Цель: Она Алёна Борисова Её заказали. Наёмнику, которого не ловят и не знают в лицо, назвали одно условие: она должна дожить до своего дня рождения. Отец нанимает ей охрану. Влад молчит, не спит и не сводит с неё глаз. Она привыкает к нему быстрее, чем к отцу, и не спрашивает, откуда он взялся. Рядом с убийцей, которого она никогда не видела, ей страшно. Рядом с ним — нет. ==================== Глава 1 Влад Я приезжаю в девять, за пятнадцать минут до времени, которое мне называют. Улица стоит пустая. За забором качаются акации, и в воздухе ещё держится сырость после ночной грозы. К девяти в Ростове уже припекает, асфальт под колёсами мягкий. Я глушу двигатель, но из машины не выхожу. Смотрю. Дом новый, из стекла и бетона: три этажа, плоская крыша, пристройка в глубине двора. В части окон горит свет, хотя на улице уже светло. Слева ворота гаража, справа калитка в конце сада, за ней узкий проход между заборами. Камера над воротами поворачивается через каждые шесть секунд, но левый край двора не берёт. Я дожидаюсь полного круга, потом ещё одного. Гравий во дворе лежит ровно, без выбоин у самых ворот, где обычно продавливает колесом. В доме напротив кто-то отводит занавеску и отпускает её обратно. Я запоминаю окно. Потом беру с заднего сиденья сумку и нажимаю кнопку звонка. Открывают не сразу. Сначала в камере щёлкает, потом в воротах гудит, и створка едет в сторону. Охранник молодой, в чёрной куртке не по погоде, с рацией на поясе. — К Олегу Сергеевичу. — Фамилия и по какому вопросу? — Чернов. Этого достаточно. Он смотрит в телефон, окидывает недовольным взглядом и идёт впереди, не оборачиваясь. У крыльца сторонится и остаётся внизу. В доме пахнет штукатуркой и новой техникой. Лестница на второй этаж из бетона, со стеклянными перилами, вдоль стены тянется светодиодная полоса. Третья ступень сверху пружинит под ногой. Кабинет оказывается в конце коридора. Дверь открыта. За столом сидит крупный седой человек в рубашке без галстука, перед ним лежат бумаги и стоит стакан с водой на подставке. У окна, в кресле, устроился другой: полный, мягкий, в кардигане, с руками на подлокотниках. Он улыбается первым. — Значит, Влад, — говорит он и приподнимается в кресле. — А я Костя, брат Асиной матери. Это я вас рекомендовал. — Садитесь, — говорит человек за столом. Я сажусь. Стул низкий, приходится выпрямить спину, чтобы смотреть в лицо. — Олег Сергеевич, — представляется хозяин. — Костя говорит, вы служили. — Служил. — Где? — В разных местах. — Конкретнее. — В горячих. Олег Сергеевич отпивает воды и ставит стакан точно на подставку, не глядя. — Мне нужен человек, который будет рядом с моей дочерью каждый день, — говорит он. — Не охранник у ворот. Не водитель. Человек, который не отойдёт от неё ни на шаг и не пустит к ней никого. Даже если она сама скажет, что можно. Понятно? — Понятно. — Сколько человек в доме? — Пятеро. Вы, дочь, кухарка, горничная, садовник. — Шестеро, — говорит Олег Сергеевич. — В пристройке живёт шофёр. — Шестеро, — соглашаюсь я. — Он выходит из пристройки в шесть утра и курит у стены. Окурки под окном лежат кучкой, свежие. Олег Сергеевич смотрит на меня внимательнее, чем раньше. — Сколько выходов из дома? — Пять. Главный, кухонная дверь во двор, чёрный ход из пристройки, ворота гаража и калитка в конце сада. Замок на калитке новый, а петли обычные, их видно с улицы. Такую калитку открывают за десять секунд, если знать, с какой стороны толкать. — Вы осматривались. — Я смотрел. — Камеры? — Над воротами работают. У чёрного хода не пишет третью неделю. Я бы проверил провод, а не камеру. Костя тихо смеётся у окна и качает головой. — Сколько вы хотите? — спрашивает Олег Сергеевич. Я называю сумму. Хозяин не торгуется и не морщится, только чуть отводит взгляд, будто проверяет по памяти, сходится ли. — За эти деньги я хочу знать, что она жива каждую минуту. — Будете знать. — Она вам не подчиняется, — говорит Олег Сергеевич. — Она вообще никому не подчиняется, у неё это семейное. Ваша работа не командовать, а быть рядом и не мешать. — Я не командую. — Костя, — зовёт хозяин. — Что-нибудь ещё? Костя поднимается из кресла тяжело, как человек, которому трудно вставать, и подходит к столу. — Ася не любит охрану, — говорит он мне. — Будет злиться, может наговорить грубостей. Вы не обижайтесь. Она хорошая девочка. — Хорошо. — Комната на первом этаже, рядом с кухней, — говорит Олег Сергеевич. — Завтра в семь вы должны быть здесь. Расписание вам выдадут, но оно ничего не значит. Она меняет его, когда ей вздумается. — Тогда расписание мне не нужно. Олег Сергеевич впервые за разговор усмехается одним углом рта. — Посмотрим, — говорит он. — Она учится в художественной школе. Четыре раза в неделю возит шофёр. В мастерскую она ходит сама, это во флигеле, за садом. Если она захочет выйти за ворота, вы идёте с ней. — Понял. Костя хлопает меня по плечу, легко, по-родственному. — Не пугайте её, — говорит он. — Она и так в этом доме как в клетке. И выходит, прикрыв за собой дверь. Олег Сергеевич смотрит на закрытую дверь дольше, чем нужно. — Костя за неё переживает больше, чем я, — говорит он. — Он один её и жалеет. Я ничего не отвечаю. До вечера я обхожу дом дважды. Первый раз снаружи: от ворот до калитки, потом обратно вдоль стены, считая окна и отмечая, где до земли больше трёх метров, а где меньше. Второй раз внутри, по всем этажам, от подвала до второго. На кухне кухарка гремит противнем и не оборачивается. Горничная проносит мимо корзину с бельём и говорит «здравствуйте» так, будто извиняется. Я запоминаю: дверей в доме одиннадцать, из них три заперты, ключи, судя по царапинам, лежат в верхнем ящике кухонного стола. Лестниц две, вторая чёрная, из пристройки. Третья ступень сверху пружинит, и, если поддеть её рукой, под ней пустота. Через сад я прохожу к флигелю. Дверь приоткрыта, внутри горит свет и пахнет скипидаром. Мастерская оказывается большой комнатой с высоким окном и стенами, заляпанными краской. На полу стоят банки, в углу лежат рулоны, на мольберте сохнет холст: двор, забор, акации, ни одного человека. Рядом на табурете валяется тряпка, вся в синем. ---------- Глава 2 Ася В шесть утра по гравию ходит человек. Гравий у нас сыплется под ногами, его слышно из любого окна, и я просыпаюсь. Отодвигаю штору. По двору идёт тот, что приезжал вчера к отцу. Тёмная рубашка, руки за спиной, смотрит не на окна, а на дом целиком, будто приценивается. Я стою у окна, пока он не уходит за угол. На кухне отец. Он пьёт кофе стоя, в рубашке, выглаженной до блеска, и смотрит в телефон. — Доброе утро, — говорю я. — Доброе, — он не поднимает глаз. — Тебе что-то нужно? — Мне нужно, чтобы ты его убрал. Он наконец смотрит. — Это не обсуждается. До конца августа ты не выходишь из дома без охраны. — Я и так не выхожу. — Вот и хорошо. Он говорит это спокойно, как человек, который давно всё решил и не собирается возвращаться. Я наливаю себе воды и не говорю, что ненавижу этот дом, потому что он это и так знает. — Он тебе не понравился? — спрашивает отец. — А должен? — Не начинай. Это его работа. Вот и весь разговор. В половине восьмого я спускаюсь, и эта бездушная машина оказывается у нижней ступеньки, будто вырос там. — В школу к восьми, — говорит он. — Я знаю. — Машина у ворот. — Я знаю, — говорю и всё-таки оборачиваюсь. — Вы всегда так разговариваете? — Как? — Как расписание. Он не отвечает. Идёт за мной до машины и садится впереди, рядом с шофёром. Я сажусь назад и всю дорогу смотрю в окно. — Вы и в школе будете? — спрашиваю через минуту. — Да. — Всю школу? — Всё время, пока вы там. В зеркале мелькает его лицо: тёмные короткие волосы, вьются небрежно, резкие скулы, лёгкая щетина. Глаза серо-голубые, внимательные, и он смотрит в зеркало, то есть на меня, и не отводит взгляд, и я отодвигаюсь к самой двери. Разглядывать его дальше не хочется. Если бы пришлось рисовать, я бы начала с подбородка, но рисовать я его не собираюсь. Мы проезжаем мимо продуктового на углу, и я наклоняюсь вперёд. — Остановите. Шофёр смотрит на него. Он кивает. Магазин маленький, у дома, я хожу сюда два года. За стеллажами у молочного отдела есть служебная дверь во двор: через неё выносят коробки к мусорным контейнерам. Я уже уходила так один раз, в апреле: толкнула первую дверь, которая попалась, и оказалась у баков. Охранник потом минут пять искал меня в зале. Я выхожу первой и иду к дверям, не оглядываясь. Внутри холодно, кондиционер гоняет воздух, пахнет мокрым картоном и моющим средством. Беру корзинку для вида, прохожу между полками, у молочного отдела сворачиваю, прибавляю шагу, ещё раз сворачиваю, толкаю служебную дверь и оказываюсь во дворе, у баков. Он стоит у стены магазина, рядом с контейнерами, и смотрит, как я выхожу. Я ждала, что он пойдёт за мной, что я услышу его шаги за спиной. А он ждёт, как будто мы договорились. — Вы знали, что я выйду здесь? — спрашиваю я. — Знал. — Откуда? — Вы всегда сворачиваете у молочного отдела. Даже когда идёте к кассе. Я не нахожу, что ответить, и это хуже всего. — Вы правда думаете, что меня кто-то украдёт? — спрашиваю я. — Мне двадцать лет. Я два года хожу в этот магазин. — Мне за это платят. — За что? — За то, чтобы вы дошли. — Хорошо, — говорю я. — Тогда я куплю воды. И иду обратно: через служебную дверь, мимо баков, через зал, где кассирша смотрит на меня, как на сумасшедшую. Беру с полки воду с газом, которую терпеть не могу, плачу и выхожу через главный вход. Он идёт за мной, слишком близко, и не говорит ни слова. В машине я откручиваю крышку и понимаю, что пить не хочу. Держу бутылку в руках всю дорогу и молчу. Шофёр включает радио и тут же выключает. Ему неловко, и мне тоже. Всю дорогу он косится вбок, на того, кто сидит рядом с ним, а не на дорогу, и один раз едва не проезжает поворот. У школы он останавливается за квартал до ворот и только потом заезжает, будто ждёт разрешения. В школе пахнет краской и растворителем, и тут этот запах повсюду, даже в коридоре. Он встаёт у окна напротив аудитории. Не прислоняется, держит руки перед собой, смотрит прямо. Все смотрят, кто он и к кому, и делают вид, что не смотрят. — Ась, ты чего с охраной? — спрашивает Лена. — Это мебель, — говорю я. — Симпатичная мебель, — говорит Лена, и мы смеёмся. — Он вообще кто? — спрашивает она, когда мы отходим к окну. — Не знаю. Из этих. — Из каких? — Из тех, кого папа нанимает. У них у всех одинаковые лица. — У этого не одинаковое. Я смотрю на неё. — Что? — Ничего. Просто у него лицо как у людей на фотографиях, когда их снимают без предупреждения. Я сажусь к мольберту. На холсте дом моего деда: голая стена, окна, заколоченные досками, ни одного человека. Я пишу его с апреля и не могу закончить. Каждый раз, когда дохожу до окон, беру серую краску и замазываю всё, что уже нарисовала. Вот и сейчас провожу тряпкой по серому. — Ты опять его закрасила, — говорит Игорь Николаевич, наш преподаватель, заглядывая через плечо. — Оно само. — Оно само уже месяц. Я пожимаю плечами. Он уходит курить в форточку, в коридор, и я слышу, как он там с кем-то разговаривает. Не оборачиваюсь. Холст стоит передо мной, серый и ровный, как стена. Я трогаю его пальцем. Краска уже подсохла и не липнет. Если бы я помнила деда, я бы его нарисовала. Но помню только руки и запах табака. Потом всё-таки оборачиваюсь и вижу своего охранника через стекло: стоит, как поставили. Я беру мягкий карандаш и на полях, на обороте листа, быстро рисую его со спины. Плечи, тёмный затылок, руки. Получается шкаф. Ладно. Пусть будет шкаф. В семь вечера приезжает дядя Костя, и это единственный час, когда в доме становится теплее. Он вылезает из машины тяжело, будто машина его не отпускает, поправляет кардиган на животе и обнимает меня так, что становится трудно дышать. ---------- Глава 3 Влад Утром, выпив крепкого кофе без сахара, выхожу во двор. Охрана стоит на своих местах, но я не вижу в них бойцов. Обычные мужики, которые думают, что работают сторожевыми псами. В неожиданной ситуации они не смогут быстро среагировать, растеряются. — От вашей внимательности зависят жизни людей, — подхожу к ним ближе и убираю руки в карманы. — Вы стоите здесь, улыбаясь, когда должны смотреть. Вы расслаблены. Если с ней что-то случится, я вернусь сюда и спрошу с каждого из вас. Я хочу видеть ваши отчёты каждый вечер. Не потому, что мне нужны данные. А потому, что если данных не будет, значит, вы спали на посту. И тогда я приду сюда ночью. Они молча смотрят на меня и переглядываются. Я вижу, как им не нравятся мои слова: сжимают кулаки, желваки ходят, дышат чаще. — С этого дня мне нужен полный отчёт: кто входит, кто выходит. Докладывайте о каждой машине, которая проехала мимо, пусть даже в километре от дома. Даже если мимо птица пролетит, я должен об этом знать. Записывайте всё досконально, даже тех, кто живёт в этом доме. Предупредите всю охрану, у меня нет на это времени. Разворачиваюсь и ухожу, заметив, как в окне стоит Олег Сергеевич, засунув руки в карманы брюк. Наблюдает за моей работой, за мной. Днём, после быстрого обеда, я иду на кухню, где кухарка убирает со стола. Иду тихо и слышу её разговор с другой женщиной: — Он меня пугает. — Симпатичный зато какой, — отвечает вторая. Судя по тембру голоса, молодая, лет восемнадцати-девятнадцати. — Ну-ка замолчи, пока никто не услышал, — шипит на неё женщина. — Ну а что, мам? Ты видела, какой он? — слышу, как она цокает языком. — Тея, прекрати. Если хозяин услышит, тебя быстро вышвырнут отсюда. Забыла, какие тут правила? — Да помню я, помню, мам. Значит, мать и дочь работают здесь. С дочерью мне и нужен разговор. Она молода и не понимает, где надо держать язык за зубами, а где говорить. Этим и надо воспользоваться, чтобы понять, есть ли опасность внутри дома. Когда кухарка, мать Теи, уходит, я незаметно вхожу на кухню, и девчонка вздрагивает, увидев меня. — Я такой страшный? — спрашиваю, глядя на неё. Она качает головой, сжимая полотенце. — Меня Влад зовут, — пытаюсь быть мягче, но понимаю, что не умею. — Тея... Теона, — она прячет взгляд и пытается кокетничать. — Теона, скажи мне распорядок дня в доме. — Чей? — Ваш. — В восемь утра завтрак, в час дня обед, а в шесть вечера ужин. — Ты не поняла. Распорядок вашего рабочего дня. Во сколько просыпаетесь, во сколько начинаете готовить завтрак. Мне нужно всё расписание вашего дня. — Ну... — она теряется, я вижу, как бьётся пульс на её шее. Я слышу тихие шаги, её мать пытается подслушать разговор. — Мама твоя, кажется, пришла. Лучше она расскажет. Мать Теи входит боком, будто в дверях мало места, и мнёт полотенце такими же быстрыми пальцами, как у дочери. — Валентина, — говорит она, не дожидаясь вопроса. — Тея, иди наверх. Девчонка уходит, оглядываясь из коридора. — Мне нужно расписание, — говорю я. — Не завтраков. Кто во сколько входит в дом, кто выходит, кто остаётся на ночь. Начните с себя. — Мы с семи, — она складывает полотенце вдвое, потом ещё раз, ровно по краю. — Тея со мной, помогает. В воскресенье не приходим. — Тея сказала, завтрак в восемь. — В восемь, — соглашается она. — Раньше восьми не садятся. — Кто живёт в доме? — Олег Сергеевич, Ася. Вы теперь. Шофёр в пристройке. Садовник приходит по пятницам, — она делает паузу. — Или по субботам. — Сколько выходов из дома? — Три, — отвечает она сразу, и это её первый ответ без паузы. — Ворота, калитка и кухонная дверь. Я насчитал пять. Чёрного хода из пристройки и ворот гаража в её счёте нет. — Через пристройку ходят? — Шофёр ходит. И садовник, когда дождь, чтобы по гравию не шлёпать. — Ключи от кухонной двери у кого? — У меня. И у Олега Сергеевича. — Два? — Два, — она поправляет полотенце на плече. — Третий был у прежней горничной, она ушла в апреле и не вернула. Олег Сергеевич тогда ругался. Я запоминаю: третий ключ где-то есть. — Кто вчера входил в дом? — Никого не было, — она отвечает сразу, голос ровный, а пальцы находят на полотенце нитку и тянут. — А выходил? — Ася в мастерскую ходила. После обеда. Она всегда после обеда. — Одна? — Одна. — И тут же: — С вами теперь. — Тея на кухне работает? — Помогает. — Валентина складывает полотенце ещё раз, хотя складывать уже нечего. — Посуду моет, овощи чистит. С семи до обеда. — А сказала, что готовит завтрак. Она замирает на секунду: — Готовит тоже. Она много чего умеет. — Олег Сергеевич знает, что она здесь работает? Валентина смотрит на дверь в коридор и обратно. — Помогает, — говорит она. — Просто помогает. Я не спорю. Считаю: на семь ответов пять поправок, и каждая в свою сторону. — Спасибо. Пока всё. Она уходит и в коридоре говорит дочери шёпотом, но я слышу: — Не ходи к нему. Совсем не ходи. Я остаюсь один. Пересчитываю, что вижу: два ножа в подставке, спички на плите, одно окно во двор, из него не видно калитки. Дверь в коридор закрывается сама, на последних сантиметрах, и это я запоминаю. К семи она выходит из дома в куртке, хотя на улице ещё двадцать восемь. Идёт не в сад и не в мастерскую, а к воротам, и в кулаке у неё сложенные вдвое деньги. Я успеваю раньше. — Я иду одна, — говорит она, не останавливаясь. — Нет. — Вы даже не спросили куда. — Мне не нужно. Она смотрит на меня секунду, потом толкает створку и выходит на улицу. Я иду за ней в двух шагах. Вечером в городе пахнет горячим асфальтом и пылью. На лавочке у соседнего дома сидят три старухи, и все три поворачивают головы. Ася идёт быстро, под ноги не смотрит, на повороте едва не спотыкается о бордюр, но шага не сбавляет. Через квартал она сворачивает в переулок. Так короче до магазина, я знаю. В переулке темнее, одна лампа не горит, и я считаю окна: четыре на первом этаже, три на втором, ни одного открытого. ---------- Глава 4 Ася В школу мы приезжаем рано, и он выходит из машины первым. Не потому, что галантный. Просто он всегда выходит первым и смотрит по сторонам, прежде чем я открою дверь. Шофёр вчера сказал: «Он и у магазина так». В коридоре на полу ещё блестят полосы от мокрой тряпки. Перед аудиторией стоят трое и смолкают, когда мы подходим. Он идёт за мной так, что я слышу его шаги, у аудитории сворачивает и встаёт у окна напротив. Не прислоняется, руки перед собой, смотрит прямо. Как будто его поставили и забыли. — Он с тобой будет? — Лена кивает на стекло. — Будет. — Всю пару? — Как бы не всю жизнь, — отвечаю недовольно. Мы смеёмся, но недолго. Он не смотрит на нас, а мне всё равно кажется, что он слышит. Игорь Николаевич замечает его почти сразу, когда идёт от мольберта к мольберту. — Ася, вам не мешает… ваш? — спрашивает он, кивнув в коридор. — Не мешает. — Если будет мешать, скажите, я попрошу. — Он не уйдёт, — говорю я и сама слышу, как это звучит. Игорь Николаевич поднимает брови и идёт дальше. Я сажусь к мольберту. На холсте дом деда: стена, доски на окнах, ни одного человека. Беру тонкую кисть и начинаю не с окон, а с крыши. Провожу две линии, третью и замечаю, что смотрю не на холст, а в окно аудитории, где он стоит. Потом всё-таки беру серую и закрашиваю крышу. Парень с соседнего мольберта, который весь год называет мои работы открытками, открывает рот, смотрит в коридор и закрывает обратно. Я жду, что он всё-таки скажет, но он поворачивается к своему холсту и больше не поднимает головы. — Ты весь урок в окно смотришь, — говорит Лена, когда звенит звонок. — Я смотрю, что делают другие. — Другие сидят с этой стороны. Я оборачиваюсь. Все и правда сидят с этой стороны. В коридоре, кроме него, никого нет. После школы мы едем домой, и я иду в мастерскую. — Ждите здесь, — говорю я у двери. Он не спорит. Встаёт в стороне, лицом к саду, и складывает руки. Я закрываю дверь и стою, слушая, как он там стоит. Потом беру кисть. Не работается. Двор стоит серый, забор закрашен, и вместо забора хочется нарисовать окно, то самое, в коридоре. Я смотрю на часы. Четверть пятого. За дверью тихо. Тогда я решаю, что пусть стоит. Беру кошелёк, открываю дверь и иду не к нему, а в другую сторону, через сад, к калитке в конце. Он уже там. — Вы что, бегом бежали? — говорю я. — Нет, — он стоит у калитки, руки в карманах, и не двигается с места. — Вы шли сорок секунд. Я сама не знаю, что злит больше: то, что он меня посчитал, или то, что сказал это спокойно, как про погоду. — Я не убегаю, — говорю я. — Я иду в магазин. — Идёмте. — Одна. — Нет. Мы стоим друг напротив друга, и калитка между нами, с новым блестящим замком. — Зачем вы мне? — спрашиваю я. — Тут до магазина триста метров. Я хожу туда с детства. — Я не спорил. — Вот именно. Вы никогда не спорите. Как будто вам всё равно. Он не отвечает. Я разворачиваюсь и иду обратно. Он идёт за мной, и шаги у него по гравию ровные, будто он за день не устал нисколько. В мастерской я хлопаю дверью и сажусь на табурет. Вечером, когда жара немного спадает, приезжает дядя Костя. Я вижу его из окна своей комнаты. Быстро спускаюсь на улицу и иду к нему. Он стоит с охраной и быстро замечает меня. Раскрывает свои руки для объятий, и я прижимаюсь к нему, как к спасательной лодке. — Как дела, принцесса? — спрашивает и уводит меня в сторону дома. — У меня к тебе есть просьба. — Так, слушаю внимательно, — мы медленно идем, и он не убирает руку с моей спины. — Убери этого цербера от меня, — киваю на Влада, стоящего в тени дома. — Поговори с папой, пусть он его уволит, пожалуйста. Пусть лучше его здоровяки ходят, чем этот. Он меня пугает и раздражает. — Боюсь, принцесса, это невозможно, — с сочувствием в голосе произносит он. — До конца лета этот парень будет твоей тенью. — Зачем это? — резко останавливаюсь и отхожу на шаг, чтобы рука дяди убралась от меня. — Твой отец так решил, и мы не будем это обсуждать. — Дядя, ну пожалуйста, я скоро с ума сойду с ним. — Ася, разговор закрыт, — слишком строго отвечает самый близкий мне человек в этом доме. Дядя никогда ни в чём мне не отказывал. Краски, поездки, воскресенья без отца — всё это появлялось после одного его слова, и он ни разу не сказал мне «нет». Я привыкла, что рядом с ним любая моя просьба что-то значила. И сейчас я чувствую обиду и злость на человека, от которого всегда получала больше всего тепла. Я не отвечаю. Разворачиваюсь и иду к калитке. — Ася, — говорит он мне в спину. Я не оборачиваюсь. До калитки близко, и я иду быстро, не глядя под ноги. У калитки меня обгоняет Влад. Он не берет меня за руку и ничего не говорит: выходит первым, смотрит вдоль улицы и отступает в сторону. Я выхожу за ним на асфальт. Он ещё тёплый через подошвы. У баков сидят голуби, на лавочке у соседнего дома никого. Я жду, что меня окликнут. Никто не окликает. Дядя стоит там же, где я его оставила, и смотрит, и в лице у него нет ни злости, ни удивления, только терпение, с каким взрослые ждут, пока ребёнок нагуляется. Я стою ещё немного. А потом иду обратно, потому что идти мне некуда. Мимо дяди я прохожу, не поднимая головы. Он не пробует меня остановить, только говорит негромко: — Смотри, чтобы она одна не выходила. Это не мне. Я поднимаюсь к себе и сажусь на подоконник. Через полчаса его машина выезжает за ворота. Дядя не смотрит на моё окно, а я не машу. Про альбом я вспоминаю перед сном: он остался в мастерской, а завтра с утра в школу. В доме уже тихо. Я накидываю кофту, беру телефон и выхожу через кухонную дверь. Сад чёрный, трава мокрая от росы, гравий холодит через подошвы. ---------- Глава 5 Влад Асю я провожаю до кухонной двери и жду, пока на втором этаже не погаснет свет. Потом беру фонарь и иду в мастерскую. Дорога занимает минуту: трава мокрая, гравий тёмный. Дверь прикрыта, как я её и оставил. Внутри верхний свет не включаю. Фонарь держу низко, у пола, чтобы тени не тянулись. Следы начинаются от второй двери. Мокрые, не просохли. Отпечаток целый, не смазанный: человек не спешил. Я сажусь на корточки. Протектор с косыми полосами. Шаг ровный и короткий, сорок третий, может, сорок четвёртый. Идёт легко, вес небольшой. До окна четырнадцать следов, обратно двенадцать. Два у окна глубже остальных. Стоял. Я встаю и смотрю туда, куда смотрел тот, кто здесь стоял. Из окна видно сад, гравий, калитку и заднюю стену дома. Второй этаж, два окна. Одно из них — её. Считаю: от калитки до окна сорок один шаг, от окна до дома двадцать три. Света в мастерской за это время не было, с улицы его не видно. На подоконнике, у самого края, смазанное пятно. Ладонь. Он опирался, когда тянулся смотреть. Я закрываю вторую дверь на щеколду и ставлю у неё стул так, чтобы упал, если её откроют. Утром выхожу во двор, когда шофёр идёт протирать машину. — Размер обуви у вас какой? — спрашиваю. Он вынимает сигарету изо рта. — Сорок пятый. А что? — Ничего. На гравии вчера колею развезло. В пристройке у него две пары: туфли и кроссовки. Кроссовки сорок пятого, протектор в ёлочку, на пятке стёрт. У охраны берцы, сорок четвёртый и сорок шестой, рисунок ромбами. Они ходят по гравию каждый день, но их следы я видел у ворот — не те. Садовника сегодня нет, он по пятницам. Возвращаюсь в дом, звоню ему спросить про газон и смотрю в окно: он стоит у калитки с телефоном, ботинки рабочие, с железными носами. Валентина на кухне. Захожу за водой и смотрю под стол: у плиты её туфли, сорок первый, подошва гладкая. Тея приходит в белых кроссовках, сороковой. Семь пар, которые ходят по этому гравию. Ни одна не совпадает. Значит, приходили со стороны. Я записываю в блокнот: полосы косые, сорок третий, шаг ровный, у окна стоял, опирался на руку. Потом иду к калитке и смотрю в проход между заборами. Там тень до вечера. Войти оттуда можно, но надо знать, что вторая дверь не заперта. Значит, знали. Замок я привожу из города в обед: накладной, с задвижкой, ключ один. Она в мастерской: сидит на табурете перед холстом, куртка на спинке, рюкзак на полу. Я не спрашиваю. Кладу сумку на верстак, достаю шуруповёрт и начинаю снимать старую накладку. Провожу пальцем по краю створки: щель в палец. Заделать бы, но это уже не замок, это дверь. Она оборачивается на звук. — Что вы делаете? — Ставлю замок. — Я вижу. Зачем? Я закручиваю последний саморез и пробую задвижку. Ходит туго, но ровно. — Дверь не запиралась. — Она три года не запиралась, и ничего. — Теперь запирается. Она подходит ближе, смотрит на металл, потом на меня. — Кто вам разрешил? — Никто. — Это мастерская деда. Здесь мои вещи. — Знаю. — Тогда почему вы вообще… — она не договаривает: я поднимаюсь и отхожу в сторону, и она видит на столе старую накладку, свёрнутую в тряпку. — Ключ, — говорю и кладу его на подоконник. — Второй у меня. Она не берёт. — Значит, теперь вы решаете, кто сюда войдёт? В мастерскую деда? — Решаете вы. Ключ ваш. — А вы? — А я войду, когда понадобится. — То есть когда вы решите, что понадобилось, — говорит она. — Да. Она смотрит на ключ, на меня, на дверь. — Для кого тогда замок? — Для тех, кто заходит без стука. — Ну спасибо, — говорит она. — Теперь я хожу сюда по ключу. Я не отвечаю. Она ждёт секунду, потом поворачивается к холсту и трогает кистью край закрашенного. — Не нужен мне ваш замок. И вы мне не нужны. Идёт к двери и хлопает так, что стеллаж дребезжит. Я поворачиваю ключ. Слышу за дверью, как она останавливается. Потом гравий, шаги к дому, быстрые. В семь я иду в кабинет. Олег Сергеевич сидит с бумагами и стаканом. В бутылке на треть меньше, чем вчера. — Слушаю. — Вчера ночью в мастерскую заходили, — говорю. — Через вторую дверь. Она выходит в проход между заборами, а оттуда на улицу. Он поднимает глаза. — И что взяли? — Ничего. Прошли к окну, постояли, вышли. — Тогда к чему этот разговор? — К тому, что в мастерскую можно войти с улицы, и в доме об этом не знает никто. Я поставил замок. Он откладывает ручку. — Садовник? — Не садовник. След сорок три, я сверял обувь у всех. — Ну, значит, кто-то из своих, — говорит он и снова берётся за бумаги. — У своих другая обувь. Я проверил каждого. Он молчит, потом ставит стакан. — Влад. У меня дом, в котором живёт моя дочь. Я плачу вам за то, чтобы вы её охраняли, а не за то, чтобы вы искали мне в доме вора. Найдёте — приведите. Не найдёте — не рассказывайте мне об этом. — Есть третий ключ. От кухни. У прежней горничной. — Об этом мы говорили. Я не двигаюсь. — Мне нужно, чтобы вы вспомнили, кого она знала в доме. Кто мог взять ключ. Он смотрит на меня поверх стакана и говорит тихо: — Идите, Влад. Я устал. Я выхожу во двор. Вечер ещё светлый, гравий розовый от заката. У самой калитки, на повороте к проходу, нахожу след. Мокрый. Свежий. Пока я стоял в кабинете, здесь прошли в сорок третьем. Протектор с косыми полосами. ---------- Глава 6 Утром я выхожу на крыльцо и сразу вижу его. В школу сегодня не надо. Он стоит у калитки спиной ко мне. Рубашка та же, что была вчера, тёмная, и на локте белое пятно, будто он тёрся о стену. Ботинки мокрые до щиколоток, штанины снизу в разводах. Он смотрит в проход между заборами и не двигается. — Вы что, не спали? Он оборачивается. Глаза красные, как у человека, который всю ночь смотрел в одну точку. — Спал. — Когда? Он отворачивается. Я спускаюсь по ступенькам и иду к калитке. Он делает шаг и встаёт так, что калитка оказывается за ним. — Отойдите. — Не сегодня. — Что это значит? — То и значит. Я жду, что он объяснит. Он не объясняет. Стоит и смотрит поверх моей головы, и от этого мне хочется его ударить. — Вы не имеете права меня держать. — Имею. — Кто вам его дал? — Ваш отец. Пусть соврёт, скажет что-нибудь про работу, про распоряжение, про то, что так надо. Он не говорит ничего. И я вдруг понимаю, что отец уже знает. Что в этом доме все всё знают, кроме меня. — Я всё расскажу отцу, — говорю я. — Расскажите. Он стоит так близко, что я вижу у него на шее маленький белый шрам, я его раньше не замечала. И пахнет от него улицей и ещё чем-то, железным. Я отступаю на шаг. Не от страха. Просто он никогда не стоял так близко. Разворачиваюсь и иду в мастерскую. В спину мне не летит ни слова. В мастерской пахнет скипидаром. Я включаю лампу над мольбертом и вижу на подоконнике ключ. Маленький, новый, блестит. Вчера я сказала ему: «Не нужен мне ваш замок. И вы мне не нужны». Ключ холодный и тяжёлый, тяжелее, чем бывает такой ключ. Мне хочется швырнуть его под стеллаж, чтобы не видеть. Я не швыряю. Кладу в карман кофты, и он стукает о телефон, когда я иду к холсту. Следующим утром мы едем в школу. В машине я всю дорогу смотрю в окно и держу руку в кармане. Ключ там, я его не достаю. В коридоре Лена ловит меня за рукав. — Ты чего вчера не отвечала? — Телефон остался в мастерской. — У тебя теперь и телефон под охраной? Она смеётся первой, я не смеюсь, и она осекается. В аудитории он встаёт у окна. Игорь Николаевич ставит натуру: кувшин и две груши. Все начинают, и я начинаю. Вернее, беру кисть. На холсте у меня дом деда, серый, и я смотрю на него, как на чужую работу. Провожу по крыше. Потом ещё раз. Потом ещё. — Ася, — говорит Игорь Николаевич, — ты его так совсем замажешь. — Уже замазала. Парень с соседнего мольберта, тот, что весь год называет мои работы открытками, поворачивается и говорит громко, чтобы слышали все: — Ась, а тебя в туалет с охраной пускают? Кто-то смеётся. Лена говорит ему «дурак», но тихо, будто извиняясь. Я смотрю на кувшин и не отвечаю. Краска на кисти подсыхает, я счищаю её ногтем, и под ногтем остаётся синее. Потом в комнате становится тихо. Я поднимаю голову: его нет у окна. Он стоит в дверях аудитории и не заходит. Парень оборачивается, смотрит на него, потом на меня. Открывает рот, закрывает и встаёт. В коридоре долго слышно, как он идёт. — Зачем вы подошли? — говорю я, когда Влад возвращается к окну. — Он мешал. Я стою с кистью и не нахожу, что возразить. И это злит меня сильнее, чем парень. Смотрю на холст. Дом закрашен весь, до края. В углу осталось светлое пятно, я его не заметила. Вечером я иду к отцу в кабинет. Стучу ради приличия и тут же вхожу, не дожидаясь ответа. Он поднимает голову от бумаг. В свете лампы видно, какие у него усталые глаза. — Ася? Что-то случилось? — У тебя случилось, — я сажусь в кресло напротив и откидываюсь на спинку, как он. — Позавчера в мастерской кто-то был. Натоптал и ушёл. Он снимает очки и кладёт их на стол. — Тебе сказали? — Я сама увидела, — кладу руки на подлокотники. — Ну почему дядя говорит, что до конца лета я под охраной? Что вообще происходит? — Ничего не будет. Кончится лето. — Я не про осень. Он трёт глаза. — В конце лета охрана тебе больше не понадобится. Вот и всё. — Почему не сейчас? — я повышаю голос. — Я не могу выйти за ворота без человека, который дышит мне в затылок. Мне двадцать лет. — Потому что я так решил. — Меня хотят убить? — говорю я громко и сразу жалею: в кабинете это звучит по-детски. Он смотрит на меня долго. — Не говори ерунды. — Ну объясни. — Я подаюсь вперёд. — Ты же что-то знаешь, у тебя лицо такое. Он молчит, берёт очки и вертит в пальцах, не надевая. — Так решил твой дед, — говорит он наконец. — Дед умер, когда я была совсем маленькая. Я его почти не помню. — И что? — А то, что мёртвые не решают, когда мне выходить из дома! — Ася. — Что «Ася»? — я встаю. — Ты меня так зовёшь, когда не хочешь отвечать. Скажи число. Он кладёт очки и впервые за весь разговор смотрит мне прямо. — Двадцать девятого августа, — говорит он. — Тебе будет двадцать один. После этого дня делаешь что хочешь. Я не буду тебя держать. Я стою посреди кабинета и не знаю, куда деть руки. Двадцать девятое — мой день рождения. Он говорит о нём, как о сроке в бумагах. — А до этого? Мне что, до двадцать девятого дома сидеть и ждать? — До этого дня я за тебя отвечаю, — он смотрит в стол. — После — сама. Говорит ровно, как про погоду, и я вдруг понимаю, что он не шутит. Что он правда боится. — Ты меня пугаешь. — Голос у меня дрожит, и я злюсь на себя за это. — Хорошо, — он берёт бумаги. — Пугайся. Меньше будешь спорить. Я жду, что он скажет ещё что-нибудь. Он не говорит, перебирает листы, как будто меня в комнате уже нет. — Значит, воры ни при чём, — говорю я. Он не отвечает. Я выхожу и закрываю за собой дверь. В коридоре темно, только из-под двери светлая полоса. Я стою и слушаю, как он в кабинете ставит стакан на подставку, ровно, как всегда. ---------- Глава 7 Калитка закрывается за мной, и я стою в проходе. Двадцать три сорок семь. Асфальт мокрый: днём поливали, к ночи не высохло, и в свете фонаря проход блестит, как лужа. Фонарь у соседского забора горит через один, дальше темно. Следы я нашёл вчера вечером. Днём они были другие: узкие, круглые, с шагом человека, который шёл к калитке и обратно. Вчерашние шире и глубже. Так стоят, а не ходят. Я иду по левой стороне, где тень. Шесть шагов до поворота. Слева глухой забор, справа сетка, за ней соседский сад; в саду горит окно, и в окне телевизор, свет то ярче, то тусклее. Сзади дом Астаховых: два окна на втором этаже, кухня внизу. Из дома меня видно, из-за забора — нет. На повороте останавливаюсь. Отпечатки. Три, может, четыре, друг на друге, размытые по краю. Подошва плоская, без протектора: кроссовки, городские, не рабочие. Человек стоял здесь долго, переминался. Смотрю, куда он смотрел. Отсюда видно вторую дверь мастерской, окно над ней и окно Аси на втором этаже. Свет у неё погас в половине двенадцатого, я видел. Значит, он не шёл в дом. Он стоял и смотрел. Окурок у забора, примят, фильтр светлый. Я его не трогаю, только присаживаюсь рядом. Тот же сорт, что и вчера. Значит, приходил не в первый раз. Дальше по проходу следов нет: за поворотом асфальт сухой. Он пришёл и ушёл тем же путём. Смотрю на часы. Двадцать три пятьдесят один. Четыре минуты. Четыре минуты — это много, когда дом остаётся один. Я возвращаюсь. Калитка, вторая дверь мастерской, кухонная, ворота. Всё заперто, всё как было. Тогда я иду к себе, сажусь на кровать, не включая свет, и считаю. Первый раз он приходил, когда в доме спали. Второй — когда в доме был я. Вор бы не стоял восемь минут под чужим забором. Вор бы выбрал, что взять, и взял. Утром я спускаюсь в кухню раньше всех. Валентина уже там: тесто в миске, мука на столе, радио на подоконнике. Тея режет хлеб. — Валентина, — говорю я. — Кто работал до вас? Она вытирает руки о фартук. — До меня? Зинаида. Зинаида Петровна. — Когда она ушла? — В марте, — Валентина смотрит на дочь, Тея на неё. — А что? — Ключ от кухни она вернула? Валентина молчит. Тея перестаёт резать. — Ключ был третий, — говорю я. — У неё был свой. — Я не знаю, — говорит Валентина. — Я не принимала. — А кто принимал? — Олег Сергеевич. Она говорит это тихо, как будто уже жалеет. — За ней кто-нибудь приходил? — Приходил, — Валентина понижает голос. — Сергей. Заезжал за ней на машине, серой. Может, муж, может, нет, я не спрашивала. Один раз ночевал: смена у неё кончилась поздно, а он ждал у ворот. — Вы кому-нибудь говорили? — Олегу Сергеевичу говорила. Что нельзя, чтобы посторонние в доме ночевали, — она складывает руки на фартуке. — Он сказал, что разберётся. — И? — И через неделю она уволилась. Тея откладывает нож и выходит из кухни, и я слышу, как она поднимается по лестнице. — Не говорите Олегу Сергеевичу, — говорит Валентина. — Я вам этого не говорила. У меня дочь, мне работать. — Не скажу. Она отворачивается к тесту и больше на меня не смотрит. Я выхожу во двор. Солнце уже на заборе, тени длинные, день будет жаркий. Сергей. Серая машина. Март. Записывать мне нечем и не нужно: я держу в голове больше. Дядя Аси приезжает в двенадцать, на тёмной машине, и ставит её так, что выезд перекрыт. — Влад! — Он выходит, жмёт мне руку, крепко, как будто мы знакомы сто лет. — Как она? — Спит хорошо. Ест. — Это ты мне рассказываешь? — смеётся он. — Я про настроение. — Настроение ровное. Он кивает и идёт к дому, я рядом, на полшага сзади. В руке у него пакет, из пакета торчат черешни. — У нас был гость, — говорю я. — Ночью. Дважды. Он останавливается. — Гость? — Стоял за забором. Смотрел на дом. До этого был в мастерской, ещё до меня. — В мастерской? — брови у него сходятся. — Что взяли? — Ничего. Только наследили. — Значит, ничего, — говорит он и идёт дальше. — Значит, ничего. У крыльца он оборачивается, и лицо у него другое, чем было у машины. — Кто угодно, у кого был ключ, — говорит он быстро. — У горничной, у садовника, у меня. Замки старые, я Олегу сто раз говорил. — Ночью, когда в доме спят, — говорю я. — Тот, кто знал, что в доме спят. Он достаёт телефон, держит его в руке и не открывает. — Ставь новые замки. И второго человека, постоянного. Сколько это стоит, мне всё равно. — Мне нужны не деньги. Мне нужно знать, кто ходит за домом. — Я не знаю, кто ходит за домом, — он смотрит в сторону. — Я уже потерял сестру. Вторую не переживу. Я запоминаю и это: он испугался сильнее, чем я. И говорит меньше, чем знает. Из дома выходит Валентина, вытирает руки, кланяется. Дядя отдаёт Валентине пакет и говорит что-то тихое, и она улыбается впервые за утро. Потом он стоит на крыльце, смотрит на второй этаж, где окно Аси, и молчит дольше, чем нужно. — Двадцать девятого, значит, — говорит он уже у машины, как будто договаривает то, о чём думал всю дорогу. — Что двадцать девятого? — Ничего, — он открывает дверцу. — Её день рождения. Машина выезжает задом, медленно, и он машет мне рукой через стекло. Я смотрю ей вслед и запоминаю: он не спросил, кого я подозреваю. Он один раз за разговор назвал дату. Ночью я выхожу снова, в то же время. Фонарь у соседского забора не горит. Я иду в темноте, считая шаги, и на повороте нахожу под забором ещё один окурок: свежий, фильтр белый. Он был здесь и сегодня. Я поднимаю голову и смотрю, что видно с этого места. Два окна на втором этаже. Кухня. Вторая дверь мастерской. И крыльцо. На крыльце стоит Ася. Она в кофте поверх пижамы, босиком, и я вижу, как она переступает с ноги на ногу; камень холодный, а уходить не уходит. ---------- Глава 8 Утром я выхожу на крыльцо и сразу вижу замок. На калитке новый: большой, чёрный, с широкой скважиной. Вчера был маленький, навесной. Я трогаю его. Холодный. Ключ от мастерской, тот, что он оставил на подоконнике, до сих пор у меня в кармане. Я его не достаю. На кухонной двери тоже новый, и на окнах шпингалеты, которых не было. Я замечаю это не сразу, а когда иду к машине и оборачиваюсь на дом: все окна первого этажа перечёркнуты тонкими металлическими полосками. Влад стоит у калитки. В руке у него отвёртка. — Это что? — говорю я. — Замки. — Я вижу, что замки. Зачем? Он убирает отвёртку в карман. — Так надо. — Кому надо? — Вам. Я смеюсь, но получается не смешно. — Мне? Я тут живу. Я не могу выйти за ворота без вас, а теперь я не могу открыть окно? — Можете. — Как? Он подходит к кухонному окну, поворачивает шпингалет и открывает створку. — Так. — И в чём тогда разница? — В том, кто откроет снаружи. Я стою и смотрю на него. Он говорит это так, будто объясняет очевидное, и от этого мне хочется плакать. — Вы даже не спросили. — Не спросил. — Почему? Он молчит. Потом: — Потому что вы бы сказали «нет». И это правда. Я бы сказала «нет». Я бы спорила, кричала, доказывала, что это мой дом и что я не позволю превращать его в клетку. Я вдруг понимаю, что не хочу спорить. Мне страшно, и впервые этот страх сильнее моего желания настоять на своём. — Хорошо, — говорю я. Он смотрит на меня так, будто ждал другого. — Хорошо? — говорит он. — Хорошо, — я поправляю лямку сумки. — Мы опоздаем в школу. Я иду к машине. Он идёт за мной, и я слышу, как за спиной он запирает калитку. Два оборота. Я сажусь сзади. Влад садится впереди, рядом с шофёром. В стекле видно моё лицо и его затылок. Всю дорогу я молчу. Влад тоже. К школе мы подъезжаем без десяти восемь. Я вижу Лену у входа, она машет мне рукой. И вижу мужчину. Он стоит у стены, где тень, в светлой рубашке, руки в карманах. Не курит, ничего не делает. Просто стоит и смотрит на тех, кто входит. Влад выходит первым и открывает мне дверцу. Я не успеваю шагнуть к воротам: он берёт меня под локоть. — Не сюда. — Что? Он разворачивает меня и ведёт вдоль забора, к двору. — Мы опоздаем, — говорю я. — Не опоздаем. — Влад! Я оглядываюсь. Мужчина у стены поворачивает голову и смотрит нам вслед. — Кто это? — говорю я тише. — Не знаю. — Тогда почему мы идём через двор? Он молчит два шага. Потом: — Потому что он смотрит на вход. Двор пустой: в углу машина завхоза, у стены ящики. Влад ведёт меня к служебной двери, где обычно носят краски и холсты. — Объясните, — говорю я у двери. — Потом. — Когда потом? — После уроков. Он пропускает меня вперёд, и я иду по узкому коридору, где пахнет краской и мокрой тряпкой. В коридоре меня догоняет Лена. — Ты чего через двор? — Так короче. Она смотрит на Влада, потом на меня, и ничего не спрашивает. На перемене я выхожу на площадку и вижу его у окна. Он стоит и смотрит вниз, на улицу, и в руке у него блокнот. Он пишет медленно, крупно, цифру за цифрой: номер. Серая машина стоит напротив, через дорогу, под знаком остановки. Он захлопывает блокнот и оборачивается. Мы смотрим друг на друга, и мне кажется, что он ждёт, что я спрошу. Я не спрашиваю. Просто стою рядом и смотрю вниз, на серую машину, пока не звенит звонок. После уроков он ждёт меня у машины и говорит: «Завтра». — Вы обещали после уроков. — Завтра. Больше он ничего не говорит, и всю дорогу домой я смотрю в окно. Дома я обедаю одна: отец в городе, Валентина гремит посудой на кухне. Потом иду в мастерскую. Ящик с дедовыми этюдами стоит под стеллажом, где я его и оставила. Крышка сдвинута на палец. Этюды я не люблю. Они серые, дед писал их в плохие годы, и в них нет ничего, кроме неба и грязи. Но их нельзя выбрасывать, поэтому я их не трогаю и знаю, как они лежат. Сейчас они лежат иначе. Бумаги вперемешку, и между листами — чек, сложенный вчетверо. Я разворачиваю. «Оценка». Аукционный дом, адрес на Садовой. Дата — прошлый вторник. Сумма за услуги. Внизу подпись, которой я не знаю. Я сажусь на пол прямо там, с чеком в руке. Прошлый вторник. Я была в школе. Значит, днём, пока дом стоял пустой, кто-то сидел здесь, на этом полу, и перебирал дедовы листы. Влад? Он тут каждый день. Но зачем ему оценивать старые этюды? Отец? Он в мастерскую не заходит, он не выносит запаха скипидара. Я смотрю на дверь. Замок, который поставил Влад, блестит, как новый. Я складываю чек и убираю его в карман, к ключу от мастерской. Потом встаю, отряхиваю юбку и иду к двери. К отцу я не пойду. Я пойду к Владу. Он ждал, что я спрошу. Значит, спрошу. Вечером я жду, когда дом затихнет. Отец приезжает поздно, у него в кабинете горит свет, потом гаснет. Валентина уходит в семь. В десять в доме не остаётся никого, кроме нас. На кухне свет. Влад сидит на табурете у окна, перед ним чашка, и по тому, как он сидит, ровно и неподвижно, я понимаю, что он не пил из неё. — Я знала, что вы здесь. — Вам надо спать. — Мне надо знать, что происходит. Я кладу чек на стол перед ним. Он смотрит на него и не берёт. — Где вы это взяли? — В мастерской. Под дедовыми этюдами. Дата — прошлый вторник. — Прошлый вторник, — повторяет он. — Это не вы, — говорю я. — И не отец. — Почему не отец? — Он туда не заходит. Влад берёт чек двумя пальцами, разворачивает, читает. Я вижу, как он читает: сверху вниз, медленно, потом ещё раз. — Я не знал об этом, — говорит он. ----------