В разводе. Нелюбимая, но только моя Алиса Астровская — Варь, — муж застегивает рубашку. — Мужчина может долгие годы жить с одной женщиной, но при этом всю жизнь любить другую. Я думал, что смогу её забыть. Но она навсегда здесь, в моём сердце, — он кладёт ладонь себе на грудь. — Андрей, что происходит? — Ты четырнадцать лет была рядом, как верная собачка, — продолжает он. — Я это ценил. Но моя настоящая любовь вернулась. И я собираюсь провести свой остаток жизни с ней. Я и так потратил на тебя слишком много времени. — Мать Маши погибла в аварии! Не говори, что ты врал мне все эти годы! — Почему врал? — он пожимает плечами. — Просто не говорил всей правды, ты ее не заслужила. Я развожусь с тобой и дальше буду строить свою жизнь. Ту, в которой я буду по-настоящему счастлив, а не существовать, как рядом с тобой. Девица поправляет платье и протягивает мне тест. — У нас семья, — улыбается она. — Мы всю жизнь любим друг друга. И скоро у нас будет ребёнок! ==================== В разводе. Нелюбимая, но только моя Аннотация — Варь, — муж застегивает рубашку. — Мужчина может долгие годы жить с одной женщиной, но при этом всю жизнь любить другую. Я думал, что смогу её забыть. Но она навсегда здесь, в моём сердце, — он кладёт ладонь себе на грудь. — Андрей, что происходит? — Ты четырнадцать лет была рядом, как верная собачка, — продолжает он. — Я это ценил. Но моя настоящая любовь вернулась. И я собираюсь провести свой остаток жизни с ней. Я и так потратил на тебя слишком много времени. — Мать Маши погибла в аварии! Не говори, что ты врал мне все эти годы! — Почему врал? — он пожимает плечами. — Просто не говорил всей правды, ты ее не заслужила. Я развожусь с тобой и дальше буду строить свою жизнь. Ту, в которой я буду по-настоящему счастлив, а не существовать, как рядом с тобой. Девица поправляет платье и протягивает мне тест. — У нас семья, — улыбается она. — Мы всю жизнь любим друг друга. И скоро у нас будет ребёнок! ---------- Глава 1 Такси останавливается у входа в новый медицинский центр, и я несколько секунд сижу неподвижно, глядя на большие светящиеся буквы над стеклянными дверями: «Белов Медикал». Полгода назад Андрей показывал мне эскизы этой вывески на нашей кухне и спрашивал, не слишком ли пафосно. Я честно ответила, что слишком. Он усмехнулся и сказал, что в этом и смысл: люди должны с порога понимать, кто здесь хозяин. Вывеска его нового центра осталась такой, какой он хотел. Всё в нашей жизни всегда оставалось таким, каким он хотел, и я давно перестала с этим спорить. Я тянусь в сумку и нащупываю жёсткий край папки. Внутри лежит заключение органов опеки: Белова Варвара Михайловна и Белов Андрей Павлович могут быть усыновителями. Полгода мы собирали справки, проходили психологов и школу приёмных родителей, сидели в очередях с номерком в руке. Андрей периодически в это время еще уезжал на переговоры, в командировку или на стройку. А когда приезжал, документы он подписывал между звонками, не читая, и говорил: «Варь, ты в этом лучше разбираешься, делай, как считаешь нужным». Сегодня вечером я хочу дать ему эту папку и увидеть его лицо, когда он поймёт, что в нашем доме наконец появится ребёнок. Наше знакомство началось четырнадцать лет назад, когда он пришёл ко мне в кабинет детской больницы с годовалой дочерью на руках. Я тогда только начинала работать, у меня был старый массажный стол, облупленная шведская стенка и огромное желание доказать, что я чего-то стою. Андрей говорил коротко и смотрел мимо меня. Его жена недавно погибла в автокатастрофе, а у дочери с рождения тяжёлая травма, врачи говорят, что ходить она, скорее всего, не будет. Я тогда сказала ему, что «скорее всего» — это не диагноз, а мнение, и что мнения я не принимаю. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза. Маша пошла через восемь месяцев. Она отпустила мой палец, сделала три шага к отцу и упала ему в колени. Андрей, который при мне ни разу не повысил голос и ни разу не показал, что ему тяжело, в тот день заплакал. Через год мы поженились. Потом были годы, о которых я стараюсь вспоминать как можно реже. Три замершие беременности, и каждый раз одно и то же: врач долго водит датчиком по моему животу, молчит, а потом говорит «мне очень жаль». Две попытки ЭКО, после которых я неделями обходила стороной детские магазины. Андрей в те месяцы почти не бывал дома, и я убеждала себя, что каждый переживает горе по-своему и что он просто уходит в работу, как ухожу в неё я. Я ведь тоже спасалась работой с чужими детьми: учила их держать голову, сидеть, делать первые шаги после аварий, операций или других травм. Год назад я сказала мужу, что хочу усыновить ребёнка. Он помолчал и пожал плечами: «Если тебе так это нужно, занимайся». Сегодня Андрей объявит о создании благотворительного фонда для детей с особенностями развития. Несколько месяцев я писала для него программу: реабилитационные курсы, оборудование для районных больниц, бесплатные места для семей, которым не по карману частная клиника. Я ночами пересчитывала сметы, созванивалась с коллегами из Казани и Петербурга, спорила с его юристами из-за каждого пункта. Неделю назад он сказал мне: «Готовься, будет сюрприз». Мне неловко признаваться в этом даже себе, но я почти уверена, что фонд будет носить моё имя. Я выхожу из машины, захожу внутрь и на меня обрушиваются музыка, голоса и запах лилий, которыми уставлены все столы. — Мам! Маша пробирается ко мне через толпу, и я не сразу её узнаю. На ней изумрудное платье, волосы уложены волнами, на губах блеск. Ещё прошлой зимой она ходила дома в моих шерстяных носках и выпрашивала у меня какао перед сном, а сейчас передо мной стоит взрослая девушка, и мне вдруг становится грустно, что я пропустила момент, когда это случилось. — Ты красотка, — говорит она, обнимая меня, и тут же отстраняется, чтобы рассмотреть. — Нет, правда, этот бордовый цвет тебе безумно идёт. Мы с бабушкой уже заждались тебя, я думала, ты опять осталась в больнице до ночи. — Почти осталась. Но я же обещала, что обязательно буду. Когда Маше было восемь, мы с Андреем рассказали ей, что я не её родная мама и что её мама погибла. Она неделю ни с кем из нас не разговаривала, а потом ночью пришла ко мне, легла рядом и сказала, что всё равно будет называть меня мамой. С тех пор мы к этому разговору не возвращались. Я всегда считала, что это лучшее, что я сделала в жизни. — Варвара. Ольга Викторовна, мать Андрея, стоит у колонны с бокалом, в сером костюме и ярком ожерелье. Свекровь давно живёт одна, без мужа, и всю свою энергию тратит на сына, внучку и, к моему сожалению, на меня. Мы не ругаемся всерьёз, но она любит лезть туда, куда её не просят, и я давно научилась на это не обращать внимания. — Добрый вечер, Ольга Викторовна. — Опоздала, — говорит она вместо приветствия. — Опять твои пациенты? — Опять мои пациенты. — Ну конечно, — она делает маленький глоток. — Ушла бы ты наконец в декрет, Варвара, как нормальная женщина, и муж бы чаще дома бывал. А ты всё чужих детей на ноги ставишь, а своих так и нет. Свекровь часто обесценивает мою работу, хотя я лучший детский реабилитолог в этом городе. Ко мне записываются за полгода, ко мне везут детей из соседних областей, моих пациентов показывают по местному телевидению. Для Ольги Викторовны всё это остаётся «твоими пациентами», странным хобби женщины, которая не смогла родить. Раньше меня это задевало до слёз. Сейчас я просто улыбаюсь. — Может быть, скоро у меня появится время, — отвечаю я и вспоминаю про синюю папку в своей сумке. — Варя. Муж подходит сзади, кладёт руку мне на талию и целует в висок. Высокий, в идеально сидящем белом костюме и черной рубашке, спокойный и уверенный, как всегда, когда вокруг него много людей и все смотрят на него. — Ну что, ты готова к сюрпризу? — спрашивает он мне на ухо. — Может, расскажешь, к какому сюрпризу? — Чуть позже узнаешь, — он улыбается и отпускает меня. — Потерпи. Тебе понравится. Он уходит к сцене, по пути пожимая руки, а я оглядываю зал. Мужчины в костюмах, женщины в дорогих платьях, половину из них я знаю по благотворительным ужинам, где обычно стою рядом с мужем и молчу. Возле самой сцены стоит девушка, которую я вижу впервые. Тёмные волосы, идеальная укладка, длинные ноги и светлое платье. Она улыбается так открыто и счастливо, что я невольно задерживаю на ней взгляд. Рядом с ней никого нет, но на безымянном пальце блестит кольцо с крупным камнем. Наверное, муж где-то в толпе, думаю я, и тут же о ней забываю. Андрей поднимается на сцену, и зал затихает. Он говорит о том, что медицина должна быть доступной, что каждый ребёнок заслуживает шанс встать на ноги, что этот центр он строил очень долго. Он говорит тепло и уверенно, и мне хочется верить, что часть этих слов он взял из моей программы. Ему аплодируют, он кивает и спускается в зал. Он снова подходит ко мне, берёт с подноса бокал и наклоняется ближе. — Знаешь, кто один из спонсоров нашего фонда? — Ты же говорил, что Ковалёв. Ты с ним очень долго переговоры вёл. — Нет, — он кивает в сторону сцены. — Она. Я смотрю туда, куда он показывает. Та самая девушка с кольцом. Она ловит мой взгляд и чуть приподнимает бокал, будто здоровается. —Инна, — говорит Андрей. — Сейчас мы с ней подпишем пару документов, и я вернусь. Тогда и познакомлю вас. — Хорошо, — отвечаю я и улыбаюсь, хотя внутри что-то неприятно сжимается. Ведь он месяц рассказывал мне про Ковалёва, про его условия, про то, как тяжело с ним договориться, и ни разу не упомянул никакую Инну. Андрей уходит, и через минуту я вижу, как девушка идёт за ним в сторону его кабинета. Вечер идёт своим чередом. Музыка, официанты, знакомые, которые подходят поздравить меня с открытием, будто это и мой праздник тоже. Я отвечаю, улыбаюсь, держу в руке бокал, из которого так и не сделала ни глотка. Маша говорит, что отойдёт в туалет, и исчезает в толпе. Проходит больше двадцати минут. Маши нет. Андрея нет. Девушки в светлом платье тоже нет. Я ставлю бокал на столик и иду к его кабинету. Здесь тихо, пахнет новой мебелью, шум зала остаётся за спиной. Кабинет Андрея в самом конце, я знаю это, потому что сама выбирала туда мебель. У двери кабинета стоит Маша. — Мам? — она вздрагивает и делает шаг мне навстречу. — Ты что тут, а не со всеми? — Ищу папу. Ты его видела? Его уже, наверное, полчаса нет, а через двадцать минут официальная часть. — Иди к сцене, — она говорит слишком быстро и не смотрит мне в глаза. — Он сейчас придёт. — В смысле, сейчас придёт? Он у себя? — я тянусь к ручке. — Отойди, Маш, я пройду. — Не надо, мам, — она встаёт прямо перед дверью. — Папа сказал мне, чтобы его никто не беспокоил сейчас. Я смотрю на неё, на её розовые щёки и сцепленные пальцы, и смеюсь, потому что это так нелепо, что не может быть правдой. — Ты что, охраняешь их? Она не отвечает, но резко делает шаг вперед, задевает меня плечом и убегает. Я удивляюсь и толкаю дверь. Она поддаётся: замок не защёлкнут до конца. И я замираю на пороге. Потому что это не страшный сон. Это еще хуже… Книга пишется в рамках литмоба ---------- Глава 2 На письменном столе лежит эта девица, а рядом стоит мой муж, с которым мы прожили четырнадцать лет. Я не хочу складывать эту картинку, и несколько секунд я просто стою на пороге и смотрю на задранное светлое платье, на его расстёгнутую рубашку, на собственное кресло, сдвинутое к окну. А потом я всё понимаю, и мне хочется закричать. Андрей, увидев меня, отходит от неё. Без суеты, без испуга, не торопясь, застёгивает ремень и смотрит не на меня, а мне за спину, туда, где стояла его дочь. — Маша! — его голос гремит на весь коридор. — Ну и дурочка! Я же сказал, никого не впускать! Маши нет, она уже убежала ко всем гостям. — Андрей, — говорю я, и у меня трясутся руки так сильно, что я прячу их за спину. — Объясни мне, что это? Девушка встаёт со стола и одёргивает подол платья. На её лице нет ни стыда, ни смущения. Она проводит рукой по волосам, поправляя укладку, и поворачивается к Андрею. — Ну давай, расскажи ей. Сам ведь так долго тянул. Андрей надевает пиджак, одёргивает манжеты и только после этого поднимает на меня глаза. Так он смотрит на подчинённых, которые пришли к нему с ненужными вопросами. — Варь, — начинает он ровно, будто читает по бумаге. — Знаешь, мужчина может долгие годы жить с одной женщиной, потому что так нужно, потому что так правильно. И при этом всю жизнь любить другую. Я думал, что смогу её забыть. Честно пытался. Но она навсегда здесь, — он кладёт ладонь себе на грудь. — И я больше не собираюсь делать вид, что это не так. — Любить? — я слышу свой голос будто со стороны. — Ты о чём? Что вообще происходит, Андрей? Мы прожили четырнадцать лет. Мы прошли через боль, потери, через две неудачных попытки ЭКО. Ты сидел со мной в коридоре, когда мне сказали, что у ребёнка больше нет сердцебиения. И ты говоришь мне сейчас, что ты никогда меня не любил? После всего? ----------