Убежище на краю земли Анна Савельева Сирота Кира еле сводит концы с концами, в одиночку содержая полуразрушенный приют для животных на самой окраине поселка. В одну из ночей в пустой клетке вольера она находит раненого мужчину — беглого инженера Марата. Перед ней встает тяжелейший выбор: поверить незнакомцу или сдать его властям ради собственного спокойствия. Сделав шаг навстречу доверию, Кира еще не знает, что вскоре опасность нависнет над ними обоими, заставляя бороться за выживание. ==================== Глава 1 Автобус пах сыростью, дешевым табаком и мокрыми куртками. На задней площадке дремал пьяный мужик, а впереди, у самого стекла, сидела Кира, прижимая к коленям тяжелую сумку с остатками просроченных медикаментов, которые списала ее добрая напарница по смене. Кира посмотрела на свое отражение в темном окне. В двадцать восемь лет под глазами залегли тени, которые не замазывались ничем, на пальцах — вечные царапины от кошачьих когтей и запах хлорки, въевшийся в кожу. После смены в маленькой ветеринарной клинике «Айболит» в центре города, где платили копейки, но разрешали забирать просроченные лекарства для приюта, ее ждали еще три километра пешком. Автобус сюда, к заброшенным торфяникам на самой окраине поселка, ходил только раз в вечернее время, а дальше — только дворами, мимо темнеющего лесопосадки и заброшенных домов. Развод с Олегом год назад прошел тихо и бесславно. Олег, уходя к женщине с квартирой в новостройке, великодушно оставил ей то, что ей и так принадлежало по закону — комнату в общежитии на девять семей, доставшуюся ей как круглой сироте из детдома. Кира сдавала эту комнату каким-то студентам, а все вырученные деньги отвозила в свой главный и единственный дом. В приют «Островок». — Конечная, дочка! — прокричал водитель, резко тормозя у разбитой обочины. Кира вздохнула, перекинула ремень сумки через плечо и шагнула в промозглый сентябрьский вечер. Моросил мелкий, колючий дождь. До приюта оставалось три километра под раскисшей грунтовке. В голове крутились цифры, от которых укачивало сильнее, чем в автобусе. Конец сентября. Ночью уже стучат заморозки. Нужно срочно закупать сено для утепления будок, иначе старый пес Шарик и хромоножка Мотя просто не переживут октябрь. Мешок сухого корма подорожал снова. Фонды — три крупных фонда, куда она писала слезные письма с отчетами и фотографиями покалеченных щенков — прислали дежурные отписки: «К сожалению, в этом квартале наш бюджет исчерпан». Местные спонсоры отмахивались: у самих бизнес трещит по швам. А ее мечта... Кира горько усмехнулась про себя. Мечта казалась совсем безумной. Она так хотела оборудовать в приюте крошечный веткабинет со стерилизационным столом и лампой, чтобы не возить тяжелых, полумертвых подбирашек за двадцать километров в город, не молить знакомых врачей одолжить операционную в нерабочее время. Но на этот кабинет нужно было столько денег, сколько Кира не заработала бы и за пять лет. Через сорок минут она, мокрая до нитки, замерзшая и злая на весь мир, подошла к покосившемуся профлистовому забору. Из темноты раздалось знакомое, тревожное многоголосое поскуливание — ее стая почуяла хозяйку. Кира щелкнула затвором на калитке, прошла внутрь и первым делом направилась в крошечную дощатую пристройку. Там пахло старыми половицами, дешевым растворимым кофе и сыростью. Она включила масляный обогреватель, который еле грел, щелкнул тумблером старой лампы... Ей нужно было просто переодеться в сухие джинсы, выпить горячего чаю и рухнуть на узкую топчан-кровать. Она еще не знала, что через несколько часов эта ночь перевернет всю ее жизнь. ---------- Глава 2 Масляный обогреватель тихо потрескивал в углу пристройки, отчаянно пытаясь разгнать въевшуюся в стены сырость. Кира натянула старый шерстяной свитер со сбившимися локтями, прислонилась лбом к заиндевевшему стеклу и сделала глоток обжигающего растворимого кофе. На улице штормило. Ветер завывал в щелях профлиста, дождь с ветром бил по крыше с глухим шумом. Вдруг на территории приюта залаял Буран — помесь лайки и овчарки из дальнего ряда вольеров. Лай был не привычный, когда собаки просят еды или приветствуют хозяйку, а настороженный, глухой. Через секунду к нему присоединилась соседка по клетке, а потом и вовсе вся первая линия зашлась тревожным многоголосьем. Кира нахмурилась. Время — третий час ночи. В такое время на заброшенные торфяники забредают разве что одичавшие стаи лис или... незваные двуногие гости. Местные подростки пару месяцев назад уже пытались скрутить алюминиевые задвижки с будок. Сжав в замерзших пальцах тяжелый железный фонарь на батарейках — единственное оружие, которое у нее было — Кира накинула непромокаемую ветровку и выскочила на улицу. Холодный дождь мгновенно ударил в лицо. — Тихо! Свои! — крикнула она в темноту, перекрывая собачий гвалт. Пешеходные дорожки между вольерами превратились в месиво из глины и мокрой соломы. Кира пошла на звук тревожного скулежа, шаря лучом фонаря по сетчатым загородкам. Успокоив средний ряд, она повернула к старым утепленным вольерам для крупных псов. Вольер №4 пустовал давно: трехлапый старенький Алобай Рекс, умер ещё летом с тех пор клетка пустовала. Дверца клетки была приоткрыта — ветхий засов поддался напору ветра. Кира повела лучом света внутрь, намереваясь просто захлопнуть щеколду, как вдруг луч света выхватил из темноты непустую солому. В углу, забившись в самую глубину деревянной будки и тяжело дыша, лежал человек. Кира отпрянула, едва не выронив фонарь. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Выходи! Выходи сейчас же, или я спущу собак! — закричала она, пытаясь придать голосу максимум угрозы, хотя руки от страха мелкой дрожью колотили тяжелый железный корпус фонаря. Человек в будке не шевельнулся, лишь глухо застонал. В луче света Кира разглядела промокшую насквозь темную куртку, измазанную в черной грязи, сорванные в кровь ногти и лицо... Лицо мужчины, напряженное от адской боли. На вид ему было около тридцати. Густая щетина, заострившиеся скулы, запекшаяся кровь на виске. Он медленно, с невероятным трудом поднял голову. В его темных, почти черных глазах не было ни агрессии, ни безумия. Только смертельная усталость и дикий, звериный страх загнаного в угол волка. — Не шуми... пожалуйста, — прохрипел он. Голос у него был сорванный, глухой. — Не вызывай... никого. Мужчина попытался приподняться, но тут же скривился и бессильно откинулся назад, на солому. Его левая рука была плотно прижата к боку — из-под пальцев на промокшую ткань куртки сочилась темная, густая кровь. Кира замерла. Врачебный инстинкт, вбитый годами учебы и работы в клинике, сработал быстрее, чем здравый смысл. — У тебя ранение? — она сделала осторожный шаг ближе к решетке, не ослепляя его прямым лучом, а опустив свет на пол. — Кто ты такой? Что ты делаешь в приюте? — Спрятался, — выдохнул он, тяжело глотая воздух. — За мной... шли. Он снова посмотрел на нее. В этом взгляде было столько отчаянной мольбы и твердой готовности принять любой исход, что Киру пробрал мороз. Она видела такие глаза у сбитых машинами собак, когда они лежат в тишине и ждут: погладят их перед смертью или добьют. — Я Марат, — едва слышно произнес он, потеряв силы удерживать голову. — Я не трону тебя... Клянусь. Его глаза закрылись, и он провалился в небытие. Кира стояла под проливным дождем, а в голове у нее панически билась только одна мысль: «Вызвать полицию? Скорую? Если это беглый зэк, меня же подставит! А если он умрет прямо здесь, в вольере?» Но кровь продолжала темно-красной лужицей расплываться по сухим стеблям сена. И Кира, прокляв свою дурацкую сострадательность, решительно шагнула в клетку. ---------- Глава 3 Дождь за стенами вольера превратился в сплошную ледяную стену, с грохотом лупившую по ржавому профнастилу крыши. Наружный термометр пристройки наверняка уже сползал к нулю, но Кира этого не замечала — пот застилал ей глаза, выедая веки. — Вставай... Ну же, черт тебя дери, вставай! — выдыхала она через сжатые зубы, упираясь коленом в сырую солому вольера №4. Мужчина был тяжелым. Не просто грузным баластом, а литым, мускулистым массивом плотной плоти и намокшей одежды, от которой разило болотной тиной, железным запахом свежей крови и диким, висевшим в воздухе адреналином. Когда Кира попыталась взвалить его здоровое плечо себе на шею, он глухо застонал, не приходя в сознание, и едва не раздавил её своим весом прямо на пороге клетки. Каждые пять метров давались с боем. Глиняная дорожка между рядами вольеров превратилась в кашу. Собаки вокруг уже не лаяли — они замерли, прижавшись носами к сеткам-рабицам, и провожали эту странную пару длинными, тревожными взглядами. Они чуяли чужака, но, благодаря спокойному и четкому тону Киры, не поднимали гвалта. Спустя вечность — а по ощущению Киры прошёл целый час — она вволокла его в узкую пристройку. Она заперла дверь на два тяжелых засова, задвинула занавеску из старого покрывала на единственном окошке и бессильно сползла по косяку на пол, жадно глотая воздух. Легкие горели. Руки дрожали так, что пальцы не слушались. Мужчина лежал на узком кухонном диванчике, обтянутом потёртым дерматином. Ноги в грязных берцах свешивались на пол. Его лицо в желтом свете единственной 40-ваттной лампочки казалось высеченным из серого гранита — заострившиеся скулы, тёмные тени под закрытыми глазами и запекшаяся корка крови на левом виске. — Так, Кира, не паниковать. Ты ветеринарный фельдшер с пятилетним стажем. Ты зашивала рваные раны от кабаньих клыков, — прошептала она себе под нос, подняв повыше подбородок. — Человек — это просто большая бессшерстная собака. Физиология одна и та же. Приняв решение, она мгновенно преобразилась. Страх уступил место привычной, доведенной до автоматизма работе. Кира пододвинула табурет, щелкнула тумблером настольной лампы и принесла из своего походного чемоданчика медицинские ножницы, спирт, перекись водорода, пачку стерильных салфеток, шовный материал и пару ампул обезболивающего с одноразовыми шприцами. Первым делом нужно было снять одежду. Куртка из плотной мембраны была разрезана вдоль шва без малейшего сожаления. Под ней оказалась пропитанная кровью и грязью черная толстовка. Когда Кира поддевала ткань ножницами возле левого бока, Марат резко вздрогнул. Его пальцы — сбитые, в ссадинах и въевшейся копоти — сжались на краю дивана с такой силой, что дерматин жалобно затрещал. — Тихо, тихо... — автоматически пробормотала Кира, как говорила со сбитыми машиной псами. — Не дергайся, а то сделаю хуже. Рана выглядела паршиво, но, к счастью для беглеца, не смертельно. Это было не огнестрельное ранение и не прямой ножевой удар — скользящий рваный порез вдоль ребер, словно он на полной скорости продирался через острый металлический забор с рабицей или колючую проволоку. Глубокий, с неровными краями, но крупные артерии задеты не были. Кровь уже начинала сворачиваться, смешиваясь с нитками одежды и сором. — Обезболивающее, — скомандовала она сама себе. Набрав в шприц лекарство, она сделала несколько обкалывающих инъекций вокруг раны. Марат даже не пикнул, только челюсти его сжались так, что на желваках ходили желваки. Пока действовало лекарство, Кира взяла мочалку, таз с теплой водой и начала смывать грязь с его тела и лица. Под слоем грязи и болотного ила скрывалось подтянутое, крепкое тело человека, привыкшего к тяжелому физическому труду или суровым условиям. На правом плече вырисовывался старый, давно побелевший шрам от ожога, а на груди — едва заметные бледные полосы. Когда она смыла кровь с его виска, то с облегчением увидела лишь поверхностную ссадину. Но настоящий сюрприз ждал её, когда она расстегнула ремень его брюк, чтобы обработать нижний край раны. Из внутреннего кармана на пол с глухим стуком выпал предмет. Кира замерла. Это был не пистолет и не нож. На линолеум упал маленький, затертый до дыр детский деревянный кубик с выжженной буквой «М» и сложенная вчетверо листовка — полицейская ориентировка на плотной бумаге. Превозмогая дрожь в пальцах, Кира подняла бумажку. С размытой дождем фотографии на нее смотрел всё тот же мужчина, но со стрижкой покороче и чистым, тяжелым взглядом. Под фото крупным шрифтом значилось: РОЗЫСК. Внимание, опасный преступник! Багров Марат Александрович 1994 г.р. Разыскивается за совершение тяжелого преступления при побеге из-под стражи. Может быть вооружен. Кира перевела взгляд с ориентировки на человека, лежавшего без сознания на её потертом диване. В пристройке оглушительно капала вода из крана в раковину. Мелкие капли со сплошным «тук-тук-тук» отмеряли секунды её решения. «Он преступник. Беглец. Если я не сообщу в полицию прямо сейчас, меня посадят как соучастницу. У меня заберут приют. Животных эвтаназируют или выбросят на улицу...» Она потянулась к старенькому смартфону, лежавшему на столе. Экране светился: 02:42 ночи. Палец завис над иконкой вызова. В этот момент Марат глухо вздохнул и открыл глаза. Обезболивающее частично сняло шок, но он все еще был слаб. Его взгляд — темно-карий, почти черный — нашел Киру, мгновенно сфокусировался на телефоне в ее руке, а затем опустился на ориентировку, лежавшую на столе. Он не дернулся. Не попытался схватить ее за горло или закрыть ей рот. Он просто смотрел на неё с какой-то бесконечной, выжженной изнутри усталостью. — Звони, — тихо, очень голосом проговорил он. Голос звучал сухо, как шелест сухой травы. — Звони, девушка. Ты имеешь право. Кира сжала телефон так, что пластиковый корпус хрустнул. — Кто ты такой? — ее голос сорвался на фальцет. — За что тебя разыскивают? За убийство? За разбой? ---------- Глава 4 Окраина поселка Верхние Торфяники жила по своим, суровым и глухим законам. Здесь цивилизация заканчивалась там, где асфальт сменялся раскисшей глиной, а фонарные столбы стояли голые, без ламп, с оборванными проводами. Приют Киры притулился на самом отшибе, у подножья заброшенного торфопредприятия, где ветер гулял круглосуточно, завывая в полупустых ржавых ангарах. Утро выдалось на редкость промозглым. Сырость пробирала до костей, заставляя суставы Киры ныть с самой зари. Она не смыкала глаз всю ночь. Сидя на табурете с чашкой остывшего, горького кофе, она то и дело бросала взгляды на кухонный диванчик, где в лихорадочном бреду метался Марат. Его дыхание было тяжелым, сбитым, а под забинтованным боком простыня успела порозоветь от проступившей сукровицы. Кира отчетливо понимала: рана серьезная, началось воспаление. Без сильного антибиотика и нормального покоя этот мужчина просто сгорит за пару дней. И тогда перед ней встанет дилемма еще страшнее — куда девать труп федерального беглеца, чтобы не загреметь под суд за укрывательство или непредумышленное. Но мысли о трупе отошли на второй план, когда за воротами приюта раздался знакомый, раскатистый скрип тормозов и грохот хлопнувшей дверцы УАЗика. Лейтенант Степанов, местный участковый, жалобное «лицо закона» в этих краях, заявлялся сюда без приглашения редко, но метко. Обычно его визиты означали либо попытку выбить взятку за отсутствие пожарной сигнализации, либо очередной донос от бабы Шуры из соседнего дачного кооператива — мол, собаки Киры нарушают ночную тишину. Сердце рухнуло куда-то в желудок, а затем забилось в горле бешеным ритмом. В дверь громко, с издевкой стукнули тяжелым сапогом. — Эй! Хозяйка! Живая там или подохла с голодухи вместе со своими шавками? Отпирай, проверка плановая! — донесся до пристройки пьяноватый, раскатистый голос Степанова. Кира замерла. Внутри крошечной каморки пахло йодом, хлоркой, застарелым потом и той самой запретной, смертельно опасной тайной, которую она прятала в метре от себя. Она резко повернулась к дивану. Марат уже не спал. Боль и жар сделали его глаза по-звериному темными и лихорадочно-острыми. Он не издал ни звука, но всем своим массивным телом напрягся, как сжатая пружина. Несмотря на рану в боку, он инстинктивно попытался приподняться, опираясь на локоть, но тут же скривился так, что зубы заскрежетали о стянутые губы. «Он сильный. Даже раненый, он вдвое тяжелее и физически мощнее меня, — пронеслось в голове у Киры вихрем. — Если участковый зайдет сюда, если Марат решит, что терять нечего... Он крупный, тренированный мужик. Если он решит убрать меня, чтобы не оставлять свидетелей, я даже пискнуть не успею. Одно движение — и всё... Зачем я его оставила? Какая муха меня укусила?!» Страх липкими пальцами вцепился в горло. Паника грозила парализовать мысли. Внутри зазвучал голос здравого смысла: «Открой дверь. Позови Степанова. Скажи: "Тут беглый, с ориентировки, возьмите его". И всё. Приют спасен. Твоя шкура спасена. Вернешься к своей серой, убогой, но безопасной жизни в общаге». Стук в дверь повторился, отзываясь эхом в деревянных стенах. — Кира Сергеевна! Считаю до трех! Или вышибаю щеколду! — проорал Степанов. Марат смотрел на нее снизу вверх. Он лежал полупригнувшись на полу, куда успел сползти, прикрытый обрывками грязного брезента и коробками. В его взгляде не было мольбы. В нем читалось мрачное, тяжелое понимание: «Решай. Я тебе не враг, но сдаваться живому я не намерен». Он тяжело дышал, а по его бледным, покрытым щетиной щекам катился пот. Он был слаб, хромал на правую ногу после побега, но в его руках чувствовалась та самая скрытая, опасная мощь хищника, загнаного в угол. Кира перевела взгляд на ручку двери. «А если я подам знак участковому? — лихорадочно размышляла она, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. — Например, намекну про "странного гостя" или громко крикну про помощь? Что сделает Степанов? Этот ленивый толстосум сунется сюда с пистолетом. Марат в отчаянии бросится на него... Начнется бойня. Либо Марат убьет Степанова и станет убийцей уже по факту, либо Степанов пристрелит Марата прямо здесь, забрызгав кровью мои стены. А потом приедет следственная группа, приют закроют опечатают, собак разгонят по усыпалкам... Я останусь ни с чем. Моя мечта, моя жизнь, всё пойдет прахом». Метания разрывали ее на части. Верить этому арестанту с ориентировки она не собиралась. Она знала мужчин — знала по своему бывшему мужу Олегу, который бросил ее с долгами ради молодой любовницы, знала по тем случайным знакомым, что заглядывали в ветклинику. Мужчинам нельзя верить. Они думают только о себе. Но сейчас, глядя на то, как Марат зажимает кровоточащий бок и старается не застонать громко, Кира вдруг поняла страшную вещь: она не сможет его сдать. Не потому, что поверила в его сказки о невиновности. А потому, что за эти сутки этот чужой, опасный человек стал частью ее изолированного мирка на краю земли. Точно так же, как она подбирала покалеченных, никому не нужных собак с переломанными лапами, не спрашивая их о прошлой жизни. Как вытаскивала из заброшек и подвалов, голодающих и больных кошек в мороз . Если кошек еще иногда удавалось пристраивать, то собак практически не брали . — Иду я, иду, Степанов, чего разорался на весь поселок! — крикнула Кира, неожиданно для самой себя обретя твердость в голосе. Она судорожно смахнула со стола остатки бинтов, пнула ногой в угол пустой таз, чтобы он не привлекал внимания, глубоко вдохнула, напустила на лицо выражение предельного раздражения и сдвинула тяжелый металлический засов. Дверь распахнулась. Запах дешевого табака и перегара ударил в нос с новой силой. Лейтенант Степанов, тучный мужчина лет сорока пяти с одутловатым лицом и вечно помятой фуражкой набекрень, протиснулся внутрь, едва не задев косяк плечом. — Оспадя, еле дозвался, — проворчал участковый, с порога окидывая каморку подозрительным взглядом. — Ты чего это забаррикадировалась с утра пораньше? Жалобы тут на тебя поступают, Кира. Соседи говорят, ночью собаки брехали так, будто зайца задрали. Опять кого подбросили? ---------- Глава 5 На пятые сутки рана Марата выглядела лучше — благодаря сильному антибиотику жар спал, и он уже мог самостоятельно вставать с дивана, хотя двигался тяжело, сгорбившись и прихрамывая на правую ногу. Но облегчение не принесло Кире покоя. Напротив, каждый новый день рядом с ним превращался для двадцативосьмилетней девушки в пытку на выживание. Ситуация усложнялась еще одним обстоятельством, от которого у Киры внутри всё сжималось в ледяной ком. Через 7 дней заканчивался её официальный 2 недельный отпуск, который она специально взяла в ветеринарной клинике, чтобы успеть утеплить вольеры до наступления октябрьских заморозков, заготовить сено и залатать дыры в крышах. Время утекало сквозь пальцы. Если она не вернется на смену через 7 дней , её просто уволят, а потеря даже этой копеечной работы означала мгновенную гибель приюта: платить за свет, воду и покупать еду собакам и кошкам станет вообще не на что. Она больше не испытывала к нему жалости. Все её мысли сводились к одному жгучему, параноидальному страху: что, если его ищут прямо сейчас, а у неё осталось всего семь дней до выхода на работу? В кармане её рабочей куртки теперь постоянно лежал тяжелый складной нож с фиксатором, который она тайком переложила из ящика стола. Кира не выпускала его из рук, когда заходила в пристройку, и вздрагивала от каждого шороха за забором. Она не верила его словам о невиновности. Для неё он оставался тем самым опасным рецидивистом с ориентировки, беглым преступником, который в любую секунду мог перерезать ей горло, чтобы замести следы. В этом мире у неё не осталось никого, кроме приюта, и рисковать им ради красивых сказок незнакомца она не собиралась. Утром Кира зашла в пристройку с жестким, застывшим лицом. В руках она держала термос с чаем и сухой паек. — Тебе нужно уходить, — выпалила она вместо приветствия, останавливаясь у порога и нервно теребя в кармане рукоять ножа. — У меня осталось всего семь дней отпуска. Через неделю я обязана выйти на смену в клинику, иначе меня уволят, и тогда приют останется без копейки. Я не могу больше держать тебя здесь и метаться между страхом перед полицией и твоими проблемами. Марат сидел на краю узкого дивана, застегивая куртку. Он поднял на нее глаза — темные, уставшие, в которых больше не было ни лихорадочного блеска, ни надежды. За последние дни он заметно осунулся, скулы заострились еще сильнее. — Я собираюсь в город, — продолжила Кира, избегая смотреть ему в глаза. Голос её звучал холодно и отрывисто. — Мне нужно съездить в центр, купить мешки с кормом и... в интернет-кафе. Проверить местные новости. Узнать, что там с твоим розыском. Я не могу больше жить на пороховой бочке, Марат. Если тебя найдут здесь, меня закроют за соучастие. Мой приют разнесут по кирпичику, а собак раскидают по усыпалкам. Ты понимаешь это? Она замолчала, тяжело дыша. Внутри всё сжималось от страха: оставить его одного в приюте было безумием — вдруг он сбежит, оставив следы, или сорвет замки, или... но и брать его с собой в город было смертельно опасно. Марат долго молчал. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось горькое понимание. Никаких упреков. Никаких молений о пощаде. — Понимаю, — тихо сказал он, поднимаясь с дивана. — Семь дней... Это всё время, что у тебя есть. Тебе нельзя рисковать из-за меня. Я и так слишком засиделся на твоей шее. Он сделал шаг к двери, опираясь рукой о косяк. — Спасибо за всё. За бинты, за крышу... За то, что не сдала тогда участковому. Я уйду прямо сейчас, пока ты собираешься в город. На шоссе поймаю попутку или уйду вглубь леса к заброшкам. Больше ты меня не увидишь. Кира сглотнула вязкую слюну. Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее. «Он уходит. Именно этого ты и добивалась! Чего ты теперь трясешься?» — кричал внутренний голос. Но в тот самый момент, когда Марат сделал второй шаг к выходу, его правая нога подогнулась. Лицо мужчины мгновенно побелело до синевы, на лбу проступили крупные капли холодного пота. Резкое движение сорвало только что затянувшиеся внутренние швы. Он глухо застонал, прижал ладонь к боку, из-под которой на куртку стала расползаться темная влажная точка, и рухнул на пол, тяжело ударившись плечом о тумбочку. Сознание оставило его за секунду до того, как он коснулся дощатого пола. Кира замерла с ножом в кармане, глядя на неподвижное тело Марата, раскинувшееся прямо у ее ног. Вокруг него на линолеуме расплывалось свежее кровавое пятно, а впереди оставалось всего семь дней до конца отпуска и полной неизвестности. ---------- Глава 6 Холодный линолеум сторожки казался Марату Багрову ледяной плитой, насквозь пронизывающей вымотанное тело. Кровь из разошедшегося от резкого движения шва успела пропитать плотную ткань толстовки, быстро превращаясь в липкую, бурую лужицу у края тумбочки. Кира стояла над ним, тяжело дыша. В кармане её рабочей куртки по-прежнему лежал тяжелый складной нож с фиксатором, но рука больше не тянулась к нему. Внутри девушки вместо страха закипала глухая, злая и совершенно бессильная ярость. Не на него — на этот проклятый мир, на пронизывающий до костей осенний ветер, на нищету и, больше всего, на календарь, который висел на стене у рукомойника и безжалостно отсчитывал остатки её свободы. Семь дней. Всего семь суток отделяли её от обязательного возвращения в душные, пропахшие хлоркой и страхом стены веткабинета «Айболит». Если через неделю она не появится на смену, заведующая, уставшая прикрывать её бесконечные отгулы, просто вышвырнет её на улицу. А потеря даже этой копеечной, выматывающей до слез работы означала моментальную гибель приюта. Зима приближалась неотвратимо, как ледяной вал. Платить за электричество, закупать уголь для котла, заказывать тонны отрубей и сухого корма станет не на что. Собак придется выпустить на произвол судьбы или обречь на голодную смерть. И вот теперь этот незваный гость, федеральный беглец из ориентировки, лежал без сознания прямо перед её дверью, наглухо перекрывая любые пути к отступлению. Он пытался уйти — этого у него не отнять. Он действительно хотел освободить её от удавки, которую сам же и накинул на её шею. Но его израненное, перегруженное тело предало его в самый критический момент. — Черт бы тебя побрал, Багров... — хрипло выдохнула Кира. Она с силой выдернула руку из кармана, швырнула нож на стол так, что тот со звоном отскочил от кружки, и опустилась на колени прямо в лужу крови. Ухватив Марата под мышки, она с надрывным стоном, от которого в спине затрещали позвонки, потащила его тяжелое, безвольное тело обратно к узкому дивану. Каждый сантиметр давался с боем. Мышцы горели огнем, а в висках пульсировала тупая, изнуряющая боль. Наконец, сбросив его длинные ноги на матрас, она заперла дверь пристройки на оба тяжелых засова, плотно задёрнула полинявшую занавеску на окне и рухнула на стул, закрыв лицо ладонями. Несколько минут в комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Багрова и монотонным капаньем воды из протекающего крана. «Что я делаю? — лихорадочно стучало в голове. — Я сошла с ума. Если его найдут здесь, меня обвинят в укрывательстве особо опасного преступника. Статья, суд, конфискация имущества... Приют сравняют с землей бульдозером. Всех моих собак — Шарика, хромоножку Мотю, слепого Рекса — раскидают по муниципальным усыпалкам или просто перестреляют. Ради чего? Ради мужика, который сбежал из конвоя и говорит, что его подставили? Да они все так говорят!» Она посмотрела на свои испачканные кровью руки. Мысль бросить его здесь, дождаться, пока он придет в себя, и вытолкать пинками за ворота казалась самой разумной и здравой. Но внутри, под слоями защитной брони, которую Кира наращивала годами одиночества, детдомовского сиротства и неудачного брака, жило нечто непреклонное. Она слишком хорошо знала, каково это — быть выброшенной на обочину, когда ты никому не нужен. И она не могла позволить себе стать палачом для живого существа, которое искало у нее спасения. — Ладно, сукин сын, — прошептала она в пустоту, поднимаясь со стула с решимостью обреченного солдата. — Живи пока. Но если ты меня подставишь... я сама тебя прикончу. Следующие два часа превратились в адский медицинский марафон. Без анестезии, при жёлтом свете единственной настольной лампы, Кира заново обрабатывала рану. Шов разошелся почти на десять сантиметров — ткани натягивались тяжело, воспаленные края кровоточили при каждом прикосновении. Когда игла в третий раз протыкала плотную кожу, Марат в полубреду глухо застонал. Его пальцы судорожно вцепились в край матраса, на лбу проступили крупные капли холодного пота, а челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. Но он так и не пришел в полное сознание, провалившись в спасительную темноту лихорадки. Кира работала быстро, четко, с механической точностью профессионала, отключив все эмоции. Узлы ложились ровно один к одному. Когда последний стежок был завязан, а рана закрыта чистой марлевой повязкой, Кира откинулась назад, чувствуя, что у нее отнялись и руки, и ноги. На часах было три часа дня. Она встала, чтобы вымыть руки в тазу, и в этот момент за окном пристройки отчетливо посмертился резкий, скрежещущий звук. Хруст гравия под тяжелыми шинами. Рев старого, прогнившего глушителя УАЗика, который ни с чем нельзя было перепутать. Сердце Киры рухнуло в пятки, а затем забилось где-то в горле, застилая глаза белой пеленой. Лейтенант Степанов. Он возвращался. И судя по тому, с какой резкостью машина затормозила прямо у ворот приюта, это был не рядовой обход. Кира замерла посреди маленькой комнатки. В воздухе отчетливо пахло хлоркой, свежей кровью, йодом и потом. На полу возле тумбочки оставалось еще не до конца стертое темное пятно. На столе лежали испачканные бинты. А на диване, бледный как полотно, с заново зашитым боком, лежал федеральный беглец, который не мог даже самостоятельно встать, не потеряв сознание. Входная дверь качнулась от порыва ветра, а затем в деревянный косяк раздался тяжелый, властный удар кулака. — Эй! Хозяйка! Отпирай давай! — прокричал из забора Степанов, и его голос показался Кире громовым раскатом в этой звенящей, смертельной тишине. Удар в деревянный косяк отозвался в висках Киры звенящей болью. Время словно застыло, превратившись в вязкую, густую патоку, где каждый вдох давался с невероятным трудом. «Он что-то знает, — пронеслось в голове с молниеносной четкостью. — Или кто-то видел, как Марат пробирался к заброшкам. Если Степанов сейчас войдет и сделаи хотя бы шаг вглубь комнаты, нам конец. Обоим. И приюту, и собакам». ---------- Глава 7 Утро выдалось свинцовым и зябким. Небо над заброшенными торфяниками висело так низко, казалось, оно готово обрушиться на землю ледяной крошкой. Кира проснулась с тяжелой, раскалывающейся головой. Первым делом она бесшумно приоткрыла дверь пристройки и заглянула на диван. Марат спал глубоким, исцеляющим сном — лихорадка отступила, дыхание стало ровным, хотя бледное лицо пересекали резкие тени, а под забинтованным боком простыня оставалась сухой. Жив. Пока жив. Оставив его в тишине, Кира вышла во двор. Работы было столько, что от одного взгляда на ряды вольеров подкатывала тошнота. День за днем, круглый год этот тяжелый маховик крутился исключительно на ее нервах и суставах. Нужно было обойти каждую клетку, проверить воду в мисках, которая за ночь покрывалась тонкой ледяной коркой, разбросать свежее сено и разнести корм. Кира тащила тяжелые оцинкованные ведра с кашей, сгибаясь под их весом, а в голове крутилась одна и та же навязчивая, злая мысль: ей жизненно нужна помощница. Или хотя бы один волонтер. Кто угодно, кто взял бы на себя хотя бы малую часть этого бесконечного каторжного труда. Но желающих в такую глушь не находилось. Сколько раз она писала посты в социальных сетях, умоляла в местных группах защиты животных: «Помогите! Приюту на краю поселка нужны руки! Хоть на пару часов в выходные!» Откликались поначалу многие. Писали жалостливые комментарии, сочувствовали сердечками и репостами. Но стоило студенткам или сердобольним горожанкам узнать, где именно находится приют — почти в двадцати километрах от города, на заброшенных торфяниках, куда автобус ходит раз в день, а дальше нужно пилить три километра пешком по грязи — как энтузиазм моментально улетучивался. «Ой, извините, мне далеко добираться... У меня учеба... Автобусы так неудобно ходят...» Да уж, добираться — проблема. Кира горько усмехнулась про себя, зачерпывая ковшом овсяную кашу для старика Рэда. Сама-то она каждый божий день преодолевала этот путь. Утром — на скрипящем, пропахшем соляркой автобусе, а потом — пешком три километра по раскисшей колее. В любую погоду. В пронизывающий осенний дождь, в трескучие январские морозы, когда ресницы покрывались инеем, в липкую весеннюю слякоть и в зной, когда пыль забивала легкие. Она была здесь точно такой же чужой, брошенной и одинокой, как и ее четвероногие подопечные. Муж Олег никогда этого не понимал. Перед глазами всплыли его вечно раздраженные, сытые глаза перед разводом. Олег искренне злился, орал на нее каждый раз, когда она собирала сумки с просрочкой из клиники: «Зачем ты тратишь свою жизнь на этих никому не нужных шавок?! Ты что, мать Тереза? Нам жить не на что, а ты последние деньги тащишь в эту дыру!» Для него приют был блажью, чудачеством, симптомом психического расстройства. Он так и не понял, что она спасала не собак. Она спасала себя. Потому что в мире, где люди предают легко, как меняют перчатки, животные оставались единственными, кто любил просто за то, что ты есть. — Люди стали злые... — вслух произнесла Кира, и ее голос сорвался на хрип. — Совсем бездушные. Она подошла к вольеру в самом конце ряда и присела на корточки. На нее из будки вылез крошечный, смешной и несчастный малыш — молодой таксик. Его оставили прямо в холле ветеринарной клиники две недели назад, когда принесли на осмотр. Дети не уследили на прогулке во дворе, и щенка сбила машина. Хозяева, узнав в регистратуре ценник за срочную операцию и услышав страшный диагноз — раздробленный таз и необходимость ампутации задней лапы — просто вздохнули, бросили фразу: «Ой, да проще нового завести, чем с этим калекой возиться» — и тихо смылись через заднюю дверь, оставив переноску сскулящим щенком на полу. Кира тогда заплатила за операцию из своих отпускных, залезла в долги, а потом привезла его сюда. Она назвала его Реем. Смахнув тыльной стороной ладони предательскую слезу, которая уже катилась по щеке, Кира шмыгнула носом и принялась за работу с удвоенным усердием. Слезы — непозволительная роскошь. От ее сырости и слабости здесь никто не согреется. Она чистила клетки одну за другой, меняла промокшее сено, а затем открывала тяжелые засовы, выпуская собак по очереди побегать, размять затекшие лапы на крохотной обнесенной сеткой территории двора. Хромоножка Мотя тут же захромала к миске, а молодой Малыш, смешно подпрыгивая на трех лапах, попытался ухватить Киру за шнурок потертых кроссовок. На секунду ей стало так тяжело, что грудную клетку сдавило железным обручем. Казалось, сил больше нет. Что она сломается здесь, прямо посреди этой грязи и лая. Шаг на деревянных брусчатых подмостках прозвучал для Киры как выстрел. Она резко развернулась, инстинктивно втянув голову в плечи, а рука сама собой — натренированным за последние дни жестом — метнулась в глубокий карман рабочей куртки. Пальцы мгновенно нащупали прохладную, ребристую рукоять складного ножа. Металл обжег ладонь привычным холодом. У двери пристройки, прислонившись широким плечом к косяку и тяжело дыша, стоял Марат Багров. На нем была старая, висящая мешком куртка, из-под которой виднелся тугой белый бинт, захватывающий левый бок и грудь. Лицо оставалось бледным, заострившимся, но в глазах — темных, глубоких, точно ночные торфяники — больше не было лихорадочного бреда. Только выжженная, тяжелая собранность человека, привыкшего выживать в любых условиях. — Ты бы лучше не высовывался! — выкрикнула Кира, и голос ее, вопреки намерению звучавший как лязг затвора, сорвался на звенящий фальцет. Она сделала шаг назад, подальше от него, не вынимая руки из кармана. — Ты с ума сошел? А если Степанов вернется? Если кто из поселковых с дороги увидит?! Марат не сделал ни одного движения в ее сторону. Он лишь медленно перевел взгляд с ее бледного, перекошенного от напряжения лица на ее карман, где отчетливо угадывался контур сжатого кулака. — Не надо меня бояться, Кира, — произнес он тихим, глухим от слабости голосом. Голос у него был низкий, с хрипотцой, какой бывает у людей, долго молчавших на морозе. — Если бы я хотел сделать тебе больно, я бы не ждал, пока ты зашьешь меня во второй раз. ----------