленям. — Раз никто ничего не рассказывает, буду думать над вашими именами. И ткнула пальцем в троицу. Тишина на поляне сменила сорт. Три головы повернулись к ней одновременно. Если у кхаргов бывает на мордах выражение «я надеялся, что она забыла», то оно было здесь у всех троих. Обещание она дала у реки, вытирая песок с лица, несколько месяцев назад. Завтра придумаю имена и вам. Завтра так и не наступило. До сегодняшнего вечера. Крон поднял голову с лап. Багра приподнялась на передние. Оба смотрели на троицу с такой радостью, что Октавия невольно вспомнила, откуда она взялась. Когда она давала имена им самим, эти трое сидели на гребне и ухмылялись так, что Ашкару пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя. Теперь гребень был свободен. * * * Справедливость на Ноктариуме восстанавливалась быстро. На этот раз даже без печёнки в лицо. Октавия придвинулась ближе к жиле, потёрла ладони, достала из рюкзака фляжку с чаем и сделала глоток, чтобы показать, что торопиться не собирается. Троица наблюдала за фляжкой с настороженным отвращением. Третий сморщил нос так, будто ему поднесли ядовитую жижу. — Начнём с самого симпатичного, — сказала она. — Ты. Широкий. Левый поднял голову. Рык в груди стал чуть громче. — Бык. Рык стал низким и долгим. Октавия поморщилась. — Ладно, не Бык. Бугай? Он отвернул морду. — Таран. Тут он повернул морду обратно и посмотрел на неё взглядом, в котором не было ни единой мысли, и только это сообщило ей всё, что нужно. — Кабан. — Гррх, — сказал он. Это было не слово и не угроза, просто звук, вырвавшийся из самой глубины грудной клетки. Октавия замерла, потом повторила его, чуть растянув: — Гррх. Гарх? Крон в стороне громко засопел, подавляя что-то подозрительно похожее на хохот. Левый молчал. Уши, до этого прижатые к черепу, медленно поднялись. Он смотрел на неё долго, потом опустил подбородок. Один раз. Тяжело. — Гарх, — повторила Октавия. — Годится. Следующий. Правый сидел прямо, как стена, и не шевелился. Октавия оглядела его с головы до хвоста, прикидывая вслух. — Лорд Эдмунд. Ни движения. — Пармен. Он посмотрел на неё. Тёмный, тяжёлый, с той самой долготерпеливой серьёзностью, с какой смотрел на неё наставник Пармен, когда она в который раз путала порядок обращения к послам. Октавия сглотнула. — Нет, — тут же сказала она. — Одного Пармена мне в жизни хватило. Багра уткнулась мордой в лапы. Плечи у неё мелко затряслись. — Стена. Камень. Пограничник. — Она бормотала всё быстрее и сама слышала, что мимо. Он не шелохнулся ни на одно из слов, и это было похоже на то, как стоит межевой камень, пока вокруг гуляет ветер. Она замолчала. — Дорн. Правый моргнул. Медленно. Один раз. — Дорн, — с облегчением сказала Октавия. — Вот и славно. Хоть один нормальный. Остался третий. Он давно сидел с видом существа, которое надеется, что очередь до него не дойдёт, и по ушам, ходившим туда-сюда, это было видно особенно хорошо. — Шустрик. Он закатил глаза. У кхаргов нет белков, и закатывать, строго говоря, нечем, но он справился. Голова откинулась назад, веки опустились и поднялись, и за этим движением стояло столько усталого презрения, что Октавия чуть не поперхнулась чаем. — Прыгун. Ещё один взгляд в небо. — Скакун. Попрыгунчик. Ножичек. На «Ножичке» горловое перекатывание стало громче, и в нём появилась низкая, вибрирующая «р». Октавия прислушалась. Попробовала сама, прижимая язык к нёбу. — Ррр… Рекхар? Он замолчал на полузвуке. Уши встали торчком. Секунду он смотрел на неё, будто проверял, не издевается ли она, а потом тихо, с оттенком недовольства, будто признавая, что имя ему, к сожалению, подходит, рыкнул то же самое в ответ: «Рррекхар». — Вот так, — сказала Октавия. — Всё. Она откинулась назад на ладони и обвела взглядом готовую компанию. Гарх лежал, как лежал, только теперь с таким видом, будто это имя он заслужил давно. Дорн сидел прямо и бровью не вёл, но чуть-чуть, на волос, приподнял грудь. Рекхар отвернулся, всё ещё изображая страдание, а горловое урчание теперь звучало почти довольно. — Жаль, вожак сбежал, — сказала Октавия. — Ему бы тоже не помешало услышать, как это делается. Крон и Багра переглянулись и разом повернулись к ней. На мордах у обоих читалось что-то вроде: а теперь, может, и нас ещё разок переименуем? — А вы чего довольные? — Октавия прищурилась. — Хотите чаю? Подростки притихли синхронно. * * * Допивала чай она уже молча. Жила в камне остывала медленно, и с каждой минутой красный цвет в ней темнел, пока не стал тем самым тёплым, глухим оттенком, каким тлеют угли в очаге, если их не ворошить. Октавия сидела, поджав ноги, и слушала, как земля под ней толкается, ровно, терпеливо, как в первую ночь на этой равнине. Теперь это не раздражало. Гарх первым поднялся и ушёл в тень, не оглядываясь. Рекхар подошёл к Багре и Крону, коснулся одного передней лапой, другого — хвостом и вместе с молодняком скользнул следом, издав короткий рык, который, судя по интонации, означал что-то вроде: «Ладно, спокойной ночи». Дорн остался последним. Он встал, не торопясь, и у самой границы света повернул голову. Посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлый и очень спокойный, и Октавии на секунду показалось, что он хотел бы ответить на её вопрос. Потом тень закрыла его целиком. ---------- Глава 23 Три километра перестали быть поводом для разговоров на второй месяц. Октавия проходила их по утрам, пока жара не набрала силу, и на старте уже не прикидывала, хватит ли дыхания. Хватало. Вопрос был в другом: откуда на этот раз. Трассу выбирала не она. Вчера это был гребень над старым лавовым полем, где вулканическое стекло крошилось под подошвами с таким звоном, что слышно было, наверное, на другом краю равнины. Позавчера — сухое русло между двумя стенами пористого камня, куда ветер сгонял пепел, как воду в слив. Сегодня Ашкар привёл её на север, к плоскому серому полю с пылью такой мелкой, что нога уходила в неё по щиколотку. Начало никто не обозначал. Октавия узнавала его по тому, что стая ложилась на землю и смотрела, как она уходит. Правило умещалось в одну фразу: пока она бежит эти три километра, любой кхарг может выйти из тени, из-за камня или прямо из пепла, и тогда бег заканчивается, а начинается всё остальное. В первую неделю она считала нападающих по пальцам одной руки. К концу месяца пальцы кончились. Слово «стая» давно не означало пятерых знакомых зверей: приходили все, до последнего, и приходили не по обязанности. Они развлекались. Она поняла это давно. Кхарги смеялись сухо, короткими лающими выдохами через нос, и при этом щёлкали челюстями, словно пересчитывали зубы. Сначала Октавия приняла этот звук за кашель. Потом увидела, как кхарг, только что вдавивший её лицом в пепел, отошёл на три шага, сел и затрясся всем телом, а двое других ткнулись мордами ему в бок, и поняла, что это называется весельем. Потрепать человека, дать ему подняться, потрепать снова, а потом всей компанией обсудить, как он падал. Ругалась Октавия на них по-имперски, по-дворцовому и, когда запас кончался, просто звуками, и по тому, как стая оживлялась на каждый новый оттенок, догадалась, что ругань тут считают частью программы. Отгрызать ей руки и ноги никто не собирался. Её хватали за предплечье, сбивали с ног, волокли по пеплу за щиколотку, прижимали лапой к земле и держали, пока она не переставала дёргаться. Челюсти смыкались ровно настолько, чтобы кожа осталась целой, а кость запомнила, что у зубов есть запас. Ашкар наблюдал со стороны. Пока игра шла по правилам, он не вмешивался, а когда кто-нибудь забывал, где проходит граница, вмешивался один раз, и этого хватало. Наказания за проигрыш отменили давно, и Октавия до сих пор не знала, кого за это благодарить. На всякий случай благодарила Ашкара. В первую неделю она ругала эти три километра последними словами и была уверена, что её просто мучают. К середине месяца заметила, что видит то, чего раньше не видела. Ветер: с какой стороны он несёт запах и в какой момент вдруг стихает. Пепел: где он лежит ровно, а где подозрительно ровно. Звук: что шуршит само, а что шуршит, потому что под ним кто-то дышит. Кхарги тоже оказались не одинаковыми, как не бывают одинаковыми люди за столом, если к ним приглядеться. Один любил выскакивать из-за валунов и почти не промахивался. Другой подсекал на бегу, дёргая зубами за пятку. Двое охотились парой: один гнал, второй ждал в конце. У Гарха был свой стиль: он никогда не нападал первым, зато всегда оказывался рядом, когда она падала, и придавливал её лапой, пока не подбегали остальные. Работали они слаженно, как отряд, прошедший одну выучку, и Октавия, которой по рождению полагалось разбираться в тактике, с досадой признавала, что многому у них научилась. Иерархию стаи она изучала так же, как когда-то придворные ритуалы: по тому, кто кому уступает дорогу на узкой тропе, кто ест первым, кто отводит взгляд. Титулов тут не было и приказов тоже, место определялось силой и заслугами перед стаей. Ашкар стоял над всеми, но ни разу не доказывал этого при ней, и в этом было что-то знакомое: так держатся те, кому власть давно перестала быть новинкой. Рослый с обломанным шипом Гарх уступал ему всегда и безропотно. Рекхар уступал, стиснув зубы. Крон и Багра уступали всем. Октавия в этой системе не значилась. Её не вносили ни в один из рядов. Был день на пятой неделе тренировок, который она вспоминала с обидой и с уважением. Гарх подкараулил её у русла, сбил с ног и, вместо того чтобы навалиться, перекинул через спину и прыгнул в расщелину, прихватив с собой. Падение оказалось недолгим, метров пять, но Октавия успела испытать в это время всё, от возмущения до готовности умереть. Приземлились на выступ. Гарх стряхнул её, сел и посмотрел сверху вниз с видом существа, ожидающего аплодисментов. Октавия сплюнула пепел, поднялась и, не говоря ни слова, высыпала ему в ухо полную горсть мелкой пыли. Он чихал минуты три. Ашкар наблюдал с края расщелины, а когда они, поцарапанные и серые от пыли, выбрались наверх, подошёл к Гарху и очень внимательно его обнюхал, выискивая настоящие повреждения. Не нашёл. На Гарха это почему-то подействовало сильнее, чем на саму Октавию. С тех пор он стал оставлять у люка шаттла обглоданные кости. Что это означает, подарок или предупреждение, она не знала. Кости убирала. Единственный раз, когда она добежала до конца трассы нетронутой, стая встретила её у финиша ровной шеренгой и молча. Октавия остановилась, согнувшись пополам, с горящими лёгкими, и ждала, что сейчас что-нибудь произойдёт: нападут, зарычат, хотя бы фыркнут. Не произошло ничего. Кхарги смотрели на неё долгим, ничего не выражающим взглядом, каким смотрят на хорошо выученный урок. Назавтра нападающих было вдвое больше. Вывод она сделала без удовольствия: выигрыш в этой игре наказывается усложнением. Раз в несколько дней трассу переносили на сумерки. Тогда стая переставала быть тенью на камне и превращалась в тьму, которая двигается сама по себе. Октавия бежала, и вокруг неё, одна за другой, волнами, проступали из темноты крошечные светящиеся точки: глаза-пузырьки на спинах мелких существ, которые разбегались из-под ног и гасли по мере того, как она проносилась мимо. Земля под подошвами пульсировала в ритме дыхания, и в какой-то момент она перестала различать, чьё это дыхание, её или стаи. Ночью кхарги не прятались. Они просто присутствовали, и узнавала она их по тому, как менялся воздух в нескольких шагах от лица. В такие вечера она возвращалась к шаттлу с ощущением, что бежала по чьей-то спине. Просыпалась она теперь сама, за несколько минут до того, как небо над равниной начинало светлеть с краю. Шаттл за месяц изменился. Пепел въелся в обшивку с внешней стороны, и в царапинах и вмятинах на борту ей виделась уже не катастрофа, а чьё-то долгое пребывание в этом месте. Внутри всё осталось на своих местах: диван с продавленной спинкой, панель связи, на которую она каждый вечер смотрела по привычке, аварийный шкаф, где рационы «Скитен» таяли с неторопливой неизбежностью. Октавия садилась, разминала плечо и шла в санитарный отсек, к тому самому зеркалу, в которое смотрела в первый день. Отражение менялось медленно, поэтому перемены удавалось заметить только с перерывом в несколько дней. Лицо стало острее: скулы выступили, щёки втянулись, и синяки, давно сошедшие, оставили после себя жёсткость, которой раньше не было. Волосы, которые она по привычке заплетала в тугую косу, выгорели и стали почти пепельными, а у корней светлели ещё сильнее. Глаза остались прежними, светлыми и холодными, но теперь Октавия ловила в них то, чего не замечала раньше: зрачок быстро сжимался на свету и медленно расширялся в полутьме. Она подмигнула отражению. Оно, как всегда, отнеслось к этому без юмора. Ашкар ждал как всегда снаружи и лежал поперёк трапа, так что через него нельзя было переступить, не задев. Октавия перешагнула, он поднял голову и посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом без белков и зрачков. — Доброе утро, — сказала она. Он не ответил. Он вообще не отвечал на утренние приветствия, но каждый раз смотрел так, будто запоминал. Сегодня, как всегда, спина гудела, ладони были стёрты до красного, в боку при глубоком вдохе что-то натянуто звенело. Под ссадинами кожа успела затянуться за ночь, и Октавия давно не спрашивала себя, как это получается. Она ещё раз выпила воды, затянула потуже ремешок на запястье и пошла за Ашкаром на север, а стая шла следом, не торопясь, растягиваясь по камням длинной тёмной цепью. Старт находился на северной окраине, там, где каменистая почва обрывалась и начиналось серое поле. Стая улеглась широкой подковой, лениво, с видом зрителей, которым заплатили за билет. Гарх зевнул так, что показались все зубы, и Октавия, разминая плечи, отметила, что не хочет знать, сколько их у него на самом деле. Рекхар и Дорн толкались мордами, делая вид, что не смотрят ей в спину. Крона и Багры среди лежащих не было. Ашкар остался на уступе. Знака он никогда не подавал: она просто в какой-то момент перестала чувствовать, что на неё смотрят, и поняла, что время вышло. Октавия встряхнула руки, глубоко вдохнула, задержала дыхание и побежала. Первый километр этой трассы всегда был подарком. Октавия знала об этом и всё равно каждое утро отдавалась ему целиком: ровный бег, мягкий пепел, дыхание на четыре шага вдох и на шесть выдох, по схеме, которую когда-то вычитал в военном протоколе Джелион. Справа, в нескольких сотнях метров, ползла лава, и последние недели Октавия замечала, что багровые жилы на её поверхности вспыхивают ярче, когда она набирает скорость, словно кто-то считает её шаги. Она не знала, нравится ей это или нет. Но от этого становилось теплее. Впереди тянулся ряд чёрных скал, и каждая из них могла оказаться кхаргом или всё же остаться скалой. Прямо она на них давно не смотрела. Пока смотришь в упор, видишь только то, что тебе хотят показать. Краем глаза, на самой границе зрения, неживое лежит иначе: оно не дышит и не ждёт. Первого она встретила на втором километре. Бежала, считала шаги и в какой-то момент заметила, что пепел перестал шуршать. Ветер никуда не делся, она чувствовала его на мокрой шее, но звук будто срезали ножом. Остались только её дыхание и сердцебиение, а поверх них навалилась тишина, плотная, как вода на глубине. Ноктариум всегда так делал перед нападением: прятал шум и слушал, чем всё кончится. Темп она не сбавила. Сбавить означило показать, что поняла, а кхаргом нравилось, когда она понимала слишком поздно. Правое ухо ловило пустоту, левое — сухой короткий звук: коготь по камню. Раз, два, пауза, раз. Так они переговаривались, когда охотились парой, и в первый месяц она принимала этот стук за случайный. Звук шёл слева, а значит, справа уже ждал второй. Она рванула влево, прямо на стук, и в последний момент ушла вниз, подставив плечо и перекатившись через спину. Так падать её учили телохранители матери, на упругих матах дворцового зала. Здесь маты заменял пепел, а наставники были злее. Первый кхарг пролетел над ней, не успев перестроить прыжок, и когти располосовали воздух в ладони от её лица. Второй, карауливший справа, вылетел туда, где она должна была оказаться, и на полвздоха замешкался. Ей этого хватило. Метров через двадцать поле перед ней приподнялось, как человек, опирающийся на локоть, и из пепла показалась третья голова. Его она не ждала. Он пролежал под пылью минут десять, дожидаясь, пока над ним пройдёт чья-нибудь нога, и честно выиграл. Октавия врезалась в него грудью, перелетела через длинную шею и упала на спину так, что воздух вышел из лёгких весь, без остатка. Кхарг навалился сверху. Челюсти сомкнулись на правом предплечье и пошли из стороны в сторону, мотая её по пеплу, как тряпку, которую никак не удаётся вытрясти до конца. «Принцесса сохраняет достоинство в любых обстоятельствах». Октавия выплюнула пепел вместе с остатками этого достоинства. «Хорошо, что не за голову», — успела подумать она, и тут зубы нажали сильнее, чем следовало, и шутки кончились. Блять. Свободной рукой она нашарила мягкое место под челюстным суставом, то самое, которое на третьей неделе показал ей на себе Ашкар, терпеливо подставив голову, и ударила локтем, вложив всё, что осталось от дыхания. Гарх дёрнулся, разжал пасть и чихнул. Это было почти оскорбительно. Она откатилась и поднялась, не оглядываясь. Рукав на правом предплечье намок, и под тканью поднялась тёмная дымка, тонкая, как дыхание на холодном стекле. К тому времени, как Октавия отсчитала сотню шагов, ссадины стянулись, и осталась только тупая ломота в кости. Позади три тени, не торопясь, сомкнулись в одну линию и пошли за ней, а Ашкар на дальнем уступе лёг, положив морду на лапы. Остаток трассы она пробежала без помех, и это было плохим знаком. Она сбавила шаг и прислушалась. Ни стука, ни шороха, только ветер и собственное дыхание. Тишина без нападений на Ноктариуме означала одно: готовится что-то серьёзное. Октавия вытерла о штанину ладони, вспотевшие настолько, что почти перестали быть руками, и побежала быстрее. Если уж идти в ловушку, то на собственных ногах и с набранным разгоном. К концу трассы свет изменился. Солнце поднялось над горами, и серая равнина вспыхнула от края до края тусклым блеском, словно её отполировали. Поле не было ровным: оно ходило мелкими волнами под ветром, и под каждой волной скрывалось что-то своё. Пепел шептал под ботинками, повторяя за ней каждый шаг с небольшим опозданием, будто поле училось её походке. На краю серого поля, там, где оно уходило в широкую пологую низину, она увидела Крона и Багру. Они бежали ей навстречу, вернее, от кого-то: три чёрных тела уже дышали им в спины и с каждым прыжком становились ближе. Ещё месяц назад эти двое проходили мимо Октавии, как мимо камня, о который удобно чесать бок, и пакостили по мелочи: роняли её воду, сбивали с шага, плевали пеплом в лицо. Сегодня им было не до пакостей. Стая играла в эту игру и с ними, причём без поблажек, и по тому, как тяжело ходили их бока, Октавия поняла, что для них утро началось гораздо раньше, чем для неё. Низина оказалась ловушкой, и устроена она была хорошо. Октавия поняла это за секунду до того, как стая показалась целиком. Серый пепел на склонах зашевелился, и из него начали подниматься тёмные фигуры, по одной, волнами, одна за другой, смыкая широкую дугу. Дуга была почти замкнута. Почти: в одном месте, прямо по курсу Крона и Багры, остался просвет. Узкий, манящий, и вбежать в него хотелось со всей скорости, потому что за ним не было ни одной тени. Октавия смотрела не на просвет. Она смотрела на землю, в которую он вёл. Пепел там лежал светлее, чем вокруг, а воздух над ним еле заметно дрожал, как дрожит над кружкой с кипятком. Под этим слоем был разлом, из которого тянуло жаром и серой, а пепел держался сверху только потому, что на него ещё никто не наступил. Ашкар показывал ей такие места на прошлой неделе, три раза, с трёх сторон. И вдруг она поняла, что дуга строилась не против неё. Против неё хватило бы одной тени и одного прыжка. Просвет, жар под пеплом, расчёт на то, что бегущий выберет пустоту. Всё это было уроком, и сдавать его предстояло Крону и Багре. Она оказалась в этой схеме случайным зрителем. Крон и Багра её не видели. Они бежали в просвет, как бежит любое живое существо, за которым гонятся, и до разлома им оставалось метров сорок. Октавия закричала раньше, чем сообразила, что они не понимают ни слова. Тогда она сделала единственное, что осталось: сменила курс и врезалась плечом Багре в бок. Щёлкнули зубы у самого её горла. Рывок отшвырнул бы её, как назойливое насекомое, но пепел там, куда целил прыжок, просел. Тихо, без звука, ровной воронкой. Из воронки вырвался столб раскалённого пара, ударил вверх и рассыпался серой моросью, а Крон и Багра застыли на краю, с опалённой шерстью на загривках, и по очереди посмотрели на трещину, потом на неё, потом снова на трещину. Кхарги плохо умеют благодарить. Они просто опустили головы и больше не пытались её укусить. По меркам этого утра это считалось объятием. Остального времени на размышления им не дали. Дуга замкнулась. Сверху стая, сзади трещина, и Крон, который наконец понял, что гонят их вовсе не к выходу, развернулся боком и встал, подставив плечо. Багра встала с другой стороны, и Октавия оказалась между ними, зажатая их горячими боками, с чужим дыханием в обоих ушах. Втроём они напоминали одного длинного низкого зверя со слишком большим количеством ног. Стая остановилась. Кто-то из дальних кхаргов коротко закашлял, и этот кашель покатился по дуге от одного к другому. Договариваться пришлось руками. Октавия положила ладонь Крону на плечо и надавила вниз, туда, где мышцы собирались узлом, и он, к её удивлению, опустил голову на ту же высоту. Потом показала двумя пальцами на дальний край дуги, где один из кхаргов стоял чуть в стороне и явно думал о чём-то своём. Крон и Багра проследили за её рукой и чуть заметно перенесли вес. Они не кивнули. Кхарги не кивают. Но в следующие секунды всё происходило так, будто они обо всём договорились давно. Прежде чем двинулся Гарх, стая прислала разведку: двух быстрых, из тех, что подсекают на бегу. Они вылетели с флангов, низко, почти по земле, и сомкнулись вилкой. Первого принял на плечо Крон, жёстко, лоб в лоб, и от удара по пеплу пошла волна. Второй скользнул к ногам Багры, но Октавия, не думая, наступила ему на лапу и всем весом вдавила в землю. Секунды хватило: быстрый улетел в сторону коротким ударом плеча. Обе тени откатились, встряхнулись и отошли, а по дуге прошёл довольный кашель. Проверка пройдена. Первым пошёл Гарх. Он шёл не торопясь, переставляя лапы, как идёт тот, кто знает, что бы ты ни сделал, он уже знает об этом. Октавия видела, как дрогнула мышца на плече у Крона. Она не умела говорить на их языке, но слово «сейчас» понимают все, и когда Гарх присел для прыжка, она уже падала вперёд, под него, а Крон и Багра рванулись в стороны, каждый в свою. Гарх выбрал одного из них. Это была его ошибка: он ждал, что человек останется в середине. Октавия проскользила на животе под его грудью, перевернулась и ударила снизу вверх ребром ладони в горло, туда, где кожа у основания шеи тоньше и чуть светлее. Гарх подавился воздухом. Прыжок, который должен был размазать Крона по пеплу, превратился в неуклюжий кувырок, и огромный грозный кхарг остался лежать на боку, хрипя под сухой смех всей стаи. Смеялись над ним. Октавии хватило ума понять, что хохот вполне может обернуться против неё. Смеялись они недолго. Гарх встал, обиженно мотнув головой, и следующие секунды превратились в переполох, где нельзя было разобрать, чья лапа где. Октавию придавили к земле, потом выдернули из-под груды тел за щиколотку и поволокли по пеплу. Не туда, где только что просела воронка, но очень близко от неё. Пар бил в лицо, ресницы опалялись медлено. Разлом дышал: втягивал воздух, потом выдыхал жаром, раз в три вдоха, и каждый выдох был горячее предыдущего. Гарх, видимо, считал, что шутку надо возвращать с процентами. Она вцепилась пальцами в пепел, пепел вытек между ними, и до края трещины осталось метра три. Звук раздался сверху. Не рык и не вой, а один короткий низкий выдох, из тех, что слышишь не ухом, а грудной клеткой. Гарх остановился так резко, что Октавию по инерции протащило ещё на полметра и бросило на спину. Он выпустил её щиколотку, повернул голову к каменному уступу над низиной и сел, глядя в совершенно другую сторону с видом существа, которое всю жизнь прожило мирно и никого не трогало. Стая захохотала снова, на этот раз над ним. На краю уступа стоял Ашкар. Багровый свет неба обводил его силуэт, длинную морду и ряд коротких шипов вдоль хребта, и он не шевелился. Октавия лежала на спине и смотрела на него снизу вверх. Пар из разлома оседал ей на лицо влажной серой пылью. Вот она, граница, подумала Октавия. Проходит в трёх метрах от края, и проводит её один зверь. Она думала об этом не в первый раз. Ашкар ни разу не остановил игру раньше времени и ни разу не опоздал. Он знал её предел лучше, чем она сама, и вмешивался за секунду до того, как предел становился реальностью. Октавии это одновременно нравилось и нет: так не охраняют добычу, и так не охраняют чужого. Перед уходом каждый кхарг, проходя мимо, задевал её плечом или бросал короткий взгляд, и по этим взглядам она научилась читать, кто доволен, а кто нет. Гарх прошёл, глядя в сторону, и всё-таки замедлил шаг. Рослый с обломанным шипом ткнулся носом ей в ладонь, коротко, сухо, и ушёл, не обернувшись. Рекхар и Дорн толкнули её лапами, как толкают приятеля, который разлёгся посреди дороги. Извиняться тут никто не собирался. Так отмечали, что она тоже участвует в игре. Стая расходилась так же, как собиралась: без команды, по одному, растворяясь в тени, которую каждый приносил с собой. Дуга ломалась, тьма втягивалась под камни и в трещины, и поле снова становилось просто полем. Крон поднялся, шатаясь, и посмотрел на Октавию. Долго по его меркам, секунды две. Ухо у него дёрнулось один раз. Потом Багра ткнулась мордой ему в плечо, и оба поплелись за остальными, низко пригибая головы и неся свои синяки так, будто это награды. Октавия решила, что больше она от них ничего не получит, и осталась лежать, глядя в небо. Лежать долго не дали. Что-то горячее ткнулось ей в плечо, и она подняла голову: вернулся Крон. Он стоял над ней, широко расставив лапы, и смотрел так, будто сам не понимал, зачем пришёл. На боку у него темнела свежая ссадина, длинная, с вывернутыми краями, и кровь из неё медленно капала на пепел. — Иди, — сказала Октавия. — Они уйдут без тебя. Он не ушёл. Из-под ближайшего камня высунулось что-то мелкое, многоногое, и повело вокруг тонкими щупиками, а Крон, не поворачивая головы, придавил лапой тёмное пятно, чтобы оно исчезло. Закрыть рану на боку он не мог: дотянуться не получалось. Просить кхарги не умеют, поэтому он просто стоял и ждал. Октавия поднялась на колено, отстегнула с пояса флягу, плеснула воды на край рукава и прижала к ране, как когда-то прижимала к собственному плечу. Он дёрнулся, но стерпел. Когда она убрала руку, кровь уже сворачивалась, тьма сделала свое дело. Крон постоял ещё секунду, отряхнулся, затёр лапой следы на камне и пошёл догонять стаю, ни разу не оглянувшись. * * * Ашкар спустился, когда исчез последний кхарг. Он обнюхал её руку, потом ссадину над бровью, которая уже затягивалась, и повернул морду на юг. Назад шли долго, больше часа. Октавия молчала, он держался чуть впереди и ни разу не оглянулся, потому что проверять, идёт ли она, ему не требовалось. Ноктариум провожал их по-своему. Пепел поднимался за Ашкаром невысокими облачками и ложился обратно, не оставляя следа. Там, где проходила стая, камни ещё хранили тепло, а там, где шла Октавия, остывали быстрее, и она заметила это только сейчас, вспомнив, как в первую неделю пребывания на планете она боялась провалиться под землю. Один раз Ашкар остановился у нагретого склона, посмотрел на красную корку на камне и перевёл взгляд на неё. Октавия вздохнула, присела и отломила крошку. Горечь ударила в язык, через минуту нёбо стало чужим, а в ссадине на ладони перестало дёргать. Октавия сделала вывод - обезбаливающее средство. Ашкар удовлетворённо моргнул и пошёл дальше. Иногда ей казалось, что на этом месте он бы сказал «молодец», будь у него слова. У шаттла он лёг в тени обшивки, а Октавия выпила столько воды, сколько можно, не сводя желудок судорогой. Передышка у Ашкара заканчивалась быстра. Потом он поднимал голову и смотрел на неё, и она знала: сейчас начнётся. Два часа, иногда три. Начинал он всегда с образов. Они приходили без слов и без звука, сначала запахом: сухим, горьким, незнакомым. Потом шли форма, цвет, движение. Октавия садилась, прислонившись спиной к тёплой от дневного жара обшивке, закрывала глаза и впускала их, и чем дальше, тем меньше оставалось разницы между тем, что показывал Ашкар, и тем, что она помнила сама. Объяснять он не умел и не считал нужным. Он показывал одно и то же три раза, с разных сторон, и каждый раз оставлял на виду единственное, что имело значение. Сегодня это было нечто, сидящее в пепле: бледный студенистый ком размером с кулак, из которого вверх торчала тончайшая нить, едва выступающая над поверхностью. Когда рядом проходила чужая лапа, нить вспыхивала тёплым красным огоньком, пепел вокруг осыпался воронкой, и всё, что в эту воронку скатывалось, пропадало. Октавия смотрела, как пропадает мелкая многоногая тварь. Красиво светится и хочет, чтобы подошли поближе, думала она. Прямо как при дворе. Ашкар показал, как его обходить: не по прямой, а дугой, держась там, где пепел темнее. И как убивать, если обойти нельзя: ударом камня по основанию нити, а не по телу. Она повторила образ про себя три раза и заметила, что шевелит пальцами, будто уже держит камень. Потом пришло другое: красная корка на тёплых камнях около разломов, похожая на запёкшуюся кровь. Её можно жевать, она останавливала кровотечение и на час делала язык чужим. Рядом росла другая корка, очень похожая, но серая по краю. Образ про серую вышел коротким. Кхарг съел её, а остальные стояли вокруг и смотрели, как его выгибает, как бьются лапы, и никто не пытался помочь, потому что помочь было нечем. Он встал только на второй день. Показывать, где растёт то и другое, Ашкару пришлось дольше обычного, и в конце он дважды подряд прогнал один и тот же участок: склон, жар из-под камней, запах серы. Октавия запомнила. Склон она теперь узнала бы с закрытыми глазами. Что есть можно, Ашкар показывал на примере. Стеклянные прыгуны, те самые, в чешуе цвета вулканического стекла, которых она видела, шли на мясо, и в образе он аккуратно разрывал тушу в нужных местах: бёдра можно, печень нельзя, хвост хрустит, но жуётся. Октавия смотрела без прежней гримасы. Пару месяцев назад она бы сказала, что скорее умрёт с голоду. Сейчас в животе заурчало так громко, что Ашкар приоткрыл один глаз. Иногда образы сменялись другим уроком, который нравился ей меньше всех, потому что требовал терпения. Ашкар брал острый камень, зажимал его в лапе и стучал по обшивке шаттла: раз, пауза, два. Обшивка отзывалась глухим звоном. Значений он показывал немного и не словами, а действием: два быстрых удара подряд, и он смещался влево, три подряд, и отступал. Сначала Октавия путалась и стучала что попало. Он терпеливо повторял. Потом она начала слышать не звук, а промежутки между ударами, и тогда стая перестала быть шумом. Это был разговор, в котором ей пока доверяли роль слушателя. Сегодня она отстучала камнем «влево», и Ашкар ответил тремя ударами, что значило «отходи». Она отстучала «влево» ещё раз, громче. Он фыркнул, и это было похоже на смех. К концу первого часа пришли образы хищников. На них Ашкар не жалел времени: как двигаются, как слушают землю, где у каждого мягкое место и где броня. Октавия досмотрела до последнего вздоха и открыла глаза. Потом она подобрала камень и нарисовала на пепле силуэт, как когда-то запоминала схемы дворцовой охраны: крупный овал, длинная шея, узлы суставов. Ашкар наклонился, внимательно изучил рисунок и когтем передвинул одну точку на полпальца вправо. Потом ещё одну. Рисунок оказался похож на кхарга примерно так же, как придворная карикатура на отца, но теперь он, по крайней мере, был похож правильно. Про шипы Ашкар объяснил отдельно. Образ вышел коротким: падальщик, лизнувший чёрный кончик, десять секунд ничего, потом он просто лёг. Ашкар повернул голову и показал ей спину, ряд тёмных шипов с маслянистым блеском на концах, потом посмотрел на её ладони и снова на шипы. Объяснять тут было нечего. — Спасибо, — сказала она хрипло. — Очень познавательно. Теперь я знаю, куда не стоит лезть. Ашкар поднялся. Шутить с ним было всё равно что шутить с камнем. Встал напротив и опустил голову. Дальше было то, для чего у неё оставались силы только на ругань. Он напал низко, без предупреждения, и она сначала упала, а потом сообразила. Горло убрать, угол найти, не стоять на месте. Упала — не лежи. Схватили за руку — не вырывайся, крути. Лапа прижимала её к земле, челюсти замирали в ладони от лица, он смотрел ей в глаза и отпускал, отходя на три шага. Ещё раз. Он знал, куда бить. Не вообще, а именно человека: по колену сбоку, где сустав уступает; по запястью, если оно подставлено неудачно; по рёбрам слева, где у неё ещё держалась давняя ломота. Октавия ловила себя на том, что он учит её защищаться от собственного вида. Он не жалел её. Если она ошибалась, он наказывал за ошибку сразу и ровно настолько, чтобы запомнилось, и никогда не выбирал место, где остался бы след. Октавия, которая каждое утро ловила себя на глухой, тихой ненависти к нему, к вечеру замечала, что очередная попытка выходит лучше предыдущей. Он учил её так, как учат того, кому однажды придётся обходиться без учителя. Об этом она предпочитала не думать. Однажды, лёжа под его лапой, с челюстями в ладони от лица, она вспомнила Леора. Ей было лет семь, он учил её держать спину: ставил к колонне в тронном зале и бил линейкой по лопаткам каждый раз, когда она сутулилась. «Падать можно, — говорил он. — Но взгляд не отводи. Смотри на того, кто тебя валит. Когда-нибудь пригодится». Тогда она решила, что он издевается. Теперь она смотрела Ашкару прямо в глаза, пока он держал её у земли, и ни разу не отвела взгляд, и ей казалось, что это единственное, чему её научили при дворе, что здесь работало. Пепел на губах был солёным. Разбираться, от чего, она не стала. В другие дни тренировки уходили на склон за шаттлом, где под ногами осыпалась мелкая щебёнка. Там Ашкар гонял её вверх и вниз, пока она не начала различать, где щебень держит, а где съезжает вместе с тобой. На подъёме кхарг быстрее. На спуске он тяжелее, а значит, медленнее входит в поворот, и если успеть уйти на два шага вбок, он пролетит мимо, увлечённый собственным весом. Она научилась этому после семи кувырков по камням и двух разбитых коленей, которые затянулись к ужину. При дворе Октавия никогда не любила уроки географии. На Ноктариум эти уроки, спасали ей жизнь. Грязные приёмы он ценил выше чистых. На третьей неделе она в отчаянии бросила ему в морду горсть пепла и ждала, что за это ей оторвут голову. Ашкар моргнул, отступил на шаг, и в его чёрных глазах не появилось ничего, что можно было бы назвать гневом. Он показал ей образ: тот же приём, только лучше. Бросать надо не в лицо, а на уровне колен, чтобы противник сам опустил голову. С тех пор она бросала так. Сегодня он купился, и Октавия, воспользовавшись долей секунды, когда его морда ушла вниз, впечатала пятку ему в плечо так, что у неё самой отдалось в бедре. Он отступил на шаг. Она тут же рухнула на колени, хватая ртом воздух, и сказала в пепел: — Знаешь, как это называется в Академии Скипетра? Нарушение устава, раздел шесть. Ашкар ждал, пока она встанет. Устав Академии Скипетра его не интересовал. Была и другая наука, которую она ненавидела сильнее тренеровок: неподвижность. Ашкар укладывал её в неглубокую ложбину, засыпал пеплом по грудь и уходил, оставляя снаружи только голову. Минут через десять приходило что-то мелкое, многоногое, любопытное, и ползло по лицу, проверяя, жива ли она. Нужно было лежать. Считать удары сердца и замедлять их, как замедляют песню. Не вздрагивать, не стряхивать, не дышать так, как дышит добыча. Первые дни она срывалась на двадцатой минуте, вскакивала, ругалась и лупила воздух. Сегодня, лёжа в ложбине, она досчитала до трёхсот и обнаружила, что тварь с щеки ушла, потеряв интерес, а сердце бьётся медленно и тихо, как у чего-то спящего. Это было непривычно, чувство равнодушия, из того места, где за месяц поселилось что-то ещё и не торопилось объявляться. Сегодня она разбила губу о собственное колено и уронила каплю на землю. Крошечную. Ашкар остановился на середине прыжка и накрыл её лапой, и под лапой на секунду сгустилась тьма, а когда он убрал лапу, на пепле ничего не осталось. Но вокруг уже не было пусто. Из-под ближайшего камня выполз плоский влажный комок, размером с ладонь, на множестве ножек, и повёл вокруг тонкими щупиками. Он не нашел пятно, задумчиво обошёл кругом и утёк обратно под камень. Теперь Октавия поняла, почему после каждой трассы кто-нибудь из кхаргов задерживался и затирал всю кровь лапой. Образ пришёл короткий и ясный: капля на земле, а следом из дальней дали что-то огромное идёт на запах. Планета запоминает вкус. И присылает того, кому он нужен. — Поняла, — сказала Октавия. — Больше не капаю. Ашкар прижал лапой её ладонь к её же губе и держал, пока кровь не остановилась. Потом отпустил. К концу третьего часа солнце опустилось к горам, и свет над равниной потемнел до цвета запёкшейся глины. Октавия давно не чувствовала ног, но когда Ашкар в очередной раз пошёл на неё низко и быстро, она сработала, не думая. Корпус развернулся сам, ладонь с силой врезалась основанием в челюстной сустав, туда, куда нужно, и Ашкар, остановленный на полушаге, моргнул. Потом выдохнул, коротко и сухо, как кашляющий смех стаи, только тише. Это было всё. Никакой похвалы. Но он отошёл и лёг, а это значило, что на сегодня учёба закончена. * * * У люка её ждала очередная кость. Гарх, видимо, считал, что утренняя трёпка требует компенсации. Октавия подобрала её двумя пальцами и повертела: свежая, ещё тёплая, с обрывками жил по краям. «Спасибо, — сказала она в пространство. — В следующий раз лучше воды». В пространстве что-то хмыкнуло, или ей показалось. Прежде чем сесть, она смыла с лица пепел и кровь над бровью, расходуя ровно столько воды, сколько требовалось и не больше. Остатки вылила на затылок и несколько секунд стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как струйка бежит по позвоночнику и испаряется, не добравшись до пояса. В очередной раз они сидели у шаттла на земле. Точнее, сидела она, а Ашкар лежал, вытянув вдоль её ног длинное тело и опустив тяжёлую голову ей на колени, и от этой головы шло ровное тепло. Рука нашла привычное место сама: за ухом, где кожа собиралась складками, потом вниз вдоль шеи, к тугим жгутам мышц, которые за день сводило до каменной твёрдости. Шипов на хребте она не касалась: яд на кончиках блестел так же маслянисто, как клыки, и руки давно выучили, где кончается безопасное место. Пальцы разминали, он вздыхал, глаза у него закрывались не до конца, и в узких щёлках век ловились остатки света. Три часа назад этот зверь пытался выкрутить ей руку. Сейчас он сопел ей в колено, как пёс у камина, которого у неё никогда не было. Над равниной догорал багровый день. Ноктариум дышал под ними размеренно, земля вздрагивала раз в несколько ударов сердца, и Октавия давно ловила себя на том, что подстраивает пульс под этот ритм. Пепел медленно оседал на её ботинки и штанины и не жёг. Вдалеке, в разломе, лава меняла цвет, темнея к краям, и в этом тихом гаснущем свете равнина казалась почти мирной. Почти. Она давно привыкла разговаривать при нём вслух. Он слушал, и по тому, как двигались его уши, можно было определить, какая часть рассказа ему интереснее. Сегодня Октавия пересказала утро по порядку: как поймала стук, как заметила пар над ловушкой, как нырнула под Гарха. Ашкар слушал с закрытыми глазами. Он все видел своими глазами, но хотелось увидеть ещё и глазами Октавии. Когда она дошла до удара в горло, уголок его пасти чуть приподнялся и тут же опустился, словно он вовремя спохватился. Вопросы она вынашивала несколько недель, с тех пор, как Ашкар отказался отвечать на них, но стоило попытаться ещё раз. При дворе её учили: если собеседник молчит, значит, ответ у него есть и стоит дорого, а подходить к такому собеседнику следует боком, давая понять, что тебе не очень-то и нужно. «Наследница Дома не требует ответа, — говорил наставник по этикету. — Она создаёт условия, при которых отвечать выгодно». Условия Октавия создала: тёплая голова на коленях, почёсывание за ухом, сытый зверь. Если бы пол года назад ей сказали, что выучка для приёмов пригодится при допросе хищника, она бы рассмеялась. Начинать с главного при дворе считалось дурным тоном. Начинают с погоды, со здоровья, с чего-нибудь безобидного, и только когда собеседник расслабится настолько, что начнёт отвечать не думая, подводят разговор к теме. — Крон приходил, — сказала она негромко, разминая ему шею. — Ссадина на боку, длинная. Я зажала, пока не свернулась. Ухо дёрнулось. Нравится ли ему это, по уху понять было нельзя, зато то, что он знал об этом и без неё, читалось ясно. — Гарх, по-моему, обиделся. Я не хотела так сильно. Хотя нет, хотела. — Она усмехнулась. — Он у вас главный по трёпке? Что-то он сегодня сам себя перетрепал. Ашкар выдохнул через нос. Это был не смех и не фырканье, а что-то среднее, и означало оно, видимо, что ему полезно. — Ашкар, — сказала она, не прекращая разминать ему шею. — Можно спросить? Он не открыл глаз. Ухо под её пальцами дёрнулось один раз, что на его языке, видимо, значило «валяй». — Вы за месяц ни разу не попробовали меня на вкус. Я не жалуюсь, просто отмечаю. Вы вообще обращаетесь с людьми не так, как хищники с добычей, по крайней мере, со мной. Трёпка, учёба, беготня, всё как у своих. И вы слишком много о нас знаете. — Её пальцы замерли у основания его черепа. — Как падает человек. Куда ставит ногу, когда пытается встать. Что у него мягкое, а что нет. Откуда? Тут были люди? Под её ладонью шея стала каменной. Она почувствовала это раньше, чем заметила, как дрогнули веки, и в животе у неё всё провалилось. — Опять? — сказала она и сжала пальцы на шерсти у него за ухом. Поздно. Из-под его лап поползла тьма, та самая густая стелющаяся дымка, из которой они, казалось, и состояли, поднялась по ногам, по рёбрам, по шее, прямо под её пальцами, и голова, лежавшая у неё на коленях, потеряла вес. Октавия сомкнула руки. На коленях осталось остывающее тепло и несколько песчинок. Холод пришёл сразу, там, где только что было тепло: поднялся от колен к животу, и она поёжилась, словно кто-то открыл дверь на мороз. Пепел, который он примял, медленно распрямился и осыпался на место, и спустя три вздоха на земле не осталось следа от того, что здесь лежал зверь, на котором она могла бы лежать сама. — Вот гадство, — сказала Октавия в пустоту. Потом громче, обращаясь к равнине, горам и далёкой лаве: — Ты не убежишь от моих вопросов. Равнина промолчала. Ветер прошёл над пеплом, взметнул тонкую пыль и уложил её обратно. Октавия обошла вокруг шаттла, потом ещё раз, внимательно глядя под ноги. Следов не осталось. Ни его, ни её собственных, оставленных несколько минут назад: пепел затянул их так же ровно и без шва, как вода затягивает вмятину. Она пнула ближайший камень, и тот раскололся пополам, а из-под него, суетясь, убежало что-то мелкое, многоногое, и она отскочила раньше, чем сообразила, что это не за ней. — Я все равно узнаю правду! ---------- Глава 24 Медитацию Ашкар вписал в расписание так же, как когда-то бег: без предупреждения и без права на возражения. Каждый вечер, когда равнина остывала, Октавия садилась у багровой жилы, что тянулась по камню в двадцати шагах от шаттла, и сидела, пока он сам не вставал. Если она дёргалась, Ашкар приоткрывал один глаз. Если ёрзала, открывал второй. Объяснял он, как всегда, картинками. Первую прислал в тот день, когда решил, что с бегом пока достаточно. Она стоит по колено в лаве, и лава её не жжёт. Напротив стоит тьма. Это не тень на камне и не дым над трещиной, а что-то плотное и неподвижное, ростом с саму Октавию, с очертаниями человека, у которого нет лица. Тьма протягивает руку. Октавия берёт её и чувствует только холод. Тогда тьма делает шаг, берёт её за вторую руку своей второй, и они сходятся вплотную. На картинке остаётся одна фигура. — То есть мне нужно стоять в лаве и обниматься с тьмой, — сказала Октавия. Ашкар фыркнул. Это означало «в общих чертах». Смысл она разобрала. Звать тьму в минуту опасности, как тогда, когда нога ушла в дым в пасти у твари, мало. Тьму надо пускать в себя каждый день и понемногу, пока не срастётся. Жить с ней вместе. Кхарги учатся этому щенками, сидя вот так по вечерам у жил, пока взрослые бродят рядом и следят, чтобы никто не ёрзал. Октавия ёрзала. Первую неделю она справлялась по-своему. Выпрямляла спину, как учили, и считала дыхание: четыре на вдох, четыре на задержку, шесть на выдох. Ашкар терпел три вечера. На четвёртый прислал картинку: щенки сидят в кругу, пасти приоткрыты, языки наружу, лапы разъехались как попало, а рядом она. Прямая, с каменным лицом, как на приёме у послов. Октавия поняла, что над ней смеются. — Я так привыкла, — сказала она. — Если тебя с пяти лет учат держать спину, она держится сама. Ашкар закрыл глаза. Видимо, это был такой способ вздохнуть. Выяснилось, что хуже спины только голова. Стоило закрыть глаза, и в ней начиналось собрание. Колени, которые затекли. Нос, в который лезла пепельная пыль. Чая осталось на неделю. Крышка капсулы заедает, надо посмотреть. Что-то ещё, чего нельзя забыть и надо записать, и она записала бы, если бы не медитировала. Потом голос матери, поправляющий осанку через весь зал, и Октавия снова сидела так, будто вокруг послы. После сеанса она рассказывала на видеодневник Джелиону. Это превратилось в привычку, как отправлять сигнал. — Принцесса, пульс за последние сорок минут держался на сорока девяти ударах. Это ниже, чем у вас во сне. — Я не спала. — Согласен. Сознание у вас активно. — Тогда почему ничего? — Уточните, что именно вы ожидали. Она не знала. Холод в пальцах, шелест в голове, пол, который уходит из-под колен. Что-нибудь, о чём можно было бы сказать «вот оно». — В тридцать вторую минуту зафиксировано затемнение контура на левой ладони, — продолжил Джелион. — Четыре секунды, толщина менее миллиметра. — Я ничего не почувствовала. — Приборы чувствуют лучше, принцесса. Эти четыре секунды она потом долго пыталась вспомнить и не вспомнила ничего. В тридцать вторую минуту она думала о чае. * * * Багра справилась на третьей неделе. Сидели, как всегда, кругом у жилы. Октавия приоткрыла глаз проверить, не пора ли заканчивать, и увидела, что лапы Багры до самых локтей перестали быть лапами. Над камнем висела густая чёрная дымка, а сквозь неё просвечивали трещины в пепле. Багра сидела с закрытыми глазами и выглядела так, будто держать тьму целый вечер ей ничего не стоит. Потом открыла глаза, заметила, что на неё смотрят, и осталась собой довольна. Дымка стекла обратно в лапы. Первым отреагировал Рекхар. Он издал горловой звук с раскатистым «р», долгий и одобрительный, и Гарх тут же толкнул Багру плечом, так что она чуть не завалилась. Дорн смотрел на неё внимательно и спокойно, как смотрят на того, кто сдал давно ожидаемый экзамен. Ашкар не двинулся, но уши у него встали торчком. Октавия закрыла глаз и попробовала снова. Ничего. Вообще. В ту ночь она не легла. Взяла плед, фонарь брать не стала и ушла в пещеру. Если дело в зрителях, подумала она, значит, нужно без зрителей. Села на камень у воды, скрестила ноги, закрыла глаза и стала ждать, чтобы в ней что-нибудь шевельнулось. Озеро светилось ровно, как всегда. Минерал на стене отбрасывал зелёный отсвет, в нём плавали тени, и ни одна из них не имела к ней отношения. Через час Октавия обнаружила, что спит сидя, а щека лежит на собственном плече. Проснулась она с отпечатком камня на локте и твёрдым убеждением, что дело не в зрителях. Крон дотянулся до своей тьмы на пятой неделе, и вышло у него совсем буднично. Он зевнул, и хвост, которым лениво счищал с земли пепел, на полвзмаха ушёл в дым и вернулся. Крон даже глаз не открыл. Рекхар, лежавший рядом, перекатил в горле что-то очень выразительное и получил от Дорна по уху. Ашкар посмотрел на подростков, потом на неё. Показал ей её саму со стороны: вот она сидит, вот чешет нос, вот меняет ногу, вот приоткрывает один глаз, вот второй, вот смотрит на небо, вот ищет, куда деть руки. Картинка была смешной и точной, и от этого Октавия разозлилась ещё сильнее. — Неугомонная, значит. — Она ткнула пальцем в Крона. — Ты на него посмотри. Он дольше пяти минут ни разу в жизни спокойно не просидел. Багра вообще прыгает во сне. Это два самых шумных существа на всей планете, и у них получилось. Ашкар закрыл глаза и прислал ей картинку про лаву ещё раз, с самого начала. Крон смотрел на Октавию с таким чистым удовольствием, что хотелось запустить в него камнем. Гарх зевнул. Рекхар повторил свой выразительный звук. Октавия решила, что не будет придумывать для него имя пожёстче, пока не закончит издеваться. * * * Охоты Ашкар усилил. Выходили теперь по три-четыре раза в неделю и дальше, чем раньше, туда, где твари были крупнее и злее тех, на ком она училась. Расчёт был простой. Когда на тебя идёт зверь с панцирем и хвостом в человеческий рост, думать о том, как правильно сидеть, некогда. Если тьма в тебе есть, она выйдет сама. Заодно он переставил Октавию в строю. Раньше она шла позади стаи, теперь внутри, на своём месте, ближе к хвосту, но в общем ритме. Если стая замирала, замирала и она. Если Рекхар коротко рыкал два раза и один раз длинно, это значило «зверь слева, уходим вправо». Длинный и короткий означали «стой». Ритм этих рыков она выучила за месяц, потому что от него зависело, останется ли у неё нога. Одну охоту Октавия запомнила лучше остальных. Тварь вылезла из лавовой трубы на закате. Чёрные пластины, между ними трещины цвета остывающей печи, на хвосте костяная булава. Такую она видела в видении, а теперь та стояла в двадцати шагах, и земля под ботинками дрожала. Ашкар ударил лапой три раза. Гарх пошёл первым. Ударил в бок всем весом и повис на панцире. Тварь развернулась, пытаясь стряхнуть его, и подставила незащищённые задние лапы. Рекхар прыгнул сбоку и пошёл по сухожилию. Хруст. Тварь осела на задние. Дорн встал на пути булавы, чтобы удар не достал Ашкара, и принял его плечом. Крон и Багра ушли в дым, вынырнули под брюхом и вцепились в мягкое между пластинами. Октавия держала Клык двумя руками и считала шаги до места, которое Ашкар показал ей на прошлой неделе: щель между пластинами у основания черепа. Хвост пошёл на неё сбоку. Она увидела его слишком поздно. Левая рука вскинулась сама. Рука от плеча до пальцев стала дымом. Булава прошла сквозь неё, не задев ни кости, ни ткани, и Октавия ничего не почувствовала. Совсем ничего. Она успела посмотреть на свою руку и подумать: вот оно. Дым тут же собрался обратно в кожу, и рука вернулась на место целой. От неожиданности Октавия уронила Клык. Подобрала. Ударила в щель. Тварь осела. Потом она стояла над тушей с трясущимися пальцами и ждала, что Ашкар скажет хоть что-нибудь. Он подошёл, обнюхал левую руку от плеча до кончиков пальцев, внимательно, как проверяют ушиб у щенка. Прислал картинку: её рука в дыму, а она смотрит на неё. Дым собирается обратно. — Я ничего не делала, — сказала Октавия. — Оно само. Следующая картинка была про то, что случилось после. Как только она подумала о руке, рука вернулась. Как только вцепилась в неё мыслью, тьма ушла. Ашкар выглядел так, будто объяснял ребёнку самое простое на свете, а ребёнок всё равно не понимает. — Не думать. Я поняла. Я только не знаю, как. Он фыркнул. Ответа у него тоже не было, и Октавия впервые заметила это. Он умел только то, что умел, и объяснить, как перестать думать, не мог. Он просто делал это с рождения. * * * В той же охоте Багра зацепила бок об острый край пластины. Рана вышла длинная, неглубокая, но кровь шла хорошо, и Багра хромала так нарочито, что Октавии стало смешно и тревожно одновременно. — Лежи, — сказала она, доставая мешочек. — Сама туда полезла. Багра зашипела. Октавия не обратила внимания. Нашла в рюкзаке мох с термогенными клетками, фляжку с настойкой из коры и промыла рану, придерживая Багру за шею, избегая шипы, потому что та пыталась укусить воздух рядом с её рукой. Настойка зашипела на крови. Багра дёрнулась, и из-за камней тут же выскочил Гарх, а Рекхар заворчал на одной ноте. — Спокойно. Я знаю, что больно. Мох она прижала к ране и придержала. Тёплый комок начал работать почти сразу, и Багра обмякла, вытянув морду на лапы. Дорн подошёл и встал рядом, закрывая её от остальной равнины. Гарх принёс кусок мяса, понюхал, положил перед Багрой и сел, очень довольный собой. Крон сидел в двух шагах и делал вид, что разглядывает облака, которых на Ноктариуме не было. Но ухо у него дёргалось на каждое движение Октавии. Ашкар смотрел на всё это молча. Потом подошёл, обнюхал повязку, обнюхал Октавию и повернул морду к Крону, как поворачивают к тому. Крон отодвинулся на шаг. — Вот, — сказала Октавия, ни к кому не обращаясь. — Что-то я здесь всё-таки умею. Ашкар посмотрел на неё долго. Сначала она подумала, что он снова пошлёт картинку про усилия. Но он только моргнул, медленно, один раз, как моргал он соглашаясь. * * * Ночью она забралась на крышу шаттла. Раньше любила лежать там, пока остывал металл, и смотреть в небо без звёзд. Теперь смотрела и думала о людях. Это тянулось медленно, как заноза, о которой не думаешь, пока не сядешь. Хотелось поговорить с кем-нибудь, кто ответит словами, а не картинкой. Сказать глупость и получить в ответ другую. Устала переводить образы в слова. Хотелось просто услышать, как говорит человек. — Джелион, включи ту запись. Это была песня про женщину у моря. Октавия знала её наизусть, и слова, и паузы между ними, и то, как певец дышит перед вторым куплетом. Слушала так часто, что звук начал плыть, и ей иногда казалось, что певец стал петь медленнее, чем раньше. — Принцесса, протокол предписывает мне сообщить, что сегодня ваш день рождения. — Я знаю. — Вам семнадцать. — Я умею считать. — Протокол предусматривает формулу поздравления. Желаете? — Не надо. — Хорошо. Поздравляю Вторую Наследную Принцессу Дома Астерион с семнадцатым годом жизни. Да хранят вас Вечные Звёзды. — Я же сказала, не надо. — Протокол не предусматривает отказ, принцесса. Она рассмеялась. Потом смех ушёл куда-то в сторону, и она лежала на горячем металле, глядя в чёрное небо, где никаких Вечных Звёзд не было. Подумала про бал, который ей наверняка устроили бы. Про платье, которое выбирала бы три недели. Про мать, которая поправила бы ей причёску через весь зал и ничего бы не сказала. Про близнецов. Про Сайласа, который обещал её встретить. — Джелион. Сколько сигналов мы отправили за это время? — Две тысячи шестьсот четыре. — Ответы? — Ни одного. — Отправь ещё. — Отправлено, принцесса. Она не стала дожидаться, пока он договорит «ответов не зафиксировано». * * * Первая настоящая ссора вышла к концу третьего месяца. Они сидели у жилы в обычном кругу. Крон чесал себе ухо дымом, лениво, будто это был обычный палец. Багра лежала рядом, довольная жизнью, и дымка текла у неё между лапами сама собой. Октавия смотрела на них секунд пять. — Может, дело в том, что я здесь не родилась, — сказала она. — Может, это как кровь. Она либо есть, либо нет. Ашкар открыл один глаз. Картинка: она сама, ёрзающая, чешущаяся, оглядывающаяся по сторонам. Мало усилий. — Да сколько можно! — Она вскочила. — Я сижу на этом камне по пять часов в день. Охочусь с вами, дерусь, жру вашу сырую печень, бегаю по четыре подъёма. Куда ещё больше? Он смотрел на неё и молчал. — Я не могу. Понимаешь? Не могу. Ты можешь. Они могут. А я — нет. Ты делаешь из меня то, чем я не являюсь. — Голос сорвался. — Вот. — Она махнула рукой в сторону подростков. — Им это дано. Мне нет. Только кхаргам на этой планете можно принимать тьму. Почему? Тишина. — Ашкар. Почему? Он не ответил. Вместо ответа прислал картинку, и Октавия узнала её раньше, чем она развернулась до конца. Раскрытая земля. Багровые жилы, сходящиеся к ней со всех сторон, стая по краю. Внизу что-то поднимается. Серый налёт на камне, горстка пепла. Потом тот же край, а на нём она, такая, какая сейчас, без всякой подготовки. Картинка оборвалась, и он снова смотрел на неё, ровно и тяжело. У Октавии тряслись руки. Она спрятала их за спину. — Не надо меня пугать, — сказала она. — Не работает. Это была неправда, и он, кажется, знал. Она ушла к озеру и просидела там до полуночи, не пытаясь медитировать и не пытаясь ни о чём думать. Утром вернулась к жиле и села на своё место. Никто не сказал ни слова. Ашкар лёг напротив и закрыл глаза. * * * Так прошло ещё два года. Они складывались из одинаковых дней, и Октавия измеряла их не месяцами, а тем, что менялось. Крон и Багра вымахали во взрослых. Крон по-прежнему был самым толстым. Гарх перестал валить её без предупреждения: то ли решил, что она заслужила, то ли ему надоело. Рекхар научился мурлыкать вполголоса так, что она слышала эту его «р» даже во сне. Лавовая жила у шаттла со временем потускнела и сместилась на несколько метров в сторону, и они пересели, не обсуждая. Октавия стала сильнее. Страх перед планетой ушёл в какой-то из месяцев, и она не заметила, в какой. Теперь она ходила по долине ночью без света, читала землю носом и чувствовала спиной чужой взгляд раньше, чем он успевал прицелиться. Ашкар вбил в неё столько знаний о тварях и растениях, что она могла составить свою энциклопедию. К концу первого года она держалась против Гарха и Рекхара вместе по шесть минут. К концу второго выходила против всех троих. Дорн ни разу не бил в полную силу, и она это знала. Тьма по-прежнему не принималась. Иногда во время драки у неё уходила в дым ладонь или предплечье, и каждый раз она замечала это слишком поздно, и каждый раз, едва подумав об этом, лишала себя эффекта. Ашкар перестал показывать ей картинку про лаву. Теперь он показывал другую, всё ту же: раскрытая земля, стая по краю. Джелион поздравлял её ещё дважды, и на третий раз она его выслушала. Из долины Октавия начала уходить сама. Сначала на день: просто посмотреть, что за гребнем. Вернулась к вечеру, с запахом чужой пещеры в волосах, и Ашкар ждал её на склоне с прижатыми ушами. Картинки сыпались одна за другой: тварь с пастью в её рост, обрыв, горстка пепла. — Я вернулась, — сказала она. Он повернулся и ушёл, не дав ей закончить. Потом на два дня. Потом на три. На третий день Гарх и Рекхар перехватили её у границы долины, подхватили за лямки рюкзака и дотащили до шаттла, как котёнка. Октавия шла между ними молча, глядя прямо перед собой. Три дня потом она с ними не разговаривала. Рекхар пытался мурлыкать виновато, Гарх тыкал её головой в бок, и она отворачивалась. На четвёртый вечер к ней подсел Дорн. Просто лёг у жилы рядом, так, что тепло его бока доставало до её колена, и пролежал там до самой темноты. Она не знала, зачем он пришёл. Потом поняла, что и не нужно было знать. Ашкар не подходил к ней неделю. * * * Последняя ссора вышла ранней весной, если на Ноктариуме бывает весна. Октавия не планировала её. Она вернулась с очередной вылазки, села у жилы и сидела, как всегда, до тех пор, пока Ашкар не встал. А когда он встал и пошёл к шаттлу, она осталась. — Ашкар. Он остановился. — Всё, что ты мог, ты сделал. — Она говорила коротко и ровно, чтобы голос не дрожал. — Я это ценю. Правда. Но тьма меня не принимает, и просить я больше не буду. Чтобы она меня приняла, надо стать кхаргом, а я человек. Это невозможно. Хватит. Картинки хлынули потоком, один обрыв за другим: она одна, на равнине, ночью. Тварь с пастью в человеческий рост. Яма с гладкими стенами. Горстка пепла. — Я не умирать иду, — сказала Октавия. — Исследовать. Не хочу бояться выходить за долину. Ты ведь сам этого хочешь. Он зарычал низко, коротко. Она встала. — Ты хочешь, чтобы я выжила. Я это знаю. Но если ты запрёшь меня здесь до тех пор, пока я не научусь тому, чему научить нельзя, я не выживу там. Ашкар смотрел на неё так долго, что Октавия успела пересчитать трещины на камне у себя под ногами. Потом он развернулся и растворился во тьме, как делал всегда, когда не хотел продолжать разговор. * * * Собралась она за вечер. Клык на бедро, шесть метательных ножей в чехле, тонкий нож, обмазанный соком тёрна, в ножнах на предплечье. Семь десятков стазисных пробирок из аварийного медицинского запаса. Картографический лист «Мерра», тонкий, скатывающийся в трубку и разворачивающийся над ладонью голографической картой. Концентрат из тёрна, мох на раны, настойка из коры, сушёная багровая лоза в мешочке. Две сферы «Ветрис» из набора первичной разведки. Фляга, огниво, котелок. — Принцесса, — сказал Джелион, когда она остановилась у люка. — По моим расчётам, вероятность вашего возвращения составляет… — Не надо. — Она неприемлемо низкая. Рекомендую передумать. — Рекомендацию принимаю к сведению. — Принято. Она уже вышла на трап, когда он добавил: — Принцесса. Возвращайтесь. Это не было рекомендацией, и он не стал делать вид, что было. — Присмотри за домом, — сказала Октавия. Рассвет она встретила на гребне. Дорн стоял наверху, у самой границы света, прямой и неподвижный, как всегда. Останавливать её он не стал. Она кивнула ему, и он один раз медленно опустил голову и отступил в сторону. Ашкара рядом не было. Он стоял на дальнем склоне и смотрел ей вслед. Она видела его краем глаза и не повернула головы. * * * Первую ночь она провела в пещере в шести часах пути от шаттла. Развела огонь, поела, потушила. Потом закрыла голову. Это умение во дворце называли «держать лицо», и раньше она держала лицо снаружи, а теперь научилась изнутри: дверь в голове, тяжёлая, с засовом. Ашкар бился в неё всю ночь, она чувствовала удары. Потом он пробрался сквозь сон, и она увидела его на краю долины, с поднятой мордой, в окружении стаи. Он смотрел её глазами и видел стену пещеры. Ближе к рассвету пришёл вой. Три коротких выдоха, пауза, ещё три. Повторился дважды. Она не ответила. ---------- Глава 25 Утром второго дня лист «Мерры» показал белое поле. Всё, что Октавия вместе с Джелионом нанесла на карту за два года, осталось позади, а впереди не было ничего: ни рельефа, ни ручьёв, ни тёплых трещин. Она встряхнула лист, словно он мог ошибиться. Белое поле не ушло. — Ладно, — сказала она вслух. — Рисуем. Разговаривать с собой она начала на третий день и этим не смутилась. Во-первых, никто не слышал. Во-вторых, молчать было хуже. Север она выбрала потому, что это была единственная сторона света, о которой Ашкар ни разу ничего не показывал. За два года он вбил в неё каждый овраг на юге и на востоке, каждую чужую стаю, каждый яд. С севера не пришло ни одной картинки. Либо он там не бывал, либо не хотел, чтобы бывала она. В любом случае туда стоило идти. Первые дни дались проще, чем она боялась. Тело знало, что делать. Пепел оседал под ботинками на привычную глубину, лёгкие брали жар без жалоб, ветер до четвёртого дня дул с юга и бил в спину, подгоняя. К полудню пятого дня сменился на северный и стал бить в лицо. Октавия сказала ему пару слов и пошла дальше. Ночами Ашкар стучал в дверь. Она чувствовала это как тупой толчок за затылком, три удара, пауза, три удара. К утру голова ныла. Днём он затихал, ночью возвращался, и Октавия научилась засыпать под этот стук, как засыпают под дождь. Дверь держала. Первую неделю она тратила на неё столько сил, что к вечеру руки дрожали, но засов уже не поддавался. * * * День у неё сложился быстро. Подъём до рассвета. Если ночевала в пещере, сначала проверяла стены на трещины, из которых мог кто-нибудь вылезти. Если под открытым небом, выкладывала по кругу сухой мох и поджигала. Спала вполглаза, оружие рядом. Утром разворачивала «Мерру». Лист был тоньше кожи и на ощупь напоминал мокрую бумагу. Стоило его встряхнуть, и над ладонью вырастала карта: рельеф, ручьи, тёплые трещины, отметки, которые Октавия оставляла стилусом. За день она проходила по десять - пятнадцать километров, и лист записывал каждый шаг. Вечером она подписывала, что нашла, где и чем это опасно. Почерк стал мельче и злее, чем во дворце. «Мерра» же вела календарь, и когда Октавия сбивалась со счёта, смотрела туда. Образцы шли в стазисные пробирки. Внутри ничего не гнило и не росло, так что мох, пролежавший год, выглядел утренним. Пробироки кончились за четыре месяца. Дальше она мыла их, использовала снова и переписывала данные в журнал. Клык висел на бедре. Шесть метательных ножей в чехле, тонкий нож на предплечье. На дне рюкзака лежали ещё несколько, кривых, выкованных когда-то на горелке в шаттле, и они выручали, когда остальные застревали в туше. Всё это вросло в руки раньше, чем в голову. Ела она то, что убивала. Мясо жарила на костре из сухого мха, и костёр горел жёлтым, с дымом, который уходил вверх и тут же сносился ветром на юг. Хлеба не было. Не хватало соли, и Октавия научилась лизать минеральные натёки на камнях, пока Джелион в голове не начал зачитывать про почки. Джелиона в голове не было. Она просто знала, что сказал бы он. * * * Твари попадались разные, и их Ашкар ей не показывал. Не знал или не успел. Прежде чем свежевать незнакомую тушу, Октавия сперва её изучала: мерила, снимала на лист, записывала. И ставила в уме пометку: рассказать Ашкару. Печник жил в остывших лавовых трубах. Первого она нашла по звуку: из-под камня доносилось скрежетание, будто тёрли стекло о стекло. Вход в нору был залеплен прозрачной слизью, затвердевшей до блеска. Октавия постучала по ней рукоятью ножа, и стекло звякнуло, но не треснуло. Изнутри ответили шипением. Она отступила на шаг. Слизь лопнула сама, и наружу выбрался зверь размером с кабана, приземистый, в броне из сросшихся пластин. Бросился, не раздумывая. Она ушла вбок, потеряла полшага, и тварь проскочила мимо. Второй бросок Октавия встретила ножом в стык между пластинами за ухом. Тварь прошла ещё три шага и легла. На пороге норы остался осколок слизи. На сломе он гнулся и не крошился, хотя лежал в ладони как обычное стекло. Октавия вспомнила, сколько возилась со швом у двери шаттла, выругалась на пустую равнину и убрала образец в отдельную пробирку. Рассказать Ашкару. И поругаться. Шептуны висели под потолком пещеры, штук сорок, каждый размером с ладонь, с перепонками между лапами. Ночью они подражали дыханию того, кто лежит рядом. Она проснулась от того, что кто-то дышит ей над ухом. Лежала час, не шевелясь, и думала о призраках, потому что думать о чём-то другом не получалось. Потом задержала дыхание, и звук запнулся и догнал её с запозданием на секунду. Октавия медленно подняла глаза. Сорок маленьких голов смотрели на неё сверху. Она подожгла у входа сухой мох и выкурила почти всех. Одного высушенного положила в рюкзак, между свёртком мха и пробиркой с печниковой слизью. Каменная вдова была цвета породы и сливалась с ней так, что Октавия заметила её только по нитям. Тонкие шёлковые нити, натянутые поперёк ущелья на уровне щиколотки, вибрировали не так, как положено на ветру. Она остановилась. Бросила камень. Камень задел нить и повис, будто прилип. Из расщелины над ней тут же свесились шесть длинных лап. Тварь была размером с дворцовую собаку. Тело серо-бурое, на брюхе жёлтые пятна. Октавия достала из мешочка щепоть сушёной лозы, растёрла между пальцами и швырнула вверх, в морду. Вдова взвизгнула, потеряла хватку и свалилась. Клык описал короткую дугу. Октавия отошла, вытерла лезвие о мох и, только когда сердце перестало стучать в горле, посмотрела на нити. Шёлк оказался прочнее верёвки из шаттла. Она смотала целый моток и убрала в рюкзак. Дымоходцы паслись на склоне стадом. Каждый ростом с лошадь, с хребтом из полых шипов, через которые выходил жар. Питались светящимся лишайником и никого не трогали, пока их не пугали. Мясо Октавии было нужно, и она взяла одного старого, одним броском. Остальные даже не подняли головы. В сумерки шипы у стада начали гудеть. Сначала один, низко, потом второй чуть выше, третий подхватил, и склон запел. Это была не мелодия, но каждый звук стоял на своём месте, и вместе они держались ровно, как пол в хорошем зале. Октавия села на камень. Просидела час. Музыки она не слышала с тех пор, как у Джелиона начала плыть запись, и эта оказалась лучше. Когда стало темнеть, она осознала, что плачет, и удивилась, потому что не помнила, когда в последний раз. Жилоед жил в красных жилах и грыз их. Бледный червь толщиной с предплечье и шагов шесть длиной, после него оставалась обугленная борозда. Октавия увидела его случайно, у разлома, где жила была особенно яркой. Он полз вдоль неё, оставляя за собой чёрный след, и жила в этом месте тускнела. Она убила его ножом, потому что не знала, чего он стоит. Кровь у него была чёрная, холодная и мерцала, как слюда. Жила в том месте вспыхнула и отозвалась тёплым толчком под ногами, и Октавия не поняла, благодарность это или упрёк. Больше на жилоедов она не охотилась. * * * Ашкар вышел на гребень в первую же ночь. Он стоял там, пока небо не побледнело, с поднятой мордой и прижатыми ушами, и воздух вокруг него был плотный, как перед грозой. Гарх встал справа, Рекхар слева, и никто из них не сказал ничего, потому что говорить они не умели. Три короткие ноты, пауза, три. Ашкар звал в темноту, и темнота не отвечала. На пятый день вернулся Рекхар. Принёс клочок следа: запах в пещере к северу, трёхдневный. Они пошли по нему, но ветер успел стереть всё остальное. Гарх проверил следующую пещеру, и следующую. Планета была слишком велика для одного следа. Ашкар мог бы вернуть её силой. Гарх с Рекхаром уже один раз тащили её за лямки рюкзака. Но он видел то, что видела она по ночам: стену пещеры, чужой камень, чужой воздух, и знал, что она идёт сама. Мешать ей было нельзя. Хотелось до боли в челюстях. Он ударил в дверь снова. Дверь не открылась. * * * На второй год она заболела. Она не знала, от чего. Утром проснулась с тяжёлой головой и сухим ртом, к полудню начался озноб, к вечеру её била такая дрожь, что зубы стучали о котелок. Лист «Мерры» показал, что до ближайшей воды полдня пути. Она не дошла. Пещеру пришлось искать вслепую. Октавия ввалилась в какую-то нору, не проверив стены, и упала на камень рядом с котомкой. Фляга оказалась пустой. Тинктура из коры стояла в мешочке, и она вылила в себя половину, не разбавляя, а потом лежала и смотрела, как потолок плывёт. На вторую ночь ей привиделся Ашкар. Он стоял в проходе и смотрел на неё, и от его взгляда было почему-то легче. Она хотела сказать ему, что всё в порядке, но слова не складывались. Потом она обнаружила, что держит в руке нож над собственной ладонью. Не помнила, как достала его. Лезвие касалось кожи, и стоило чуть нажать, и капля упала бы на камень, и дальше всё пошло бы само: тень, рык, злые глаза, горячее дыхание. Он был бы здесь через минуту. Он нашёл бы её, вытащил, дотащил до капсулы, и никто бы ни о чём не спросил. Октавия смотрела на нож долго. Потом разжала пальцы, и клинок звякнул о камень. — Нет, — сказала она потолку. — Сама. К утру жар спал. Не постепенно, как должен, а сразу, будто кто-то выключил. Она села, потрогала лоб, голова была ясной. Мышцы ныли, но по-человечески, как после долгого перехода. Она подумала, что рядом нет Джелиона, чтобы объяснить, как за ночь можно избавиться от лихорадки, которая обычно тянется неделями. Объяснять было некому. Она встала, собралась и пошла дальше. * * * Тело за эти годы менялось, но замечала она в основном одно: слышала теперь по-другому. Ветер перестал быть просто движением воздуха. Он нёс запахи, шорохи, смещения, и по тому, как закручивался у скал, она могла сказать, есть ли за поворотом что-нибудь крупнее зайца. Однажды, сидя у костра, она услышала, как в километре от неё сдвинулся камень, и по звуку определила, что это не обвал, а чьё-то брюхо. Ночью видела не хуже, чем днём. То, чему во дворце учили в виде приёмов, превратилось в простое знание: туда не надо. Характер подтянулся за телом. Она стала нелюдимой. Строгой к себе до мелочей: пропустила тренировку, значит, завтра две. Серьёзной, потому что иначе на Ноктариуме не выживают. Улыбаться почти перестала, хотя по людям тосковала так, что иногда разговаривала сама с собой вслух и вела при этом оживлённый спор. Однажды она увидела себя в воде. Речка в узком каньоне, неподвижная заводь. Лицо в отражении сначала показалось чужим. Волосы, которые она давно заплетала в косу и убирала под ремень, потому что доходили почти до колен, были белыми, как зола, холодного, зимнего оттенка. Кожа гладкая, как фарфор, без единого волоска. Глаза такого бледного голубого, что зрачки почти сливались с белками. Только брови остались прежними, русыми. Не будь их, Октавия решила бы, что стала альбиносом. Она долго стояла над водой и ничего не чувствовала. Потом наклонилась и умылась. Вода была холодной, тёмной и пахла железом. Страх за эти годы притупился. Осталось любопытство. * * * К началу третьего года Ашкар перестал выть. Октавия заметила это не сразу. Сначала она заметила, что по ночам стало тише, и решила, что просто привыкла. Потом поняла: стука в дверь нет. Ни трёх ударов, ни паузы, ни трёх ударов. Дверь висела на засове и никого не держала. Она несколько ночей лежала без сна, прислушиваясь, и это встревожило её больше, чем стук. А Ашкар тем временем сидел на гребне у камня с трещиной в форме молнии. Рядом с ним лежал Дорн, как лежал всякий раз, когда вожак выходил сюда. Они не смотрели друг на друга. Оба смотрели на север. Ашкар перестал бить в дверь после того, как увидел её глазами зелёный сланец с белой прожилкой. Он искал этот сланец почти год. Они с Рекхаром прошли сорок пещер, и в семи нашли такую жилу, и ни в одной не нашли её. Тогда он понял одно: звать надо не ему. Звать должна она. С той ночи он не выл. Приходил к камню, сидел, возвращался. Он знал, что она однажды позовёт, потому что иначе не будет. И знал, что позовёт не словами и не картинками, а кровью. Хотел, чтобы она сделала это сама, пока можно. * * * Три года спустя «Мерра» показала, что до шаттла осталась одна ночь пути. Октавия остановилась на гребне и почувствовала его. Он знал, что она идёт. Злость, смешанная с ожиданием, стояла в воздухе так же отчётливо, как запах озона перед грозой. Он ждал её. Она замедлила шаг. Три года она убивала то, что пыталось убить её. Ходила по ущельям, где никто не бывал. А возвращаться к нему ей было страшнее, чем в пасть к жилоеду. Прошло пять лет, и рядом с Ашкаром ей по-прежнему было шестнадцать. Она была ребёнком, которого выбросили на чужую планету и забыли сказать, что здесь нельзя дышать. Она помнила первый вдох, который обжёг лёгкие. Первое растение и яд, который тогда чуть её не убил. Теперь это казалось мелочью. Планета давно стала домом. Отец, мать, Леор, она помнила их по-прежнему, но память притупилась, как притупляется нож. Ночь, комната и лицо, которое сначала приходило в кошмарах, больше не вызывали ничего. Совсем ничего. Была только досада, что нельзя вернуть долг тому, кого она когда-то считала другом. Переночевать она решила в пещере, а к шаттлу выйти утром и прийти к обеду. Так проще: можно подготовиться, привести в порядок волосы, придумать, что сказать. Хотя говорить она ему всё равно ничего не будет. Он посмотрит, и она всё поймёт. * * * Пещера оказалась небольшой, сухой, с низким сводом. Октавия поужинала, потушила огонь, расстелила плед и легла на спину. Потолок был шершавым и тёмным, и в темноте он казался ближе, чем был. Из всего, что могло прийти в голову, пришло детство. Звать его она не звала. Сад, розовый гравий. Мать. Мать учила её управлять империей. Не так, как учили тронные наставники, по трактатам, а сама, вечерами, в кабинете, где пахло озоном и подгоревшим пластиком. «Правитель, который не понимает, как думает враг, живёт недолго», говорила она. Октавия спрашивала, зачем ей всё это, ведь на троне будет Леор. Мать не отвечала. Только поправляла ей осанку через весь стол. Октавия до сих пор не могла решить, кто из родителей был жёстче. Отец, который казнил на месте за малейшее неповиновение, или мать, которая своими комбинациями, не вставая с кресла, управляла империей наравне с ним. У матери была агентурная сеть по всем галактикам. Такой сети и таких знаний не было даже у отца. Отец был из великого рода, но императрицей на самом деле была она: её с пелёнок растили как правительницу, потому что братьев и сестёр у неё не было. Октавия долго смотрела на них и гадала, любили они друг друга или их держал вместе трон. Вопрос отпал в тот день, когда отец снёс мечом голову послу соседнего созвездия за то, что тот слишком долго разглядывал императрицу. Октавии было тогда двенадцать. Она стояла на галерее, и до сих пор помнила звук. Мать усмехнулась и сказала, что неуважение посла есть неуважение его правителя к потенциальному союзнику. Голову велела отправить обратно с просьбой прислать опытного переговорщика. Тогда она не понимала, что в этом смешного. Теперь понимала. Распри между домами в галактике были делом привычным, и Октавия на уроках постоянно путалась, кто кого сверг. Она рисовала на полях стрелки: кто на ком женился, кто кого отравил, чьи владения кто забрал. Родственники сбрасывали родных, захватывали планеты, порабощали обитателей. Один Дом сжёг другой вместе с гостями на собственной свадьбе, и никто не удивился. Кто был мягче, слабее и не умел быть жестоким, не выживал. До простых жителей никому не было дела. Общество, в котором она выросла, никого не щадило, и её родители святыми не были. Валькарионы поднялись из тени на костях более старых родов. Об этом в Элиарисе знали все, но говорили шёпотом. У них были Доминаторы, которых готовили не для войн, а для особых задач, после которых менялась история. У них был Ксарит. Дориан и Морвейн дружили с её родителями с юности, и мать, читая письма Морвейн, улыбалась. Октавия помнила тот ужин смутно. Рыба под соусом, который она не любила. Кассий, смотревший в тарелку. Отцы, Терран и Дориан, говорившие вполголоса о чём-то своём. Мать, дважды поставившая бокал на стол с тем звуком, который означал, что разговор ей не нравится. Её отправили спать. Через несколько часов дворец горел. В чём-то она понимала Дом Валькарион. Если бы две семьи не сошлись в чём-то важном, Астерионы поступили бы так же. Просто враг успел первым. Это не значило, что она простила. Простить она не пыталась. Просто за пять лет злость, которую она давала себе обещание хранить, остыла так же, как остывали жилы на равнине. Осталась досада и долг. Сайласа она вспоминала реже. Его голос на записи в капсуле, хриплый, сквозь зубы. «Выживи хоть ты, малышка. Ты сейчас важнее всего Дома Астерион». Она много раз прокручивала эту фразу и так и не поняла, что она значит. Почему она? Почему не Леор, которого она видела превращающимся в пепел? Почему не близнецы, которых Сайлас учил, у которых он был наставником? Мать, наверное, знала. Мать всегда знала. Но мать была мертва, и спросить было некого. Воспоминания заняли её целиком, и она не заметила, как в темноте что-то залезло ей на руку. * * * В вену у локтя впилось острое нечто. Боль пошла сразу, вглубь, как будто в вену заливали раскалённый металл. Октавия вскочила, ударилась головой о свод, схватилась за руку. Сердце гнало так, что в ушах стоял гул. Взгляд плыл. Рука пульсировала, и боль поднималась выше, пробиваясь под кожей к плечу. Что именно её укусило, она так и не увидела. Из пещеры она выбежала, не помня как. Снаружи стало видно: вены на руке почернели от запястья вверх. Не соображая, что делает, она выдернула нож и полоснула по предплечью. Кровь упала на землю. Одна капля, другая. Ноктариум услышал. Призыв она вспомнить не смогла, и не понадобилось. Ашкар вышел из тьмы мгновенно, уже в прыжке, шерсть дыбом, весь клыки, готовый убивать. Он ждал этого сигнала три года. По её лицу текло что-то горячее и мокрое. Она провела ладонью по щеке и увидела, что рука красная. Слёзы были кровавые. Она стряхивала их, но они шли. Чёрные вены ползли выше локтя, медленно и уверенно. Ашкар огляделся и никого не нашёл. Нюхнул воздух. Нюхнул её руку и отпрянул. Он не знал, что это. Он схватил её за шиворот и шагнул во тьму. Капсула. Крышка. Голубой свет сканеров, потом зелёный, потом красный. Джелион монотонно называл показатели и в какой-то момент замолчал. — Принцесса, в ваш организм проникла инородная бактерия. Капсула не способна нейтрализовать заражение. — Пауза. — Мне жаль. В меня не заложены знания для такого случая. Способа убрать заражение из вашего организма у меня нет. Она слышала это на самом краю и цеплялась за слова. Потом слова ушли вместе с дыханием. ---------- Глава 26 Капсула работала так, как умела. Голубой свет сканеров шёл по телу от головы к ногам и обратно, дозаторы подавали препараты один за другим, и каждый, пройдя по чёрным венам, исчезал, не оставив следа. Джелион зачитывал показатели ровным голосом. — Температура тридцать четыре и два. Сердечный ритм тридцать шесть. Заражение достигло плеча и перешло на грудную клетку. За последний час скорость распространения выросла на двенадцать процентов. Ашкар стоял у капсулы третий час. Он зашёл в шаттл и остался, хотя стены давили на уши, а воздух пах озоном и маслом так сильно, что хотелось чихать. Шипы на хребте то вставали, то ложились, и он сам, кажется, не мог решить, на кого собирается кидаться. Заразу он нюхал дважды. У неё не было запаха. Яд пахнет ядом, гниль гнилью, у любой болезни есть след, по которому её можно найти. Здесь не было ни гнили ни яда. Только чёрная субстанция под кожей, ползущая всё выше, и тепло, которое покидает тело Октавии вместе с её душой. — Вероятность выживания принцессы ниже одного процента. Капсула исчерпала возможности. Препараты, которые я ввожу, либо не действуют, либо ускоряют процесс. Ашкар посмотрел на динамик в стене и коротко рыкнул. Он знал, что надо было сделать уже давно. Знал, ещё когда она ушла, а он сидел на гребне и повторял себе, что надо подождать. Что картинку про Разлом можно показывать снова и снова, пока она не поймёт. Время вышло. Оставался один единственный способ, очень древний, со времен создания самих кхаргов. Этот способ передаётся кхаргам с кровью при рождении. Ашкар просунул морду под край капсулы и поддел крышку. Крышка не дрогнула. — Открытие капсулы прервёт подачу препаратов и остановит стабилизацию организма, — сказал Джелион. Ашкар не стал дожидаться дальнейшего ответа Джелиона - подошёл к проводам, которые вели к капсуле и одним резким движением оторвал провода, питающее электричеством капсулу. Замок щёлкнул. Ашкар взял Октавию зубами за ворот, чтобы не задеть вены, и вытянул на пол. Она оказалась лёгкой. Очень лёгкой. Ашкар не оглянулся. Шагнул во тьму. * * * Разлом расположился в сердце чёрного плато, в двух днях бега от долины и в одном шаге через тьму. Горы над ним не было, и кратера не было. Земля в этом месте просто раскрывалась, как рот. Багровые жилы сходились сюда со всех сторон, десятки, сотни, и вливались в провал, и по ним медленно, как кровь, шёл свет. Далеко внизу, метрах в сорока, ворочалась лава. Воздух над провалом дрожал. Камень вокруг края был стёрт до гладкости в углублениях, и каждое имело форму лапы или сидящего щенка. Сюда приходили поколениями. Ашкар положил Октавию на камень в метре от края, лицом к небу. Чёрные вены доходили до горла. По щекам тянулись засохшие дорожки крови. Он наклонился, прислушался. Удар. Еле слышно, затем ещё удар. Он вскрыл зубами кожу на передней лапе, на той, со шрамом поперёк пальца. Кровь пошла каплями, тяжёлыми, медленными. Одна. Другая. Он считал про себя, как считают шаги до обрыва. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Три коротких шипящих выдоха, пауза, ещё три. Тьма у пролитой крови зашевелилась. Она пошла волной, широкой, от края плато до края, и из этой волны начали проступать фигуры. Гарх, широкий, с обломанным шипом в ряду. Рекхар, у которого уши не знали покоя. Дорн, самый тёмный, прямой, как стена. Крон и Багра, уже давно не щенки. Пять самок, одна из них с давним шрамом на плече, мать этих двоих. И дальше, и дальше, пока не встала вся стая, до последнего старика, до последнего подростка, и никто не издал ни звука. Они молча обошли край. В Разлом никто не смотрел. Все смотрели на неё. Дорн лёг у её головы, закрыв от ветра. Рекхар лёг у ног. Гарх сел рядом с вожаком так близко, что шерсть касалась шерсти. Так стоят у постели те, кто будет держать до конца. Ашкар подошёл к краю и опустил морду над лавой. Звук, который он издал, не был ни воем, ни зовом стаи. Что-то куда старше. Горло выдавило ноту так низко, что земля отозвалась раньше, чем нота дошла до ушей. Потом вторую. Потом третью. Стая подхватила, как подхватывали много лет назад, по очереди, слой за слоем, самки первыми, потом молодые, потом старики, и общий звук вышел не воем, а чем-то ровным и тяжёлым, как дыхание огромных лёгких. Жилы вспыхнули разом. Лава внизу поднялась на пядь, выплеснула сноп искр и опала. Земля под лапами дрогнула и замерла. Тьма, до этого стелившаяся по камню, встала стеной и закрыла небо. Это был зов, и никто в стае уже много лет не слышал, чтобы он звучал. * * * Тьма погрузила Октавию лаву. Босую. Лава доходила до щиколоток, густая, красная, с чёрной коркой по краям, и жара не было. Боли не было. Октавия посмотрела вниз и увидела, как стопы уходят в огонь, и не почувствовала ничего. Руки были чёрными до кончиков пальцев. Чёрные нити шли от запястий вверх, под рукава, под ключицы, и ниже. Под ногами дышало что-то огромное и медленное. Вдох занимал полминуты, и за это время поверхность лавы вспухала, как грудь. От каждого выдоха пепел поднимался вверх, не падая, как снег наоборот, и висел вокруг неё серыми хлопьями. Потом хлопья опускались, плавно и нехотя, ей на плечи и на волосы. Волосы были чистые, белые и длинные. Она давно не видела их такими. — Джелион? — позвала она. Никто не ответил. Тьма впереди сгустилась. Она знала эту тьму. Видела её много раз в картинке, которую присылал Ашкар. Ростом с неё, нет, выше, шире в плечах, по-мужски. Лица не было. Рук не было, пока она не протянула свою, и тогда руки появились. Но к ней тьма не пошла. Остановилась в нескольких шагах и принялась обходить её кругом. Без спешки, без угрозы. Так обходят ту, которую давно искали и нашли. Тьма наклонила то, что заменяло ей голову, к её волосам. Вдохнула. Октавия услышала это отчётливо, хотя дыхания у неё не было. Ей не нужно было ничего трогать, чтобы изучать. Она ждала, что станет страшно. Но страх так и не пришёл. Было ощущение, что её разглядывают очень внимательно, и не затем, чтобы навредить. — Я умерла? — спросила Октавия. Тьма коротко засмеялась. — Нет, моя королева. Ты вернулась домой. Туда, где должна быть. Стала той, кем должна была стать по праву крови. Голос был мужской, низкий, ровный, без тепла и без злобы. Он шёл отовсюду, и от лавы тоже. — Я не королева. — Пока нет. Октавия посмотрела на свои руки, потом на пепел, поднимавшийся от выдоха под ногами. Мысль, которая пришла, была простой и неприятной. — Получается, я попала сюда не случайно? Дух рассмеялся в полный голос. Лава под ней дрогнула, и хлопья пепла разлетелись во все стороны. — На Ноктариуме нет случайностей. — Расскажи. — Она сделала шаг вперёд, и лава обтекла щиколотки, как вода. — Я хочу знать всё. Прошу. Он молчал. Пепел вокруг замедлился и повис. — Давно у меня никто ничего не просил, — сказал Дух. — Обычно приказывали. Ладно. Смотри и задавай вопросы. * * * — Как тебя зовут? — Ты называла меня Ноктариумом. — Это планета. Я спрашиваю про тебя. Он помолчал дольше, чем нужно. Так молчит человек, которого давно ни о чём не спрашивали. — Ваэрхейн. Пепел дрогнул. Хлопья потянулись друг к другу, и на полотне, которое они ткали, проступила равнина. Чёрная, плоская, без единой тени. Посреди неё лежал разбитый корабль, наполовину ушедший в пепел. Рядом сидел человек, спиной к ней, обхватив колени. У его ног лежала собака. Октавия узнала собаку. Узкая морда, длинные ноги, чёрная гладкая шерсть. Это был кхарг, если убрать из него почти всё остальное. — Это было давно. За тысячелетия до вашего Звёздного Союза. Домов тогда не знали. Были корабли, которые падали, и те, кто падал вместе с ними. — Ты разбился. — Как ты. С одной разницей: у тебя был ассистент, а у меня пёс. Человек на полотне закашлялся и сплюнул на пепел красное. Октавия узнала и это. — Воздух жёг мне лёгкие, пепел ел кожу. Я не должен был дожить до вечера. Но кровь у меня была не такая, как у остальных. Рана, которая убила бы любого, затягивалась за ночь. Я не знал почему. На девятый день порезал руку об обломок корабля, и капля упала на камень. Она не впиталась. Лежала сверху и ждала, будто камень решал, что с ней делать. — И? — Через неделю на этом месте выросла плесень. Серая, тонкая. Через месяц лишайник. А потом земля под ногами стала дышать. Я полез в трещину и нашёл ядро. Оно было раскалённое и пустое. Мёртвая планета, в которой ещё горел огонь. Оно ждало того, кто его наполнит. Полотно сменилось. Человек лежал на брюхе у расщелины и лил кровь на раскалённый камень, а камень шипел и принимал. — Пёс умер на втором году. Он не был моей крови, и планета его не приняла. Я взял его кости и свою кровь и сделал то, чего до меня никто не делал. Первый кхарг лежал у меня в ногах сутки и не двигался, потом встал. Он был похож на пса, как брат. Я был один на целой планете и больше не хотел быть один. Октавия молчала. На полотне огромная чёрная тварь, с длинными ногами и узкой мордой, мягко ткнулась носом в ладонь человека, и тот не убрал руку. — Пока я лил кровь, менялся и сам. Волосы побелели. Кожа посветлела и стала гладкой, как фарфор. Глаза потеряли границу между белком и радужкой. Планета брала у меня цвет и давала взамен своё. Мои дети уже рождались такими. Белыми, холодными, с глазами, в которых не за что зацепиться. — Я такая. — Ты становишься такой. Твоя кровь долго спала, и планета разбудила её. Из капель я вырастил всё, что здесь ходит. Из лучших капель кхаргов. А когда мне стало много лет и умирать не захотелось, потому что тело гниёт, а камень остаётся, я сел у ядра и налил в него всё, что у меня было. Это заняло год. Потом тело умерло. Остался я. — Дух. — Первая Воля. Живой правитель моей крови называется Второй. Он ходит там, где я не могу. Приказывает тварям, которые лежат далеко от ядра. Каждый из них был Второй Волей. Каждый, пока не умер. Полотно потемнело и вспыхнуло созвездием. Октавия никогда его не видела. Одиннадцать ярких звёзд, нанизанных на одну дугу, как бусины, и одна, двенадцатая, тусклая, пряталась за краем. — Ассэль, — сказал Ваэрхейн. — Одиннадцать миров. Тусклая за краем моя, Ноктариум. Мои дети вышли в космос и взяли соседей. Не войной. Они приходили с кхаргом за спиной, и им уступали. Тем, кто не уступал, показывали стаю. Был город Хельмар на второй планете. Он отказался платить. Ночью к нему пришла стая. Утром город платил вдвое. — Это жестоко. — Это работало. Октавия посмотрела на людей, проступивших на полотне. Дом, который вырос из одного человека и одной собаки, стоял рядами в высоком зале, и все были белые, как зола, и все одинаково поворачивали головы. Когда вошёл старший, младший опустил глаза раньше, чем тот на него посмотрел. — Дом Ваэрхейн, — сказал Дух. — Моё имя им. Имя вычеркнули из реестров. Валькарион постарался. Но здесь оно тебе знакомо. Она хотела возразить, что не знакомо. Потом поняла, что это не так. Имя ложилось на язык ровно, как гладкий камень в ладонь. — Они были воинами от рождения. Страха у них небыло. Страх был позором рода. Жалость тоже. В доме держалась иерархия: младший не ослушивался старшего. Ни разу за все века. Престол Тронного Мира звал их на каждый Конклав. Они приезжали раз в семь лет, потому что приличие требовало. Присяги не давали никогда. Им она была не нужна. — Потому что у них были твари. — Потому что у них были кхарги. Любой из них, с кхаргом за спиной, стоил целой армии. Сплочённость, жестокость и стая тварей бездны. Равных не было. На полотне подросток лет пятнадцати вышел из корабля на пепел, босой, в тонкой тёмной рубашке. Лицо у него было такое сосредоточенное, что на нём ничего нельзя было прочесть. — В пятнадцать лет я звал своих. Корабль шёл сюда со всех концов Оссэля. Подросток ступал на мой пепел без обуви. Первые недели чужой воздух жёг ему лёгкие, а пепел ел кожу. Кто не выдерживал, умирал. Кто выдерживал, лил кровь на мой камень, и я связывал его с кхаргом. Один воин, один кхарг. Не зверь и не питомец. Кровный спутник. Они чувствуют друг друга, пока оба живы. Умирают тоже вместе. — В пятнадцать. — Октавия вспомнила Академию Скипетра. Мать, которая кричала на отца впервые в жизни и не отпустила. — Ашкар. — Он родился для тебя. — Он ждал меня? — С первого дня. * * * — Ты слышал мои сигналы. — Все. — И не ответил. — Не мог. Кричать на моей земле можно сколько угодно. До космоса твой крик не дошёл бы. Я не пускал. — Он сказал это без тени вины. — Первое, что я услышал от тебя, была клятва. В металлической коробке, перед зеркалом. Ты поклялась заставить Валькариона заплатить кровью. Мне понравилось. — А шаттл? Плёнка вокруг него, в гиперпрыжке? — Я перехватил тебя у границы Сахалиона. Твой шаттл вёл тебя в другое место. Туда, где ты не должна была оказаться. Октавия сжала кулаки. Чёрные пальцы онемели ещё сильнее. — Ты знал. Всё это время ты смотрел, как я мучаюсь над твоей тьмой. Как сижу на камне и слушаю собственные колени. — Да. — И не открыл дверь. — Дверь открывается изнутри. Ты не знала, что она есть. Ты не спросила. — Он не оправдывался. Констатировал. — Это я шепнул тебе имя планеты. И имя Ашкара. Хотел услышать, как ты их произнесёшь. Она ударила его. Просто выбросила кулак, не раздумывая, и пальцы прошли сквозь тьму, как сквозь дым. Дух засмеялся коротко, и тьма на секунду стала плотнее, и в ней на мгновение мелькнуло что-то, похожее на усталое удовольствие. — Это тоже мне нравится, — сказал он. * * * — Последним Второй Волей был Дейран. Пепел сгустился, и на полотне появился человек. Он стоял на ступенях дворца, высокий, в тёмной одежде до пола, и волосы его, белые как снег, спускались ниже пояса. Рядом с ним стоял кхарг, огромный, с обломанным кончиком уха. Скарх. Октавия узнала его так же, как узнавала Ашкара: по тому, как он держал голову. — Дейран Ваэрхейн, Архонт Оссэля. Тридцать семь лет. Лучший из моих. Когда умирает мой, его кровь возвращается ко мне вместе с памятью. Дейран отдал мне всю. Умирал он долго и думал в основном об одном. — О чём? — Смотри. Полотно вспыхнуло, и Октавия увидела сад. Дорожки вдоль цветущих лиан, посыпанные розовым гравием. На закате гравий отливал медью. Октавия узнала это место. Не само, а то, что стояло за ним. «Мама специально выбирала его, говорила, что красиво на закате». У лиан на скамье сидела женщина. Не в тяжёлых имперских одеждах, не с обручами из чёрного золота. Тёмные волосы с медным отливом лежали у неё на плечах распущенными, и никто в Элиарисе никогда не видел её такой. Она читала. Подняла голову, когда по гравию захрустели шаги. — Тронный Мир, — сказал Дух. — Конклав. Дом Ваэрхейн звали на каждый раз и ни разу не удивлялись, когда он отказывался. Дейран приехал. Не знал зачем. Увидел в саду женщину, которая читала, и не смотрел ей в переносицу. — Что? — При дворе Астерион мужчины смотрели Императрице в переносицу. Ради своих голов. Дейран посмотрел ей в глаза. Просто потому, что не знал, что нельзя. На полотне Илария Астерион смотрела на него в ответ. Долго, прямо, ничего не говоря. Потом закрыла книгу. Октавия стояла неподвижно. Ей вдруг очень захотелось отвернуться. Она не отвернулась. — Она его знала? — Нет. Тэрран Астерион командовал на границе. Она приехала на Конклав одна. Это было шесть лет после рождения её старшего сына. Они провели в этом саду сорок вечеров. На двенадцатый она не ушла к себе. — Я не буду показывать. — Дух сказал это ровно, без насмешки. — Это не моё. Он думал об этом редко. Он думал о другом. * * * Полотно потемнело и снова вспыхнуло. Теперь это был зал, холодный, пустой, с высоким потолком и узким окном. Заставка пограничной станции, догадалась Октавия. Илария стояла у окна, в тёмных одеждах, как положено Императрице, и держала на руках ребёнка. Девочку лет двух. Тёмные волосы, тёмные глаза, упрямый подбородок. Дейран подошёл медленно. Присел на корточки. Ребёнок тут же вцепился в прядь его белых волос и дёрнул. Он не отдёрнул головы. — Ты не похожа на нас, — сказал он девочке. — Волосы у тебя материнские. Глаза тоже. Кровь проснётся позже. Не бойся, когда это случится. Девочка потянула сильнее, и он засмеялся. Тихо, как смеются люди, которые давно разучились. Октавия не помнила этого. Но когда Дейран поднял голову, она увидела его лицо. Узкое, бледное, с глазами без границы. И подбородок, поднятый чуть выше, чем нужно. — Нет, — сказала она. Очень тихо. — Он видел тебя в последний раз, когда тебе было два года, — сказал Дух. — Он попросил твою мать сказать тебе правду, когда придёт время. Она ответила, что скажет. — Не сказала. — Время не пришло. Октавия обхватила себя руками. Руки были чёрными до плеч, и ей на секунду показалось, что на них что-то горит. Потом поняла, что это не огонь. * * * — Три месяца Илария не спала. Дориан Валькарион пришёл к Тэррану с предложением. Ассэль нужно уничтожить, пока он не уничтожил их. Тэрран согласился. Она сказала им, что их планы губительны. Её не послушали. Она села на курьерский корабль и пошла в Эльхар одна. Полотно показало зал дворца. Дейран стоял спиной к окну. Илария говорила быстро, тихо, жестами, которых он не видел раньше. Умоляла. Он покачал головой. — Он не хотел бежать. Сказал, что Дом не бежит. Что в одиннадцати мирах живут люди, и бросить их ради себя он не может. Она просила хотя бы отвести стаю на Ноктариум и закрыться. Он сказал, что тогда они сожгут миры по одному. — Он погиб из-за этого. — Он выбрал такую смерть. Илария на полотне замолчала. Подошла к нему вплотную и положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. Он накрыл её руку своей. — Скажи ей, когда будет нужно, — сказал он. — Скажу, — ответила она. Октавия смотрела на руки. Дейрана и её матери. Бледную с длинными пальцами и тонкую, смуглую, с медным отливом кожи. — Она вернулась в Элиарис до рассвета, — сказал Дух. — Тэрран ничего не заметил. Или не хотел замечать. Я не слышал, о чем он думал. Мои тени не доходят в его кабинет. * * * Ночь пришла одна на все одиннадцать миров. Полотно потекло красным и чёрным, и Октавия смотрела, не отводя глаз, потому что не могла отвести. Дворцы горели. Ряды Доминаторов в чёрной броне входили в залы один за другим. Клинки у них в руках светились слабо, зелёным, и каждый удар оставлял после себя не рану, а серую горстку. — Ксарит, — сказал Дух. — Они ковали его много лет. Против того, чему нельзя приказать, нужно оружие, которое убирает не толтко тело, а возможность возрожаться и призывать. Хорошо сделанная вещь. Кхарг, на которого падал клинок, исчезал так же, как хозяин. Связанные кхарги тоже умирали. — Как Ашкар. — Как Ашкар. Он родился позже. Для тебя. Дейран вышел на ступени дворца со Скархом. Убил тридцать семь Доминаторов. Потом клинок нашёл Скарха, и тот просто исчез, не издав звука, и в первый раз за всю эту сцену лицо Дейрана изменилось. — Он умирал последним, — сказал Дух. — Он смотрел на восток, туда, где за краем созвездия лежал Ноктариум. И думал о двух руках, одной бледной и одной смуглой, и о девочке, которая дёрнула его за волосы. Полотно погасло. * * * Октавия долго молчала. Пепел оседал ей на плечи, и она не стряхивала его. — Я забрал силу из одиннадцати миров, — сказал Дух. — Они вымерли за год, потому что им было нечем жить. Валькарион получил мёртвое созвездие. И не получил ни одной твари. Когда его десант высадился на моём камне, вода стала ядом. Воздух выжег им лёгкие. Назад не вернулся никто. Тогда они поняли, что никому из их крови не подчинится то, что здесь ходит. Они научились убивать. Не приказывать. И тогда я скрыл планету. Для всех, в ком нет моей крови, меня больше нет. — Защита-призрак. — Да. Я спал. Годы. Ждал, пока ты вырастишь, ждал удачный момент. А потом услышал, как мимо моего дома идёт шаттл и в этом шаттле моя кровь. Октавия вспомнила хриплый голос на записи. «Выживи хоть ты, малышка. Ты сейчас важнее всего Дома Астерион». Вспомнила кабинет, где пахло озоном и подгоревшим пластиком. Мать, правящую рукой, которая могла уложить в постель любого. Мать, которая не позволила ей поехать в Академию. — Она знала, — сказала она. — Всё это время. И молчала. — Она защищала тебя. — Могла сказать. — И что бы ты сделала? Пошла бы к Валькариону сказать «вот она я»? Октавия не ответила. Она села прямо в лаву, которая не жгла, и уткнулась лбом в колени. Чёрные руки лежали на красном, как вырезанные из бумаги. Пепел падал на её плечи. — Тэрран закрыл меня собой, — сказала она через минуту, не поднимая головы. — Когда пришёл Доминатор. Шагнул вперёд и закрыл нас с мамой. Он знал? — Не знаю. — Всё равно. — Всё равно, — согласился Дух. Она подумала про ужин. Про рыбу под соусом, который не любила. Про Кассия, смотревшего в тарелку. Про отцов, говоривших вполголоса. Про мать, которая дважды поставила бокал с тем звуком, который означал, что разговор ей не нравится. Она почти засмеялась. Почти. * * * Она встала. Не сразу. Сначала подняла голову, потом плечи, потом посмотрела на тьму прямо, и в этом движении было что-то от осанки, которой её учили с пяти лет, только теперь осанка держала её, а не наоборот. — Что со мной? — спросила она. — Эта дрянь в венах — Надо же было тебя заставить прийти ко мне. - Первая Воля довольно улыбнулся. Нет, она не увидела улыбку, она её почувствовала по интонации голоса. — Могу выжечь эту заразу, Но у всего есть цена. Ты не спросила, зачем ты мне. Она посмотрела на него. Лица не было, но тьма вдруг показалась ей уставшей. Не слабой. Именно уставшей, как бывает усталым человек, который слишком долго стоял один. — Зачем? — Я хочу вернуться. — Он сказал это просто. Без пафоса. — Тысячи лет я смотрю на мир чужими глазами. Моих детей. Моих тварей. Тех, кто падал на мой камень. У меня нет рук. Нет ног. Нет ничего, кроме дыхания и земли, которая вздрагивает, когда я вспоминаю. Я хочу тело. Хочу пройти по этому пеплу ногами. — Мёртвым тела не отращивают. — Живым из крови делают тела. Я когда-то сделал первого кхарга из костей и капли. Это то же самое, только труднее. — Он помолчал. — Ты можешь сделать для меня то, что я сделал для пса. Не сейчас. Через годы, когда научишься. Когда в тебе будет достаточно меня. — Ты хочешь поселиться во мне. — Я хочу пройти через тебя. А потом, со временем, из тебя выйти. Лава под её ногами выдохнула, и пепел взлетел вверх сплошной стеной. — Вот что я предлагаю. Я выжгу из тебя заразу. Дам тебе дом, стаю, планету и всё, что знали мои дети. Вернёшь себе то, что отняли. А ты вырастишь мне тело из своей крови, когда придёт время. И не откажешь. — Какая цена? — Тело стоит крови. — Сколько? — Узнаешь, когда придёт время. — Ты не сказал сколько. — Не сказал. Октавия засмеялась. Коротко, сухо. Она впервые в жизни торговалась с силой, которая была древнее всех домов Империи, и ей захотелось, чтобы мать это увидела. — Мои условия, — сказала она. — Первое. Ашкар живёт. Стая живёт. Вся. — Это не условие. Это то, что будет в любом случае. — Второе. Ты не подчиняешь мое тело. Не говоришь моими губами. Не смотришь моими глазами без разрешения. У меня в сознании есть дверь. Я её научилась закрывала. Ты стучишься. — Семь тысяч лет не стучал. — Научишься. Тьма помолчала. — Принято, — сказал Дух. В голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Дальше. — Третье. Я возвращаюсь в Ассэль и в В Империю Астерион. Я хочу посмотреть в глаза всем, кто там сидит. — Это и моя цена. Мне нужно видеть. — И четвёртое. — Она сделала паузу. — Валькарион платит. Все, до последнего. И Тэрран тоже, хоть он и мёртв. Хочу знать, что они делали. Что знали. — Это ты и сама сделаешь. — Тогда по рукам? — Октавия Астерион. — Он вытянул ладонь. — Станешь ли ты моей Второй Волей? Займёшь ли место, которое принадлежит тебе по праву рождения? Она подумала про Ашкара. Про его лапу со шрамом, лежащую на камне в крови. Про Крона, толстого и самодовольного. Про Дорна, который молчал у жилы до темноты. И про щенка, шипевшего на неё с колен. — Да, — сказала она. * * * — Тогда имя. — Имя у меня есть. — Не то. После посвящения Ноктариум всегда даёт новое. Имя, которое не связывает тебя с домом Астерион. Выбирай сама. Я не подскажу. Октавия задумалась. Серьёзно, как думала бы над приказом. Вторая Наследная Принцесса Дома Астерион. Её Императорское Высочество. Октавия. Это было имя девочки, которая волновалась о выборе платья. Она не хотела от неё отказываться, но и идти туда, куда шла, с этим именем не могла. В голову сперва ничего не приходило. Потом пришёл звук. Тонкий, сердитый, с лёгкой свистящей нотой. Так шипел на неё щенок, когда ей случалось дотянуться до последнего куска. Тонкий, протяжный, с такой интонацией, что перевода не требовалось. Так они звали её с тех пор, как она впервые склонилась над ними. — Ши, — сказала она. Дух повторил. Тихо, будто пробуя звук на вкус. — Ши. Лава под ногами выдохнула. — С этого дня и до своей смерти ты Ши. Вторая Воля Ноктариума. Королева тварей бездны. Он вытянул руку. Октавия посмотрела на неё и узнала. Картинка, которую присылал Ашкар. Она берёт протянутую руку и чувствует только холод. Она взяла. Тогда тьма сделала шаг, взяла её за вторую руку своей второй, и они сошлись вплотную. * * * Она закричала. В вене, в сердце, в костях, в той глубине, где у человека лежит то, что он называет собой. Дух входил в неё не как гость и не как хозяин. Он проходил через неё, как проходит через дверь тот, кто знает каждую петлю. Это было не больно. Это было больше, чем боль. Чёрные нити на руках вспыхнули изнутри, как фитили, и по ним побежал огонь, от пальцев к локтям, от локтей к плечам, и кровь закипела. Зараза горела. Она уходила дымом, чёрным, густым, с запахом, которого Октавия не знала и знать не хотела. А вместо неё приходило другое. Лица. Сотни, тысячи, в белых волосах до пояса, с глазами без границ. Имена. Голоса на языках, которых она не знала и которые понимала. Как позвать кхарга одним выдохом. Как открыть Разлом. Как распределить силу по жилам, чтобы лава не затопила долину. Подросток, босой на горячем камне, с красной полосой на ладони. Мужчина с обломанным кончиком уха у кхарга за плечом. Женщина, сидящая на скамье в саду, с распущенными волосами, и она держала на коленях книгу и не читала. Карта жил, идущих через всю планету, и она видела её целиком, до каждого разветвления, как видят собственную руку. И тьма. Она была. Всегда была, где-то в самом низу, под рёбрами, под памятью, под всем. Октавия просто не знала, что там можно жить. Теперь она чувствовала её. Холод, плотный и ровный, текущий по венам вместе с кровью. Не чужой. Свой. Единственный, который у неё был с рождения. — Тебя зовут Ши, — сказал голос внутри. Уже не вокруг, а внутри, там, где раньше билось человеческое сердце. — Ты дома. — Стучись, — прошептала она. — Постучал, — ответил он. Она уже не слышала. Октавия Астерион умерла на третьем ударе. Ши ещё не открыла глаза. А над Разломом поднялся пепел и повис в воздухе, не падая. Вся стая легла на землю разом признавая нового правителя. ---------- Глава 27 Первым вернулся вес. Не её собственный. Что-то давило ей на грудь, ровно и тяжело, в одном ритме: вверх, вниз, вверх, вниз. Тёплое. Живое. Потом вернулось дыхание, и тоже не её. Короткие толчки воздуха шли откуда-то сверху, согревали кожу сквозь разорванную рубашку и пахли пеплом и кровью. Кто-то дышал ей в грудь. Она попробовала открыть глаза. Веки не поддались. Осталась темнота, плотная и влажная, как тряпка на лице. Потом пришла боль. Не резкая, а протяжная, внутри. Она шла по венам и по костям, по тем местам, где раньше была одна усталость, и двигалась медленно, как вода по трещинам в камне. Там, где она проходила, что-то оставалось. Не тепло. Тяжесть. Чужое. Руки лежали на камне. Она знала это по шершавой поверхности под пальцами. Но под камнем было ещё что-то. Оно двигалось глубоко и медленно, как кровь под кожей. Толчок, пауза, толчок, пауза. Каждый толчок отдавался в ладони, словно она лежала не на скале, а на чьей-то груди. Шевелить пальцами она не стала. Попробовала сначала просто почувствовать их, и почувствовала, но по-другому. Раньше пальцы принадлежали только ей. Теперь между кожей и костью текло ещё что-то, тёмное, тёплое, живое. Оно не болело и не мешало. Просто шло рядом с кровью отдельным руслом, как вторая река рядом с первой. Дыхание на груди сбилось и выровнялось. Тяжесть шевельнулась. Глаза открылись со второй попытки, узкой щёлкой, и в щёлку ударил багровый свет. Она зажмурилась. Тогда она попробовала другое. Кожу. Кожа ответила, но не так, как отвечает на ветер или на чужую руку. Она ответила изнутри. Тёмное под ней потянулось к свету, как тянется ладонь к огню, чтобы проверить, горячий ли. Оно не боялось. Оно хотело. Она остановила это. Не рукой, а чем-то другим, чему у неё не было названия. Оно послушалось. Нехотя, но послушалось. Тяжесть ушла с груди, и сразу стало холодно. Не от ветра. Просто ушло тепло. * * * Под камнем дышало. Она слышала это не ушами. Костями, затылком, той частью живота, которая замечает землетрясение раньше головы. Глубокий низкий звук поднимался снизу, из-под скалы, и затихал, и снова поднимался. Вдох занимал полминуты. Выдох тянулся ещё дольше. С каждым выдохом в неё входило что-то ещё. Не воздух и не тепло. Что-то более плотное. Оно шло через камень, через кожу и мышцы и оседало в том втором русле под кожей. С каждым вдохом планеты его становилось больше, и тело делалось тяжелее. Не от слабости. От чужого веса, который она ещё не научилась носить. Она попробовала пошевелить рукой. Получилось. Медленно, неуклюже, но получилось. Рука поднялась, и следом за ней поднялось что-то тёмное, лёгкое, как тень, которой никто не отбрасывал. Она посмотрела на свою руку и долго не отводила глаз. Чёрные нити, которые ползли от запястья к плечу, исчезли. Совсем. Кожа была бледная, чистая, с голубоватыми венами, как у любого человека. Только вокруг пальцев стояла тонкая дымка, не выше кончика ногтя, и колебалась в ритм дыханию земли. Она села. Мир качнулся. Багровый свет ударил в глаза, и она зажмурилась, но на этот раз не от боли. Свет был слишком чётким. Каждая трещина в камне, каждая песчинка пепла, каждая жилка в скале напротив лежали перед ней отдельно, с острыми краями. Она не помнила, чтобы раньше видела так много сразу. Ладонь на камне отозвалась. Толчок, тёплый, как ответ на прикосновение. И тогда что-то толкнулось в груди. Не сердце. Сердце билось отдельно, слева, как положено, чуть быстро, чуть неровно после всего, что с ним сделали. Это было другое. Ниже и глубже, под грудиной. Второй ритм, медленный, тяжёлый, идущий в такт с дыханием земли. Она положила на грудь ладонь и почувствовала его. Толчок. Пауза. Толчок. Оно жило в ней и дышало вместе с планетой. Она подумала: вернулась не одна. Внутри никто не ответил. Только второй ритм продолжал стучать, ровно, терпеливо, как стучит человек, который пообещал не торопиться. * * * Она долго сидела и смотрела на собственные руки. Тьма больше не двигалась сама. Она висела вокруг пальцев тонкой дымкой и словно ждала. Раньше, чтобы она проявилась, нужна была опасность, чужие когти в ногу или булава, летящая в голову. Теперь опасности не было. Она просто подумала о тьме, и тьма шевельнулась. Не по команде. Не по приказу. Она подумала о ней, как думают о забытой вещи на дальней полке, и дымка поднялась с пальцев на запястье, мягко, как мокрая ткань, и остановилась там, где она остановила мысль. Не жгла. Не давила. Просто была. Она перестала думать, и тьма ушла. Не вся. Часть осталась под кожей, тонкой плёнкой, послушной, тёплой. Тогда она позвала. Мысленно, без слов. Тьма откликнулась сразу, как собака, которая ждала у двери. Два года она сидела у жилы и слышала собственные колени. Два года Ашкар показывал ей картинку про лаву и руку, протянутую из мрака. А тьма всё это время была под рёбрами, и дверь надо было открыть только со своей стороны. Она попробовала встать. Ноги не держали. Мышцы были чужие, набитые песком. Она упёрлась ладонью в камень, оттолкнулась, и колени подогнулись сразу. Она упала обратно, ударившись бедром о выступ, и боль прострелила от бедра до ступни, горячая и злая. Она зашипела сквозь зубы. Перед глазами плыло. Посидела, дыша носом, пока Разлом не перестал качаться. Потом попробовала снова, медленнее. Упёрлась обеими ладонями, поднялась на колено, замерла. Подождала, пока мир устоится. Выпрямилась. Стояла. Её качало. Босая пятка чувствовала каждый камень, каждую трещину, каждую выбоину. Она чувствовала и то, что лежало глубже камня. Оно дышало под ногами, и это дыхание отдавалось в коленях, в бёдрах, в пояснице. Это не мучило. Она просто больше не стояла на земле. Она стояла в ней. И тогда она увидела стаю. Она увидела их не только глазами. Сначала почувствовала, как чувствуют собственные пальцы, не глядя на них: десятки тёплых точек, ровных, спокойных, растянувшихся полукругом вдоль края. Сердца. Каждое со своим ритмом, своим весом, своим запахом. Она знала, какое из них принадлежит Гарху. Знала, что у Рекхара оно бьётся чаще, чем у остальных, а у Дорна, наоборот, медленнее. Знала Ашкара, который стоял ближе всех, и его сердце колотилось так, что отдавалось ей в рёбра. Потом глаза догнали чувство. Они лежали на камне, все, до последнего, прижавшись брюхом к земле, и смотрели на неё. Гарх лежал первым. Рядом с ним Рекхар, чьи уши, не знавшие покоя, на этот раз лежали плашмя. Дорн, тёмный, неподвижный. Крон и Багра с прижатыми ушами и круглыми глазами. Пять самок, одна со шрамом на плече. Старики. Подростки. Никто не двигался. — Вы чего? — спросила она. Голос вышел хриплым, чужим. Они не поднялись. Она подумала: надо сказать им, чтобы встали. И рот открылся сам. То, что вышло из горла, не было ни словом, ни рыком. Три низких ноты, одна за другой, с вибрацией, которая отозвалась у неё в зубах и в костях черепа. Такого звука она не знала. Но тело знало, как его делать. Гарх поднял голову первым. Он поднялся тяжело, стряхнул с шерсти пепел и посмотрел на неё. Долго, прямо. В его взгляде не осталось и следа прежней насмешки. За ним встали остальные, по очереди, слой за слоем, как вставали когда-то давно, когда этот звук звучал здесь в последний раз. Крон встал так резко, что чуть не споткнулся о собственные лапы. Багра ткнула его носом, и он сердито засопел. Они не кинулись к ней и не завыли. Остановились в нескольких шагах и опустили головы. Все. Низко, до земли, и замерли. Она смотрела на них и понимала, что не знает, что делать. Хотела сказать, что она та же, что была вчера. Что не уверена, можно ли назвать то, что с ней сделали, жизнью. Но когда открыла рот, слова не пошли. Она посмотрела на свои руки, на дымку на пальцах, и поняла, что соврать им не получится. Они чуют. Они всегда чуяли. — Ши, — сказала она вслух, пробуя. Имя ещё сидело на ней как чужая куртка, широкая в плечах и пахнущая другим человеком. Ашкар не кланялся. Он подошёл вплотную, остановился и посмотрел туда же, куда смотрела она. Сначала на руки. Потом в лицо. В его взгляде не было ни удивления, ни торжества. Только то самое долгое, тяжёлое терпение, с каким он смотрел на неё все эти годы. Лапа со шрамом, которой он вскрывал себе кожу, всё ещё была в запёкшейся крови. В голову пришла картинка. Не сразу, медленно, как будто он боялся показывать. Она на камне, чёрные вены до горла, неподвижная, холодная. Он над ней. Рядом никого. Потом лава, и стая, и тьма, закрывшая небо. Потом она открывает глаза. Он не показывал ей, что почувствовал. Только последний кадр, повторённый дважды. Она открывает глаза. Горло перехватило. Она шагнула вперёд, ноги чуть не подвели, и прижалась лбом к его лбу. Шерсти на нём не было, только гладкая тёплая кожа, горячая, как от лихорадки. Он не отстранился. Стоял и дышал ей в лицо, тяжело, с хрипом, и она знала, что если шевельнётся, то обоим будет хуже. — Я здесь, — сказала она. — Всё, я здесь. Он фыркнул. Коротко, сердито, как всегда. Но не отошёл. * * * Ноги дрожали. Каждый шаг отдавался в ступнях и поднимался выше, к коленям, к бёдрам. Она сделала три шага от края и поняла, что больше не может. Не сейчас. Она подумала: вот бы оказаться в шаттле. И тьма обволокла её. Не по венам, не изнутри. Снаружи. Что-то тёплое и плотное охватило её от плеч до пят, как одеяло, брошенное сверху. Мир качнулся и смазался. Она ещё успела почувствовать, как вся стая разом вскинула головы и как Ашкар рванулся следом, но не успел. Потом пол ушёл из-под ног. Она стояла уже не на камне у лавы, а на металлическом полу кабины. Колени подогнулись. Она осела, ударившись спиной о переборку, и сидела, хватая ртом воздух, глядя на знакомые стены, на продавленный диван, на тусклый свет приборной панели. Два дня бега по пустыне уместились в один шаг. — Принцесса, — сказал Джелион. — Вы отсутствовали восемь часов семнадцать минут. Капсула пуста, поэтому я работаю по внешнему сканированию. Обнаружены изменения в структуре вашего организма. Если позволите, я изложу их по порядку. — Валяй. — Первое. Кожные покровы покрыты слоем, поглощающим около четырнадцати процентов видимого света. Толщина менее двух десятых миллиметра. Слой подвижен и реагирует на ваши намерения с задержкой не более четверти секунды. Прежде он проявлялся только при угрозе, теперь присутствует постоянно. — Это тьма. — Это соответствует вашему термину. Второе. В области грудины зафиксирован дополнительный ритм, частотой двенадцать ударов в минуту. Тканевого носителя нет. Сердце, как орган, работает отдельно, в нормальном режиме. Второй ритм совпадает с сейсмической пульсацией планеты с точностью до одной десятой секунды. — Второе сердце, — сказала Октавия. — Отлично. Одного мне было мало. — Я бы воздержался от этого термина. Но не нахожу лучшего. Она усмехнулась. Коротко, без сил. — Третье. Зрение. Зрачковая реакция изменена. Вы различаете тепловое излучение. Поверхностные жилы лавы просматриваются сквозь камень на глубину до четырёх метров. Дальность различения деталей в сумерках увеличилась втрое. Четвёртое. Слух. Вы воспринимаете инфразвук от двух герц. Вероятно, слышите стаю на расстоянии, превышающем три километра. Рекомендую отдых и воздержание от резких движений в течение суток. — Джелион. — Да, принцесса? — Не принцесса. Теперь Ши. Пауза. Короткая, но она давно научилась слышать в его паузах оттенки. — Обновляю обращение. Рекомендую сохранить прежний титул в протоколах. Он может потребоваться при контакте с Империей. — Сохрани. — Она смотрела в потолок. — Но зови меня Ши. — Принято, Ши. Имя в его бесстрастном голосе прозвучало странно. Не хуже, чем вслух. Она подумала, что привыкнет. * * * Одежда была изорвана, липкая от пота, пепла и засохшей крови. Ши стянула её медленно, неуклюже, цепляясь за собственные руки, и бросила на пол. Поднялась, абсолютно голая, держась за стену. Её тянуло в пещеру. Тело требовало идти туда. Так тянет к воде того, кто долго шёл по жаре. Ши вышла через дверь, которую сама прорезала пять лет назад. Прошла по коридору босая и ничего не чувствовала, ни холода, ни стыда. Ноги дрожали, но шли. Камень под ступнями был тёплым и отзывался на каждый шаг мягким толчком, как знакомая ладонь. Озеро ждало.Она подошла к самой кромке и остановилась. Несколько мгновений просто смотрела на воду, не решаясь сделать первый шаг. Из глубины исходило то самое ровное, дышащее свечение — мягкое, живое, будто под толщей воды билось огромное спокойное сердце. Зелёные и синие отблески минерала на стенах скользили по поверхности и разбивались у её ног.Ши осторожно опустила ступню в воду.Тепло коснулось кожи — неожиданно мягкое, почти такое же, как тепло собственного тела. По ноге мгновенно пробежала россыпь мурашек. Она задержала дыхание, прислушиваясь к этому ощущению. Вода не обжигала и не холодила. Она словно узнала её.Ши сделала второй шаг.Вода поднялась выше щиколоток, обволокла ступни, голени. Каждый новый сантиметр погружения отзывался по коже мелкой дрожью. Мурашки расходились вверх по ногам, а напряжение, которое она так долго носила в себе, постепенно отпускало.Она вошла глубже. По колено, затем по бёдра.Вода скользила вокруг тела, принимая его вес. Ши почувствовала, как тяжесть исчезает. Ещё шаг — и вода сомкнулась вокруг талии. Она закрыла глаза.Это было странно.Не просто приятно. Почти невозможно было понять, где заканчивалось ощущение воды и начиналось ощущение собственного тела. Тёплые потоки мягко касались кожи, проходили вдоль рук, спины, плеч, будто вода не просто окружала её, а чувствовала каждое движение.Ши медленно выдохнула. Ещё шаг.Вода поднялась к груди, и от её прикосновения соски затвердели, покрываясь мурашками. Затем вода поднялась к плечам, мягко обволакивая тело. По коже снова прошла волна мурашек — сильнее прежней. Ши вздрогнула и тихо рассмеялась от неожиданности. Хотелось остаться здесь навсегда.Озеро больше не казалось чужим. Оно держало её. Ши позволила себе перестать сопротивляться. Ноги оторвались от дна, и тело само всплыло. На мгновение она почувствовала себя невесомой. Вода поддерживала её со всех сторон, мягко покачивая в своём медленном, почти незаметном ритме.Она погрузилась глубже. Сначала подбородок. Затем губы, нос и наконец вся голова.Мир исчез. Осталось только тепло. Вода окружила её целиком, и Ши почувствовала такой сильный, почти ослепительный прилив освобождения, что на мгновение забыла, как дышать. Не страх. Не тревогу. Не холод — ничего из того, что она привыкла чувствовать. Только покой и восторг.Словно вместе с водой из неё вытекало всё накопившееся за долгие годы напряжение. Она позволила озеру нести себя, позволила телу стать лёгким, почти невесомым. Под закрытыми веками вспыхнуло зелёное и синее сияние. Ши не знала, сколько прошло времени. Ей впервые за долгое время не хотелось никуда идти. Она просто лежала в светящейся воде и чувствовала, как озеро медленно, терпеливо и ласково принимает её целиком.Тьма вышла из неё сама. Она не выплеснулась и не потекла. Просто растворилась в воде, вокруг тела, тонким слоем, мягким и тёплым, как руки, которые знают, где болит. Тьма прошла по позвоночнику, разминая что-то, стянутое годами, и спина отпустила. Потом по бёдрам, по икрам, по плечам. Каждая мышца, которой она касалась, переставала быть чужой. Ничего не нужно было делать. Она закрыла глаза. Вода держала её. Тьма вокруг дышала ровно, медленно, в такт тому второму сердцу, что стучало под грудиной. Впервые за много лет Ши поняла, что не должна вставать, драться, идти, быть кем-то. Нужно просто лежать в тёплой воде и наслаждаться. Она не заметила, как дыхание выровнялось. Не заметила, как ушла боль. Только почувствовала, что стала легче, не от слабости, а потому что перестала сопротивляться. Она открыла глаза под водой. Свет шёл отовсюду. Сквозь воду, сквозь тьму, сквозь неё саму. И в этом свете она видела свои руки, бледные, с тонкой дымкой вокруг пальцев, плавно покачивающиеся в ритм чужого дыхания. Ши всплыла. Воздух ударил в лёгкие, и она вдохнула глубоко, до боли, до звона. Потом откинулась на спину снова и лежала, глядя в каменный свод. Вода держала её на поверхности, а тьма в воде не отпускала, тихо льнула к бокам и плечам, как кошка, что вернулась к хозяйке и готова подождать, пока та проснётся. Глаза закрылись сами. Где-то в груди кто-то вежливо постучал. Два раза. Тихо. — Завтра, — сказала она, не открывая глаз. Стук не повторился. И она впервые за много лет позволила себе ни о чём не думать, провалившись в сон без сновидений. ---------- От автора ✨ Немного новостей и маленькая просьба к вам! ❤️ Если успею отредактировать 28-ю главу, выложу её уже сегодня! Если нет — простите, пожалуйста, придётся подождать до завтра. 🥹❤️ А ещё мне очень хочется попросить вас об обратной связи! Если у вас есть мнение о книге, пожалуйста, поделитесь им в комментариях. Мне действительно важно знать, что вы чувствуете во время чтения, что вам нравится, а что, возможно, хотелось бы изменить. Мне особенно интересно узнать: — Не затянулся ли где-то сюжет? Может, в какой-то момент события развиваются слишком медленно? — Хватает ли вам эмоций, переживаний и внутреннего мира героев? — Удаётся ли персонажам вызывать у вас симпатию, злость, сочувствие или другие чувства? — Есть ли моменты, которые кажутся непонятными, недостаточно раскрытыми или, наоборот, слишком очевидными? — Чего вам хотелось бы больше: напряжения, интриг, романтики, неожиданных поворотов или душевных сцен? — Какие моменты зацепили вас сильнее всего? А что хотелось бы увидеть в следующих главах? Не бойтесь делиться своим мнением! ❤️ Я не жду исключительно похвалы. Мне важно понимать, как вы воспринимаете историю. Именно ваши комментарии помогают мне видеть, в каком направлении двигаться дальше, что раскрывать подробнее и на чём делать акцент. Вы не просто читаете эту книгу, вы помогаете ей становиться лучше. 🥰 И ещё одна маленькая просьба! 🙈 Подпишитесь на меня как на автора, пожалуйста! ❤️ Мне ужасно хочется наконец-то начать вести блог, делиться с вами мыслями, новостями, кусочками творческого процесса и, возможно, чем-то ещё из-за кулис этой истории. Но есть маленькое условие: возможность вести блог откроется только после 50 подписчиков. Поэтому каждый новый подписчик для меня на вес золота! 🥹💖 Буду невероятно благодарна каждому, кто поддержит меня! Спасибо, что читаете, переживаете вместе с героями, оставляете комментарии и остаетесь со мной. Вы даже не представляете, как много это значит для меня. 🫶✨ Обнимаю каждого и жду ваших комментариев! ❤️ ---------- Глава 28 Она проснулась в воде. Сначала не поняла, где верх. Свет шёл со всех сторон, ровный, зеленовато-синий, а тело не чувствовала гравитации: оно не тонуло и не всплывало, находилось полностью в воде. Потом лёгкие потребовали воздуха. Она оттолкнулась от дна, как делала это сотни раз, и вылетела на поверхность по пояс, будто её подбросили. Хлопнула ладонями по воде, и брызги долетели до свода. — Ну и ну, — сказала она вслух. Голос вернулся эхом. Низкий, чуть чужой и одновременно свой.Дальше она не двигалась. Лежала на спине и слушала.Слышно было всё. Озеро, тонкое высокое гудение воды о стены, которое раньше она принимала за тишину. Минерал на стене, потрескивающий, как остывающая посуда. Шаттл за дверью, ровный гул систем, чуть неровный в одном месте, где, как она вдруг поняла, давно пора менять подшипник. Дальше долину. Шаги кхаргов, десятки, мягкие, далёкие, и воспринимала она их не ушами, а внутри себя. Реку. Ветер на гребне. И ниже всего, под камнем, под озером, а под лопатками, медленный толчок. Пауза. Толчок.Она положила ладонь на грудь, и почувствовала как два ритма совпали на секунду и разошлись. Холода не было. Воздух в пещере, всегда прохладный после воды, сейчас не ощущался. Она выбралась из воды, села и стала ждать озноба. Озноб не пришёл. Зато на плечах и ниже ощущалось что-то лёгкое. Тьма. Тонкая, как шёлк, от ключиц до колен. Она не грела и не холодила. Лежала, как ночная рубашка, которую никто не надевал. * * * В шаттле нашлась запасная форма. Она оделась, застегнула ремень с Клыком, вышла на площадку перед люком и сделала то, что делала каждое утро последние пять лет: растяжку, дыхание, отжимания. На двадцатом повторении поняла, что даже не вспотела. На сороковом перестала считать. Тело шло вверх, как подбрасываемое, а ладони уходили в пепел глубже, чем нужно. Остановилась она на шестидесяти, потому что стало скучно. С Клыком вышло хуже. Она замахнулась на старый столб, к которому когда-то метала ножи, и удар прошёл сквозь дерево, как сквозь воздух. Столб осел пополам. Клык вышел с другой стороны и застрял в камне. Она потянула и вынула его одним движением. Метательные ножи бросала вполсилы. Первый всё равно прошёл через ящик-мишень насквозь, пробил второй ящик за ним и ушёл в скалу по рукоять. Она посмотрела на торчащую рукоять и подумала, что надо будет это как-то объяснять Джелиону. — Зафиксировано повреждение имущества, — сказал он из динамика на трапе. — Три единицы. Рекомендую снизить усилие. — Я снизила. — Измерения показывают обратное. Она вытащила нож из скалы. Рука держала его иначе, чем вчера. Не крепче, а точнее, как держат вещь, вес которой знают заранее. Октавия раньше ящик бы и не сдвинула, подумала она. Внутри, под грудиной, кто-то вежливо постучал. Два раза. — Раз стучишься, говори, — сказала она. — Ши, забудь Октавию— произнёс голос. Он не повысил тон. Сказал одно слово, ровно, и этого хватило, чтобы она замерла с ножом в руке. * * * Ашкара она нашла у реки, на том самом месте, где когда-то кормила его жареным мясом, а он выплёвывал. Он лежал на боку и держал переднюю лапу на весу. Ту, со шрамом. Кровь на ней запеклась чёрной коркой, рана под ней почему-то не закрылась. — Дай посмотреть. Он подобрал лапу под себя. Она села рядом, расстелила мешочек со мхом и фляжку с настойкой и повторила: — Дай. Он отдал. Нехотя, с таким видом, что он оказывает услугу. Рана шла вдоль подушечки, глубокая, ровная, там, где он вскрывал кожу зубами для зова. Она промыла её настойкой, затем Ши призвала свою тьму. Лапа дёрнулась и когти скребнули по камню. Она придержала. — Больно, — сказал кто-то. Не словом даже. Смыслом, которому подвернулся звук, сухой, хрипловатый, как у того, кто давно не пользовался голосом. Он прозвучал не в ушах, а где-то за лбом. Руки у неё замерли. — Ты, — сказала она. — Я. — Ты говоришь. — Наконец-то ты меня слышишь. Она долго смотрела на него. Он смотрел в сторону реки, как будто речь шла не о нём. — Ты мог сказать раньше. — Говорил. Пять лет. Картинками. — Картинки не считаются. — Ты Громче думаешь, чем дышишь. Все слышат. — Я не думаю громко. — Ты думала, что я старый ворчун, когда я перевязывал тебе плечо. Я слышал. Просто ты не слышала меня. Она засмеялась. — Есть вещь, которую мне надо знать, — сказала она, не глядя на него. — Сколько меня небыло? — Вчера ты лежала мёртвая и возродилась. — Ашкар. Я вытащила нож из скалы. Я не знаю, где у меня теперь граница, и узнавать её в бою с чужими мне не хочется. Бей. По-настоящему. Не жалей меня. Он долго молчал. Рана на его лапу затянулась. — Хорошо, — сказал он наконец. — Четверо. — Против меня? — Против тебя. Багра, Крон, Гарх. И я. — Звучит страшновато. — Сама же просила жестоко. * * * Они выстроились на лугу у реки. Вся стая собралась на склоне, молча, как собиралась на краю Разлома. На плоском камне выше остальных лежали трое самых старых кхаргов, с серыми проплешинами на чёрной коже, и смотрели без любопытства, как смотрят люди, которые видели много чего и ждут увидеть что-то ещё. Рекхар, как водится, не мог лежать спокойно и всё время перекладывал лапы. Дорн сидел прямо. Ши отстегнула Клык и положила рядом с ним. — Подержи. Дорн кивнул. — Только я и тьма, — сказала она Ашкару, не оборачиваясь. Он ударил лапой о землю. Раз. Другой. Третий. Багра пошла первой, как всегда. Она не прыгала, а скользила, низко, по дуге, и в последний момент вильнула в сторону, и клыки сомкнулись в пустоте там, где только что была нога. Ши ушла вбок, и в этот же момент справа налетел Крон, прямо, в лоб, как делал всё, с наглой уверенностью, что она не успеет. Она успела. Развернулась, подставила плечо, и его вес прошёл мимо. С разворота получила в бок от Гарха. ----------