Девятый номер Сесилия Суарез Он — лучший бомбардир лиги, привыкший, что женщины падают к его ногам. Она — аналитик, которая смотрит на него как на набор цифр. Но когда его не берут в сборную, только она может вернуть его в игру. ==================== Соскок Даша Воздух в зале был густым и сладким. Он пах магнезией и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом соревнований: смесью адреналина, страха и воска, которым натирают брусья. Я любила этот запах. Я дышала им с трех лет, с того самого дня, когда отец впервые привёл меня в гимнастический зал и сказал: «Смотри, дочка. Здесь делают чемпионов». Сегодня я должна стать чемпионкой. Областные соревнования. Отбор на первенство России. Я лучшая в возрастной группе — тренеры говорили это, судьи кивали, соперницы отводили глаза. У меня самые высокие баллы за вольные, самые чистые приземления на бревне, самые сложные элементы на брусьях. И мой коронный соскок: двойной винт с контрвращением, который я репетировала десятки тысяч раз. Я могу сделать его с закрытыми глазами. Именно он должен был поставить жирную точку в моей победе. Я стояла у края помоста и ждала, пока судья даст отмашку. В зале было тихо. Звенящая тишина, которая наступает перед выступлением фаворита. Никакого давления. Краем глаза я видела трибуны: мама, сжимающая в руках телефон, и отец с его пристальным взглядом. Он не улыбался. Он никогда не улыбался на соревнованиях. «Улыбаться будешь, когда выиграешь», — говорил он. И я собиралась выиграть. Я вдохнула глубоко и выдохнула, как учил тренер: медленно, под счёт. Раз-два-три-четыре. Пальцы сами собой сжались в кулаки и разжались — привычный ритуал, который помогал сбросить напряжение. Я поправила идеальную кичку на голове, проверила, что магнезия лежит ровно на ладонях, и шагнула к снаряду. Первые элементы пошли легко. Разгон, большой оборот, перелёт с верхней жерди на нижнюю — чисто, без малейшей помарки. Я чувствовала своё тело как идеально настроенный инструмент: каждая мышца работала в унисон, каждое движение было точным и выверенным. На мгновение я поймала взгляд отца — он чуть подался вперёд, и я знала, что всё хорошо. Всё идеально. Последний элемент. Соскок. С силой оттолкнулась от верхней жерди и начала вращение. Один оборот. Второй. В воздухе я успела подумать: «Всё, приземлюсь, уже чемпионкой». Я уже видела, как приземлюсь, как вскину руки, как улыбнусь судьям и трибунам. Я уже слышала гром аплодисментов. Губы уже растягивались в улыбке. Но что-то пошло не так. До сих пор не знаю, что именно. Может, я слишком рано раскрылась. Может, толчок был чуть слабее, чем нужно. Может, просто судьба решила иначе. Я приземлилась на левую ногу, и она подвернулась не так, как подворачивается лодыжка на неровном тротуаре, а страшно, неестественно, с хрустом, который я не столько услышала, сколько почувствовала. Хруст прошёл через всё тело: от лодыжки до позвоночника, до зубов, до корней волос. Боль была такой силы, что на мгновение я ослепла. Перед глазами вспыхнуло белое, потом резко чёрное. Я рухнула на маты. Не так, как падают гимнастки, когда неудачно приземляются, но могут встать и улыбнуться. Я рухнула тяжело, всем весом, и нога осталась под неестественным углом. Я посмотрела на неё и не узнала. Это была не моя нога. Моя нога не могла быть вывернута так. Я не сразу поняла, что кричу. Звук шёл откуда-то будто снаружи. Животный, нечеловеческий крик. Он заполнил весь зал, отразился от стен, заметался под сводами. Краем глаза я видела, как вскочила мама. Как судья замерла с открытым ртом. Я не соображала, механически фиксировала происходящее. А потом я увидела отца. Он не вскочил. Не побежал. Он стоял на том же месте, где и секунду назад, и его лицо было каменным. Нет, не просто каменным — пустым. Так смотрят на сломанный механизм: «Работал, а теперь нет. Жаль». Я зажмурилась. Боль волнами накатывала от лодыжки, поднималась по ноге, затапливала всё тело. Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что если я пошевелюсь, отключусь. Где-то рядом уже суетились врачи, я слышала их голоса. Чьи-то руки коснулись плеча, и я вцепилась в них, как утопающий в соломинку. — Всё будет хорошо, девочка, — сказал кто-то. — Ты сильная, справишься. Я не была сильной. Я была сломанной. В шестнадцать лет, на пике своей карьеры, на глазах у родителей, тренеров, соперниц и судей, я лежала на матах и не могла встать. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, уже росло понимание: это конец. Не соревнований. Не сезона. Конец всего. Меня несли на носилках к выходу. Я видела, как расступаются люди, слышала обрывки разговоров. Кто-то плакал. Кажется, мама. Я подняла глаза и в последний раз увидела отца. Он стоял всё там же. И его губы беззвучно шевелились. Я не слышала слов, но знала, что он говорит. «Ждановы не ломаются». А я сломалась. Через два дня Я лежала в палате и смотрела в потолок, вдыхая мерзкий запах хлорки. Нога, закованная в гипс от пальцев до колена, казалась чужой, приставленной от другого человека. Врачи сказали: сложный перелом со смещением, разрыв связок, потребуется операция. О гимнастике — забыть. Может быть, когда-нибудь, через годы реабилитации, я смогу ходить без боли. Но летать больше никогда. Мама сидела рядом и держала меня за руку. Она не говорила, просто гладила мои пальцы и иногда всхлипывала. Отца не было. Он пришёл вечером первого дня, постоял в дверях, посмотрел на мою ногу и сказал: «Ничего. Найдёшь себя в чём-то другом». И ушёл. Мне показалось, что я услышала в его голосе не сочувствие, а разочарование. Как будто я подвела его. Как будто я перестала быть его дочерью в ту самую секунду, когда моя нога хрустнула. Я закрыла глаза и попыталась не плакать. Но слёзы всё равно текли. Я плакала не о ноге. Не о гимнастике. Я плакала о том, что потеряла. О том, кем я была, и кем больше никогда не стану. И ещё о том, что отец не обнял меня. ---------- Глава 1. Просмотр Артем Я просыпаюсь за час до будильника. Такое бывает только в двух случаях: когда накануне перебрал с текилой и организм взбунтовался, либо когда предстоит что-то действительно важное. Текилы вчера не было — тренерский штаб «Зенита» ввел сухой закон за трое суток до сборов. Оставался второй вариант. За окном пентхауса Петербург ещё спал под серым одеялом облаков, но я уже стоял босиком на холодном мраморе и смотрел на город сверху вниз. Мой город. Моя высота. — Ну что, Березин, — сказал я собственному отражению в панорамном окне. — Сборная России. Доигрался. Отражение ухмыльнулось. Высокий, красивый — я знал, что выгляжу на все сто. И на все двести, если добавить правильный ракурс. Я повернул голову, ловя утренний свет так, чтобы подчеркнуть скулы. Ямочка на правой щеке проявилась сама собой. Фирменная. От нее фанатки визжат и скидывают трусики. Телефон завибрировал на тумбочке. Я подошёл, даже не глядя на экран знал, что там. Лайки. За ночь под последней записью с новыми бутсами набежало одиннадцать тысяч. Я открыл истории ВКонтакте и выложил фото рассвета с подписью: «Новый день — новый шанс доказать, что я — топ, а остальные пусть просто смотрят». Через три минуты прилетел ответ от агента. Виктор Морозов никогда не спит. «Не тупи. Без эпатажа. Сборная — это не клуб. Там старики решают». Я хмыкнул и швырнул телефон на кровать. Старики. Сколько себя помню, мне всегда говорили, что я слишком молодой, слишком дерзкий, слишком громкий. Но именно поэтому на мои матчи ходили. Именно поэтому спонсоры выстраивались в очередь. Я был не просто нападающим — я фронтмен. И сегодня должен было получить постоянную прописку в главной команде страны. Одной сториз мало. На столе — тарелка с омлетом, авокадо, зерновой хлеб. Кофе. Чёрный. Без сахара. Рядом положил ключи от машины. Брелока «Зенит». Тегнул аккаунт клуба. Пододвиеул тарелку левее. Нет, правее. Свет должен падать на авокадо. Лучше сверху. Вытянул руки вверх, стараясь ровно держать мобилу. Снимаем! В кадре тарелка, кофе, ключи, кусок столешницы и моя рука с татухой — небрежно, типа случайно попала. Фаны такое любят. Фильтр. Контрастность поднять. Тени затемнить. Чёткость на максимум. Подпись: «Завтрак чемпиона. #топчик #утро #Зенит». Публикую. Жду. Кофе остывает. Плевать. Обновляю. Две минуты — 342 лайка. Комментарии: «Красавчик», «Приятного аппетита», «Что за тачка?». Отвечаю на последний: «Угадай». Ещё обновляю. 567. Растёт. Норм. Омлет холодный. Пофиг. Сборы проходят на базе в Новогорске. Я приехал на час раньше специально, чтобы освоиться, почувствовать поле, пока остальные будут мяться в раздевалке. Привычка. Я всегда прихожу первым и ухожу последним. Не потому что дисциплинированный — потому что не выношу, когда кто-то видит меня неподготовленным. Форма сидит как влитая. Красная, с белыми полосами по бокам. Я покрутился перед зеркалом в пустой раздевалке, поправил воротник-стойку. Идеально. — Ты — топ, — сказал я своему отражению. — Они — расходный материал. Этот ритуал появился ещё в юниорах. Когда отец впервые не пришёл на матч — сказал, что незачем смотреть, как я «позорю фамилию». Я тогда стоял перед зеркалом в школьной раздевалке и повторял эти слова как мантру, пока дрожь в коленях не прошла. С тех пор так и повелось. Психологи говорят — аффирмации. Отец говорит — дурь. Мне плевать. Это работает. На поле я вышел за двадцать минут до построения. Газон был идеальным: ровный, стриженый, пахнущий утренней росой. Я снял кроссовки и прошёлся босиком. Ещё одна привычка. Земля должна знать, кто по ней ходит. — Березин, ты чего раздетый? — раздался голос за спиной. Я обернулся. В воротах стоял Илья Котов — вратарь «Зенита» и по совместительству единственный человек в команде, которого я мог назвать... ну, не другом. Скорее, полезным знакомым. Два метра роста, бородатый, с ладонями-лопатами — он выглядел как медведь, которого зачем-то поставили в футбольную рамку. — Поле слушаю, Кот. — И что говорит? — Говорит, что сегодня я забью три. Кот хмыкнул и покачал головой. — Ты бы хоть для приличия сделал вид, что волнуешься. — А смысл? — Я натянул бутсы, лимитированная серия в фирменных цветах «Зенита» — синие с белой полосой, и потянулся. — Это формальность. Я лучший бомбардир сезона. Кого они ещё возьмут? Кот ничего не ответил. Просто пожал плечами и ушёл к воротам разминаться. Уже потом я вспомнил этот момент и понял: он знал. Знал, но не сказал. То ли не хотел расстраивать, то ли решил, что мне полезно будет получить по носу. Тренировочный матч начался в десять. Составы смешанные: половина — действующие игроки сборной, половина — претенденты вроде меня. Мне досталась роль центрального нападающего во второй команде, и я сразу понял: это проверка. Если забью — переведут. Первый тайм прошёл спокойно. Я не форсировал. Присматривался. Защитники сборной были хороши: мощные, опытные, но медленные. Особенно правый крайний — ему под тридцатник, и он не успевал за моими рывками. Я запомнил это. На пятнадцатой минуте мяч пришёл ко мне на фланг. Я ушёл от одного, от второго, вошёл в штрафную и пробил в дальний угол. Штанга. — Пас! — крикнул кто-то из центра. — Пас давай! Я даже не посмотрел в ту сторону. Пас — это для тех, кто не умеет решать сам. Я умею. Во втором тайме я включился по-настоящему. Мяч после длинной передачи приземлился у линии штрафной. Защитник пошёл в подкат, но я перекинул через него, убрал под себя, ложный замах — и вколотил под перекладину. Вратарь даже не шелохнулся. — Видали?! — Я развернулся к скамейке, широко улыбаясь, и развёл руки в стороны. Ямочка на щеке проявилась сама собой. Я ждал аплодисментов. Ждал, что тренерский штаб оценит. Но на скамейке было тихо. Главный тренер сборной, Виктор Иванович Черкасов — седой, с квадратной челюстью и взглядом, которым можно гвозди забивать, что-то записывал в блокнот и даже не поднял головы. ----------