Таргариен: Высший вид Czarr Что будет, если в голову «Короля-Попрошайки» Визериса Таргариена загрузить разум циничного ученого-биохимика из XXI века? Кхал Дрого получит вместо невесты выверенный микотоксин замедленного действия. Шпион Вариса отправится на секционный стол в качестве живой батарейки для инкубации драконов. А затерянный вулканический остров превратится в закрытый научно-военный полигон. Никакого спасения мира, благородства и жалости к каноничным персонажам. Только холодный расчет, жесткая селекция, индустриализация и препарирование древней магии под объективом микроскопа. Пока лорды Вестероса режут друг друга в Войне Пяти Королей, последний дракон строит собственную империю и ищет формулу вечной жизни. ==================== Глава 1. Инвентаризация активов Сознание вернулось рывком, словно кто-то замкнул высоковольтную цепь напрямую в затылочной доле. Первым пришел запах — густой, приторный коктейль из нагретого солнцем известняка, переспелых цитрусов, прогорклого оливкового масла и далекой, едва уловимой вони нечистот большого портового города. Следом включилась проприоцепция, и результаты первичной диагностики мне категорически не понравились. Я медленно открыл глаза и оценил обстановку. Тело было чужим. Молодым, но изношенным так, словно его хозяин последние пять лет жил на чистом адреналине и дешевом крепленом вине. Сердце колотилось с частотой около ста ударов в минуту в состоянии покоя. Мышечный тонус — посредственный: дефицит белка в рационе, нулевая силовая нагрузка, хронический спазм трапециевидных мышц и диафрагмы. Типичная клиническая картина затяжного невроза, осложненного манией величия и постоянным страхом за собственную шкуру. Надо мной простирался высокий сводчатый потолок, расписанный поблекшими фресками: какие-то крылатые химеры и обнаженные девы с кувшинами. Сквозь узкие стрельчатые окна, затянутые тонкой резной решеткой из желтоватого мрамора, пробивались косые лучи утреннего солнца. В воздухе кружилась золотистая пыль. Память прежнего владельца встраивалась в кору головного мозга тяжелыми, рваными пластами. Без мистики — чистая перезапись синаптических связей поверх существующей нейронной сети. Вместе с именами, географическими картами и знанием двух диалектов валирийского языка в сознание хлынул мутный поток чужих комплексов: унижение в Браавосе, проданная за бесценок материнская корона, смешки за спиной, навязчивый образ Железного Трона и животный, липкий ужас перед тенями в темных коридорах. Визерис Таргариен. Третий своего имени. Король андалов, ройнаров и первых людей. А по факту — нищий, психически нестабильный паразит, живущий на подачки пентосийского олигарха Иллирио Мопатиса. Я поднялся с широкой кровати, застеленной влажным от ночного пота шелком, и подошел к высокому зеркалу из полированного серебра в углу спальни. Мутная амальгама отразила худощавого юношу с резкими, породистыми, но неприятно заостренными чертами лица. Кожа — почти альбиносная, с легким голубоватым отливом вен на висках. Волосы — цвета платины с желтизной, спутанные после сна. Глаза — насыщенного фиолетового оттенка, с нездоровым лихорадочным блеском, который прямо сейчас, по мере того как я брал под контроль вегетативную нервную систему, уступал место ровному, холодному прищуру. Я сделал глубокий вдох на четыре счета, задержал дыхание и медленно выдохнул, принудительно стимулируя блуждающий нерв. Пульс послушно пополз вниз: девяносто, восемьдесят, семьдесят два. Тремор в тонких, длинных пальцах прекратился. Итак, вводные данные. Я оказался во вселенной Джорджа Мартина. Мир с искусственно заторможенным технологическим развитием — затянувшаяся феодальная стагнация на уровне европейского четырнадцатого века, но с аномальной физикой и биологией. Здесь существует то, что аборигены называют магией. В прошлой жизни я потратил тридцать лет на молекулярную генетику, биохимию старения и закрытые правительственные контракты в области прикладной токсикологии. Я точно знал предел человеческого тела в нашей реальности: теломеры укорачиваются, клетки накапливают ошибки репликации, и сколько ни переливай молодую плазму, после восьмидесяти начинается необратимый системный отказ. Здесь же законы термодинамики и клеточной деградации имели официальные лазейки. Жрецы, способные поддерживать функционирование тканей столетиями. Некромантия, сохраняющая моторные функции мертвой органики. И генетически модифицированные рептилии, чье присутствие в биосфере каким-то образом меняет энергетический фон всей планеты. Бессмертие. Не метафорическое «жизнь в веках через потомков», которым тешат себя феодальные кретины, а физическое, биологическое сохранение собственного разума и носителя на неограниченной дистанции. Ради доступа к такой лабораторной базе стоило сменить вселенную. Вопрос о том, как же так вышло, пока не поддавался расчётам, а потому был отложен. Что у меня на балансе? Первое: валирийская генетика. Судя по обрывкам родовой памяти Таргариенов, их кровь — это не просто династический фетиш. Повышенная толерантность к высоким температурам, специфический иммунитет к большинству инфекционных заболеваний Эссоса и Вестероса, а главное — встроенный на уровне ДНК ключ управления к драконам. Валирийские маги древности были великолепными генными инженерами, пусть и работали через ритуалы крови вместо геномного редактора. Чтобы сохранить этот редкий рецессивный аллель в чистоте, они тысячелетиями практиковали близкородственные браки. Вырождение и нестабильность психики были побочным эффектом инбридинга, но в моем случае это уже не имело значения: аппаратная часть мозга досталась мне в рабочем состоянии, а дефектное программное обеспечение прежнего Визериса я только что стер в утиль. Второе: Дейенерис. Младшая сестра. Тринадцать лет по книжному канону или около шестнадцати — судя по памяти этого тела, реальность здесь соответствовала сериальной версии, где возраст всех ключевых фигур был сдвинут вверх на три-четыре года. Это существенно упрощало дело: работать с полностью сформированным организмом шестнадцатилетней девушки гораздо рентабельнее, чем ждать пубертата ребенка. Она — единственный в мире второй носитель чистой валирийской матрицы. И сегодня утром прежний идиот собирался продать этот бесценный, невосполнимый биологический актив вождю диких степных кочевников. От одной мысли об этой сделке у меня едва не свело скулы. Отдать уникальный генетический материал немытому скотоводу в обмен на устное обещание сорока тысяч недисциплинированных всадников, которые панически боятся соленой воды, не умеют строить осадные машины, не знают элементарной полевой санитарии и подохнут от первой же дизентерии под стенами любого каменного замка в Вестеросе. С точки зрения инвестиционного анализа это было даже не банкротство — это клиническая имбецильность. Я набросил на плечи легкий камзол из темно-красного мирийского сукна, застегнул пряжки без помощи слуг и вышел из спальни в залитую солнцем галерею. Поместье магистра Иллирио утопало в ленивой утренней неге. У резных колонн застыли стражники из числа Безупречных в остроконечных бронзовых шлемах — идеальные биороботы с удаленными тестикулами и выжженным болевым порогом. Любопытный образец поведенческой дрессировки и гормональной коррекции, надо будет позже изучить методику астапорских работорговцев. При моем появлении они даже не повернули голов: для охраны хозяина дома нищий принц-приживала был пустым местом, надоедливым комнатным псом, которого терпят исключительно по прихоти господина. Ничего. Скоро мы пересмотрим штатное расписание. Я прошел через внутренний дворик с журчащим фонтаном и поднялся по широкой мраморной лестнице на открытую южную террасу, откуда доносился плеск воды и тихие женские голоса. В центре террасы стояла массивная медная купель, над которой поднимался густой ароматный пар. Две рабыни-лисенийки с выжженными на щеках татуировками суетились вокруг купели, выливая из кувшинов горячую воду. В самой воде, опустив голову и глядя в пустоту, стояла Дейенерис. Прежний Визерис в этот момент должен был войти, устроить дешевую сцену доминирования, облапать сестру на глазах у прислуги, напомнить ей о «пробуждении дракона» и запугать до полуобморочного состояния перед приездом Иллирио. Классическое поведение слабого социопата, который компенсирует собственную ничтожность за счет единственного существа, не способного дать сдачи. Я остановился в трех шагах от купели, заложив руки за спину. — Вон, — негромко произнес я на высоком валирийском. Рабыни замерли с кувшинами в руках, растерянно переглянувшись. Они привыкли, что принц кричит, брызжет слюной или раздает пощечины, но этот сухой, лишенный всяких интонаций голос заставил их инстинктивно вжать головы в плечи. — Господин Иллирио велел подготовить принцессу к выезду... — робко начала старшая из девушек, опуская ресницы. Я сделал полшага вперед и посмотрел ей прямо в зрачки. Никакого гнева — только взгляд хирурга, оценивающего лабораторную крысу перед вскрытием. — Если через пять секунд вы обе не исчезнете с этой террасы, я прикажу отрезать вам языки за пререкания с кровью дракона, — ровно сообщил я. — Полотенца оставьте на скамье. Шагом марш. Лисенийки побледнели и, бросив медные кувшины прямо на мозаичный пол, бесшумно выскользнули за арку. Дейенерис вздрогнула. Вода в купели качнулась, плеснув через край. Она медленно подняла на меня свои огромные фиалковые глаза, в которых читалась привычная, выработанная годами смесь покорности и затаенного страха. Ее плечи напряглись — тело готовилось к щипкам, грубым тычкам и очередной порции истеричных угроз. — Вода слишком горячая, Визерис? — тихо спросила она, кусая нижнюю губу. — Я... я почти готова. Магистр Иллирио прислал платье. Оно на кресле. Я перевел взгляд на резное кресло из черного дерева. Там лежала полоска полупрозрачного лилового шелка — настолько тонкого, что сквозь него просвечивала деревянная резьба подлокотника. Упаковка для живого товара на невольничьем рынке Залива Работорговцев. Иллирио даже не скрывал сути происходящего: кочевнику продавали племенную кобылу, и покупатель должен был оценить экстерьер без лишних тряпок. Я взял со скамьи широкое льняное полотенце, подошел к купели и протянул его сестре. — Выходи. Иначе кожа распарится, а здесь сквозняк с моря. Дейенерис замерла, не понимая подвоха. Мой голос звучал непривычно низко и спокойно. В нем не было ни фальшивой слащавости, за которой обычно следовала вспышка ярости, ни привычного визгливого надрыва. Она осторожно перешагнула через высокий медный бортик и замерла передо мной, инстинктивно прикрывая грудь руками. Я не стал касаться ее тела — дешевые собственнические жесты прежнего Визериса только разрушали авторитет. Вместо этого я развернул полотенце и плотно укутал ее плечи, полностью закрывая от утреннего бриза, после чего взял кончиками пальцев присланное Иллирио полупрозрачное платье и брезгливо приподнял его на уровень глаз. — Ты знаешь, кто носит такой крой в Вольных Городах, Дени? — спросил я, глядя сквозь тонкую паутину ткани на солнце. — Магистр сказал, это цвета наших глаз... — прошептала она, кутаясь в полотенце. — Он сказал, кхалу Дрого понравится. — Так одевают портовых шлюх в Лисе и наложниц из подушечных домов Мира, когда их выставляют на торги перед пьяными матросами, — отрезал я и небрежно швырнул бесценный шелк прямо в остывающую мыльную воду купели. Ткань мгновенно намокла и осела на дно бесформенной тряпкой. Дейенерис ахнула, прижав ладонь к губам. В ее глазах мелькнул настоящий ужас. — Визерис, что ты делаешь?! Иллирио разгневается! Мы должны ехать во дворец Дрого через час, иначе... иначе ты разбудишь дракона! Крылатая фраза прежнего владельца тела, превратившаяся у девочки в условный рефлекс, как звонок у собаки Павлова. Любопытно, насколько глубоко этот кретин вбил в нее виктимность, даже не умея этим пользоваться. Испуганный ресурс ненадежен — в критический момент он либо впадает в ступор, либо предает из-за первого, кто предложит ему защиту и ласку. Как это и случилось в оригинальной истории, когда она обменяла брата на варвара после первой же недели в седле. Мне не нужна была забитая жертва. Мне нужен был абсолютно лояльный, идеологически спаянный со мной младший партнер, убежденный, что за пределами моей воли мир враждебен и смертелен, а рядом со мной она — неприкосновенное божество. Я положил ладонь ей на подбородок — твердо, но без малейшего нажима, заставляя поднять голову и смотреть мне в лицо. — Послушай меня внимательно, сестра, — произнес я, чеканя каждое слово. — И запомни это раз и навсегда. Дракон — это не истерика нищего попрошайки. Дракон — это холодный расчет и монополия на насилие. Я слишком долго позволял лихорадке и отчаянию застилать мне разум. Я слушал жирного торговца пряностями и позволял ему обращаться с нами как с разменной монетой на базаре. Это закончилось сегодня утром. Она смотрела на меня, не мигая. Зрачки расширились. Мозг шестнадцатилетней девушки лихорадочно пытался сопоставить знакомую внешность брата с абсолютно чужой, тяжелой психофизикой человека, привыкшего отдавать приказы о ликвидации целых отделов. — Но... кхал Дрого... — губы у нее дрожали. — Ты ведь сам говорил, что отдашь меня хоть всему его кхаласару, лишь бы получить корону... — Я проверял, насколько низко мы пали в глазах наших так называемых друзей, — спокойно соврал я, не отводя взгляда. — И увидел достаточно. В наших жилах течет кровь Старой Валирии, Дени. Мы — единственные живые представители высшего биологического вида на этой планете. Смешивать эту кровь с дикарями, которые не умеют даже выплавлять сталь и подтираются пучком сухой степной травы, — преступление против самой природы. Ты не поедешь к Дрого. Ни сегодня, ни когда-либо еще. По ее щеке медленно скатилась слеза, но это была уже не слеза страха. Мышцы ее плеч, зажатые в ожидании удара, вдруг обмякли. Она судорожно всхлипнула и шагнула вперед, уткнувшись лбом в мое плечо, словно тонущий человек, которому посреди шторма бросили деревянный брус. — Ты правда не отдашь меня им? — глухо выдохнула она мне в ключицу. — Я так боялась его, Визерис... Мне снились их кони и кривые мечи каждую ночь. Я положил руку ей на затылок, погладив влажные серебристые пряди. Окситоциновая привязка на фоне резкого снятия стресса — простейший нейробиологический трюк, работающий безотказно даже на подготовленных агентах, не говоря уже о замкнутой девочке-подростке без единого близкого человека в мире. Теперь она будет держаться за меня зубами. — Ты моя кровь, — ровно сказал я. — Моя собственность и мое единственное сокровище. Ни один грязный кочевник не прикоснется к тебе даже взглядом, пока я дышу. А теперь вытри лицо, иди в гардеробную и надень закрытое черное платье с высоким воротом. Через полчаса мы спустимся к Иллирио. Но сначала у меня есть одно дело в его малой сокровищнице. Сундук из резного ливанского кедра, окованный почерневшей бронзой, стоял не в подвалах, а прямо в малом приемном зале на первом этаже — на почетном возвышении, накрытом алым бархатом. Иллирио явно готовил театральный жест: вручить бесценную реликвию перед самым отъездом в лагерь дотракийцев, чтобы сгладить горечь от продажи принцессы и окончательно привязать ее к себе благодарностью. Возле дверей зала дежурил лишь один стражник-Безупречный. Увидев меня, он не шелохнулся: формально я находился на правах гостя в общей зоне особняка. Я вошел в прохладный полумрак зала, подошел к возвышению и откинул тяжелую крышку сундука. Замок не был заперт. Внутри, в гнездах из темно-синего шелка, покоились три крупных продолговатых предмета, покрытых крупной минерализованной чешуей. Одно — глубокого угольно-черного цвета с кроваво-красными прожилками. Второе — темно-зеленое, отливающее старой бронзой на сгибах. Третье — бледно-кремовое, пронизанное тонкими золотистыми нитями. Окаменелости. Так считал Иллирио, так считали мейстеры Цитадели, так считал весь мир. Камни стоимостью в три торговых галеона каждый — дорогие игрушки для коллекционеров древностей. Я снял с правой руки тонкую кожаную перчатку и медленно опустил голую ладонь на поверхность черно-красного яйца. Под подушечками пальцев не было холодного камня. Поверхность имела температуру около тридцати восьми градусов Цельсия — выше температуры человеческого тела и значительно выше температуры воздуха в кондиционируемом морским ветром зале. Но самым интересным было другое. Как только моя кожа соприкоснулась с чешуей, в глубине яйца возникла слабая, едва различимая низкочастотная вибрация. Микроскопический пьезоэлектрический отклик. Я прикрыл глаза, полностью концентрируясь на тактильных ощущениях и собственном пульсе. [Объект №1 (Черно-красный образец): Биологический стазис. Плотность защитной кальцифицированной оболочки — 98%. Внутренняя температура ядра — стабильная. Реакция на генетический маркер оператора — положительная. Уровень метаболической активности эмбриона — 0,4% от нормы.] Привычка структурировать входящие данные в виде сухих аналитических сводок сработала автоматически. Я поочередно коснулся зеленого и кремового образцов. Картина была идентичной, лишь у двух других частота резонанса была чуть ниже — примерно на пятнадцать процентов слабее черного доминанта. Итак, мейстеры Староместа либо клинические кретины, либо — что гораздо вероятнее с учетом их монополии на образование и связь в Вестеросе — намеренно фальсифицировали данные о смерти последних драконов. Яйца не окаменели. Это криптобиоз — глубокая консервация живого организма в экстремально плотной минеральной капсуле, способная длиться столетиями до наступления благоприятных внешних условий. И условий этих требовалось ровно три: Биохимический ключ (постоянный контакт с носителем чистой валирийской крови, запускающий каскадную реакцию размягчения скорлупы изнутри).Экстремальный термический импульс (внешний нагрев свыше тысячи градусов для разрушения минеральной решетки панциря).Биоэнергетический донор (то, что местные мистики называют «только смерть платит за жизнь» — высвобождение колоссального объема энергии при агонии живого существа с высокой нервной организацией в замкнутом контуре ритуала). Чистая биофизика и высокоэнергетическая химия, упакованная в средневековые суеверия. Если поместить эти три образца в управляемую муфельную печь с принудительным поддувом, рассчитать температурный градиент и использовать в качестве катализатора кровь и биомассу приговоренных к казни преступников — я получу три живых термоядерных реактора с крыльями уже через несколько месяцев. Без всяких похоронных костров и плясок дотракийских ведьм. Я аккуратно захлопнул крышку кедрового сундука. Теперь этот ящик не покинет поля моего зрения ни на минуту. — Ваша милость любуется свадебным подарком для вашей прелестной сестры? Мягкий, обволакивающий баритон раздался от входной арки. Пол под тяжелыми шагами едва заметно пружинил. Я обернулся. В дверях стоял магистр Иллирио Мопатис. Гора жира, облаченная в необъятные одежды из желтого шелка и бархата, с раздвоенной бородой, смазанной благовонным маслом, и десятком тяжелых колец с рубинами и ониксами на пухлых, похожих на сардельки пальцах. Несмотря на чудовищный вес — не меньше ста шестидесяти килограммов при явном метаболическом синдроме и одышке, — двигался он удивительно легко, а его маленькие свиные глазки за заплывшими веками смотрели цепко и холодно. Рядом с ним, почтительно склонив голову, замер высокий широкоплечий мужчина в потертом кожаном плаще и выцветшем сурке с вышитым медведем. Сир Джорах Мормонт. Изгнанный лорд Медвежьего острова, работорговец в бегах и по совместительству — платный осведомитель лорда Вариса при дворе Таргариенов. Все фигуры были на доске. — Свадебного подарка не будет, Иллирио, — спокойно произнес я, опираясь бедром о край возвышения, на котором стоял сундук с яйцами. — Как и самой свадьбы. Но сундук я забираю в свои покои прямо сейчас. Улыбка на маслянистом лице магистра не погасла, но стала чуточку жестче, словно застывший на холоде жир. Мормонт за его спиной нахмурился, его рука машинально легла на рукоять длинного меча у пояса. — Ваша милость сегодня в расположении духа для шуток? — Иллирио развел пухлыми руками, сверкнув перстнями. — Солнце уже высоко, мой государь. Сорок тысяч всадников кхала Дрого ждут у ворот его приморского дворца. Кхал не любит, когда его заставляют ждать. Вы ведь знаете нрав степных владык — они так нетерпеливы... — Я не шучу, магистр, — перебил я его. — Сядь. Стоять с твоей массой тела и отеками нижних конечностей вредно для венозных клапанов, а ты мне пока нужен живым и способным подписывать векселя. И отошли своего северного пса за дверь. То, что я сейчас скажу, предназначено исключительно для твоих ушей и ушей твоего лысого партнера из Королевской Гавани. В зале повисла звенящая тишина. Мормонт дернулся, словно его хлестнули плетью по лицу, но Иллирио коротким, властным жестом пухлой ладони остановил рыцаря. От добродушного толстяка-мецената не осталось и следа. На меня смотрел один из самых опасных теневых дельцов Узкого моря, сделавший состояние на заказных убийствах, контрабанде и политических переворотах. — Оставь нас, сир Джорах, — тихо велел Иллирио, не сводя с меня прищуренных глаз. — И прикажи Безупречным отойти в конец галереи. Когда тяжелые дубовые двери за спиной хмурого северянина закрылись, магистр медленно подошел к низкому столику, тяжело опустился в широкое кресло с подушками и сцепил унизанные перстнями пальцы на огромном животе. — Вы изменились за одну ночь, ваше величество, — уже без всякого подобострастия, сухо и деловито произнес он. — Вчера за ужином вы грозились выпороть слугу за недостаточно охлажденное вино и требовали от меня десять тысяч золотых на наемников, которых нет в природе. А сегодня говорите о венозных клапанах и моем... партнере из столицы. В чем дело, Визерис? Страх перед Дрого наконец лишил вас остатков рассудка? Я подошел к столику, взял серебряный кувшин, налил в кубок чистой родниковой воды и сделал глоток, смывая привкус желчи во рту. — Страх — это эмоция для тех, кто не умеет считать, Иллирио. А я наконец сел и свел дебет с кредитом вашей с Варисом комбинации, — я поставил кубок на стол и оперся кулаками о столешницу, нависая над сидящим толстяком. — Давай без дешевого театра для бедных родственников. Ты купец. Ты не тратишь ни одного медного гроша без нормы прибыли минимум в триста процентов. Сколько я и моя сестра стоили тебе за этот год? Крыша над головой в пустующем крыле поместья, еда со стола, пара десятков платьев и три мертвых драконьих камня, которые ты списал как представительские расходы. Гроши. Копейки для магистра Пентоса. Иллирио не шевелился, лишь его пальцы на животе чуть заметно сжали ткань желтого камзола. — Я верен дому Таргариенов, — ровно ответил он. — Вы обещали сделать меня мастером над монетой, когда вернете трон отцов. — Не держи меня за идиота, — холодно усмехнулся я. — Должность казначея в разоренном войной королевстве, которое уже сейчас должно Железному Банку Браавоса и дому Ланнистеров больше шести миллионов золотых драконов? Ты богаче всей казны Роберта Баратеона вместе взятой. Зачем тебе кресло сборщика податей в нищей стране, где тебя в любой момент может прирезать на улице пьяный рыцарь? Я выпрямился и начал медленно прохаживаться вдоль возвышения с сундуком, раскладывая его многолетнюю схему по косточкам. — План у вас с евнухом совсем другой. Дрого никогда не пойдет в Вестерос ради моих красивых глаз. Дотракийцы — скотоводы. Они не признают договоров, они платят только за то, что берут силой, а их «подарки» приходят тогда, когда левая пятка кхала захочет похода. Даже если случится чудо, и ты погрузишь сорок тысяч конников на зафрахтованные когги — что произойдет после высадки в Королевской Гавани или Штормовых Землях? Иллирио молчал, внимательно следя за каждым моим шагом. — Я скажу тебе, что произойдет, — продолжил я. — Легкая бездоспешная конница без осадных инженеров рассыплется по деревням, вырежет крестьян, сожжет посевы и упрется лбом в первые же каменные стены. Лорды Вестероса — от Старков до Тиреллов, — которые сейчас ненавидят друг друга и готовятся перегрызть глотки, мгновенно забудут все обиды и объединятся против внешнего врага. Против безумного сына Безумного Короля, который привел на их земли орду степных насильников и язычников. Меня и Дрого перемелют тяжелой латной конницей и арбалетчиками за одну зимнюю кампанию. Я остановился прямо перед креслом магистра и жестко посмотрел ему в глаза: — Мы с сестрой и дотракийцами для вас с Варисом — не ставленники. Мы — таран и громоотвод. Вы хотите бросить нас на Семь Королевств, чтобы мы устроили там кровавую баню, истощили армии великих домов, вызвали ненависть всего континента и бесславно сдохли. А потом, на выжженное поле, вы выведете своего настоящего кандидата. Кого-то чистенького, воспитанного, с правильной легендой, кого народ встретит как избавителя от дикарей и тиранов. Я угадал расклад, магистр? Лицо Иллирио пошло бурыми пятнами. На лбу выступила испарина. В книжной реальности таким кандидатом был Юный Гриф, в этой — кто угодно от прикормленного бастарда до контролируемого регента, но сам механизм провокации и управляемого хаоса читался на раз-два. Для любого человека, знакомого с практикой корпоративных поглощений и гибридных войн двадцать первого века, эта «великая игра престолов» выглядела детской песочницей. Толстяк медленно достал из рукава шелковый платок и промокнул лоб. — Допустим, — очень тихо, почти шепотом произнес Иллирио, и в этом коротком слове было больше уважения, чем за все месяцы его льстивых поклонов. — Допустим, ваша милость видит дальше, чем выгодно было показывать раньше. Вы прекрасно сыграли роль капризного глупца, Визерис. Мои аплодисменты. Даже Варис был уверен, что вы пустышка. Но что это меняет прямо сейчас? У вас нет армии. У вас нет золота. У моих ворот стоят всадники Дрого. Если я сейчас выдам вас им или просто лишу содержания — вы умрете в канаве до заката. Что вы можете предложить мне взамен старого плана? Вот теперь мы перешли на язык, который я любил и понимал. Язык рентабельности и взаимной выгоды. — Старый план принесет тебе только убытки и затяжную войну на истощение рынка, — ответил я, возвращаясь к столу. — В Вестеросе уже через пару месяцев начнется резня. Джон Аррен мертв или при смерти, Ланнистеры и Старки вот-вот сцепятся за горло друг другу. Мне не нужны дикари Дрого, чтобы взять трон — великие дома сами уничтожат свои армии и обанкротят казну за ближайшие два года. Все, что мне нужно в это время, — создать технологическую и военную монополию здесь, в Эссосе. — Технологическую монополию? — Иллирио скептически приподнял бровь. — Вы собираетесь ковать мечи, ваше величество? — Я собираюсь перевернуть экономику Узкого моря, Иллирио. И сделать тебя главным акционером этого предприятия, — я взял со стола чистый лист пергамента и гусиное перо, быстро набрасывая три колонки цифр. — Первое: ректификация спирта высокой очистки и производство эфиров. Сейчас твои лекари и виноделы гонят мутную сивуху крепостью не выше тридцати градусов. Я дам технологию получения девяностошестиградусного медицинского и технического спирта в промышленных объемах за две недели. Это абсолютная монополия на антисептики для всех армий и флотов мира, плюс основа для новых зажигательных смесей, перед которыми алхимический дикий огонь покажется детской хлопушкой. Глаза магистра сузились. Купеческий инстинкт внутри него мгновенно учуял запах сверхприбыли, не зависящей от капризов феодальных лордов. — Второе, — продолжал я, выводя формулы на пергаменте. — Производство оптически чистого бесцветного стекла и зеркал с серебряной амальгамой нового типа. Сейчас монополию держит Мир, и ты платишь им втридорога за каждую линзу и подзорную трубу. Через три месяца твои мастерские в Пентосе обрушат мирийский рынок втрое более дешевым и качественным продуктом. — А третье? — хрипло спросил Иллирио, подавшись вперед так, что затрещало деревянное кресло. — Что в третьей колонке, мой принц? Я отложил перо и положил ладонь на крышку кедрового сундука. — Третье — в этом ящике. Ты думаешь, что подарил мне мертвые камни, Иллирио. А я знаю, как снять с них минеральный стазис без шаманских плясок. Через год у нас будет три живых дракона, выращенных на закрытом объекте под твоей охраной. И когда Вестерос захлебнется в собственной крови и долгах перед Железным Банком, мы с тобой не поплывем туда с ордой диких кочевников. Мы купим их долги через Браавос, приведем наемные полки с новым оружием и поставим континент на колени за один месяц. Ты получишь не жалкую должность казначея — ты получишь эксклюзивную хартию на всю внешнюю торговлю Семи Королевств сроком на пятьдесят лет. Ланнистерское золото, просторское зерно, северный лес — все пойдет через твои порты. В малом зале воцарилась гробовая тишина. Было слышно только, как за окном кричат чайки над заливом да тяжело, со свистом дышит пентосийский олигарх. Иллирио смотрел то на исписанный лист пергамента, то на сундук с яйцами, то в мои глаза. В его голове прямо сейчас рушилась многолетняя схема Вариса и выстраивалась новая — гораздо более быстрая, осязаемая и сулящая такие барыши, какие не снились ни одному магистру со времен падения Валирии. Торговец всегда остается торговцем: идеалы и старые клятвы для него — пустой звук, когда на кону стоит абсолютный контроль над рынком двух континентов. — Если то, что вы говорите о стекле, спирте и... этих камнях — правда, — медленно проговорил Иллирио, облизывая пересохшие губы, — Варис не должен знать об этом ни слова. Его пташки доносят ему каждый чих в этом доме. И сир Джорах — его человек. — Именно поэтому Джорах сейчас стоит за дверью, а мы с тобой договариваемся о создании закрытого паевого товарищества, — кивнул я. — Для Вариса и двора Роберта Баратеона мы разыграем красивую декорацию. В этот момент со стороны главных ворот усадьбы донесся глухой, нарастающий гул сотен конских копыт, звон бронзовых колокольчиков и дикие гортанные выкрики. Земля под мраморными плитами пола едва заметно задрожала. Дверь зала приоткрылась, и на пороге возник встревоженный Джорах Мормонт. — Магистр, ваше величество! — громко доложил рыцарь. — Авангард кхала Дрого у ворот! С ним три кровных всадника. Они требуют вывести невесту немедленно, иначе грозятся выбить ворота конями! Иллирио напрягся, вопросительно глядя на меня. Первый экзамен на прочность моей новой стратегии наступил быстрее, чем мы закончили подписывать протокол о намерениях. Отказ такому вождю, как Дрого, в день смотрин означал немедленную кровную месть и штурм усадьбы. Я спокойно поправил манжеты красного камзола и улыбнулся — одними уголками губ. В моей голове уже выстроилась точная дозировка алкалоидов из местной флоры, которые наверняка хранились в аптекарском погребе Иллирио. — Прекрасно, — произнес я, поворачиваясь к Мормонту. — Передай кхалу Дрого, что король Визерис приветствует великого вождя и приглашает его вместе с кровными всадниками к пиршественному столу. Принцесса поражена внезапной южной лихорадкой — покрылась красной сыпью и кашляет кровью, поэтому показать ее сегодня невозможно, дабы не осквернить взор великого кхала хворью. Но в знак глубочайшего уважения я лично выйду разделить с ним чашу лучшего мирийского вина с наших закрытых виноградников. Я перевел взгляд на Иллирио, который мгновенно понял мой замысел — в его маленьких глазках вспыхнул хищный, азартный огонек старого отравителя. — Ведь у тебя в погребе найдется пара бочонков особого урожая с добавлением «слез Лиса» замедленного действия, не так ли, мой дорогой партнер? — мягко спросил я. — Дотракийцы так любят пить до дна, когда им наливают бесплатно. А к тому моменту, как у великого кхала откажет печень на обратном пути в степь, наши корабли уже будут на полпути в Волантис. Иллирио Мопатис расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке и тяжело поднялся с кресла, отвешивая мне глубокий — на этот раз настоящий — поклон. — Лучший винтаж, ваше величество, — проурчал магистр. — Выдержка в три дня, симптомы неотличимы от болотной горячки. Сир Джорах, проводите почетных гостей во внутренний двор и распорядитесь подать им жареного жеребца и десять бочек старого гранатового вина из дальнего подвала с черной печатью. Когда шаги ничего не подозревающего Мормонта стихли в галерее, я еще раз коснулся теплой крышки сундука с тремя спящими эмбрионами. Первая фаза очистки активов началась. ---------- Глава 2. Протокол дезинсекции Аптекарский погреб магистра Иллирио располагался на три уровня ниже винных хранилищ, куда не проникал даже шум прибоя. Здесь пахло сушеной белладонной, камфорой, плесенью и тяжелым, сладковатым духом опиумного молока. Вдоль стен, выложенных грубым базальтом, тянулись стеллажи с сотнями глиняных сосудов, стеклянных мирийских флаконов и свинцовых туб, запечатанных цветным сургучом. Я стоял у массивного дубового стола, освещенного тремя масляными лампами, и методично перебирал склянки с черной маркировкой. Иллирио тяжело дышал за моим левым плечом, с нескрываемым любопытством наблюдая, как я отвешиваю на крошечных ювелирных весах сероватый кристаллический порошок. — Вы обращаетесь с ядами как выпускник Черно-Белого Дома в Браавосе, ваше величество, — негромко заметил магистр, когда я кончиком серебряного скальпеля сдвинул в медную ступку ровно четыре грана порошка. — Мой покойный аптекарь из Лиса утверждал, что чистые «слезы» не имеют ни вкуса, ни запаха, и одной капли достаточно, чтобы остановить сердце взрослого мужчины к утру. — Твой аптекарь был ремесленником-недоучкой, который работал вслепую по чужим прописям, — ответил я, не отрывая взгляда от весов. — То, что вы называете «слезами Лиса», — это сырой экстракт грибковых микотоксинов в смеси с алкалоидами ночного паслена. Если дать их в чистом виде, как написано в твоих пергаментах, у первого же выпившего всадника через два часа начнутся судороги гладкой мускулатуры кишечника и кровавая рвота. Кхал Дрого не идиот: увидев, как его сотники корчатся у наших ворот, он прикажет вырезать весь Пентос до того, как яд доберется до его собственной печени. Я взял с полки кувшин с густым оливковым маслом первого отжима и пузырек с бычьей желчью, которую местные лекари использовали для приготовления мазей. — Нам нужна замедленная кинетика всасывания, — пояснил я, начиная растирать кристаллы пестиком до состояния микроскопической пудры. — Мы свяжем активное вещество с липидной эмульсией и солями желчных кислот, а сверху добавим вытяжку из корня болиголова, предварительно очищенную через древесный уголь. Липидная оболочка не растворится в кислой среде желудка. Всасывание начнется только в тонком кишечнике, а накопление токсина в гепатоцитах пойдет по кумулятивному принципу. [Синтез препарата «Танатос-1» завершен. Активный агент: гепатотоксичный микотоксин (летальная доза LD50 — 0,8 мг/кг массы тела). Инкубационный период при пероральном приеме с этанолом: 68–74 часа. Клиническая картина: острая печеночно-почечная недостаточность, токсическая энцефалопатия, отек мозга. Имитация инфекционного патогена (тропическая желтая лихорадка) — 96%.] Я перелил получившуюся маслянистую суспензию янтарного цвета в три подготовленных кувшина с выдержанным гранатовым вином, плотно закупорил их и несколько раз плавно перевернул, добиваясь равномерного распределения эмульсии в танинной среде. — Первые двое суток они будут чувствовать лишь легкую эйфорию и повышенную жажду, — я вытер руки чистой ветошью и повернулся к Иллирио. — На третий день, когда кхаласар уйдет на полсотни лиг в глубь степи, у всей верхушки орды одновременно начнется некроз печени. Пожелтение склер, лихорадка под сорок градусов, внутренние кровотечения и кома. Шаманы спишут это на проклятие соленой воды или гнев духов предков. А после смерти Дрого и его кровных всадников сорокатысячная орда распадется на десяток враждующих кланов, которые следующие пять лет будут увлеченно резать друг друга за табуны и пастбища. Угроза с востока снимается с повестки дня без единого выстрела. Иллирио медленно покачал головой. В его взгляде, направленном на три глиняных кувшина, смешались суеверный трепет и профессиональное восхищение. — Хорошо, что я сегодня утром решил стать вашим деловым партнером, государь, а не кредитором, требующим возврата долга, — пробормотал толстяк. — Но есть одна тонкость. По обычаю степи хозяин дома обязан отпить из первой чаши на глазах у кхала. Если вы откажетесь или подмените сосуд, его кровные всадники заподозрят неладное. Они следят за руками лучше ястребов. — Разумеется, я выпью с ним из одного кувшина, — я взял со стола широкую серебряную чашу, в которой заранее развел густую черную жижу из толченого березового угля, белой глины, яичного белка и отвара дубовой коры. — Энтеросорбент высокой емкости плюс дубильные вещества, образующие на слизистой желудка непроницаемую белковую пленку на сорок минут. После пира два пальца в рот и промывание солевым раствором. Ни одна молекула токсина не попадет в мой кровоток. Я залпом осушил серебряную чашу. На вкус смесь напоминала жидкий мел с горечью тухлой коры, но рецепторы этого тела уже подчинялись жесткому волевому контролю — ни одна мышца на моем лице не дрогнула. Запив сорбент глотком чистой воды, я вытер губы тыльной стороной ладони. — Прикажи подать эти три кувшина на главный стол для Дрого и его ближайших десятников, — распорядился я. — В остальные десять бочек для рядовых воинов твои люди пусть выльют настойку чемерицы и сонного мака. — Будет исполнено в точности, ваше величество, — Иллирио коротко поклонился и крикнул слугам за дверью, чтобы забирали сосуды. Перед тем как выйти во внешний двор, я поднялся в южную башню, где в малой гостиной за закрытыми дубовыми ставнями находилась Дейенерис. Комната была погружена в полумрак. У дверей снаружи стояли четверо гвардейцев Иллирио с алебардами, а внутри, прямо посреди ковра, возвышался тот самый кедровый сундук с драконьими яйцами и два больших плетеных короба, куда по моему приказу уже упаковали всю чистую стеклянную посуду, медные трубки и весы из аптекарского подвала. Дейенерис сидела на краешке высокого кресла. На ней было глухое платье из плотного черного бархата с высоким стоячим воротником и длинными узкими рукавами, расшитыми мелким серебряным бисером на манжетах. Никакой обнаженной кожи, никакого намека на рабскую покорность. Платиновые волосы были убраны в строгий тяжелый узел на затылке, открывая чистую линию шеи и породистый профиль. В таком виде она выглядела не живым товаром для кочевника, а тем, кем являлась по праву рождения, — принцессой древнейшей династии мира. Когда я вошел, она стремительно поднялась навстречу. Руки ее были сцеплены у груди, а взгляд устремлен на тяжелый шум, доносившийся со стороны внешнего двора: там ржали кони, звенела сталь и раскатывался грубый, гортанный хохот трех сотен степных головорезов. — Они уже во дворе, Визерис, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но кончики пальцев побелели от напряжения. — Я смотрела в щель между ставнями. Кхал Дрого выше любого человека в этом городе. А у его всадников на поясах привязаны отрезанные косы побежденных врагов. Ты... ты идешь к ним один? Я подошел к ней вплотную и поправил серебряную застежку в форме трехглавого дракона у нее на ключице. Металл был прохладным, но кожа сестры под моими пальцами горела. — Со мной пойдет Иллирио и сир Джорах, — спокойно ответил я. — Мечи нужны тем, кто не умеет пользоваться головой, Дени. Через час эти непобедимые воины будут уезжать отсюда, и даже не поймут, кто подписал им смертный приговор. Она подняла на меня глаза. В фиалковой радужке отражалось пламя единственной горящей свечи на столе. Прежний страх окончательно выгорел, уступив место почти религиозному благоговению. Для девочки, которая всю сознательную жизнь видела только унижения, бегство от наемных убийц и бессильные истерики брата, происходящее сейчас казалось чудом. Я в одиночку ломал об колено судьбу, которая еще утром казалась ей неотвратимой. — Что мне делать, пока ты там? — спросила она, полностью принимая подчиненную роль в моей системе координат. — Контролировать погрузку, — я кивнул на кедровый сундук. — Как только я выйду к Дрого и отвлеку внимание двора, люди Иллирио через подземный ход вынесут сундук и короба с приборами к малому причалу. Там уже стоит быстроходная каракка «Тень Вхагар». Ты спустишься вместе с грузом, запрешься в капитанской каюте и ни при каких обстоятельствах не будешь открывать сундук с яйцами до моего возвращения. Особенно если рядом окажется сир Джорах Мормонт. Дейенерис нахмурилась: — Сир Джорах? Но он ведь поклялся тебе своим мечом два дня назад... Он рыцарь из Вестероса. — Он продажный шпион узурпатора, который за королевское прощение готов продать нас вместе с потрохами главе тайной сыскной службы Роберта Баратеона, — без тени эмоций сообщил я. — Каждое слово, сказанное в его присутствии, через неделю ложится на стол в Королевской Гавани. Сегодня вечером его карьера осведомителя закончится в трюме нашего корабля. Но до тех пор он не должен ничего заподозрить. Ты поняла задачу? — Да, брат, — она выпрямила спину, и в ее голосе впервые прорезалась сухая, жесткая сталь, свойственная нашей генетической линии. — Я прослежу за сундуком. И если Мормонт попытается войти в каюту без тебя — я прикажу людям магистра заколоть его на пороге. Я одобрительно кивнул. Отличный материал. Еще полгода правильной идеологической обработки и образования — и я смогу спокойно оставлять на нее управление целыми провинциями, пока сам буду заниматься лабораторными исследованиями. Внешний двор усадьбы Иллирио напоминал захваченный варварами античный форум. Прямо на белых мраморных плитах, среди растоптанных кустов олеандра и опрокинутых вазонов с папоротником, горели три больших костра, на которых дотракийцы жарили разделанные туши баранины и конины. Воздух был густым от запаха горелого жира, конского пота, немытых тел и прогорклого кумыса. Три сотни всадников в кожаных безрукавках, расписанных выцветшими узорами, сидели прямо на камнях, громко чавкая, переругиваясь и вытирая жирные руки о собственные штаны из конских шкур. На возвышении у крыльца, где слуги наскоро сдвинули тяжелые дубовые столы, восседал сам кхал Дрого. С точки зрения чистой антропологии и селекции экземпляр был выдающимся. Почти два метра ростом, с гипертрофированным плечевым поясом, широкой грудной клеткой и минимальным процентом подкожного жира при мышечной массе около ста десяти килограммов. Лицо цвета старой меди, скуластое, с тяжелой нижней челюстью и длинными черными усами, перехваченными золотыми кольцами. Его коса, увешанная десятками золотых и бронзовых колокольчиков, спускалась ниже пояса, тихо позванивая при каждом движении головы. За его спиной, не выпуская из рук рукоятей кривых аракхов, стояли трое кровных всадников — Квото, Кохолло и Хагго. Когда мы с Иллирио и Джорахом Мормонтом вышли из-под тени колоннады на яркое солнце, гомон у главного стола стих. Десятки пар узких темных глаз уставились на меня. Дотракийцы ждали увидеть то, о чем им наверняка рассказывали городские сплетники: бледного, трясущегося заморыша в нелепых шелках, который привел свою сестру на веревочке вымаливать помощь у великого кхала. Вместо этого перед ними шел человек в простом, глухом черном дублете без единого лишнего украшения, с прямой осанкой военного хирурга и абсолютно пустым, тяжелым взглядом, в котором не читалось ни капли страха или заискивания. На поясе висел лишь узкий длинный меч в ножнах из черной шагреневой кожи — дань этикету, не более. Дрого медленно пережевал кусок полусырого мяса, бросил обглоданную кость прямо под ноги подбежавшему рабу и смерил меня долгим, оценивающим взглядом хищника. Затем гортанно бросил несколько рубленых фраз на дотракийском. — Великий кхал спрашивает, где обещанная женщина с серебряными волосами, — перевел вставший слева от меня Джорах Мормонт, заметно нервничая под тяжелыми взглядами кровных всадников. — Он говорит, что солнце уже клонится к западу, а его кони не любят стоять на камне. Я остановился в четырех шагах от стола Дрого, не склонив головы ни на миллиметр, и посмотрел прямо в черные, навыкате глаза степного вождя. В мире животных — а дотракийская иерархия базировалась на чистейших этологических инстинктах стайных хищников — любой отвод взгляда или суетливый жест считывался как признак слабости жертвы. — Переводи слово в слово, сир Джорах, — ровно приказал я. — Скажи кхалу Дрого, что король Визерис из крови Старой Валирии держит свое слово, но не торгует больной плотью. Сегодня на рассвете мою сестру свалила красная портовая горячка. Ее тело покрыто волдырями, а горло горит огнем. Мормонт запнулся, но под моим взглядом быстро перевел сказанное на гортанный язык степи. Лицо Дрого каменно застыло. Стоявший за его правым плечом Квото — жилистый кочевник с косым шрамом через всю щеку — глухо зарычал и подался вперед, положив ладонь на серповидный клинок. Он выкрикнул что-то резкое, брызнув слюной. — Квото говорит, что бледный человек лжет и прячет невесту, потому что боится отдать ее без золота вперед! — торопливо перевел Мормонт, сам бледнея и кладя руку на эфес меча. — Ваше величество, они сейчас... — Замолчи и переводи дальше, — оборвал я рыцаря, даже не покосившись на беснующегося телохранителя кхала. Мой взгляд по-прежнему буравил зрачки самого Дрого. — Спроси у кхала: разве в его кхаласаре принято пускать в шатер вождя кобылу, пораженную чумой, чтобы через три дня половина его лучших всадников харкала гнилой кровью? Если кхал Дрого не боится южной заразы и хочет проверить мои слова — он может пойти в башню прямо сейчас и лечь с ней в одну постель. Но когда его тело покроется черными нарывами до следующей луны, пусть его шаманы не говорят, что кровь дракона принесла ему предательство вместо дара. Мормонт сглотнул и перевел. Во дворе стало так тихо, что было слышно, как трещит жир на углях жаровен. Суеверный ужас кочевников перед «болезнями каменных городов» и невидимой порчей был известен каждому торговцу в Эссосе. Дотракийцы не боялись стали на поле боя, но любая сыпь, лихорадка или мор, от которых не спасал аракх, вызывали у них животную панику. Квото мгновенно убрал руку с рукояти клинка и непроизвольно отступил на полшага назад, суеверно коснувшись кожаного амулета на груди. Сам Дрого медленно наклонил голову набок, изучая мое лицо. В его глазах мелькнуло нечто новое — угрюмое признание силы человека, который не дрогнул перед тремя сотнями обнаженных клинков. Я повернулся к слугам Иллирио, которые как раз внесли на подносах три кувшина с черными сургучными печатями и массивные рога, окованные золотом. — Свадьба состоится через одну луну у священных холмов предков, когда жрицы очистят кровь принцессы от хвори, — произнес я, беря из рук раба первый кувшин, лично сломал черную печать и до краев наполнил два больших турьих рога густым, темно-рубиновым вином. — А сегодня я пришел разделить с великим кхалом чашу братства, чтобы никто не сказал, будто дом Таргариенов встретил гостей с пустыми руками. Я поднял один из наполненных рогов, шагнул вплотную к столу, глядя Дрого глаза в глаза, и медленно, в три глубоких глотка выпил половину сосуда. Терпкая, сладковатая жидкость с легким маслянистым послевкусием обожгла горло и легла поверх защитной угольно-белковой пленки в желудке. [Внимание: Поступление токсина «Танатос-1» в ЖКТ оператора (примерно 45 мл раствора). Целостность адсорбирующего барьера — 100%. Всасывание в системный кровоток заблокировано. Расчетное время до принудительной эвакуации содержимого желудка — 28 минут.] Опустив рог, я перевернул его над белой мраморной плитой, выплеснув остатки рубиновой влаги на камень в знак чистоты намерений, и протянул второй рог — налитый из того же самого кувшина секунду назад — самому Дрого. Это был шах и мат на языке степных инстинктов. Хозяин выпил первым из того же сосуда, не отведя взгляда. Дрого коротко, гортанно хмыкнул — это было похоже на одобрительный рык крупного зверя, — принял рог своей огромной ладонью и осушил его залпом, даже не поморщившись от крепости мирийского купажа. Вытерев усы тыльной стороной запястья, он рявкнул приказ своим людям, указывая на оставшиеся кувшины и выкаченные слугами бочки. Кровные всадники и сотники с гиканьем бросились к вину. Вторые и третьи кувшины пошли по кругу среди элиты кхаласара — десятников, телохранителей и приближенных воинов. Дрого потребовал налить ему еще и вскоре сам опорожнил почти половину второго кувшина, заедая терпкое гранатовое вино жирными кусками баранины, что только ускоряло эмульгацию токсина с желчью в его двенадцатиперстной кишке. Я простоял у стола ровно пятнадцать минут, обмениваясь с вождем короткими, ничего не значащими фразами через Мормонта, после чего сухо сослался на необходимость принести жертвы валирийским богам за исцеление сестры, развернулся и спокойным, размеренным шагом покинул двор. Ни один дотракиец не посмел преградить мне дорогу. А по моему внутреннему хронометру обратный отсчет жизни непобедимого кхала Дрого уже перевалил за отметку в семьдесят один час. К закату после прочистки желудка и приема двойной дозы солевого раствора я был полностью в норме, если не считать легкой сухости во рту. Четырехмачтовая каракка Иллирио «Тень Вхагар» стояла на внутреннем рейде закрытой купеческой гавани Пентоса, готовая к отплытию с вечерним отливом. Официально судно шло с грузом мирийских ковров, оливкового масла и металлолома на юг — к Спорным Землям и далее в Волантис. На самом же деле трюмы корабля были забиты мешками с селитрой, серой, древесным углем, слитками меди и олова, листовым свинцом, сотнями глиняных реторт и продовольствием на полгода автономного существования. Конечной точкой нашего маршрута был не шумный Волантис, где на каждом углу сидели соглядатаи Вариса и фанатики Р'глора, а остров Малый Тирош — крошечный, затерянный в южной части Ступеней скалистый архипелаг вулканического происхождения с заброшенной мирийской крепостью и горячими геотермальными источниками. Иллирио выкупил этот остров десять лет назад под базу для своих контрабандистов, но последние три года крепость стояла законсервированной с гарнизоном из тридцати глухонемых рабов и полусотни наемников-ветеранов, лично обязанных магистру жизнью. Идеальный закрытый полигон. Естественный геотермальный нагрев для инкубации драконьих яиц, неприступные береговые скалы, собственные пресные ключи и полное отсутствие посторонних глаз. Я стоял в тени портового пакгауза у сходней каракки, наблюдая, как последние матросы убирают швартовые канаты. Сундук с яйцами и Дейенерис уже находились на борту под охраной десятка Безупречных, которых Иллирио передал в мое полное распоряжение в качестве взноса в уставной капитал нашего предприятия. Не хватало только одного пассажира. Сира Джораха Мормонта. Рыцарь исчез из поместья сразу после пира с Дрого, сославшись на то, что ему нужно купить в городе новое седло и теплое сукно перед морским переходом. Классическая легенда связного, которому срочно потребовалось сбросить экстренное донесение куратору в связи с резким изменением оперативной обстановки. Я посмотрел на узкий переулок между каменными складами шерсти, ведущий к лавке старого менялы из Королевской Гавани — того самого почтового ящика Вариса в Пентосе, адрес которого Иллирио сдал мне за ужином без малейших угрызений совести. Из темноты переулка показалась высокая широкоплечая фигура в темном плаще с наброшенным капюшоном. Мормонт шел быстро, то и дело оглядываясь через плечо, но смотрел он назад, на освещенную улицу, совершенно не обращая внимания на глубокую тень под навесом портового крана у самых сходней. Когда он поравнялся с пакгаузом, я шагнул вперед, а из-за тюков с прессованной шерстью бесшумно, словно две бронзовые статуи, выдвинулись двое Безупречных с короткими копьями наперевес, отрезая рыцарю путь к отступлению. Мормонт мгновенно среагировал — рефлексы у старого рубаки были отменными. Рука метнулась к рукояти меча, но в тот же миг стальное острие копья правого Безупречного уперлось точно в его яремную выемку на горле, а второе — под левую лопатку, в проекцию сердца. — Не советую, сир Джорах, — тихо произнес я, выходя в пятно тусклого света от корабельного фонаря. — У этих парней удалены болевые центры, а скорость реакции выше твоей примерно на треть секунды. Дернешься — проткнут легкое раньше, чем клинок выйдет из ножен на два пальца. Мормонт замер, тяжело дыша. Из-под капюшона на меня смотрели полные мрачной обреченности глаза загнанного зверя. — Ваше величество... — глухо выдавил он. — Что это значит? Я ходил в город за припасами для плавания... — Ты ходил к меняле Бенеро на улицу Красильщиков, чтобы отправить шифровку с черным вороном для лорда Вариса, — спокойно поправил я его и протянул руку в кожаной перчатке. — Выверни его левый внутренний карман у сердца. Оружие отобрать. Один из Безупречных резким, отработанным движением выдернул меч Мормонта из ножен, выбил кинжал из-за голенища сапога, а затем запустил руку под кожаный колет рыцаря и извлек оттуда две тонкие костяные тубы для голубиной и вороньей почты, а также маленький листок плотного пергамента, исписанный колонками цифр и буквенных замен. Меняла Бенеро не успел принять корреспонденцию по одной простой причине — час назад люди Иллирио тихо удавили его в собственной лавке, и Мормонт наткнулся на запертую дверь. Я развернул свиток из первой тубы и поднес его к фонарю. Текст был написан на общем языке Семи Королевств, но ключевые имена и географические названия были заменены кодовыми словами. Впрочем, с приложенной таблицей шифра прочитать донесение не составляло труда: «Птичнику. Свадьба сорвана. Принц Визерис объявил сестру больной, поил Дрого из особых сосудов Иллирио. Забирает камни и уходит морем на юг с грузом серы и стекла. План магистра изменился. Жду указаний в Волантисе. Медведь». Я аккуратно свернул пергамент обратно и посмотрел на застывшего северянина. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Джорах? — негромко спросил я. — Даже не в том, что ты предатель. Предательство — это просто вопрос цены и рыночной конъюнктуры. Твоя проблема в том, что ты продаешь уникальный инсайдерский актив за жалкую бумажку с королевской печатью, которая позволит тебе вернуться на твой нищий, продуваемый ледяными ветрами остров и до конца дней жрать пареную репу среди медведей и мха. У тебя мышление мелкого должника, а не игрока. Мормонт сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки. — Я хотел вернуться домой, — хрипло сказал он, глядя прямо перед собой. — Вы не знаете, что такое изгнание, когда у тебя отняли имя и родную землю... Хотя нет. Вы знаете. Но мне нечего вам сказать в свое оправдание. Убейте меня здесь, если знаете правду. Только позвольте умереть с мечом в руке, как подобает рыцарю. Я холодно усмехнулся. Этот средневековый фетишизм вокруг «красивой смерти с железкой в руке» каждый раз поражал меня своей нерациональностью. — С какой стати я должен тратить время на фехтование с тобой и выбрасывать в воду восемьдесят пять килограммов здоровой мышечной ткани с высокой плотностью жизненной энергии? — я повернулся к старшему из Безупречных. — Связать. Кляп в рот. Обыскать до нитки и спустить в нижний трюм, в железную клетку для перевозки крупных хищников. Кормить раз в сутки пресной баландой, воды давать вволю — мне нужны его почки и кровь в чистом состоянии к моменту прибытия на остров. Мормонт дернулся, пытаясь броситься вперед на копье, чтобы спровоцировать стражников на мгновенное убийство, но древко второго Безупречного с глухим стуком опустилось точно на его правое плечевое сплетение, а следом тяжелый бронзовый набалдашник пришелся в основание челюсти. Рыцарь без звука рухнул на доски причала. Я достал из кошеля чистый лист пергамента, прижал его к деревянной бочке под фонарем и, идеально копируя размашистый, угловатый почерк Мормонта по образцу из перехваченной тубы, быстро написал новое донесение с использованием его же шифровального ключа: «Птичнику. Помолвка состоялась на рассвете. Дрого забрал принцессу и принца с собой на восток, к священной горе кочевников. Три камня увезены в степь. Я следую за кхаласаром. Связь через караваны из Кварта через три луны. Медведь». Запечатав тубу личным перстнем Мормонта, который Безупречный снял с пальца бесчувственного рыцаря, я передал ее ожидавшему в тени посыльному Иллирио. — Отправишь с вороном из лавки менялы сегодня в полночь, — приказал я. Два часа спустя «Тень Вхагар», распустив косые черные паруса под свежим ночным бризом, оставила огни Пентоса далеко за кормой. В просторной кормовой каюте, обитой мореным дубом, царила тишина, нарушаемая лишь мерным плеском волн за бортом да тихим бульканьем воды в охлаждающем змеевике. На длинном столе, накрепко привинченном к палубе, я уже собрал первый лабораторный контур: медный перегонный куб, соединенный через глиняные уплотнители с системой стеклянных трубок-дефлегматоров для получения чистого этилового спирта и азотной кислоты из селитры и купороса. В дальнем углу каюты на узкой койке спала Дейенерис, укрытая тяжелым меховым плащом. Измотанная нервным потрясением этого бесконечного дня, она уснула почти мгновенно, как только корабль вышел в открытое море, даже не сняв своего черного бархатного платья. А передо мной, в центре стола, в широком медном тазу, заполненном раскаленным кварцевым песком и древесными углями, стояло черно-красное яйцо. Я сидел на высоком табурете, держа в левой руке серебряный ланцет, а правую ладонь с неглубоким разрезом на подушечке безымянного пальца положил прямо на горячую чешуйчатую макушку яйца. Три капли темной, густой валирийской крови медленно стекли по минеральным граням… и не запеклись на раскаленной скорлупе, а буквально впитались внутрь камня, словно вода в сухую губку. В ту же секунду под моей ладонью раздался отчетливый, тяжелый глухой удар. Тук. Пауза в четыре секунды. И снова: Тук-тук. [Объект №1 (Дрогон): Снятие первичной блокировки криптобиоза завершено. Поглощение генетического маркера — 100%. Частота сердечных сокращений эмбриона — 14 ударов в минуту. Температура внешней среды в песчаной бане — 140 °C (недостаточно для активного деления клеток). Требуется повышение термического фона до 850 °C и подача первичного биоэнергетического импульса.] Я убрал ладонь, прижал к порезу на пальце тампон, смоченный в свежем восьмидесятиградусном спирте-ректификате из приемной колбы, и посмотрел сквозь решетчатый люк в полу палубы вниз — туда, где на самом дне трюма в железной клетке лежал связанный Джорах Мормонт. Для полного пробуждения черного доминанта на вулканическом острове мне потребуется температура кузнечного горна, правильная геометрия теплового экрана и агония одного взрослого организма с развитой центральной нервной системой. Северный рыцарь послужит дому Таргариенов гораздо эффективнее, чем он сам мог себе представить. Я задул лишнюю свечу, оставив гореть только спиртовую горелку под песчаной баней, и придвинул к себе чистый журнал наблюдений. До рассвета нужно было рассчитать точный состав зажигательной смеси для муфельной печи и составить список опальных мейстеров и алхимиков, которых люди Иллирио начнут скупать по всем портам Узкого моря уже со следующей недели. ---------- Глава 3. Термодинамика крови Четырехмачтовая каракка «Тень Вхагар» бросила якорь в закрытой подковообразной бухте Малого Тироша на шестые сутки после выхода из Пентоса. Остров представлял собой мрачный, обрывистый кусок черного базальта, торчащий из бирюзовых вод южных Ступеней словно обломок гигантского обсидианового клыка. Никаких песчаных пляжей, торговых причалов или рыбацких деревушек — только отвесные скалы высотой в сотню футов, поросшие жестким колючим кустарником, да узкая расщелина фьорда, в глубине которой пряталась старая мирийская крепость из серого вулканического туфа. Над плоской вершиной центрального пика в безветренное утреннее небо поднимался тонкий, едва заметный шлейф белесого пара, несущий характерный запах сероводорода. С точки зрения географии и маскировки объект был безупречен. Ни один торговый галеон не сунется в эти воды из-за коварных подводных рифов и дурной славы пиратского архипелага, а с воздуха или со стороны открытого моря бухта полностью перекрывалась базальтовыми утесами. Прежде чем шлюпки спустили на воду, капитан «Тени Вхагар» — одноглазый лисениец с выжженным клеймом контрабандиста на скуле, лично обязанный головой Иллирио Мопатису — поднялся на квартердек и протянул мне запечатанный свинцовой пломбой тубус. Накануне ночью мимо острова прошел быстрый посыльный люгер магистра, сбросивший почтовый буй у входа в рифы. Я сломал печать, извлек тонкий лист вощеной бумаги и пробежал глазами по убористым строчкам, написанным шифром, который мы с толстяком согласовали перед самым отплытием: «Партнеру по предприятию. Операция прошла штатно. Услышав о портовой лихорадке и получив обещание, что караван с исцеленной невестой догонит их через одну луну у границ Дотракийского моря, Дрого снялся с места на следующее утро. Стотысячные табуны уже выели всю траву вокруг Пентоса, и ждать месяц под стенами он не мог. Через три дня, в сорока лигах к востоку от города, кхал и трое его кровных всадников слегли с кровавым бредом и желтизной кожи. К утру четвертого дня все четверо были мертвы. Шаманы объявили проклятие соленой воды. Кхаласар раскололся на семь враждующих банд и сейчас увлеченно вырезает друг друга в степи. Пентос в безопасности. Мастерские по очистке спирта и варке стекла запущены в восточном квартале. С уважением, И.» Я поднес листок к пламени корабельного фонаря, дождался, пока бумага превратится в черный пепел, и развеял его над водой. Математика сработала с точностью до часа. Никаких случайных свидетелей, никаких подозрительных трупов у ворот Пентоса, никакой угрозы для моей финансовой базы. Сорокатысячная орда кочевников аннигилировала сама себя, оставив нам чистый тыл и полную свободу маневра. — Приступаем к выгрузке, — негромко сказал я стоявшей рядом Дейенерис. — В первую очередь на берег идут Безупречные и кедровый сундук. Оборудование и реагенты поднимаем в крепость на лебедках. И проследи, чтобы клетку с Мормонтом подняли из трюма последней и сразу спустили в нижний каземат. Не хочу, чтобы наемники гарнизона лишний раз глазели на пленника. Дейенерис молча кивнула. За шесть дней морского перехода она изменилась сильнее, чем за предыдущие шесть лет скитаний по Вольным Городам. Исчезла вечная сутулость, пропал затравленный взгляд из-под опущенных ресниц. По моему настоянию она по три часа в день изучала бухгалтерские книги Иллирио, карты морских течений Узкого моря и базовые трактаты по анатомии и алхимии, которые я отобрал в библиотеке магистра. Я загружал ее мозг системной информацией, замещая страх холодным рационализмом и чувством принадлежности к закрытой элите. — Я все проконтролирую, брат, — ровно ответила она, поправляя кожаные перчатки. — И зеленое с кремовым яйца я уже переложила в утепленный короб с песчаной грелкой, как ты велел. Температура держится стабильно. — Отлично. Держи их при себе. Чем дольше они контактируют с тобой, тем быстрее пойдет деградация минеральной оболочки. Крепость на Малом Тироше оказалась типичным фортификационным сооружением мирийских военных инженеров: толстые стены из пригнанных друг к другу базальтовых блоков, узкие бойницы, внутренний двор с глубоким колодцем артезианской воды и массивная цитадель, вмурованная прямо в скальный склон вулкана. Гарнизон в количестве пятидесяти наемников — сборная солянка из тирошийских арбалетчиков, мирийских копейщиков и пары беглых вестеросских мечников — выстроился во внутреннем дворе под командованием худощавого одноухого капитана по имени Орро. Рядом с ними, опустив головы, жались тридцать глухонемых рабов-обслуги. Я не стал произносить пламенных речей о величии дома Таргариенов и скором возвращении Железного Трона. Для наемников пафос стоит ровно ноль медных грошей. Я вышел на каменное крыльцо цитадели в окружении десяти Безупречных с обнаженными короткими мечами и сразу перешел к условиям контракта. — С сегодняшнего дня этот остров является закрытым государственным объектом, — объявил я на высоком валирийском, который здесь понимал каждый второй, а для остальных слова дублировал капитан Орро. — Жалованье каждого бойца гарнизона увеличивается вдвое. Выплата золотом — раз в луну, лично из моих рук. Мясо, вино и женщины будут доставляться кораблями магистра Иллирио каждые две недели. По строю наемников прокатился одобрительный гул. Лица солдат заметно повеселели. — Теперь об обратной стороне сделки, — мой голос стал на тон ниже и суше. — С этой минуты на острове вводится режим абсолютной секретности. Ни один корабль, кроме судов с личной печатью магистра Иллирио, не имеет права приближаться к бухте ближе чем на три мили. Любую рыбацкую лодку или пиратскую галеру топить без предупреждения из скорпионов. Ни один человек из гарнизона или обслуги не покинет этот остров в течение ближайших двенадцати лун. Попытка самовольно спустить шлюпку на воду или подать световой сигнал со скал карается немедленным освежеванием заживо. Капитан Орро отвечает за дисциплину собственной головой. Вопросы есть? Наемники переглянулись. Двойное золотое жалованье при полном пансионе в тихой бухте без риска словить стрелу в живот перевешивало любые неудобства карантина, а вид десяти безмолвных бронзовых статуй за моей спиной наглядно демонстрировал, что шутить новый хозяин не намерен. — Никаких вопросов, ваше величество, — хрипло отчеканил Орро, прижимая кулак к нагруднику. — Муха без вашего приказа с острова не улетит. — Прекрасно. Назначай людей на разгрузку. Через два часа мне понадобятся десять человек с кирками и ломами в нижнем подвале цитадели. Нижний ярус подземелий крепости оказался настоящим подарком судьбы для экспериментальной биофизики. Спустившись по винтовой лестнице на глубину около сорока футов под уровень двора, я попал в просторный сводчатый зал с черными, оплавленными стенами. В дальнем углу зала природный базальт расходился глубокой тектонической трещиной шириной в пару локтей. Оттуда тянуло сухим, обжигающим жаром и едва уловимым запахом серы. Температура воздуха даже в десяти шагах от расщелины держалась около сорока пяти градусов, а в глубине трещины в полумраке тускло поблескивала темно-вишневая магматическая поросль. Природный геотермальный коллектор. Бесплатный, неиссякаемый источник тепловой энергии. Следующие четверо суток я почти не выходил на поверхность, превратив подземный зал в закрытый термический реактор. Под моим руководством глухонемые рабы и наемники обложили геотермальную трещину толстым куполом из огнеупорного кирпича и речной глины, оставив в нижней части четыре широких воздуховода, к которым подсоединили огромные кожаные кузнечные мехи. Внутри получившейся муфельной печи установили массивный керамический тигель, способный вместить объект размером с арбуз. Для форсирования температуры я подготовил особую засыпку: смесь дробленого антрацита, древесного угля, очищенной серы и калиевой селитры, прихваченной из погребов Иллирио. При принудительной подаче воздуха через мехи такая шихта должна была обеспечить локальный прогрев внутри закрытой камеры свыше тысячи ста градусов Цельсия — температуру плавления меди и высокоуглеродистой стали. Вечером пятого дня все было готово. Я отослал рабочих наверх, запер тяжелую окованную железом дверь подвала на внутренний засов и повернулся к Дейенерис, которая стояла у лабораторного стола, сверяя записи в моем журнале наблюдений. — Ты уверен, что это сработает без заклинаний? — тихо спросила она, глядя на глухую железную заслонку кирпичной печи. — В старых валирийских свитках, которые нам читал сир Виллем Дарри в Браавосе, говорилось о песнях жрецов и древних молитвах Четырнадцати Огням... — Молитвы — удел безграмотных, Дени, — ответил я, надевая толстые кожаные краги и проверяя герметичность медных трубок, тянущихся от печи к низкому бронзовому столу в центре зала. — Представь себе сложный механизм, скажем, водяные часы или арбалетный замок. Дикарь может петь над ним гимны богам ветра, но стрела вылетит только тогда, когда ты нажмешь на спусковой крючок с нужным усилием. Здесь работает тот же принцип. Я подошел к столу и указал на схему, начерченную мелом на черной грифельной доске. — Чтобы вывести дракона из криптобиоза, нам нужны три физических компонента. Первый — генетический ключ. Кровь чистокровного валирийца содержит специфические ферменты и белковые маркеры. Попадая на микропоры скорлупы, они запускают цепную реакцию деминерализации защитного панциря. Второй компонент — энергия активации. Внешняя температура выше тысячи градусов необходима, чтобы разрушить кристаллическую решетку окаменевшего слоя и дать эмбриону тепловой импульс для запуска метаболизма. — А третий? — Дейенерис перевела взгляд на длинный бронзовый стол, по краям которого были вырезаны глубокие сточные желоба, сходящиеся в общую медную чашу. — Зачем нам этот стол и человек из трюма? — Третий компонент — биоэнергетический выброс, — спокойно пояснил я. — В этом мире существует закон сохранения жизненной силы. Аборигены называют его формулой «только смерть платит за жизнь». Когда сложная центральная нервная система взрослого млекопитающего испытывает пиковую болевую перегрузку и умирает в замкнутом контуре, в окружающее пространство выбрасывается колоссальный импульс тонкой энергии — назовем ее магическим полем. Медные шины, уложенные по геометрии древних валирийских контуров, сфокусируют этот выброс прямо в центр муфельной печи. Сир Джорах Мормонт выступит в роли одноразовой аккумуляторной батареи высокой емкости. Дейенерис несколько секунд молча смотрела на бронзовый стол, затем перевела взгляд на меня. Ни слезы, ни всхлипа, ни глупых вопросов о милосердии. За пять дней жесткой интеллектуальной накачки она усвоила главный закон нашего нового существования: выживают и правят только те, кто способен превращать врагов в расходный материал. — Он предал наш дом за обещание прощения от узурпатора, — холодно произнесла она. — Пусть его смерть послужит возрождению драконов. Что мне нужно делать? — Встань у рычага воздуходувных мехов и следи за песочными часами, — распорядился я, направляясь к боковой двери каземата, где двое Безупречных уже ждали моего приказа. — По моей команде начнешь равномерно качать воздух. И ни при каких обстоятельствах не подходи к печи ближе чем на пять шагов, когда температура перевалит за тысячу градусов. Джораха Мормонта втащили в подземный зал под руки. За шесть суток в темной трюмной клетке на хлебе и воде бывший лорд Медвежьего острова заметно сдал. Щеки ввалились, густая рыжеватая борода спуталась, под глазами залегли черные круги. Одет он был в одну рваную льняную рубаху и штаны, босой, с тяжелыми железными кандалами на запястьях и лодыжках. Однако держался северянин все еще прямо, без скулежа и мольбы. Когда Безупречные повалили его на широкий бронзовый стол и быстро защелкнули вокруг его груди, бедер и шеи заранее вмонтированные стальные обручи, Мормонт с трудом повернул голову и посмотрел на меня. — Пыточная? — хрипло выдавил он, оглядывая оплавленные базальтовые стены, раскаленную кирпичную печь и стоящую в тени Дейенерис. — Зря стараетесь, ваше величество. Я сказал все, что знал. У меня больше нет тайн. — Меня совершенно не интересуют твои тайны, Джорах, — ровно ответил я, подходя к инструментальному столику и выбирая тонкий хирургический скальпель с обоюдоострым лезвием. — Все, что ты мог сообщить Варису, я уже прочитал в твоей шифровальной таблице. Сегодня ты участвуешь в фундаментальном научном эксперименте по прикладной термодинамике и регенеративной биологии. Считай это высокой честью. Я набрал в стеклянный шприц-катетер с серебряной иглой пять миллилитров прозрачной янтарной жидкости — концентрированный экстракт лисенийского стимулирующего алкалоида, смешанный с микродозой яда. Сам по себе этот состав не убивал мгновенно, но вызывал тотальную деполяризацию ноцицепторов — болевых рецепторов нервной системы — превращая любое прикосновение или порез в ощущение погружения в кипящее масло, при этом блокируя центр болевого шока в головном мозге, чтобы подопытный не потерял сознание раньше времени. Мормонт увидел шприц, и в его глазах впервые мелькнула глухая, животная тревога. — Что это? — глухо спросил он, дернув плечами, но стальные обручи вжали его спину в холодную бронзу. — Стимулятор нервной проводимости, — коротко ответил я и уверенным движением ввел иглу в кубитальную вену на его левом сгибе локтя. Через десять секунд тело северянина выгнулось дугой так, что заскрежетали стальные заклепки стола. Вены на шее и висках вздулись, челюсти сжались до хруста эмали, но крика не последовало — мышцы гортани свело судорогой. Я не стал терять ни секунды. Подойдя к открытому жерлу муфельной печи, где на слое раскаленного добела угля в керамическом тигле покоилось черно-красное яйцо, я полоснул ланцетом по собственной левой ладони, а затем подозвал Дейенерис и сделал аккуратный надрез на ее предплечье. — Над тиглем. Пять капель с каждой руки, — скомандовал я. Темная, почти черная валирийская кровь закапала на чешуйчатую верхушку яйца. В ту же секунду камень внутри печи издал низкий, вибрирующий гул, похожий на рокот далекого грома, а по черным граням скорлупы пробежали яркие багровые трещины, словно внутри зажгли раскаленную спираль. Я с грохотом захлопнул тяжелую чугунную дверцу печи, задвинул засов и крикнул сестре: — Мехи! Полный ход! Дейенерис налегла на длинный деревянный рычаг. Кожаные мехи с тяжелым свистом погнали поток обогащенного воздуха в нижнюю топку печи, где разгоралась смесь антрацита, серы и селитры. Из вентиляционных щелей заслонки ударили ослепительно-белые языки пламени. Температура внутри камеры начала стремительно ползти вверх: семьсот, девятьсот, тысяча сто градусов. Я вернулся к бронзовому столу. Мормонт трясся в жесточайшем треморе, его глаза закатились, из уголков рта стекала розовая пена. Препарат работал идеально — нейронная активность зашкаливала. Взяв скальпель, я двумя точными, выверенными разрезами вскрыл лучевые артерии на обеих руках пленника — не перерезая сосуды полностью, а сделав продольные надсечки, чтобы обеспечить контролируемое, длительное кровотечение в течение шести-семи минут. Алая кровь хлынула в вырезанные на столе желоба, заполняя геометрический контур из медных шин, уходящих прямо под основание раскаленной печи. [Внимание: Зафиксирован пиковый всплеск биоэнергетического поля. Источник: терминальная агония объекта №2 (масса 84 кг). Коэффициент преобразования энергии через медный контур — 78%. Температура внутри реакционной камеры — 1190 °C. Внутреннее давление в объекте №1 (Дрогон) достигло критической отметки.] Под сводами подвала завыл ветер, хотя все двери были наглухо закрыты. Пламя масляных ламп вытянулось вверх тонкими синими иглами и погасло. Единственным источником света в зале осталась раскаленная до вишневого свечения муфельная печь, из щелей которой теперь бил не желтый огонь угля, а ослепительное, режущее глаза бело-золотое сияние. Мормонт на столе последний раз судорожно вытянулся, выдохнул с влажным хрипом и обмяк. Пульс на сонной артерии исчез. Кровоток в желобах остановился. И ровно в ту же секунду изнутри кирпичной печи раздался оглушительный, похожий на выстрел пушки треск расколовшегося камня. — Стоп мехи! — рявкнул я, перекрывая гул пламени. — Отойди к стене, Дени! Тяжелая чугунная дверца печи, не выдержав внутреннего давления, сорвалась с петель и с оглушительным лязгом рухнула на каменный пол в трех шагах от нас, подняв тучу серой золы. В клубах раскаленного дыма, среди догорающих углей и оплавленных осколков черной скорлупы, что-то зашевелилось. Раздался пронзительный, резкий, вибрирующий клекот, от которого заложило уши и задрожали стеклянные колбы на дальнем столе. Из раскаленного жерла печи, неловко перебирая когтистыми перепончатыми крыльями и опираясь на задние лапы, выбрался черный дракон. Размером он был с крупного охотничьего пса или молодого леопарда — намного крупнее, чем я ожидал от новорожденного организма, очевидно, за счет форсированного энергетического импульса при инкубации. Его тело покрывала жесткая, отливающая вороненой сталью чешуя с алыми прожилками вдоль хребта и на гребнях крыльев. Узкая, клиновидная морда с двумя рядами бритвенно-острых черных зубов повернулась в мою сторону. Два огромных, похожих на расплавленное золото глаза с вертикальными зрачками впились прямо в мое лицо. [Идентификация завершена. Объект №1 (Дрогон): Выход из стазиса — 100%. Биологический статус: активен. Температура поверхности тела — 64 °C. Фиксация импринтинга на генетический маркер оператора — подтверждена.] Дракон расправил кожистые крылья, отряхивая горячий пепел, и тяжелым, уверенным прыжком перемахнул через лабораторный стол, приземлившись прямо мне на грудь. Острые как иглы когти пробили плотную кожу дублета, до крови впившись в плечо, а от его чешуи исходил жар, сравнимый с прикосновением к раскаленному утюгу. Любой другой человек на моем месте получил бы тяжелые термические ожоги второй степени. Но моя кожа лишь слегка покраснела — валирийский генетический код сработал как встроенный термощит. Я не отшатнулся и не попытался сбросить зверя. Напротив, я поднял правую руку, обхватил горячую шею рептилии у основания черепа и сжал пальцы ровно настолько, чтобы обозначить полный физический контроль доминанта. Дракон замер, издал короткий, утробный рокот, потерся острой мордой о мою щеку, втягивая запах моей крови с порезанной ладони, а затем резко вскинул голову к сводчатому потолку и выдохнул. Узкая, сфокусированная струя бело-голубого пламени ударила в стальную наковальню, стоявшую у дальней стены подземелья. За полторы секунды угол трехпудовой чугунной болванки оплавился и стек на пол шипящими огненными каплями. В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла да тяжелым дыханием стоявшей у стены Дейенерис. Она смотрела на черного хищника на моем плече расширенными от благоговейного ужаса и восторга глазами. В этот момент для нее окончательно стерлась грань между человеком и богом. Я аккуратно пересадил молодого дракона на массивную железную присаду у стола и бросил ему первый кусок заранее приготовленной свежей баранины, пропитанной рыбьим жиром и костной мукой. Хищник с хищным рыком вцепился в мясо, мгновенно обдав его струей огня перед тем, как проглотить. — Убери останки Мормонта в кислотный чан для утилизации, — буднично распорядился я, вытирая кровь с ладони спиртовым тампоном и беря в руки чистый лист пергамента. — Завтра утром мы заложим в печь зеленое и кремовое яйца. А через три дня на остров прибудет первый корабль Иллирио с новой партией оборудования, ретортами и списком опальных мейстеров, которых его агенты уже скупают в Староместе и Вольных Городах. Я посмотрел на черного дракона, жадно рвущего обугленное мясо. Стартовый капитал был конвертирован в абсолютное оружие. Оставалось лишь масштабировать производство, переждать, пока Вестерос захлебнется в собственной крови, и приступить к главной задаче — вскрытию биологических секретов бессмертия. ---------- Глава 4. Предел концентрации и кадровый резерв Четырнадцать суток на Малом Тироше ушли на создание первичной лабораторной инфраструктуры и жесткую притирку механизмов закрытого гарнизона. В отличие от авторов рыцарских романов, я прекрасно понимал: нельзя построить индустриальную базу на голых скалах по взмаху руки. Первую неделю я спал не больше четырех часов в сутки, лично контролируя каждый удар кирки глухонемых рабов и каждую пайку медных трубок в кузнице. Нижний геотермальный зал очистили от векового мусора, выложили пол плотными плитами тесаного базальта со сточными желобами, смонтировали вытяжную вентиляцию через боковую расщелину кратера и установили три длинных дубовых стола, пропитанных горячим льняным маслом и воском для защиты от кислот. Однако главным ограничителем моих исследований стало время и биологическая масса самих объектов. На каменном столе в железном фиксирующем станке, обитом мягким войлоком, лежал двухнедельный Дрогон. За четырнадцать дней после вскрытия скорлупы черный доминант увеличился в размерах почти вдвое, но все еще оставался детенышем — размером с крупную рысь или годовалого бульдога, весом ровно восемь килограммов четыреста граммов при размахе перепончатых крыльев чуть больше метра. Его чешуя на спине и голове уже приобрела характерный матовый отлив вороненой стали, но на брюхе и внутренней стороне бедер оставалась мягкой, кожистой и горячей, как нагретая на солнце резина. Дракон глухо, недовольно шипел, скаля мелкие, острые как хирургические иглы черные зубы, и пытался дотянуться гибкой шеей до моей руки в толстой кожаной краге, но стоило мне положить левую ладонь прямо на его лобный гребень и мысленно продавить короткий импульс доминирования, как ящер замер, лишь часто вздымая ребристые бока. — Спокойно, Первый, — негромко произнес я, вводя тонкую серебряную иглу шприца-катетера в хвостовую вену у основания клоаки — единственное место, где сосуд проходил близко к поверхности и не был закрыт плотными роговыми щитками. — Всего двенадцать миллилитров. Больше твой костный мозг сейчас не скомпенсирует без задержки роста. Густая, почти черная с ярким рубиновым отливом жидкость медленно заполнила стеклянный цилиндр, предварительно ополоснутый раствором цитрата натрия, который я выделил из лимонного сока и кальцинированной соды для предотвращения свертывания. Я извлек иглу, прижал место прокола тампоном со спиртом и тут же бросил освобожденному из станка Дрогону крупный кусок сырой бараньей печени, обвалянный в толченой яичной скорлупе и железном купоросе. Дракон мгновенно позабыл об обиде: короткий выдох синевато-желтого пламени длиной в локоть опалил печень до хрустящей корки, и мясо исчезло в его пасти за два глотка. Я перенес пробирку с кровью к главному столу. Там, под светом трех масляных ламп с параболическими серебряными отражателями, стоял мой главный аналитический инструмент — составной оптический микроскоп. Тубус из латуни выточил крепостной кузнец по моим чертежам, а линзы из тяжелого флинтгласа доставил вчерашний посыльный люгер из Пентоса — первая продукция переоборудованной стекольной гуты Иллирио. Девяностократное увеличение с приемлемой хроматической аберрацией по краям поля. То, что я открыл за последние трое суток работы с этой кровью, одновременно восхищало и ставило передо мной жесткий технологический барьер. Два дня назад я провел первичный эксперимент на одном из глухонемых рабов гарнизона — старике лет шестидесяти, который при разгрузке каменных блоков раздробил себе голень и к пятому дню умирал в бараке от классической влажной гангрены. Я ввел ему в бедренную вену всего полмиллилитра разбавленной в десять раз плазмы Дрогона. Первые шесть часов результат казался медицинским чудом. Некроз тканей остановился на глазах, гнилостный запах исчез, края рваной раны очистились и начали стягиваться со скоростью около двух миллиметров в час, а седые корни волос на висках старика потемнели. Но на восьмой час начался неконтролируемый цепной разгон. Температура тела подопытного подскочила до сорока трех с половиной градусов. Сердце билось с частотой двести ударов в минуту, сжигая гликоген и жировую клетчатку. К двенадцатому часу начался лавинообразный кальциноз сосудистых стенок и неконтролируемое деление соединительной ткани — рана на ноге не просто зажила, она превратилась в плотный костно-хрящевой нарост, напоминающий уродливую чешую, после чего старик скончался от тотального тромбоза легочной артерии и коагуляции белков мозга. Я наклонился к окуляру микроскопа, рассматривая свежий мазок моей собственной крови, смешанный на предметном стекле с микрокаплей плазмы Дрогона. [Отчет по серии опытов №04-А: Нативная плазма Объекта №1 содержит сверхактивный металлоферментный комплекс, запускающий принудительную репликацию ДНК и удлинение теломер. Критический дефект: отсутствие механизма обратной связи в человеческих соматических клетках. У обычного Homo sapiens препарат вызывает термический разгон метаболизма и саркоматозное перерождение тканей за 10–14 часов. В культуре клеток оператора (носитель чистой валирийской матрицы) порог толерантности выше в 6 раз за счет наличия специфических белков теплового шока, но при превышении концентрации свыше 2% также начинается деградация клеточных мембран.] Я выпрямился и записал показатели в журнал. Чудесной таблетки бессмертия на старте не существовало. Валирийская генетика давала мне возможность находиться рядом с драконами, переносить жар их чешуи и даже ускорять собственное восстановление за счет их фонового биополя, но прямое вливание драконьей крови в мои вены без предварительной модификации организма и создания внешнего стабилизатора убило бы меня точно так же, как того безъязыкого старика — разве что мучился бы я не двенадцать часов, а трое суток. Чтобы обуздать этот термоядерный биологический реактор, мне требовалось вскрыть механизмы управления жизненной энергией, которыми пользовались другие магические школы этого мира, и совместить их с жесткой биохимической очисткой. И начинать приходилось с приведения в порядок собственного базового носителя. Я снял пропитанный запахом серы лабораторный камзол, оставшись по пояс голым, подошел к вбитой в каменную кладку стены стальной перекладине и взялся за холодный металл широким хватом. Раз. Два. Три... Десять. Двенадцать. Мышцы спины и плечевого пояса, еще две недели назад напоминавшие тонкие веревки истощенного невротика, теперь отзывались плотным, упругим жжением. За четырнадцать дней строгого режима — четырехкратное питание отварной бараниной, морской рыбой, перепелиными яйцами и бульоном из трубчатых костей в сочетании с ежедневной базовой гимнастикой на перекладине, брусьях и приседаниями со свинцовыми чушками — я прибавил два с половиной килограмма чистой мышечной ткани. Пульс в покое стабилизировался на шестидесяти двух ударах в минуту, исчезла одышка при подъеме по крутым лестницам цитадели, а координация движений стала острой и послушной. Сделав подход из пятнадцати чистых подтягиваний до касания перекладины грудью, я спрыгнул на каменные плиты, обтер торс полотенцем, смоченным в холодной воде из артезианского колодца, и набросил чистую черную рубаху. Пора было проверить, как идут дела на верхнем полигоне. Внутренняя кальдера потухшего вулкана встретила меня сухим теплом нагретого базальта и пронзительным, похожим на скрежет металла по стеклу клекотом молодых рептилий. На высоте тридцати метров над головой, от края до края каменной чаши кратера, уже была натянута маскировочная сеть из просмоленных рыбацких неводов с вплетенными пучками сухой травы и водорослей, надежно скрывающая дно котловины от любых глаз с моря или неба. В центре песчаной площадки стояла Дейенерис. За две недели на острове моя шестнадцатилетняя сестра прошла ускоренный курс деконструкции личности. Платья из тонкого шелка отправились в тряпье для протирки оптики. Сейчас на ней были узкие штаны из плотной оленьей кожи, высокие шнурованные сапоги на толстой подошве и глухая куртка из воловьей шкуры, вымоченной в растворе квасцов, с высоким стоячим воротником, защищающим шею от случайных искр. Светлые платиновые волосы были туго убраны под кожаный берет. На ее левом предплечье, поверх массивной сокольничьей рукавицы из трех слоев кабаньей кожи с вшитыми железными пластинами, сидел зеленый Рейгаль. Второй детеныш — сливочно-белый с золотым отливом Визерион — устроился в трех шагах на каменной тумбе, хищно наклонив рогатую голову и следя вертикальными зрачками за движением кожаного хлыста в правой руке девушки. Этих двоих мы вскрыли на седьмой день после высадки. Катализатором послужила человеческая глупость, которую я заранее заложил в смету рисков. На четвертую ночь карантина двое вестеросских наемников из гарнизона капитана Орро — беглые латники из Штормовых Земель, решившие, что запрет покидать остров на них не распространяется, — попытались подкупить часового у лодочного сарая, чтобы сплавать в бордели ближайшего пиратского городка на соседнем острове. Когда глухонемой раб-конюх преградил им дорогу, они перерезали ему горло. Схватили их Безупречные через две минуты прямо на воде. Утром я выстроил весь гарнизон во дворе, зачитал пункт контракта о нарушении режима секретности, после чего обоих дезертиров живьем спустили в нижний каземат. Синхронная терминальная отдача двух здоровых тридцатилетних мужчин на бронзовом столе под воздействием стимулирующего алкалоида дала такой мощный выброс в медный контур муфельной печи, что зеленое и кремовое яйца раскололись с интервалом в полторы минуты. А капитан Орро и оставшиеся сорок восемь наемников, услышав доносившийся из вытяжной шахты кратера первый визгливый рев новорожденных драконов и увидев вечером выставленные на пиках у ворот отсеченные головы нарушителей, превратились в шелковых, безукоризненно исполнительных солдат. Страх перед неведомой древней силой в сочетании с двойным золотым жалованьем работал лучше любой присяги. — Короткий двойной сигнал, Дени, — скомандовал я, выходя из туннеля и останавливаясь у барьера из тесаного камня. — Дистанция — четыре шага. Проверим фокусировку струи после добавления очищенной серы в утренний фарш. Дейенерис не вздрогнула от моего голоса — лишь четко повернула голову, коротко кивнула и поднесла к губам серебряный ультразвуковой свисток моей работы. Два резких, неслышных для человеческого уха импульса на частоте двадцать восемь килогерц ударили по слуховым рецепторам ящеров, и одновременно кончик ее хлыста указал на деревянный чурбак, обмотанный промасленной паклей, в четырех шагах от тумбы. — Дракарис! Сидевший на ее рукавице четырехкилограммовый Рейгаль и устроившийся на тумбе Визерион синхронно вытянули тонкие шеи и выдохнули. Это еще не был всесокрушающий рев взрослого Дрогона из видений будущего. Из пастей недельных детенышей со свистом паяльной лампы вырвались две узкие, полуторафутовые струи желто-оранжевого пламени, густо насыщенные горящими каплями жирового секрета их подъязычных желез. Пакля на чурбаке мгновенно вспыхнула ярким костром. Детеныши тут же закашлялись, мотая головами и выпуская из ноздрей колечки черного дыма, — объем их легких и огненных мешков пока позволял делать не более двух коротких выдохов подряд, после чего требовалось двадцать минут на восстановление секреции. Дейенерис дала один длинный отсекающий сигнал свистком, достала из поясной сумки деревянными щипцами два кусочка сырой конины, начиненных костной мукой и рыбьим жиром, и скормила поощрение хищникам. Я подошел ближе, осматривая слизистую пасти Визериона, который при моем приближении послушно прижал ушные гребни и тихо застрекотал, признавая вожака стаи. — Ожога гортани нет, — констатировал я, отпуская морду белого дракончика. — Добавка из двух гранов серного цвета и одного грана толченого мела на фунт мяса работает правильно: пламя стало плотнее, а кислотность слюны в норме. Через месяц, когда их вес перевалит за пятнадцать килограммов, начнем вводить в рацион белый фосфор из выпаренной костной золы. Дейенерис осторожно пересадила потяжелевшего Рейгаля с рукавицы на вторую каменную присаду, пристегнула к его лапе тонкую стальную цепочку с вертлюгом, чтобы детеныш не вздумал упорхнуть на верхние карнизы скал, и сняла тяжелую крагу. На внутренней стороне ее правого запястья краснела свежая полоска — вчера во время вечерней кормежки Визерион от нетерпения чихнул огненной слюной мимо щипцов. Но, как и у меня, валирийская генетика защитила глубокие ткани: на коже не было даже волдыря, лишь легкая гиперемия, которая к вечеру сойдет без следа. — Они растут прямо на глазах, Визерис, — сказала она, глядя на то, как два маленьких хищника увлеченно вылизывают каменные миски с остатками крови. — Еще три дня назад Рейгаль не мог взлететь на эту тумбу без разбега, а сегодня перемахнул через весь двор с одного взмаха. Но они постоянно голодны. Если так пойдет дальше, через полгода нам не хватит овец на острове. — Через полгода их кормовой базой станут рыболовные флотилии и скотные дворы наших должников, — ответил я, садясь на каменную скамью у теплого источника и жестом приглашая ее сесть рядом. — Доложи по бумагам, которые мы разбирали вчера вечером. Что ты вынесла из долговых ведомостей Королевской Гавани? Дейенерис села рядом, выпрямив спину, как прилежная студентка на экзамене у строгого профессора. Ей нравились эти ежедневные разборы: впервые в жизни с ней разговаривали не как с безмозглой куклой для династического торга, а как с будущим соправителем, посвященным в закрытые механизмы управления государством. — Корона Роберта Баратеона — банкрот, — четко отчеканила она, загибая тонкие пальцы. — Шесть миллионов золотых драконов общего долга. Три миллиона — Тайвину Ланнистеру, около двух миллионов — Железному Банку Браавоса, остальное — церкви Семерых, тирошийским картелям и дому Тиреллов. При этом мастер над монетой Петир Бейлиш увеличил таможенные сборы втрое, но реальные поступления в казну падают, потому что его люди разворовывают половину золота на этапе обмена и выдачи ссуд под проценты. — Вывод? — спросил я, внимательно наблюдая за работой ее мысли. — Вывод: как только Роберт умрет или начнет войну, тот, кто контролирует требования Железного Банка и поставки продовольствия в столицу, сможет удушить Королевскую Гавань голодом и бунтами черни без единого штурма стен, — ее фиалковые глаза блеснули холодным азартом. — А судя по тому, что ты рассказывал о бастардах королевы Серсеи и характере нового Десницы Эддарда Старка... война в столице начнется в ту минуту, когда Старк заглянет в родословные книги великих домов. — Безупречно, — я одобрительно коснулся ее плеча. — Эддард Старк — идеальный катализатор хаоса. Честный, прямолинейный фанатик морали в логове циничных казнокрадов. Он обязательно попытается поступить «по совести» и тем самым подпишет смертный приговор и себе, и тысячам своих северян. Наша задача — не мешать им убивать друг друга и методично скупать их закладные через Пентос и Браавос. Дейенерис чуть повернула голову, глядя на меня снизу вверх. За последние две недели, по мере того как мои прогнозы один за другим подтверждались письмами Иллирио, а из мертвых камней в моих руках рождались живые легенды Валирии, ее отношение ко мне перешагнуло грань обычной сестринской привязанности. В закрытом пространстве острова, отрезанная от всего остального человечества, она замкнулась на мне как на единственном центре тяжести вселенной. — Вчера ночью я перечитывала хронику Эйгона Завоевателя, которую ты оставил у меня на столе, — тихо заговорила она, и ее пальцы осторожно легли на рукав моей черной рубахи. — Там сказано, что в Старой Валирии сорок семей драконьих владык тысячу лет хранили чистоту крови, заключая браки только между братом и сестрой. Ты объяснял мне это через законы наследия признаков и строение крови. Что если мы смешаем нашу кровь с кровью вестеросских лордов — следующие поколения потеряют связь с драконами. — Это математический факт, Дени, — спокойно ответил я, накрывая ее узкую ладонь своей. — Обычные люди для нас — другой биологический подвид с выключенными участками генетического кода. Именно поэтому Таргариены после Танца Драконов, начав жениться на дочерях андалов и дорнийцев, за сто лет превратились из богов на крылатых хищниках в обычных феодальных царьков, которых в итоге перебили молотами на Трезубце. Она сжала мои пальцы крепче, а в ее голосе прорезалась та самая пугающая, фанатичная решимость, которая когда-то заставляла ее предков сжигать целые королевства: — Я не позволю нашей крови выродиться, Визерис. Когда придет время продолжить род... у тебя не будет другой королевы из чужих домов. Я твоя сестра и твоя кровь. Так было в Валирии, и так будет у нас. [Психологический мониторинг (Дейенерис Таргариен): Фиксация на операторе как на единственном допустимом партнере и лидере — 99,2%. Комплекс жертвы полностью замещен комплексом избранности валирийской расы. Вероятность несанкционированного контакта с внешними агентами — 0%.] — Ни одна женщина из плоти и крови андалов не встанет с тобой на одну ступень, сестра, — ровно произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Их удел — быть разменной монетой, заложницами и донорами ресурсов для нашей короны. Но прежде чем думать о наследниках, я должен решить проблему уязвимости наших собственных тел. Мы не должны зависеть от случайной стрелы, яда в кубке или старения плоти. И словно в ответ на мои слова, с верхней смотровой башни над фьордом донесся глухой, раскатистый тройной удар бронзового гонга. На рейд Малого Тироша пришел долгожданный спецрейс из Пентоса. Двухмачтовая каравелла «Золотой Кальмар» швартовалась у внутреннего каменного пирса под прицелом четырех тяжелых крепостных скорпионов. Это был первый крупный транспорт снабжения после нашего тайного отхода две недели назад. Пока Безупречные во главе с новым сотником — безмолвным гигантом из Гиса, присланным Иллирио, — принимали швартовые, на сходни спустился доверенный приказчик магистра и передал мне опечатанный свинцом кожаный портфель с финансовыми ведомостями и разведывательной сводкой, а матросы начали выгрузку трюмов. Я не ждал гор золота через четырнадцать дней — экономика так не работает. Но первые результаты запуска двух наших опытных мануфактур в портовом квартале Пентоса оказались более чем рентабельными. На берег сгрузили три окованных железом ларца, в которых лежало тысяча двести полновесных золотых пентосийских монет и четыре пуда серебряных слитков — моя тридцатипроцентная доля от реализации первой промышленной партии девяностошестиградусного медицинского спирта-ректификата и пробной серии листового осветленного хрусталя. Наемные роты в Спорных Землях — «Вторые Сыновья» и «Гонимые Ветром», — ведшие очередную пограничную войну между Миром и Тирошем, скупили весь чистый спирт для своих полевых лазаретов в первый же день торгов по тройной цене. Следом за деньгами и двадцатью ящиками с лабораторной стеклянной посудой, азотной кислотой, ртутью и селитрой из трюма под лязг цепей вывели живой груз. Двадцать приговоренных к смерти каторжников и пиратов, выкупленных агентами Иллирио оптом из городской тюрьмы Тироша по цене пяти серебряных монет за голову. Закованные в ножные кандалы, остриженные наголо, они озирались на черные базальтовые скалы с тупым равнодушием висельников, которым отсрочили петлю ради работы в каменоломнях. Замыкали процессию четыре гвардейца Иллирио, катившие на железной тележке обитый свинцовыми листами дубовый ящик с узкими вентиляционными щелями, и шедший следом невысокий, слегка сутулый человек лет пятидесяти в простом сером дорожном плаще с потертым кожаным саквояжем в руках. Квиберн. Я перехватил его взглядом прямо на пирсе. Спокойное, даже добродушное лицо провинциального лекаря, аккуратная седеющая бородка и удивительно живые, цепкие карие глаза. Зная, что в это время года наемная рота Варго Хоута «Бравые Ребята» стоит лагерем в пяти лигах к северу от Мира в ожидании новых контрактов, я еще в день отплытия из Пентоса дал Иллирио точное задание: найти при обозе козлиного лорда лишенного цепи мейстера по имени Квиберн и выкупить его за любые деньги до того, как Тайвин Ланнистер начнет нанимать эссосский сброд для войны в Вестеросе. Сделка обошлась всего в сто пятьдесят золотых драконов и два бочонка медицинского спирта — Варго Хоут с радостью продал странного книжника, который вместо молитв по ночам копался во внутренностях умерших от горячки мародеров. Приказав разместить каторжников в карантинном каземате, а Квиберна и свинцовый ящик доставить прямо в нижнюю лабораторию, я сначала поднялся в каменную караулку над пирсом и вскрыл шифрованный пакет от Иллирио. Сводка с большой земли читалась как точный часовой механизм, запущенный нашим уходом. «Государю и младшему партнеру. Докладываю по пунктам за истекшие две седмицы: 1. Дотракийский вопрос закрыт окончательно. После смерти Дрого и трех его кровных всадников от «желтого мора» у реки Ройна бывшие ко — Ого, Фого и Чхако — передрались за право увести табуны и вдовствующий обоз. В трехдневной резне полегло около восьми тысяч всадников, после чего остатки орды раскололись и ушли далеко на восток, грабя по пути владения ягнячьих людей. Пентосу больше ничто не угрожает, Совет магистров сэкономил огромную дань и превозносит мою мудрость. 2. Наш лысый друг из Королевской Гавани полностью проглотил наживку. Подложное письмо сира Джораха, отправленное моим человеком через Квохор, легло на стол Малого совета три дня назад. Варис доложил королю Роберту, что после гибели Дрого вас с принцессой силой увез на восток в качестве пленников новый кхал Чхако и что вы сгинете в бескрайних степях за Вэйс Дотрак до конца лета. Интерес столицы к вашему направлению упал до нуля. 3. В самой Королевской Гавани сгущаются тучи. Король Роберт наконец прибыл с Севера со своим новым Десницей Эддардом Старком. По донесениям моих людей в порту, Старк с первого же дня начал конфликтовать с королевой Серсеей и Джейме Ланнистером, а также тайно расспрашивать оружейников и слуг о последних днях покойного Джона Аррена. Кроме того, три дня назад в гавань столицы тайно прибыл корабль из Белой Гавани, на борту которого находилась жена Старка — леди Кейтилин. Ее спрятал в одном из своих заведений мастер над монетой Бейлиш. Мизинец явно готовит большую провокацию, чтобы стравить Волка со Львом уже в ближайшие недели. 4. Станнис Баратеон заперся на Драконьем Камне, прекратил всякую связь со столицей и скупает корабли у мирийских пиратов. При нем неотлучно находится красная жрица из Асшая по имени Мелисандра — они жгут деревянных идолов Семерых прямо во дворе замка. 5. Направляю вам выкупленного у Варго Хоута мейстера Квиберна, двадцать голов живого товара и затребованного вами служителя Красного Храма Волантиса (в свинцовом коробе). Жреца взяли ночью в портовом притоне Волантиса, когда он закупал контрабандную ртуть и обсидиановый порошок; в храме решили, что он утонул пьяным в Ройне. Жду чертежи для второй мануфактуры. И.» Я сжег донесение над свечой и растер пепел пальцами. Идеальный тайминг. В Вестеросе Кейтилин Старк только что приплыла в столицу и слушает сладкую ложь Мизинца о кинжале из валирийской стали, которым якобы пытались зарезать ее сына Брана. Это значило, что до пленения Тириона Ланнистера в гостинице на Перекрестке оставалось около двух-трех недель, а до смерти Роберта Баратеона и казни Неда Старка — не меньше двух-трех месяцев. У меня в запасе был целый квартал абсолютной тишины, пока Семь Королевств еще даже не начали пускать друг другу кровь. Время для фундаментальной науки. В нижнем геотермальном зале стояла гулкая тишина, нарушаемая лишь ровным шипением пара в каменном кожухе муфельной печи да мерным постукиванием капель дистиллированной воды в стеклянном приемнике. Квиберн стоял посреди лаборатории, сняв дорожный плащ, и с выражением тихого, почти детского благоговения рассматривал ряды чистых хрустальных колб с кислотами, медные шины, вмонтированные в бронзовый секционный стол, и поблескивающий латунью тубус микроскопа. В отличие от любого другого жителя этого мира, он смотрел на анатомический стол с кровостоками не со страхом, а с профессиональным одобрением хирурга, оценивающего отлично оборудованную операционную. Услышав мои шаги по каменным ступеням, опальный мейстер повернулся и отвесил глубокий, размеренный поклон. — Ваше величество, — негромко произнес он мягким, обволакивающим голосом. — Признаться, когда люди магистра Иллирио выкупили меня у достойного лорда Варго Хоута и сообщили, что мой новый наниматель ценит естественные науки выше предрассудков Староместа, я полагал, что попаду на службу к какому-нибудь богатому тирошийскому алхимику, ищущему философский камень. Я и помыслить не мог, что окажусь в руках законного государя дома Таргариенов... которого весь Вестерос считает пропавшим в Дотракийском море. — Слухи о моей пропаже в степях весьма полезны для спокойной лабораторной работы, мейстер Квиберн, — я прошел к центральному столу и жестом указал ему на открытый журнал с моими схемами строения клетки и мазком крови под объективом микроскопа. — И можешь сразу оставить при себе придворные обороты. Я вытащил тебя из грязного наемничьего обоза не потому, что мне нужен домашний лекарь для лечения подагры и пускания крови пиявками. Я купил тебя потому, что ты единственный человек из Цитадели, у которого хватило смелости и ума понять: мертвый труп дает ответы лишь о форме органов, но только вивисекция живого организма открывает законы самой жизни и сознания. Лицо Квиберна дрогнуло. Маска вежливой скромности сползла, открыв острый, жадный взгляд фанатика науки, которого всю жизнь травили за его главное призвание. — Архимейстеры назвали мои опыты мерзостью перед лицом богов и людей, государь, — тихо ответил он, подходя к столу. — Они отобрали мою цепь за то, что я пытался измерить, как меняется теплота и ток жидкостей в головном мозге приговоренных убийц в миг отделения души от тела. Они слепцы, боящиеся заглянуть за завесу. Но то, что я вижу в вашей мастерской... Эти прозрачные сосуды невиданной чистоты, эти записи на валирийском... — Посмотри в окуляр этой зрительной трубы, Квиберн, — перебил я его, сдвигая масляную лампу ближе к зеркалу подсветки микроскопа. — Там находится капля человеческой крови, смешанная с плазмой существа, которое архимейстеры Староместа считают вымершим полтора века назад. Квиберн осторожно наклонился к латунному тубусу и прищурил левый глаз. Прошла секунда. Вторая. Пятая. Дыхание старого вивисектора со свистом остановилось в груди. Его пальцы судорожно вцепились в край дубового стола. — Это... это невозможно... — прошептал он побелевшими губами, не в силах оторваться от окуляра. — Кровь состоит из тысяч мельчайших живых зерен! И среди них — темные шестигранные кристаллы, которые испускают внутреннее свечение и заставляют плоть... расти и делиться прямо на стекле! Что это за чудо, ваше величество?! — Это не чудо, Квиберн. Это клеточная биология и радиационная биохимия, — спокойно ответил я, кладя перед ним толстую стопку исписанных мной за две недели листов пергамента. — С сегодняшнего дня ты забываешь бредни Цитадели о четырех телесных соках. Любая живая ткань — человеческая, животная или драконья — состоит из микроскопических автономных единиц — клеток, внутри которых записан наследственный код организма. В верхнем кратере этого острова сейчас растут три живых дракона, которых я вывел из столетнего криптобиоза две недели назад с помощью этого муфельного реактора и направленного выброса жизненной энергии умирающего донора. Квиберн медленно выпрямился. Его глаза блестели так, словно перед ним разверзлись небеса. Он перевел взгляд с микроскопа на кирпичную печь, затем на бронзовый стол с медными шинами и наконец посмотрел на меня с выражением абсолютного, безоговорочного преклонения. — Три живых дракона... — выдохнул он. — И вы... вы смогли измерить и направить силу умирающей плоти по металлу без жреческих заклинаний? — Заклинания — это костыли для дикарей, не знающих законов физики и нейрофизиологии, — отрезал я. — Драконья плазма способна восстанавливать любые повреждения человеческого тела и теоретически остановить старение клеток навсегда. Но у нее есть фатальный изъян: при прямом введении в вены человека она вызывает неуправляемый температурный разгон и убивает носителя за двенадцать часов. Нам нужен биологический и энергетический стабилизатор — предохранитель, который позволит нашему организму усваивать силу драконьей крови без разрушения тканей и мозга. Я подошел к обитому свинцом дубовому ящику у стены, откуда доносилось глухое, прерывистое дыхание и слабый запах жженых благовоний, и положил ладонь на тяжелую железную крышку. — В этом ящике сидит первый ключ к решению проблемы, — продолжил я. — Младший жрец Красного Храма Р'глора из Волантиса. Эти фанатики умеют пропускать через свою нервную систему и кровь огненную энергию, не сгорая заживо, а их высшие иерархи из Асшая живут по нескольку сотен лет, используя рубиновые артефакты на шее. В этой стопке бумаг — базовый курс анатомии нервной системы, антисептики и клеточной теории из моего архива. У тебя есть ровно двадцать четыре часа, чтобы изучить эти конспекты и подготовить инструментарий для трепанации черепа на живом мозге. Квиберн прижал обе ладони к груди и медленно, с достоинством человека, обретающего смысл всей своей жизни, опустился передо мной на одно колено. — Мне не нужно двадцати четырех часов, ваше величество, — твердо произнес бывший мейстер. — Я изучу ваши труды до рассвета. Мои руки и мой разум в вашем полном распоряжении. И клянусь вам: если для разгадки тайны жизни и смерти потребуется препарировать хоть половину жрецов Эссоса и мейстеров Староместа — рука у меня не дрогнет. — Я в этом не сомневаюсь, Квиберн, — я холодно усмехнулся, глядя на склоненную седую голову моего нового главного лаборанта. — Располагайся в смежном отсеке. Завтра в полдень мы вскроем черепную коробку этого раба света и посмотрим под микроскопом, где именно в его мозгу заканчивается религия и начинается чистая биофизика. Я развернулся и пошел к выходу из подземелья. Первая научная группа проекта была укомплектована. Теперь предстояло добыть недостающие элементы уравнения из чужих черепов. ---------- Глава 5. Деградация решетки и полевые испытания I Младшего жреца Волантийского храма звали Бенеро — тезка покойного пентосийского менялы, хотя сам он во время редких приступов прояснения сознания именовал себя исключительно «рабом света». Ему было около тридцати лет. Бритоголовый, жилистый, с выжженными прямо на коже скул и ключиц татуировками в виде языков пламени, в рубцы которых была втерта красная ртутная киноварь. Когда Безупречные извлекли его из обитого свинцом дубового ящика и зафиксировали стальными хомутами на бронзовом секционном столе, жрец не бился в истерике и не молил о пощаде. Он скосил черные, с нездоровым желтоватым белком глаза на открытое жерло муфельной печи, где под слоем серой золы тлели антрацитовые угли, и забормотал гортанную молитву на низком диалекте Волантиса: — Ночь темна и полна ужасов, но огонь очищает грешную плоть... Владыка Света видит твою тень, бледный демон. Пламя уже пробудилось на этой скале, я слышал его клекот сквозь толщу воды и свинца... Я стоял у инструментального столика, натягивая тонкие перчатки из выделанной козьей кожи, предварительно обработанные раствором сулемы и девяностошестиградусным спиртом. Рядом, облаченный в длинный прорезиненный воском кожаный фартук, замер Квиберн. Старый вивисектор сдержал свое слово. За минувшие сутки он не сомкнул глаз ни на минуту: сидя при свете спиртовой калильной лампы, он до последней строчки изучил мои рукописные выкладки по анатомии центральной нервной системы, клеточной теории и антисептике, трижды перерисовал схему проводящих путей головного мозга и еще до рассвета вскрыл одного из умерших в трюме от морской болезни каторжников, чтобы лично убедиться в точности моих чертежей сосудистого сплетения. Сейчас его руки не дрожали — в них была та особая, хищная уверенность мастера, дорвавшегося до инструментария мечты. — Обрати внимание на его зрачки и запах выдыхаемого воздуха, Квиберн, — ровно произнес я, подходя к изголовью бронзового стола и оттягивая большим пальцем нижнее веко зафиксированного жреца. — Горизонтальный нистагм при взгляде на источник света. Слизистая конъюнктивы уплотнена, а изо рта тянет горьким миндалем и жженой корицей. В закрытых школах при храмах Р'глора послушников с детства окуривают дымом специфических смол и заставляют сутками смотреть на открытое пламя без моргания. Это вызывает необратимую перестройку зрительного перекреста и височных долей коры. — В Цитадели полагали, что красные жрецы просто безумцы, отравленные угарным газом и парами серы у своих жаровен, государь, — негромко ответил Квиберн, подавая мне малый трепанационный коловорот с корончатой фрезой из закаленной мирийской стали. — Архимейстер Валгрейв в своем трактате приравнивал их видения к горячечному бреду болотной лихорадки. — Если бы дело ограничивалось угарным газом, Валгрейв смог бы объяснить, каким образом эти безумцы воспламеняют стальные клинки собственной венозной кровью без использования греческого огня или нефти, — возразил я, набирая в стеклянный шприц густой спиртовой экстракт макового молока, смешанный с вытяжкой из дорнийского корня онемения. — Нам нужна трепанация теменной области при полном сохранении сознания и речевой функции объекта. Кость черепа и само вещество мозга лишены болевых рецепторов — боль дает только надкостница и твердая мозговая оболочка. Обкалываем мягкие ткани свода по кругу, снимаем костный лоскут и смотрим на реакцию глубоких структур в момент чтения боевой молитвы. Жрец на столе дернул шеей, когда игла вошла под апоневроз на макушке, но стальной ошейник намертво держал позвоночник. Через пять минут местный анестетик полностью выключил чувствительность скальпа. — Р'глор примет мой пепел и обратит ваши кости в головни! — хрипло выкрикнул Бенеро, уставившись немигающим взглядом в закопченный свод подземелья, пока скальпель в руке Квиберна точным полукругом отслаивал кожу и надкостницу, не пролив ни одной лишней капли крови благодаря наложенным кровоостанавливающим зажимам. — Верховный жрец Бенерро в Волантисе уже видел в священном огне три золотые искры над черными водами Ступеней! За мной придут огненные длани храма! — Верховный жрец видел лишь общее возмущение геомагнитного и биоэнергетического фона после запуска моего реактора, но без пеленгации он будет искать этот кусок базальта среди тысячи островов архипелага до второго пришествия Долгой Ночи, — буднично заметил я, устанавливая зубчатую коронку коловорота на обнаженную теменную кость. — Квиберн, подавай охлажденный солевой раствор из резиновой груши прямо на линию распила. Нам нельзя перегреть кору трением металла. В подвале стоял лишь сухой, ритмичный скрежет стальной фрезы по кости да тихое шипение промывной жидкости. Спустя двенадцать минут аккуратной нейрохирургической работы круглый костный диск лег в серебряный лоток со спиртом. Я крестообразно рассек твердую мозговую оболочку, развел ее края шелковыми держалками — и перед нами открылась живая, мерно пульсирующая в такт сердцебиению поверхность больших полушарий, оплетенная густой сетью темно-багровых пиальных сосудов. Я придвинул к изголовью стола собранный накануне прибор — гальванический регистратор потенциалов. За неимением полноценного осциллографа я использовал две тончайшие платиновые иглы-электроды в стеклянной изоляции, соединенные серебряными проводниками с влажной камерой, где на золотых крючках висел свежепрепарированный седалищный нерв с икроножной мышцей крупной морской жабы, а параллельно в цепь был включен вакуумный электроскоп с сусальным золотом. — Приступаем к функциональной пробе, — я жестом велел Квиберну поднести к лицу жреца малую медную жаровню с раскаленными углями и плеснул на них ложку чистого этилового эфира. Столб яркого, почти бесцветного пламени взметнулся к потолку, обдав лицо пленника сухим жаром. — Смотри в огонь, Бенеро, — приказал я, одновременно делая неглубокий надрез ланцетом на его левом предплечье, откуда в подставленную фарфоровую чашку закапала темная венозная кровь. — Покажи мне силу своего бога. Прочти формулу воспламенения крови. Если сумеешь зажечь чашку без кремня и трута — я отправлю тебя обратно в Волантис на первом же купеческом судне. Фанатик судорожно втянул ноздрями воздух, пахнущий эфиром и озоном. Его зрачки расширились во всю радужку, отражая пляшущие языки пламени. Губы зашевелились с пулеметной скоростью, выбрасывая гортанные, шипящие валирийские слоги древнего заговора. В этот момент я по миллиметру ввел платиновые иглы через межполушарную щель на глубину трех сантиметров, подводя неизолированные кончики электродов прямо к проекции эпиталамуса и шишковидной железы — эпифиза. Эффект оказался мгновенным и взрывным. Икроножная мышца жабы в стеклянной колбе сократилась с такой чудовищной силой, что порвала сухожилие и сорвалась с золотого крючка, а лепестки электроскопа разлетелись в стороны до упора в стенки колбы, пробив воздушный зазор сухой синей искрой. Одновременно с этим в глубине трепанационного окна, прямо между платиновыми электродами, возникло отчетливое темно-рубиновое свечение, а венозная кровь жреца в фарфоровой чашке на краю стола вдруг зашипела, покрылась мелкой пеной и с глухим хлопком вспыхнула густым багровым пламенем, словно в нее бросили кусок металлического калия! [Фиксация аномалии: при визуальном контакте с открытым огнем и речевой ритмической стимуляции электрический потенциал в области эпифиза объекта возрастает в 48 раз относительно базовой линии Homo sapiens. Зафиксирован высокочастотный полевой импульс, вызывающий мгновенный радиолиз плазмы крови с выделением свободных пероксидных радикалов и самовоспламенением липидов на воздухе.] — Семь преисподних... — прошептал потрясенный Квиберн, наклоняясь над вскрытым черепом с большой двояковыпуклой лупой в руке. — Ваше величество, взгляните на глубину борозды! Сама шишковидная железа светится изнутри, как раскаленный уголь в кузнечном горне, а кровь в венах Галена кипит пузырьками газа! — И при этом сам мозг начинает стремительно разрушаться от перегрева, — холодно констатировал я, глядя на то, как по коре вокруг электродов расползаются точечные кровоизлияния, а изо рта замолчавшего жреца пошла розовая пена судорожного припадка. — Прекращай подачу огня. Пережимай обе сонные артерии и извлекай весь комплекс промежуточного мозга целиком, пока ткани не сварились в собственном соку. Нам нужна гистология его эпифиза. Двадцать минут спустя, когда тело волантийского фанатика уже отправилось в кислотный чан для утилизации органики, я сидел за латунным тубусом микроскопа, разглядывая тончайший микротомный срез его шишковидной железы, просветленный ксилолом и зажатый между двумя пластинами мирийского хрусталя. Вся мистика Красного Храма рассыпалась на простые неорганические соединения. В обычном человеческом мозге к тридцати годам в ткани эпифиза откладываются микроскопические слоистые тельца — «мозговой песок», состоящий из безвредного фосфата и карбоната кальция. Но у жреца Р'глора вместо кальциевых конкреций вся паренхима железы между нейронами и глиальными клетками была густо нашпигована правильными шестигранными микрокристаллами насыщенного кроваво-красного цвета. Оксид алюминия с изоморфной примесью трехвалентного хрома и титана. Натуральный корунд. Рубин, выращенный внутри живой нервной ткани. — Вот как они это делают, — медленно произнес я, уступая место у окуляра Квиберну. — Тот священный дым, которым послушников окуривают в храмах Волантиса и Асшая с семилетнего возраста, содержит летучие хелатные соединения алюминия, хрома и тончайшую пыль вулканического обсидиана. Проходя через обонятельные луковицы напрямую в мозг, эти соли годами кристаллизуются вокруг пинеалоцитов. В итоге шишковидная железа жреца превращается в биологический пьезоэлектрический резонатор. Квиберн смотрел в окуляр, затаив дыхание, а затем поднял на меня взгляд, полный лихорадочного восторга первооткрывателя. — Кристалл в мозгу улавливает то самое внешнее поле, о котором вы говорили вчера, государь? — Именно. Драконы и геотермальные разломы планеты генерируют плотное торсионное или, по-местному, магическое поле. Обычный человек для него прозрачен — у него нет приемника. А корундовая решетка в эпифизе жреца входит в резонанс с этим полем при взгляде на пламя и преобразует его в мощный электромагнитный импульс, который меняет валентность железа в гемоглобине и насыщает кровь активным кислородом, — я подошел к грифельной доске и быстро начертил схему контура. — Но у внутримозговой кристаллизации есть фатальный порок: кристаллы растут хаотично, сдавливают сосуды, вызывают эпилепсию и сжигают мозг носителя к тридцати пяти — сорока годам. Бенеро оставалось жить от силы года два до полного слабоумия или инсульта. Я взял со стола бархатный лоток, где лежали три некрупных ювелирных рубина по три-четыре карата каждый, изъятые из перстней покойного менялы и казны Иллирио. — Высшие жрецы Асшая поняли эту проблему давным-давно, — продолжил я, взвешивая на ладони граненый красный камень. — Вместо того чтобы выращивать кристаллы внутри собственного мозга, они вынесли резонатор наружу — в виде крупного рубина в золотой или платиновой оправе, который плотно прилегает к коже над яремной выемкой и сонными артериями. Внешний кристалл берет всю полевую и термическую нагрузку на себя, модулируя кровь и нервные стволы блуждающего нерва без разрушения серого вещества мозга. Квиберн мгновенно ухватил суть инженерного решения: — И если мы замкнем такой внешний рубиновый резонатор на человека, которому введена разбавленная плазма вашего дракона... — То кристалл должен сработать как демпфер и частотный фильтр, гасящий температурный разгон и саркоматозный рост клеток, который убил нашего первого подопытного старика, — кивнул я. — По крайней мере, в теории. Проверим это на практике. Отбери троих самых физически крепких пиратов из тирошийской партии. Сегодня ночью мы проведем тройную имплантацию с разными дозировками плазмы Дрогона и посмотрим на ресурс обычных ювелирных корундов. К исходу двадцать вторых суток нашего пребывания на Малом Тироше результаты стендовых испытаний на живом материале дали мне две новости: одну блестящую с точки зрения прикладного военного дела, и одну скверную — для моего личного проекта абсолютного бессмертия. Мы стояли с Квиберном перед решеткой изолированного каменного мешка в дальнем крыле подземелья. Внутри на цепи сидел Подопытный №3 — бывший баковый загребной с тирошийской пиратской галеры, тридцатилетний детинушка весом под сто килограммов, которому восемь дней назад мы вшили в ткани над грудиной четырехкаратный бирманский рубин в серебряной оправе с платиновыми усиками-электродами, подведенными к сонным артериям, и ввели в вену три миллилитра пятипроцентной буферной плазмы Дрогона. В первые пять суток результат превосходил самые смелые ожидания. Рубиновый резонатор полностью заблокировал фатальный температурный скачок: температура тела каторжника стабилизировалась на отметке в тридцать девять градусов без денатурации белков. Глубокий резаный разрез на бедре, который мы нанесли ему для контроля скорости регенерации, затянулся наглухо за четыре часа без единого шва. Мышечная масса и плотность костной ткани выросли на треть за счет гиперактивации синтеза актина и миозина, болевой порог исчез, а физическая сила возросла настолько, что на четвертый день подопытный голыми руками вырвал из базальтовой стены железное кольцо кандалов толщиной в палец, после чего его пришлось сажать на якорную цепь. Но на седьмые сутки начался отказ аппаратной части. Я посветил направленным лучом масляного фонаря сквозь прутья решетки прямо на грудь сидящего пирата. Вживленный в кожу над яремной впадиной рубин, который первые пять дней светился ровным, чистым малиновым светом, теперь помутнел, покрылся густой сеткой белесых внутренних трещин и приобрел грязно-бурый оттенок запекшейся крови. Сам Подопытный №3 тяжело, со свистом дышал, сжимая голову обеими руками. Под его кожей на шее и груди проступили черные, вздувшиеся жгуты склерозированных вен, а глаза налились кровью — по мере того как разрушалась кристаллическая решетка камня, сдерживаемая им ярость драконьей плазмы начинала выжигать его организм изнутри. [Отчет по серии опытов №09-С: Природный ювелирный корунд массой 4 карата не выдерживает плотности потока энергии при стабилизации нативной плазмы Объекта №1. Время полной деградации кристаллической решетки (накопление дислокаций и термическое растрескивание) — 160–180 часов. После разрушения кристалла у носителя развивается необратимый гиперметаболический криз и тотальный некроз миокарда в течение 48 часов. Вывод: использование обычных рубинов для долгосрочной модификации оператора категорически недопустимо.] — У Подопытного №1 с двухкаратным камнем кристалл рассыпался в крошку вчера вечером, государь, — тихо доложил Квиберн, сверяясь с записями на вощеной дощечке. — Смерть наступила через шесть часов от разрыва аорты и кровоизлияния в мозг. У второго и третьего остаточный ресурс камней — не более двух-трех суток. Обычные рубины из копей Эссоса слишком малы и содержат слишком много микропримесей кремния и железа. Поток жизненной силы дракона просто перемалывает их внутреннюю структуру в пыль за одну седмицу. — Закон сохранения энергии не обманешь дешевой бижутерией, Квиберн, — без малейшего разочарования в голосе констатировал я. Отрицательный результат в науке — это просто отсечение тупиковой ветви и уточнение технического задания. — Чтобы удерживать клеточный реактор драконьей крови в стабильном состоянии десятилетиями и веками, нам нужен не ювелирный камушек из перстня менялы. Нам нужен монокристалл особого, древнего синтеза из Асшая весом не менее тридцати-сорока карат, лишенный дефектов решетки, — вроде того, что носит на шее красная жрица Станниса Баратеона на Драконьем Камне. Либо второй, противоположный по знаку биологический контур — криогенный замедлитель метаболизма, который погасит избыточный жар плазмы изнутри самой клетки. Я посмотрел на скалящего зубы полубезумного гиганта на якорной цепи в камере. — Впрочем, даже восьмидневный ресурс превращает этот дефектный прототип в первоклассное тактическое оружие одноразового применения, — заметил я. — За сутки до боевой операции мы вживляем списанным смертникам дешевые трехкаратные камни, вводим ударную дозу сырой плазмы Дрогона и получаем штурмовую группу живых таранов, которых не берут ни стрелы, ни сталь, пока не выгорит кристалл. А после боя они сами утилизируются по таймеру без всяких затрат на охрану и содержание. Квиберн понимающе склонил голову, и в его глазах мелькнул холодный блеск вивисектора-практика: — А для вас и принцессы Дейенерис, ваше величество? — А для нас с сестрой мы используем сухую схему без инъекций драконьей крови в вены, — я коснулся своей шеи, где поверх воротника черной куртки лежал тонкий разомкнутый обруч-гривна из кованого серебра, в центр которого над яремной впадиной был вправлен плоский пятикаратный рубин, легированный в муфельной печи всего одной каплей моей собственной крови. — Без внутреннего введения плазмы Дрогона нагрузка на кристалл ниже в сто раз. Такой внешний резонатор не изнашивается, но работает как идеальный двусторонний усилитель нейронной связи с молодыми драконами и ускоряет нашу собственную клеточную регенерацию примерно на пятнадцать процентов за счет фонового поля. Для текущего этапа этого более чем достаточно. Я повернулся к выходу из каземата: — Подготовь Подопытных №2 и №3 к транспортировке в железных клетках и введи им снотворный отвар мака, чтобы не буянили раньше времени. Сегодня к полуночи мимо северной гряды архипелага должен пройти наш транспорт из Волантиса с грузом ртути, серы и четырьмя десятками выкупленных кузнецов. И судя по тому, что утром дозорные на скале видели на горизонте паруса трех неизвестных галер, у нас сегодня ночью намечаются первые морские учения с реальной стрельбой. ---------- Глава 6. Деградация решетки и полевые испытания II Двадцать пятая ночь с момента нашего прибытия на остров выдалась безлунной, душной, с низкой рваной облачностью и теплым юго-западным ветром со стороны Спорных Земель. Мы вышли из потайного фьорда Малого Тироша за два часа до полуночи на быстроходной двухмачтовой шебеке «Черный Стриж» — легком абордажном судне Иллирио на двадцати парах весел с косым латинским вооружением, способном идти круто к ветру и развивать до одиннадцати узлов на тихой воде. Никаких полетов в небе на спинах гигантских ящеров — до этой красивой картинки из древних хроник оставалось еще минимум полтора-два года непрерывного откорма и роста костяка. Реальность двадцать пятого дня была куда прозаичнее и жестче. Я стоял на полубаке «Черного Стрижа» в плотном кожаном панцире, усиленном с внутренней стороны тонкими пластинами волантийской пружинной стали. Рубиновая гривна на моей шее слабо теплилась под воротником, передавая в затылочную кору четкие, пульсирующие сигналы от трех живых источников тепла. Прямо передо мной, у фальшборта носовой площадки, на специально сколоченных деревянных насестах, обитых грубой пенькой, сидели трое трехнедельных драконов. Дрогон за двадцать пять дней вымахал до размеров взрослого степного волка — четырнадцать килограммов сухой, жилистой массы, полтора метра от кончика черного рогового носа до хвоста и почти два метра размаха кожистых крыльев. Рейгаль и Визерион весили по девять килограммов каждый, напоминая двух поджарых крылатых гончих. На груди и шеях всех троих были закреплены легкие нагрудники из проклепанной буйволиной кожи, чтобы случайная шальная стрела или осколок дерева не пробили еще не полностью отвердевшую молодую чешую на зобу, а к задним лапам были пристегнуты двадцатифутовые стальные тросики из тонкой крученой проволоки, закрепленные за кнехты палубы — страховка на случай, если в горячке боя молодые хищники увлекутся погоней над открытым морем и потеряют ориентировку в темноте. Рядом со мной, опираясь рукой о поручень борта, стояла Дейенерис в таком же черном кожаном доспехе, с легким мирийским самострелом за спиной и ультразвуковым свистком на серебряной цепочке у губ. На ее шее тускло поблескивал точно такой же рубиновый обруч-резонатор. Позади нас на шкафуте в идеальном безмолвии застыли тридцать Безупречных в бронзовых шлемах и двадцать лучших арбалетчиков капитана Орро, а у грот-мачты под брезентом стояла большая железная клетка, откуда доносилось тяжелое, хриплое сопение двух накачанных стимуляторами Подопытных — №2 и №3. В двух милях прямо по курсу во тьме пролива вспыхнули первые багровые точки факелов. Я поднял к глазам длинную светосильную зрительную трубу с просветленными линзами из пентосийского флинтгласа. Картина в перекрестье оптики проступила с кристаллической четкостью. Наш тяжелый пузатый когг «Медный Рог», груженный под завязку волантийской серой, слитками железа и четырьмя десятками ремесленников в трюме, стоял со спущенными парусами, зажатый с двух бортов двумя длинными пиратскими галерами с расписными носовыми таранами в виде оскаленных морских змеев. Банда Одноглазого Крэга — одного из мелких корсарских баронов Ступеней, промышлявших грабежом одиночных купцов между Миром и Тирошем. Абордажные мостики уже были переброшены на борт когга. Двадцать Безупречных из команды сопровождения транспорта грамотно отступили к кормовой надстройке, перегородив узкий трап щитами и короткими копьями, и методично насаживали на сталь наседавших пиратов, не давая им вскрыть грузовые люки, пока остальные полторы сотни корсаров с гиканьем и свистом рубили ванты и тащили на свои галеры бочки с палубы. — На двух галерах в сумме около ста восьмидесяти человек, — негромко произнес я, складывая трубу и поворачиваясь к капитану Орро и Дейенерис. — Половина уже перебралась на палубу нашего когга, остальные держат весла и абордажные крючья. Подходим с кормы под прикрытием ветра без единого огня. На палубе «Черного Стрижа» у обоих бортов стояли четыре переделанные по моим чертежам легкие торсионные катапульты-онагры с ложками под калиброванные сферические снаряды, а вокруг них в ящиках с мокрым песком лежали три десятка тонкостенных глиняных кувшинов. Я не стал изобретать пороховые пушки на первой неделе — для отливки надежных бронзовых стволов требовалось время и металлургическая база, которую мы только везли в трюме этого самого когга. Но для деревянного флота эпохи весел и паруса химия была куда страшнее чугунных ядер. Половина глиняных кувшинов была заполнена «Смесью А» — густым желеобразным напалмом из сырой вакуумной нефти, канифоли, животного жира и стружки белого фосфора, полученного Квиберном путем прокаливания костной золы с углем и песком в нашей муфельной печи. Такой состав самовоспламенялся на воздухе при расколе кувшина, прилипал к мокрому дереву и человеческой коже и не тушился водой. Вторая половина кувшинов — с белой полосой на боку — содержала «Смесь Б»: концентрированную дымящую азотную кислоту и треххлористый фосфор в сочетании с масляным экстрактом жгучего кайенского перца и белладонны. При ударе снаряд давал плотное, тяжелое облако едкого кислотно-слезоточивого тумана, выжигающего роговицу глаз и слизистую бронхов за три вдоха, но оставляющего корабль целым. — Правую галеру Крэга сжигаем до ватерлинии «Смесью А», — четко распределил я цели. — Левую галеру берем целой для нашего флота — по ней работаем исключительно газовыми кувшинами «Смеси Б». Как только газовое облако накроет их палубу и весла, идем на сближение, выпускаем из клетки обоих мутантов Квиберна для зачистки верхней палубы, а мы с Дени и драконами с носовой площадки выжигаем штурмовую группу пиратов, застрявшую на шкафуте нашего когга. Своих Безупречных на корме не задеть. Всем надеть защитные маски! Матросы, арбалетчики и мы с Дейенерис быстро натянули на лица плотные многослойные повязки из валяной шерсти, пропитанные раствором питьевой соды и тиосульфата натрия для нейтрализации кислых паров, а на глаза опустили плотно прилегающие кожаные полумаски со стеклянными окулярами, промазанные по контуру густым бараньим жиром. «Черный Стриж» шел в полной темноте, бесшумно разрезая черную воду узким форштевнем. Весла, обмотанные в уключинах просаленной кожи, опускались в воду почти без всплеска. Пираты, увлеченные грабежом и штурмом кормовой рубки «Медного Рога» при свете чадящих смоляных факелов, заметили нашу низкую черную тень только тогда, когда дистанция сократилась до восьмидесяти шагов — прицельной дальности торсионных метателей. На юте правой пиратской галеры вахтенный заорал благим матом, указывая саблей в темноту за кормой: — Парус! Военная шебека с юга! Руби концы! Было поздно. — Батарея — пли! — скомандовал я. Четыре натянутых до предела сухожильных жгута рявкнули одновременно. В ночное небо с глухим свистом ушли четыре глиняных кувшина — два к правой галере, два к левой. Через пятнадцать секунд расчеты перезарядили ложки и дали второй залп. На палубе правой галеры раздался звон разбитой керамики — и в ту же секунду при контакте белого фосфора с кислородом воздуха над судном распустились четыре ослепительно-белых огненных цветка, разбрызгивая во все стороны пылающий студень. Липкая горящая масса залила грот-мачту, прожгла парусное полотно, стекла сквозь решетки в гребной ярус и облепила десяток матросов на юте. Люди, превратившиеся в живые факелы, с дикими нечеловеческими воплями прыгали за борт в черную воду, но белый фосфор и нефтяное желе продолжали гореть даже на поверхности моря, пока человек всплывал вдохнуть. Через тридцать секунд вся правая галера от бака до кормы полыхала ревущим бело-багровым костром, из которого не было спасения. А на левой галере, куда легли четыре кувшина с белой маркировкой, не было огня. Там с сухим шипением взметнулись густые, тяжелые клубы буро-белого тумана — смесь паров азотной кислоты, хлороводорода и распыленного капсаицина. Подгоняемое легким ветром, ядовитое облако плотным одеялом накрыло всю палубу и скамьи гребцов. Крики команд мгновенно захлебнулись в жутком, надрывном кашле восьмидесяти глоток. Весла с грохотом посыпались в воду. Ослепленные корсары, раздирая ногтями собственные лица и заливаясь кровавой рвотой от химического ожога гортани, метались по палубе в слепой панике, натыкаясь на борта и падая друг на друга. «Черный Стриж» на полном ходу с глухим треском притерся левым бортом к корме ослепленной пиратской галеры, одновременно упираясь носовым бушпритом прямо в высокий фальшборт захваченного когга «Медный Рог». На палубе когга сотня пиратов во главе с самим Одноглазым Крэгом — огромным бородатым детиной в трофейной мирийской кирасе и с двуручным топором в руках — в ужасе обернулась на горящий справа корабль и клубы белого ядовитого тумана слева. — Клетку — открыть! — крикнул я сквозь защитную маску. Капитан Орро ударом лома сбил засов с железной клетки у грот-мачты и длинным багром распахнул дверцу прямо в сторону переброшенного на левую пиратскую галеру широкого штурмового трапа. Из клетки с глухим, звериным рыком вырвались две полуголые человеческие фигуры с вздувшимися под кожей черными венами и тускло горящими в груди треснувшими рубинами. Подопытные №2 и №3, чья нервная система сейчас сгорала в последнем пиковом выбросе драконьего метаболизма, вооруженные лишь тяжелыми двуручными булавами в два прыжка преодолели трап и врезались в толпу кашляющих, полуослепших пиратов на палубе галеры. Это было не фехтование — это была работа парового молота на бойне. Один из пиратских десятников на баке, успевший прикрыть лицо мокрой тряпкой, вскинул тяжелый арбалет и в упор, с пяти шагов, всадил стальной граненый болт прямо в центр груди Подопытному №3, а второй корсар рубанул его саблей поперек живота. Мутант даже не замедлил шага. Пробитое легкое и рассеченные мышцы пресса при полном отсутствии болевого шока и втрое ускоренном кровообращении не значили для него ничего: небрежным взмахом окованной свинцом дубины он снес голову арбалетчику вместе с железным шлемом, а левой рукой перехватил саблю второго пирата прямо за голое лезвие и одним рывком сломал ему шейные позвонки, продолжая методично крушить черепа вдоль борта. Следом за двумя живыми таранами на палубу галеры с короткими копьями наперевес хлынул строй Безупречных, добивая тех, кто лежал на досках. Тем временем на палубе нашего когга Одноглазый Крэг, видя, что его корабли гибнут, с яростным ревом развернул шесть десятков своих головорезов к носу нашего «Черного Стрижа», рассчитывая смести абордажную команду и захватить нашу шебеку: — На абордаж, псы! Руби черных! Они бежали к нам по узкому шкафуту когга, размахивая кривыми тесаками и топорами — плотная, сбившаяся в кучу масса тел в пропитанных потом, жиром и смолой кожаных куртках. Дистанция — пятнадцать шагов. Я положил ладонь в кожаной краге на горячий роговой гребень четырнадцатикилограммового Дрогона, сидевшего на носовом брусе передо мной, и мысленно, через рубиновый резонатор на шее, сбросил ему команду на полное опорожнение огненных мешков. Рядом Дейенерис синхронно ударила по ультразвуковому свистку, указывая хлыстом в центр бегущей толпы. — Дракарис! Три молодых дракона одновременно расправили крылья на носу шебеки, вытянули шеи с высокой фальшбортовой площадки и выдохнули. За двадцать пять дней на фосфорно-серном рационе их огненный аппарат изменился качественно. Из трех клыкастых пастей с ревом паяльных форсунок ударили три тугие, переплетающиеся струи бело-желтого и алого пламени длиной в двадцать пять футов, насыщенные клейким горящим секретом. Огненный смерч ударил точно в грудь бегущей в первом ряду шеренге Одноглазого Крэга в узком проходе между грузовым люком и бортом. Мирийская стальная кираса на груди пиратского главаря раскалилась до вишневого свечения за две секунды, сварив его заживо внутри собственного доспеха. Идущие за ним два десятка мародеров вспыхнули как промасленная пакля — горящий жировой аэрозоль драконьей слюны забивал легкие при первом же вдохе, выжигая трахею изнутри. Дрогон с пронзительным хищным клекотом сорвался с носового бруса и на всю длину двадцатифутового стального поводка прыгнул прямо на груду горящих тел на палубе когга, разрывая когтями и клыками горло пытавшемуся отползти пиратскому боцману и обдавая задние ряды короткими плевками жидкого огня. Это стало последней каплей для психики средневековых головорезов. Увидев перед собой в свете пламени живых крылатых чудовищ из древних легенд, сжигающих людей в латах за один вздох, и двух безмолвных всадников с серебряными волосами на носу черного корабля, уцелевшие три десятка пиратов на палубе когга с дикими воплями побросали сабли и топоры на доски и рухнули на колени, прижимая лбы к палубе. — Драконы! Настоящие драконы! Пощадите! Кровь Валирии! Я дал один длинный сигнал свистком, подтягивая за стальной трос тяжело дышащего, измазанного чужой кровью и сажей Дрогона обратно на носовую присаду, и бросил ему из кожаного ведра большой кусок сырой баранины со льдом, чтобы охладить перегретую гортань хищника. Дейенерис спокойно усадила на насесты кашляющих дымом Рейгаля и Визериона. Бой от первого залпа катапульт до полной сдачи противника занял ровно четыре минуты. На захваченной левой галере в этот момент с глухим стуком рухнул на доски Подопытный №3 — пробитый арбалетным болтом и тремя сабельными ударами организм окончательно исчерпал ресурс лопнувшего в груди рубина, и его сердце остановилось от перегрузки. Второго мутанта, застывшего посреди залитой кровью палубы в кататоническом ступоре, Безупречные спокойно взяли на цепь и увели обратно в клетку — его хватит еще на сутки лабораторных замеров у Квиберна. Я снял защитную маску с лица, вдохнул свежий ночной воздух, пахнущий морем и гарью догорающего в стороне пиратского остова, и перешагнул через борт на палубу спасенного «Медного Рога». Двадцать Безупречных из охраны когга синхронно опустились на одно колено. Ни один из них не был убит — лишь у троих были легкие резаные раны на предплечьях, которые уже обрабатывал чистым медицинским спиртом корабельный фельдшер. Из открытого трюмного люка осторожно выглядывали бледные лица выкупленных в Волантисе кузнецов и литейщиков. — Потери среди груза и мастеров? — коротко спросил я у сотника охраны. — Груз цел до последнего фунта серы, государь. Из мастеров никто не пострадал, — отчеканил Безупречный. Я перевел взгляд на тридцать пять стоявших на коленях пиратов на палубе когга и еще около сорока полуослепших от кислотного тумана гребцов и матросов, которых мои люди сейчас сгоняли в кучу на баке захваченной галеры. — Оружие собрать. Раненых в живот и грудь — добить и за борт, — буднично распорядился я, проходя вдоль ряда дрожащих корсаров. — Остальных промыть морской водой с содой, сковать попарно и в трюм. Четыре десятка пойдут на весла новой галеры под присмотром надсмотрщиков Орро, три десятка — в каземат к мейстеру Квиберну для следующей серии опытов с кристаллической решеткой. В каюте покойного Крэга изъять все лоции, судовой журнал и наличную казну. Затем я принял из рук подошедшего капитана Орро кожаную папку с картами, найденную в каюте убитого Одноглазого Крэга, и пачку писем с печатями тирошийской портовой таможни, которые пираты сняли с захваченного ими два дня назад курьерского баркаса из Вестероса. Я сломал печать на верхнем курьерском пакете, адресованном торговому консулу Королевской Гавани в Тироше, и быстро пробежал глазами по строчкам при свете факела. А вот и первый настоящий гром с западного берега. «...Извещаю вас, что торги по ланнистерскому золоту и закупкам продовольствия в Речных Землях немедленно приостанавливаются. Четыре дня назад на Королевском тракте в гостинице на Перекрестке леди Кейтилин Старк силой оружия захватила в плен сына лорда Тайвина — Тириона Ланнистера, обвинив его в покушении на убийство ее сына в Винтерфелле. Лорд Тайвин объявил общий сбор знамен в Утесе Кастерли и закрыл границы Запада. Столица на осадном положении, со дня на день ждут начала открытой войны между Домом Льва и Домом Волка...» Я аккуратно сложил перехваченную депешу и спрятал ее во внутренний карман кожаного панциря. Двадцать пятый день. Кейтилин Старк только что арестовала Беса в гостинице на Перекрестке. Первый костяк домино в Семи Королевствах официально упал, запустив необратимую цепную реакцию Войны Пяти Королей. А у меня на закрытом вулканическом острове теперь было сорок лучших кузнецов и литейщиков Волантиса для постройки первой батареи бронзовых бомбард и многоствольных скорострельных скорпионов, три растущих не по дням, а по часам дракона, лаборатория гениального вивисектора и четкое понимание того, где искать следующий элемент для совершенной формулы бессмертия. — Отводим призы в бухту Малого Тироша, — скомандовал я капитану Орро. — С завтрашнего утра кузнецы закладывают литейный цех у геотермального разлома. У нас есть ровно два месяца, чтобы вооружить собственный флот и подготовить экспедиционный корпус, прежде чем мы начнем скупать обломки Вестероса по цене металлолома. ---------- Глава 7. Металлургия террора и холодный буфер I Сорок волантийских ремесленников, снятых нами с борта отбитого у корсаров «Медного Рога», не увидели ни единого клочка внутренней кальдеры острова. Законы информационной гигиены на режимных объектах писались кровью задолго до моего рождения в двадцать первом веке: специалист должен знать ровно тот участок чертежа, который обрабатывает его резец. Еще до рассвета двадцать шестого дня Безупречные с завязанными глазами провели кузнецов, литейщиков и плотников по закрытой каменной потерне в северный каземат береговой батареи, вырубленный в толще прибрежного утеса в трехстах шагах от главного кратера. Там, над самым обрывом, где шум прибоя заглушал удары молотов, за пять суток вырос изолированный оружейный цех. Я стоял на верхнем чугунном настиле литейной ямы, наблюдая, как старший мастер из Волантиса — коренастый старик с обожженными до черноты предплечьями по имени Моро — командует разливкой раскаленной бронзы из двухсотпудового тигля в вертикальную глиняную опоку, укрепленную железными обручами. В средневековом мире пушки не существовали не потому, что местные металлурги не умели лить бронзу, — они отливали гигантские колокола для септ и трехметровые статуи архонтов в Вольных Городах с превосходным качеством шва. Огнестрельной артиллерии здесь не было по двум причинам: монополия Гильдии Алхимиков, превратившей зажигательные смеси в закрытый мистический культ, и полное незнание технологии зернения черного пороха. Обычная пороховая мякоть — механическая смесь молотой калиевой селитры, серы и древесного угля, которую изредка пытались смешивать восточные пироманты из Асшая и И-Ти, — обладала отвратительной баллистикой. В бочках при морской перевозке тяжелая селитра быстро оседала на дно, а легкий уголь всплывал наверх; смесь отсыревала от малейшего тумана, а при поджиге в закрытой трубе либо горела медленно, как факел, либо детонировала вся разом из-за неравномерной плотности, разрывая ствол на куски. Решение этой проблемы заняло у меня один вечер и потребовало трех простых технологических операций, известных любому военному химику. В соседнем каменном отсеке четверо глухонемых рабов вращали деревянные барабаны, перемалывая вываренную до кристаллической чистоты селитру, волантийскую серу и уголь из ольховых ветвей в строгой пропорции семьдесят пять к десяти и пятнадцати. Затем черную пудру увлажняли пятидесятиградусным водно-спиртовым раствором с добавлением одного процента гуммиарабика, прессовали под винтовым дубовым жомом в плотные лепешки толщиной в палец, сушили в теплом воздухе геотермального воздуховода и дробили деревянными колотушками, просеивая через систему медных сит с разным размером ячейки. На выходе получались твердые, блестящие как антрацит гранулы одинакового калибра — от мелкого макового зерна до крупного гороха. Такой гранулированный порох не расслаивался от тряски в трюме, почти не впитывал влагу благодаря тончайшей клеевой пленке на поверхности каждого зерна, а главное — воспламенялся одновременно по всему объему заряда за счет зазоров между гранулами, выдавая стабильное, математически предсказуемое давление пороховых газов. — Охлаждение формы — шестнадцать часов на воздухе без полива водой, мастер Моро, — произнес я, спускаясь по железному трапу к литейной яме, от которой пыхало сухим жаром остывающего металла. — Мне нужна мелкозернистая структура оловянистой бронзы без внутренних раковин. Как только снимете глиняную рубашку — ствол сразу на горизонтальный сверлильный станок для расточки канала в калибр шесть дюймов. Старый волантиец вытер пот со лба кожаным фартуком и почтительно поклонился, косясь на чертеж, приколотый железными шпильками к деревянному щиту у стены. На пергаменте в трех проекциях с проставленными допусками была изображена короткоствольная корабельная гаубица-единорог с конической зарядной каморой длиной в шесть калибров и цапфами для установки на поворотный вертлюжный лафет. — Сделаем в лучшем виде, ваша светлость, — басовито ответил литейщик, даже не догадываясь, кто именно стоит перед ним в простом промасленном кожаном колете и с серебряно-рубиновой гривной под глухим воротом. Для рабочих цеха я был просто «светлейшим архонтом», главой закрытой торговой компании. — Бронза с добавлением восьми долей олова и одной доли вашего белого фосфористого камня льется как жидкое масло, ни одного пузыря в приливе. Только позвольте спросить, господин... Зачем этой трубе такие толстые стенки у глухого дна и косое запальное отверстие сверху? Если это осадный сифон для метания горящей нефти, то где же насосный поршень? — Поршнем в этой трубе будет работать расширяющийся газ, Моро, — сухо ответил я, не вдаваясь в физику процесса. — Твое дело — выдержать толщину стенок казенной части ровно в четыре с половиной дюйма и отшлифовать внутренний канал до зеркального блеска. За каждый ствол, который пройдет испытание двойным зарядом без трещин и раздутия, твоя артель получит пятьдесят золотых монет сверх уговорной платы. За брак, приведший к разрыву металла на полигоне, — виселица. Условия справедливые? — Более чем, ваша светлость! — старик хищно усмехнулся в седую бороду; пятидесяти золотых хватало, чтобы купить каменный дом с виноградником в предместьях Волантиса. — К концу луны у вас будет восемь таких бронзовых труб на дубовых станках и три сотни чугунных пустотелых шаров с резьбовыми втулками, как на втором листе. Я кивнул и перешел в соседний слесарный зал, где две дюжины кузнецов и оружейников собирали более привычное, но радикально модернизированное оружие — многозарядные станковые полиболы для палубной обороны и тяжелые пехотные арбалеты со стальными дугами из волантийской рессорной стали. Вместо капризных жильных жгутов, которые теряли упругость в сыром морском климате за два дня плавания, на станковых скорпионах устанавливались упругие пакеты из четырех кованых листов фосфористой бронзы и закаленной стали по принципу автомобильной рессоры, а сверху крепился деревянный гравитационный магазин на двенадцать окованных железом болтов. Вращая одну рукоять с цепной передачей, расчет из двух человек взводил тетиву, досылал болт из верхнего короба и спускал шептало со скорострельностью десять выстрелов в минуту на прицельную дальность до трехсот шагов. Четыре такие спаренные установки на баке и юте каждой из наших двух галер превращали любую попытку вражеского абордажа в методичный расстрел живой мишени на подходе. Убедившись, что производство вошло в проектный ритм, я покинул оружейный каземат через двойной шлюз с охраной из Безупречных и пошел вниз — в тишину подземной лаборатории Квиберна, где решалась куда более сложная задача, чем отливка бронзовых труб. В малом секционном отсеке геотермального яруса было необычно холодно. Чтобы изолировать эту камеру от жара вулканической расщелины, рабы заложили смежную стену двойной кладкой из пористого пемзового туфа с прослойкой из сухой морской травы, а вдоль каменных стен стояли четыре широких деревянных чана, доверху набитых колотым льдом и перемешанных с крупной морской солью и калиевой селитрой. Эндотермическая реакция растворения селитры и соли во льду опускала температуру воздуха в замкнутом помещении до двух градусов выше нуля. От дыхания поднимался густой белый пар. Посреди ледяной камеры на железном столе лежал Подопытный №6 — один из тридцати пиратов банды Одноглазого Крэга, доставленных на остров после ночного боя пять дней назад. В его грудь над рукояткой грудины был вживлен стандартный трехкаратный рубин в серебряной оправе, а в кровеносную систему еще четверо суток назад ввели полную боевую дозу пятипроцентной буферной плазмы Дрогона. В первой серии опытов при таких параметрах камень к пятому дню уже мутнел и покрывался густой сетью внутренних трещин, а сам носитель превращался в пышущего жаром, захлебывающегося собственной пеной берсерка с пульсом за сто восемьдесят ударов. Но сейчас картина была совершенно иной. Подопытный №6 лежал абсолютно неподвижно с открытыми глазами. Его кожа имела мертвенно-бледный, почти восковой оттенок с легкой синевой на губах и ногтевых ложах. Грудная клетка поднималась в поверхностном вдохе всего три раза в минуту. И при этом вживленный в его грудь трехкаратный рубин светился ровным, спокойным темно-малиновым светом — без единого помутнения, без единой микротрещины в кристаллической решетке! Квиберн, одетый в теплый стеганый камзол поверх кожаного фартука, стоял у стола со стеклянным спиртовым термометром и серебряными карманными часами с секундной стрелкой, которые мы изъяли из каюты тирошийского шкипера. — Двенадцать ударов сердца в минуту, ваше величество, — тихо доложил бывший мейстер, когда я остановился рядом и посмотрел на показания приборов. — Внутренняя температура тела — двадцать семь градусов по вашей стоградусной шкале. При этом глубокий контрольный разрез кожи и мышц на левом предплечье, нанесенный шесть часов назад, полностью затянулся чистым рубцом без нагноения, а износ рубинового кристалла по сравнению с горячей серией снизился почти вчетверо. Я взял со стола офтальмоскоп — простое вогнутое зеркальце с центральным отверстием — и заглянул в расширенный зрачок лежащего пирата. Сетчатка глаза была бледной, сосуды сужены, но зрительный нерв реагировал на свет, а когда я мысленно через свою шейную гривну подал короткий управляющий импульс на частоте рубинового контура: «Поднять правую руку», — мертвенно-бледная рука каторжника плавно, с механической точностью гидравлического домкрата поднялась над столом и сжала пальцы в кулак с такой силой, что побелели костяшки. — Отпустить, — скомандовал я. Рука бесшумно легла обратно на холодное железо. [Отчет по серии опытов №12-К (Протокол «Холодный буфер»): Совмещение нативной плазмы Объекта №1 с нейротоксическим торможением метаболизма (очищенный тетродотоксин иглобрюха Южного моря в концентрации 0,02 мг/л + соли брома и атропин) при внешней гипотермии снижает тепловую нагрузку на корундовый резонатор на 74%. Ресурс стандартного 4-каратного кристалла увеличен со 160 до 620 часов (25–26 суток). Побочный эффект: полное подавление высшей нервной деятельности и волевой сферы коры головного мозга. Объект переходит в состояние биомеханического автомата, управляемого исключительно внешними полевыми командами оператора.] — Тетродотоксин из печени шипастой рыбы-шара, которую ловят у рифов Ступеней, частично блокирует натриевые каналы нервных волокон и замедляет клеточное дыхание ровно настолько, чтобы погасить лихорадочный пожар драконьей крови, — произнес я, записывая результаты в журнал. — Мы искусственно ввели клетки в состояние зимней спячки, оставив работать только регенеративный контур плазмы. Для создания тихой, не чувствующей боли и не требующей пищи штурмовой стражи с ресурсом в целый месяц — это прорыв, Квиберн. Можешь переводить на этот протокол еще десяток пленных пиратов из каземата. Назовем эту серию «Стражами Тишины». — Слушаюсь, государь, — Квиберн аккуратно протер термометр спиртом, но в его голосе прозвучала легкая задумчивость. — Однако для вашей главной цели — вечного сохранения вашего собственного тела и разума — этот путь не годится. Рыбий яд и холод спасают рубин от растрескивания, но превращают человека в бездушную куклу с пустыми глазами. Если ввести этот буфер вам, вы потеряете быстроту мысли. — Именно поэтому я использую пиратов как черновики, а не колю всякую дрянь себе в вену, — спокойно ответил я, выходя из ледяной камеры обратно в теплый главный зал лаборатории и плотно прикрывая за собой обитую войлоком дверь. — Опыт №12 доказал главный фундаментальный принцип: чтобы драконья плазма давала вечную молодость и мгновенную регенерацию, не сжигая носителя и не разрушая кристалл, ей необходим противовес холодной природы. Но не грубый химический яд, который глушит синапсы мозга, а тонкая биоэнергетическая матрица стазиса, работающая на клеточном уровне без отключения сознания. Я подошел к большой карте известного мира, висевшей на базальтовой стене рядом с грифельной доской, и провел указкой от Ступеней далеко на северо-запад — за Перешеек, за Винтерфелл, к ледяной пустыне за Стеной. — И такая матрица в этом мире существует в готовом виде, Квиберн, — продолжил я. — Мейстеры Староместа считают Белых Ходоков детской сказкой времен Долгой Ночи. Но в закрытых хрониках Ночного Дозора и валирийских свитках из нашей библиотеки есть точные описания их биологии. Они создают нежить, ткани которой не разлагаются годами при полном отсутствии кровообращения, а сами Иные обладают криогенным метаболизмом, способным замораживать сталь при касании и сохранять полноценный разум тысячелетиями. Это абсолютный полюс «Холода» и «Стазиса» — точная зеркальная противоположность «Огню» наших драконов. Квиберн подошел к карте, глядя на белое пятно Земель Вечной Зимы с тем же жадным прищуром, с каким месяц назад смотрел в окуляр микроскопа. — Вы полагаете, что когда мы возьмем под контроль Семь Королевств, мы сможем организовать научную экспедицию за Стену и захватить одного из этих... древних существ живым для препарирования? — Мы не просто захватим его живым — мы разберем его биохимию по молекулам и синтезируем чистый криогенный фермент, который уравновесит плазму Дрогона без всякого тетродотоксина, — отрезал я. — А до тех пор, пока Север далек, нам нужен промежуточный, но безупречный внешний стабилизатор. Древний монокристаллический рубин из Асшая, не подверженный выгоранию решетки. И его нынешняя хозяйка сейчас сидит всего в шестистах морских милях к северо-западу отсюда — в замке Драконий Камень. В этот момент по медной переговорной трубе, проведенной в лабораторию с верхнего командного поста цитадели, раздался условный перестук, а затем глухой голос дежурного сотника Безупречных доложил на валирийском: — Государь. К южному сигнальному бую подошла быстроходная парусная яхта под флагом Пентоса. Подали тройной зеленый огонь по коду магистра Иллирио. На борту — сам магистр и четверо его людей. Просят разрешения войти во внутреннюю бухту. Я медленно опустил крышку переговорного раструба. Иллирио Мопатис. Собственной трехсотпятидесятифунтовой персоной. Человек, который за последние десять лет ни разу не покидал своего мраморного дворца в Пентосе дальше чем на лигу в паланкине из слоновой кости, вдруг решился на четырехдневную морскую качку через неспокойные воды Спорных Земель на легком посыльном судне. Чтобы сдвинуть такую гору жира с места, в Узком море или Королевской Гавани должно было произойти нечто из ряда вон выходящее. — Квиберн, — скомандовал я, мгновенно перестраивая график вечера. — Подними Подопытного №6 из ледяной камеры в малый приемный зал цитадели, одень его в глухую черную броню с забралом и поставь за моим креслом. А по вентиляционному туннелю приведи из кальдеры Дрогона и посади на железную присаду у камина. Раз наш старший инвестор решил лично провести выездной аудит предприятия — мы покажем ему квартальный баланс во всей красе. Подъем магистра Пентоса с палубы яхты на верхнюю площадку утеса сам по себе стал наглядным уроком новой иерархии. В бухте Малого Тироша не было пологих парадных лестниц для тучных вельмож — только крутая каменная тропа с вырубленными в отвесном базальте узкими ступенями, по которой человек с весом и одышкой Иллирио не поднялся бы и до середины без обширного инфаркта миокарда. Поэтому по моему распоряжению капитан Орро опустил со стены на поворотной грузовой стреле широкую плетеную корзину на пеньковых канатах, в которой обычно поднимали из трюмов бочки с селитрой и мешки с солониной. Четверым личным телохранителям магистра было приказано остаться на пирсе под присмотром двух десятков моих арбалетчиков и Безупречных. В корзину Иллирио сел в гордом одиночестве, сжимая в пухлых руках лишь обитый кожей дорожный ларец. Когда грузовая лебедка со скрипом втащила корзину на парапет башни и стражники помогли бледному, взмокшему от страха высоты толстяку выбраться на каменные плиты, от его привычной хозяйской вальяжности не осталось и следа. Здесь, на черной вулканической скале посреди ночного моря, он не был всемогущим олигархом, в чьем доме живет бедный родственник. Он был просителем на чужой, вооруженной до зубов территории. Я не вышел встречать его к подъемнику. Когда Безупречные ввели Иллирио в сводчатый зал на втором этаже цитадели, я сидел во главе длинного базальтового стола, просматривая при свете калильной спиртовой лампы таблицы баллистических стрельб нашей первой бронзовой мортиры. По правую руку от меня, одетая в строгий черный кожаный мундир с серебряным шитьем и рубиновой гривной на шее, сидела Дейенерис. Перед ней на столе лежал взведенный стальной самострел и стопка долговых расписок браавосийских менял. Позади моего высокого кресла в глубокой тени ниши неподвижно, как изваяние из черного чугуна, застыл Подопытный №6 в закрытом мирийском шлеме — только сквозь прорези стального забрала в полумраке тускло отсвечивали немигающие мертвые глаза человека, чье сердце билось раз в пять секунд. А слева от стола, на массивном каменном постаменте у пылающего камина, развалившись во всю свою почти двухметровую длину и свесив вниз чешуйчатый хвост с черными роговыми шипами, лежал тридцатипятидневный Дрогон. За прошедшие после морского боя десять дней на усиленном рационе из парной баранины, морской рыбы и минеральных присадок черный доминант набрал еще восемь килограммов сухой массы, перевалив за отметку в двадцать два килограмма. Сейчас это был уже не неуклюжий детеныш, а поджарый, сбитый из стальных мышц и вороненой брони крылатый хищник размером с взрослого пятнистого леопарда или боевого мастифа. На полу перед постаментом лежала обугленная баранья лопатка, от которой поднимался тонкий сизый дымок. ----------