<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Маки не для мёртвых</book-title><author><first-name>Salomela</first-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/salomela</home-page></author><annotation><p>Лондон, январь 1920 года. Война кончилась, но счастье — ещё нет: город танцует фокстрот на костях целого поколения. Розмари Спенсер выходит замуж за герцога Мальборо — самого красивого мужчину Англии. Ей двадцать один. Двадцать месяцев назад она была невестой его старшего брата и до сих пор любит мёртвого: под подвенечным платьем, против всех канонов, — медальон с локоном Джейми. Кристофер Черчилль получил всё разом: титул, дворец, состояние — и невесту брата. Свет уверен, что брак заключён по обещанию умирающему отцу. Никто не знает, что золотой принц восемь лет охотится за одним звуком — за смехом девочки, которая когда-то рассмеялась ему в лицо, а теперь ненавидит его по-настоящему. Первая брачная ночь начинается не с нежности, а с ультиматума: три правила, ваза, брошенная ему в лицо, и проклятие, которое он будет вспоминать ночами. Он отвечает единственным, что у него есть: «Я останусь здесь — в твоём диапазоне. Привыкай, жена». Она верна мёртвому. Он ревнует к могиле. Между ними — сеансы спиритизма, тайные ночные выезды, лихорадка и война, в которой не бывает победителей. Это не история о том, как ненависть превращается в любовь. Это история о том, что бывает, когда оба слишком поздно понимают: это была она — с самого начала. 18+. Историко-психологический роман.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>sovremennaia-proza</genre><genre>liubovnye-romany</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 02:52:22">17.11.2026 02:52:22</date><id>maki-ne-dlia-mertvyx</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Маки не для мёртвых</p></title><section><title><p>Герои и мир</p></title><p>🌍 Мир романа: Англия, январь 1920Лондон, январь 1920. Перемирие — четырнадцать месяцев назад; город празднует первый «мирный» Новый год: днём — креповый траур и катафалки, ночью — фокстрот, джаз и шампанское. Испанка унесла знакомых каждого дома; третья волна только что отступила, но её ещё помнят в закрытых жалюзи. Общество жаждет танцев и роскоши — зарабатывая на похоронах эпохи.Страна на сломе. Женщины получили голос и впервые садятся за руль. Цены вдвое выше довоенных, а пошлины на наследство разбирают древние поместья: герцоги продают картины и камеи, титулы стоят дешевле капитала. Старая Англия умирает красиво — и сама этого не замечает.Скорбь как религия. Сеансы спиритизма — в каждом втором салоне, таро Райдера—Уэйта — в дамских сумочках, сэр Артур Конан Дойл пишет о феях. Мёртвые не ушли: их зовут по четвергам, ждут, им пишут. Героиня этого романа — не экзотическая причуда. Она — диагноз эпохи в одном флаконе.Два мира за одним фасадом. Наверху — Мейфэр, свадьбы в Сент-Маргет и светская хроника «Татлер»; внизу — людские, которые знают всё и молчат. Бленхейм-палас — дворец, в котором холодно быть счастливым: нетопленые крылья, счёт угля до фунта — и коттедж за стеной парка, о котором не говорят вслух.</p><p>📖 Герои романа «Маки не для мёртвых»</p><p>🌹 Розмари Спенсер, 21 — герцогиня МальбороДля друзей и отца — просто Роззи. С января 1920-го это имя она запретила новому мужу.Высокая и тонкая, как струна, с фиалковыми глазами, которым никто не верит, что они настоящие. Лицо ангела — официанты до сих пор предлагают ей детский лимонад. Родилась в Лахоре, под розами Шалимара; Англия не стала ей домом ни на один день.В семнадцать — искренняя помолвка с тем, кого любила. В девятнадцать — гибель жениха во Франции. В двадцать один — свадьба с его братом: под подвенечным платьем, против всех канонов, — медальон с локоном мёртвого. Букет из розмарина и фиалок, а не апельсинового цвета: розмарин — трава памяти, и её свадьба — акт памяти, предающий все каноны.Рисует утопленниц и мужчин со спины — свет зовёт это «высокой модой». По четвергам ходит на сеансы к медиуму: она не последовательница моды на спиритизм, она «звонит» единственному абоненту. Мечтает водить машину — и однажды украдёт её. Среди слуг её с тринадцати лет зовут «жестокая леди Роуз»: за безупречной маской — лёд, которому нет дела ни до мужа, ни до его женщин. Она верна мёртвому и своё будущее уже похоронила.Стиль: тёмно-лиловый и серый — полутраур, который в 1920-м читается как вызов: свет требует цвета, она приходит в трауре. Шёлки Liberty, платья Lucile, обувь Rayne. Под манжетой — стеклянный браслет-оберег из Лахора; на пальце материнское кольцо с бирманским рубином, надетое камнем внутрь ладони — спрятанный пульс.Её цветок — фиалка: прячется в полутени и цветёт скрытно; по языку цветов — верность и траур по умершим. Так её дразнил с детства будущий муж — «Фиалка». Она не отвечала.Её аромат — Guerlain Mitsouko (1919): флакон, названный в честь женщины, ждущей с войны возлюбленного, который не вернётся. Она купила его в день объявления помолвки с Крисом — и не вполне понимает, что надевает на свадьбу запах женщины, ждущей мертвеца.Саундтрек Роззи: «I'm Forever Blowing Bubbles» (1918) — фокстрот её первого вальса с Джейми; Lana Del Rey, «Dark Paradise» — любовь, которую нельзя показать врачу; Billie Eilish, «when the party's over» — голос её отступления: она уходит из комнаты до того, как комната кончится.</p><p>👑 Кристофер Черчилль, 25 — 9-й герцог МальбороДля своих — Крис; в свете — просто «Мальборо»; пресса зовёт золотым принцем.«Самый красивый и желанный мужчина Англии», лучший вальс Лондона, звезда Палаты лордов. Второй сын, который не хотел ни титула, ни наследства, ни этой невесты — и получил всё разом.Военный крест в двадцать, состояние, нажитое на войне, и шёпот за спиной. Идеальная улыбка, которую подозревают в профессионализме. Вся Англия его любит — и никто не знает, где настоящий Крис; подозревают, что нигде (неправда).Восемь лет он охотится за одним звуком — за смехом девочки, которая когда-то рассмеялась ему в лицо, а теперь ненавидит его по-настоящему. Он дорожит её ненавистью как единственной честной валютой: «меня любили за фасад — она ненавидит меня настоящего». Он не ревнует жену к живым — он ревнует к мёртвому. Каждый её «всё равно» ранит глубже пощёчины. Осады берут измором — а упрямства у Черчиллей не переводится.Стиль: идеален от воротника до шнурков — свет подозревает его костюм в профессионализме. Под идеальной английской витриной — американская кровь: прямота, скорость и тайные сигареты, которые он, как школьник за углом, курит только в гараже.Его цветок — алая роза Général Jacqueminot: самая модная роза эпохи — безупречная форма, аромат только когда сорвёшь, и шипы. Он дарит розы всему Лондону как вежливую подпись под текстом, которого нет. Ни одной розы — Роззи. Она читает это как объявление войны.Его аромат — Penhaligon's Blenheim Bouquet (1902): создан для герцогов Мальборо. Он пахнет не собой — домом: «запах наследства», к которому его приучили раньше, чем он успел выбрать себя.Саундтрек Криса: «Till We Meet Again» (1918) — поколение прощалось под этот вальс; он вернулся, напевая чужие прощания; Arctic Monkeys, «Do I Wanna Know?» — желание, восемь лет замаскированное под насмешку; Florence + The Machine, «Seven Devils» — то, что не отмывается с кожи: война под улыбкой.</p><p>🕯️ Джеймс «Джейми» Черчилль — мёртвый женихТретий в этом браке. Наследник Мальборо, погибший под Виллер-Бретоннё в апреле 1918-го. Он не появится на страницах — и присутствует везде: в медальоне, в сеансах, в запрете на имя «Роззи». Святой, чья тень не очерняется никогда. С ним Крис воюет молча — и не может произнести этого вслух.</p><p>🧺 Элси Мейсон — та, за стеной паркаБельевая Бленхейма. Её имя не произносят в гостиной, но именно из-за неё первая брачная ночь начнётся не с нежности, а с ультиматума. И есть ещё маленькая девочка с отцовскими искрами в глазах — «невидимый ребёнок дворца», из-за которого в этом доме всё однажды загорится.</p></section><section><title><p>Свадьба</p></title><p>«Улыбнись — и поцелуй меня на печальное прощанье…Пусть лето минует — одна мечта останется со мной:до нашей новой встречи».— «Till We Meet Again», 1918📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр → Вудсток, Оксфордшир → Сент-Маргарет, Вестминстер — среда, 14 января 1920, утро → полдень.Свадебное утро Роззи началось с того, что её вырвало.Тихо, коротко, в эмалированный тазик, который Нэн держала наготове с шести часов, — за десять лет службы она выучила: перед большыми днями к барышне прежде ангелов приходят спазмы. Полотно, кружево, каркас — всё осталось на месте; только в зеркале дёрнулась невеста и запотело стекло там, где она дышала.— Ничего, — сказала Нэн в спину своей барышне. — Пронесёт и это.— Не сегодня, — сказала Роззи в тазик. — Сегодня, Нэн, как раз это.Ей не ответили. В этой комнате умели молчать.Платье было от Lucile, цвет слоновой кости, с серебряной вышивкой по подолу, и оно было прекрасно, и оно было ошибкой. Она просила серое. Мадам Дафф-Гордон ответила письмом из двух строк: «Невесты герцогов не носят серое. — Л.» Роззи прочла письмо трижды и повесила его над камином, как приговор. Теперь в зеркале стояла невеста с газетного объявления: ангельское лицо, пухлые губы, фиалковые глаза — слишком яркие для такой белой комнаты. Самая счастливая картинка сезона. Если бы кто-нибудь из этих двоих в зеркале умел дышать, свадьбу можно было бы объявить честной.Злые слёзы пошли в половине восьмого. Они не просили разрешения — просто однажды щипнули глаза, а потом покатились, горячие и едкие: это были слёзы бешенства, а не горя, а бешенство у Роззи всегда текло ближе к поверхности, чем жалость к себе. Нэн подступила с салфеткой, поймала одну на полпути к кружеву.— Барышня…— Не подходи. Кружево переживёт.Она стояла и смотрела, как в зеркале плачет чужая свадьба, и думала — очень чётко, очень грязно, на том языке, который тётушка называла кухарским и который был единственным честным её языком: Пусть не придёт. Пусть сбежит. Пусть этой ночью этот грек с усмешкой уложит чемоданы и укатит в Бленхейм, к своей шлюхе из бельевой и её ублюдку, и я даже — она заставила себя додумать, потому что честность чего-то стоила, — я даже буду благодарна ему за первый честный поступок за всю его красивую жизнь.Но дальше мысль работала сама, холодно, как арифмометр: а если сбежит — отец продаст её Маршу. Сэр Генри купил бы её по счёту, старомодно, с доставкой в Йоханнесбург; отец уже примерял проценты. Значит…— Значит, придёт, — сказала Роззи своему отражению вслух.Женщина в зеркале наклонила голову. Пухлые губы сжались. Тогда Роззи подошла к зеркалу вплотную, так что её дыхание запотело на стекле поверх чужого счастья, и сказала — не шёпотом, ровно, как клянутся:— Если ты сегодня придёшь, Кристофер Черчилль, — я обещаю тебе твою жизнь. Клянусь: она станет кошмаром.Женщина в зеркале одобрительно качнула фатой. В этом доме двое знали, что обещание будет исполнено.Утро продолжалось по чужому расписанию. Пришёл отец — усыпанный довольством, как пудрой; от него пахло лавандой, новым портным и чьими-то деньгами. Он поцеловал её в лоб, как клеймят.— Ты великолепна. Я всегда знал, что ты — лучшее моё вложение.— Не позорься, папа. Ты на свадьбе, а не на аукционе.— Одно и то же, дорогая, — сказал он беззлобно и пошёл проверять, какому вину доверят его тост.Она вытянула одну карту — так, между делом, как курят: колода лежала в сумочке, где ей полагалось лежать рядом с молитвенником. Выпали «Влюблённые». Роззи посмотрела на них ровно столько, сколько нужно, чтобы признать диагноз, который она не заказывала, и положила карту обратно. Лицом вниз. Потом застегнула под платьем медальон с локоном Джейми — между грудей, к сердцу: единственный честный жених на сегодняшней церемонии. Потом взяла букет. Не лилии. Розмарин и тёмные фиалки, перевязанные серой лентой: память и верность мёртвым — в руки живому жениху. Горничная, подающая букет, глянула на этот иссушенный веник с плохо скрытым ужасом.— Лилии, миледи, ещё можно…— Лилии носят на похоронах. У нас сегодня оба случая сразу.Горничная испарилась. На подоле, у самой каймы, осталась серая борзая шерсть: Сита целый час лежала на платье, и её не прогнали. Пусть. Пусть в этот брак входит собачья шерсть.Двумя этажами ниже, в другом времени суток, свадебное утро Криса началось с горячей воды.Он лежал в ванне до остывания — ритуал старше мундира: вываривать из себя Фландрию. Это не работало уже четыре года, но человек, который перестаёт пробовать отмыться, имеет право перестать и во всём остальном. Потом — бритва, потом — полотенце, потом флакон с гербом: лимон, бергамот, сосна, чёрный перец. Запах наследства. Дворецкий наливал его во флаконы задолго до того, как Крис успел выбрать себе что-нибудь сам; к двадцати пяти он успел выбрать мундир, лошадей, портного и партнёров по Сити — и ни разу собственный запах.— Ты мог жениться на ком угодно, — сказал из кресла Рупи Крейтон, второй человек в этой комнате и лучший человек в его жизни. — Ты женился по обещанию.— Я обещал.— Ты никогда в жизни не держал обещаний, которые тебе невыгодны.— Развиваюсь, — сказал Крис и проверил манжет.Рупи не засмеялся, и это было хуже любой ссоры.Мундир сидел как вторая кожа — тёмный, с гусарским шитьём, со всем тем, от чего в женской половине церкви будут плакать в программках. Крис глянул на себя в зеркало: слишком красивый, как всегда. Красота была его первой профессией; он давно перестал её стесняться и начал вести, как дело. Он улыбнулся отражению — отражение улыбнулось отлично. На этом лице полагалось оставить всё до вечера.Он думал — а думать он умел только на ходу, поэтому ходил по комнате — про октябрь.В октябре один очень богатый старик из Йоханнесбурга предлагал за мисс Спенсер двести тысяч фунтов и фамилию Марш. Крис узнал об этом в четверг, за ужином у Уинстона, между третьей шуткой и вторым портвейном — и не рассмеялся, и это заметили все, потому что Крис всегда смеялся. В среду следующей недели он сидел в гостиной Спенсеров и говорил об общих знакомых; ещё через восемь дней свет услышал о помолвке. А в ноябре умиравший отец — голосом, который уже принадлежал не ему, — сказал: «Джейми всё имел — имей и ты. Включая её». Крис ответил «да». Свет потом объяснял этот брак обещанием, данным умирающему; обещание действительно было — только дано оно было уже помолвленным, и об очерёдности не знал никто, включая епископа.Восемь лет он смотрел. Это не называлось никак: у смотрения не было ни графы, ни расхода. В тринадцатом году — пони: она, четырнадцатилетняя, с косой до пояса, заржала ему в лицо, когда он летел в грязь перед всей охотой, — заржала честно, некрасиво, как лошадь, и этот звук он с тех пор пытался повторить всеми своими шутками и ни разу не попал. В семнадцатом — вальс: первый её сезон, она в белом, она смеётся Джейми через весь зал, и Крис стоял у колонны и не дышал так долго, что слуга спросил, не дурно ли его сиятельству. Через месяц она обручилась с Джейми, и Крис неделю был невыносим, и весь полк решил, что это из-за наступления. Наступление было ни при чём.С тех пор смотреть стало нельзя: она была Джейми. Желать её значило предать брата; после апрельского восемнадцатого — предать мёртвого брата, то есть не сметь даже хоронить это желание. Смех оставался единственным местом, где всё это можно было прятать: насмешка над «Фиалкой» была его личной формой нежности, и если бы кто-нибудь сказал ему это вслух, он бы рассмеялся, а потом не спал бы неделю.Слово «хочу» он к ней не употреблял ни разу. Произнесённое слово становится программой, а он был слишком хорошо воспитан — Итон, полк, Сити, — чтобы запускать программы, которыми не умеет управлять.— Она может сказать «нет», — сказал Рупи в потолок. — Прямо там. Весь Лондон, «Таймс», епископ — и «нет». Ты об этом подумал?— Постоянно, — сказал Крис честно, застёгивая запонку.И это была первая честная фраза его свадебного утра. Он молился об этом по-английски, то есть вежливо: чтобы не сказала. Свободы он не хотел. Ему нужна была она — слово он опять не употребил, но конверт уже был распечатан.В «Таймс» этого утра писали, что через три дня Америка станет трезвой, как стеклышко, — «до чего ни одна нация в истории не доживала добровольно». Крис прочёл заметку дважды и хмыкнул: половина его крови прощалась с половиной её доходов.— Поехали, — сказал он. — Нельзя опаздывать на собственную капитуляцию.В Вудстоке, в маленьком доме под старым кедром, Элси Мейсон стояла у окна и мрачно смотрела в яркое зимнее небо.Небо было страшно красивое — промытое морозом, цвета выстиранного полотна, какого в январе не бывает по календарю. Такие небеса висят над чужими свадьбами. Элси думала об этом без жалости к себе, отбеливая мысль, как крахмал: у неё вообще была профессия такая — смотреть прямо и видеть всё, а говорить ровно половину. Тридцать лет в чужих домах учат этой науке.— Мама, — сказала Айви у её ног. — Папа?— Нет, милая, — сказала Элси. — Колокол.Полдень в Лондоне; Сент-Маргарет; руки в перчатках; цветы, конверты, серебро. Расписание у неё в голове было точное — она составила его ещё в декабре, когда он пришёл сюда, в этот дом, купленный на её имя — на её, не на своё, — «чтобы никакая будущая герцогиня не имела права вас отсюда выставить», сказал он в дверях, не зайдя. И с тех пор она знала: он уже знает, какой будет герцогиня.И она знала тоже.Леди Роуз. Жестокая леди Роуз — так её звали в людских с тех пор, как ей было тринадцать: девочка с ангельским лицом, которая в двенадцатом году крикнула дворнику «гнать» на мальчика у калитки — мальчика с отцовским носом Спенсеров; которая в шестнадцатом одним тихим словом выставила беременную горничную — «пусть убирается к матери своего ребёнка», сказали в феврале, и девочку увели в тот же день; которая летом семнадцатого остановилась на гравии Бленхейма, посмотрела на Айви — на её, Элси, свёрток у груди — и сказала негромко, почти любезно: «В Бленхейме не выносят мусор на солнце». И пошла дальше, вся в белом, невеста маркиза.Элси тогда стояла на солнце со своей дочкой в руках, как будто её настигла метель в июле. Она кивнула. Она с тех пор гладит очень ровно.— Для него выбрали худшую жену, — сказала Элси яркому небу. Айви внизу грызла сухарь, и некому было услышать, кроме неба. — Она его не любит. Он весь — из того, что любят, а она не любит. И она умеет бить вниз — туда, куда он прикрыть не может. И она знает про тебя, милая.Она не умела молиться. Поэтому она гладила: взяла со спинки кресла мужскую рубашку — его, единственную, оставленную здесь когда-то давно, — и повела утюгом по воротнику, ровно, с паром, от шва к шву, и это была её литургия: за него — чтобы выжил; за леди Роуз — чтобы Господь всё-таки не дал ей умереть прежде времени; и за себя — самая короткая, самая стыдная: «не отнимай».Не отнимай того, на что у меня и прав нет. Он смотрит на неё — восемь лет смотрит; вы же все не видели, а я стояла у дверей и подавала полотенца, я одна видела, как он смотрит. Возьми всё, только не это — потому что если отберут и это, то зачем мне тогда этот дом, этот кедр, эта рубашка, этот полдень.Утюг шипел. Айви показывала ручкой в окно на колокольню и требовала своего «папу». Небо было невыносимо ярким.Сент-Маргарет в полдень держала внутри холодный синий свет: витражи бросали на камень ломкие поля, и весь цвет сегодняшнего мира состоял из женских шляпок. Общество собралось по расписанию — меха, полутраур, тетради в перчатках; в заднем ряду нервный человек из «Татлера» уже набрасывал шляпки и фасады. Принц Уэльский прислал серебро и изящную небрежность с извинениями; Уинстон Черчилль, кузен, сидел в третьем ряду и выглядел как человек, готовый произнести речь по любому поводу, включая молчание.Когда орган тронул Вагнера, зал встал единым шёлковым движением, и Роззи пошла по проходу на отцовской руке — аукционист доставлял лот по адресу. Она видела всё сразу: спины, перья, крайнее правое окно, где январское солнце лежало на каменных плитах, как на дне бассейна. Она нарочно не смотрела вперёд. Разрешить себе посмотреть на него значило сбить дыхание, а тазик остался в Мейфэре.Крис стоял у алтаря в тёмном мундире и смотрел, как она идёт к нему.Вот это — впервые за восемь лет — можно было не прятать: сегодня смотреть было разрешено всем, включая его. Он смотрел и вёл внутренний протокол с той холодной досадой, с какой признают давно поставленный диагноз. Идёт. Спина прямая, как шомпол. Фиалки в букете — серые, мёртвые; он один во всей церкви прочёл их язык и усмехнулся краем губ: память и верность мёртвым — мне. Ладно. Фиалки так фиалки. Он примет и фиалки, и войну, и штыки — всё, что она принесёт в этом букете; главное, чтобы она дошла.Она дошла. Подняла лицо.Взгляд у неё был такой, каким вежливо закрывают дверь перед нищими: презрение и лёд, идеально выдержанные, без единой трещины. Весь зал видел невесту-ангела; Крис видел минусовую температуру в фиалковых глазах и — под ней, как подо льдом речки, — быстрое, злое, живое. Ты пришёл, сказал лёд. Я обещала тебе кошмар. Ты пришёл.«Жду», — ответил он одними глазами, с той стороны улыбки, которая стоила ему семи лет тренировок.— Изволите ли взять себе сию девицу в законные жёны, — спросил ректор, — жить с ней по Божьему установлению; любить её, утешать, почитать и содержать, доколе смерть не разлучит вас?— Изволю, — сказал Крис.Он сказал это как подписывают контракт, который сами же и составили: ровно, тепло, с той тёплой общностью, что идёт в зал. Зал растаял. Рупи у колонны издал звук, словно подавился монетой, и Крис, не поворачивая головы, подумал: друг мой, ты ещё узнаешь, что такое герцогиня Мальборо.Роззи стояла как статуя, поставленная в неудачном месте. Ей задали её вопрос — с «подчиняться ему и служить», — и она произнесла «Изволю» так ровно, как платят по чужому счёту; на слове «подчиняться» её голос не дрогнул, и только Крис, стоя в полуметре, услышал, как на этом слове она чуть глубже взяла воздух — как перед последним кругом. Пока смерть не разлучит нас, думала Роззи, глядя в красивейшее лицо Англии со всем своим презрением. Смерть уже отработала на этой свадьбе: она забрала того, кому я это обещала всерьёз. Теперь я обещаю любить наследника. Хорошая у нас с Тобой бухгалтерия, Господи; проверь, пожалуйста, итог.Кольцо надевалось легко: у Криса были руки пианиста, и он надел его бережно и точно, подавив идиотское желание щёлкнуть пальцами, как перед тай-брейком. Кольцо село. Ректор сложил руки. Зал не дышал, как положено залам.— …объявляю вас мужем и женою.И Крис повернулся к ней — весь этот полдень он делал всё по уставу, и только теперь, впервые, устав кончился. Он положил ей руку на талию — жест из вальса, не из церкви. Наклонился. Она не отстранилась и не поддалась: замерла, как вода за секунду до льда, и он понял, что она репетировала именно это — окаменеть, не дать, уйти вглубь себя, туда, где его не достанет ни один поцелуй в Англии.Губы у неё оказались тёплыми.Это был единственный непрошеный факт за всю церемонию — тёплые губы у ледяной женщины, — и он не успел им воспользоваться, потому что на второй секунде её дыхание сбилось. Один вдох. Крошечный, неудержимый, инкогнито — тело взяло воздух, как берут со стола чужую монету, прежде чем хозяйка успеет положить руку сверху.Крис собрал этот вдох, как собирают всё самое ценное, — молча и навсегда, в тот внутренний реестр, о котором не знал даже Рупи.По залу пошёл шёлк аплодисментов.А Роззи так никогда и не узнала, что в эти три секунды, между вторым вдохом и первым аплодисментом, она улыбнулась. Едва, уголком, изнутри льда — той улыбкой, которой утром в Мейфэре она дала клятву зеркалу.«Жди», — сказала улыбка.Он ждал восемь лет. Он мог подождать ещё три секунды.</p></section><section><title><p>Три правила</p></title><p>«Тебе стоило бы увидеть меня в короне:я собираюсь править этим пустым городишком».— Billie Eilish, «you should see me in a crown», 2018📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр — среда, 14 января 1920, свадебный завтрак → ночь (продолжение без перерыва).В Англии свадьбу справляют дважды: один раз — перед Богом, второй — за завтраком. Утренняя церемония без последующего завтрака была бы признанием банкротства или тайной беременности, и Сесил Спенсер не настаивал бы в этом доме ни на том, ни на другом. К трём часам Сандерленд-хаус гудел, как улей, в который влили шампанского: мраморный зал, оплаченный когда-то американскими деньгами вместо английской сырости, держал в себе всё лучшее общество сезона — и оно улыбалось.Все улыбались. Все болтали. Гости подходили к невесте по расписанию — поздравлять, любоваться, дивиться на фиалковые глаза, — и комплименты соскальзывали с неё, как дождь с витрины. Она стояла у дальней стены с таким лицом, будто сам факт её присутствия здесь был одолжением, которого она не одобрила; будто весь этот золотой гул шёл где-то значительно ниже её достоинства. Шёпот за её спиной успел сделать два круга и вернулся с восторгом: неприступна, как Калькутта в сезон дождей.Уинстон Черчилль произнёс тост — короткий, по его собственным меркам: минут семь всего, — про Бленхейм, про две войны одной семьи и одну свадьбу, про судьбу, которая забирает больше, чем даёт, но иногда, джентльмены, даёт всё же больше, чем мы заслужили. Растрогался ровно наполовину; вторую половину контролировал, как в парламенте. Пили стоя.А когда пауза у дальней стены стала совсем заметной, сэр Сесил Спенсер спас положение, как умел.— Моя Роззи всегда была такой, — сказал он в общее, слегка заострившееся внимание, — даже в Индии. Толпы не выносит, впустую не улыбается. Ей-богу, из неё вышел бы отличный офицер.Все засмеялись — легко и благодарно: шутка избавляла их от необходимости смотреть невесте в глаза. Смех всегда удобнее, чем взгляд.Роззи молчала. Она стояла, как злая холодная статуя, занесённая в этот зал по ошибке инвентаря, и молчала так, что официант, подносивший ей бокал, поставил его на столик поодаль и удалился строевым шагом.Отличный офицер. Отец никогда не говорил о ней даром ни слова: это была не шутка, это была инвентаризация — считать он умел лучше, чем любить. Из неё вышел бы отличный офицер; вышла жена герцога, оплаченная по высшей ставке сезона. Но отец не собирался портить завтрак точной бухгалтерией.И через весь зал — она поймала это, не повернув головы, — смеялся её муж: вместе со всеми, красиво, на полсекунды позже всех. И один только её муж при этом смотрел на неё. Не на статую. На неё.Она отвернулась к окну, где январское солнце лежало на площади, как медаль на сукне.Дом опустел к восьми — постепенно, а потом вдруг. Нэн распустила ей волосы и расчёсывала молча, единственной в мире расчёской, которой Роззи позволяла к себе прикасаться; серый шёлк ночной рубашки — её собственный выбор, заказанный нарочно серым, как ответ на вопрос, которого никто не задал, — лежал на постели чужой комнаты.Когда Нэн потянулась расстегнуть медальон, Роззи отвела её руку.— Поверх, — сказала она. — Снаружи.— Барышня…— Убери тазик, Нэн. Сегодня не стошнит. — Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне: серый шёлк, тяжёлые волосы, золото на груди. — Сегодня я разговариваю.Нэн унесла тазик, не поворачиваясь к ней спиной, — как выносят из палаты.Крис мылся второй раз за день — дольше, чем нужно, до самой остывшей воды: вываривал из себя этот день. Епископа, орган, аплодисменты, «Татлер», чужое счастье, разлитое по мрамору, как варенье. Потом — мягкая рубаха без воротника, без манжет: форма человека, снявшего с себя всё, кроме главного.План этой ночи он составил ещё в декабре — как составляют наступление: по фазам, с резервами. Медленно и красиво. Два десятка свечей; огонь, выведенный на ровное зимнее дыхание; шампанское в правильном холоде; ни одной шутки в первый час — шутки были его бронёй, и эту броню он собирался снять целиком, чего не делал никогда ни перед кем. Он репетировал нежность, как речь в Палате лордов: вслух, в пустой комнате.Он не знал, что план умрёт через четыре секунды после того, как он откроет дверь.Она сидела не на кровати.Никогда в жизни его не ждали в кресле. Розмари Спенсер — герцогиня Мальборо, его жена, четыре часа как его жена — сидела в кресле у огня, прямая, как клинок, в сером шёлке, и серый шёлк был не тем цветом, который полагается невестам в эту ночь. Волосы были распущены — та самая тяжёлая копна, о которой его кулак думал с семнадцатого года и о которой думать было сейчас нельзя совершенно. А поверх шёлка, на груди, лежал золотой медальон.Он узнал его сразу — и понял, что́ внутри, и что́ это значит. Она не прятала его сегодня под кружевом, как днём под платьем. Она выставила. Золото на сером — флаг над крепостью: настоящий жених присутствует.Крис не спросил про медальон. Он очень аккуратно, как мину, отложил это знание в сторону — туда, где уже лежали её серые фиалки из букета.— Наконец мы вдвоём, тупое животное, — сказала она. — Нам надо поговорить.Дверь закрылась — он прикрыл её сам, осторожно, без звука. За двадцать пять лет его называли «сэром», «вашим сиятельством», «самым красивым мужчиной Англии», «повесой» — в газетах, с нежностью, — «золотым принцем», «чертой»; в него стреляли немцы, но даже немцы не додумались до «тупого животного». Он произвёл быструю опись собственной жизни и не нашёл в ней ни одного прецедента. И вместо гнева опознал в себе интерес — боевой, нездоровый, совершенно неуместный. Это его и насторожило.— Здесь есть кресла, — сказал он вслух, ровно. — Присядьте, пока будете меня казнить.Текст у неё был написан заранее, выучен и отрепетирован — он понял это по доставке: она готовилась к этому разговору, как к атаке. Часть его, та, что с детства умела всё на свете, уже отмечала качество построения фразы, и он запретил себе эту мысль, как запрещают аппетит на похоронах.Она не села. Она обмахивалась рукой — медленно, снизу вверх; серый шёлк повторял её дыхание, и одна секунда его глаз ушла на это движение. Он вернул её немедленно, но секунда была записана не туда — в тот реестр, где восемь лет лежали её коса, её ржание над его падением с пони и один сбитый вдох у алтаря. Сегодня броня держала — и он злился на неё, на броню, как на часового, переметнувшегося к противнику: единственная ночь, когда касаться разрешено, а он стоит по уставу и слушает, что он тупое животное. И тело, проклятое тело, не отличало оскорблений от её голоса: она говорила — с ним, ему, глядя на него; на четыре шага ближе, чем все восемь лет. Голод, сказал он себе. Просто голод. Он врал себе умеючно — всю жизнь учился.— Я знаю про твою дешёвую шлюху и её ублюдка, — сказала Роззи. — И, как ты, наверное, догадываешься, меня это не устраивает. Особенно когда мерзкая низкая деревенщина живёт, как королева.Улыбка не ушла с его лица — мундир не снимают посреди смотра. Голос сел на пол-октавы.— При мне ребёнка этим словом не называют, — сказал Крис. — Никогда и ни при ком. Дальше.Дешёвая шлюха, живущая королевой. Он знал про эту королеву всё: имя, возраст, чековую книжку — и то, что королева восемь лет гладила чужие простыни и от всего, что называется королевской жизнью, отказалась сама, задолго до Розмари Спенсер. Он не собирался защищать Элси вслух. Элси не нуждалась в его защите — это было одной из причин, по которым он…Он оборвал мысль, как нитку зубами.— Первое, — сказала Роззи. Она рассматривала свои ногти — идеальные, розовые, овальные; единственное в ней, что было сегодня спокойно. — Ни этой сучки, ни её отродья в Лондоне не должно быть. Никогда. Если я узнаю, что они приехали хотя бы на минуту, — я за себя не отвечаю.— В Лондоне они не бывали ни минуты, — сказал Крис. — Ни в этом году, ни в прошлые. И не приедут.«Я за себя не отвечаю» не было фигурой речи, и он это знал. Он, который был «Татлером» с манерами, знал и то, как её зовут в людских Бленхейма, и почему. Он мог бы рассказать ей, что́ он сделал в декабре — про двери, про имя в документах, про фразу, сказанную в дверях, — но не стал: не показывают противнику, где арсенал.— Второе. — Ногти левой руки были рассмотрены; очередь правой. — Ты снизишь им выплаты до минимума, которого хватит. Если сучки носят украшения и ходят в приличные места с приличными людьми — это оскорбление нашей прекрасной страны и её устоев.— Полтораста фунтов в год, — сказал Крис. — Ровно столько стоит содержание одной моей охотничьей лошади за зиму. Я знаю оба числа. Вы не знаете ни одного. — Он говорил, как диктуют телеграмму. — Украшений нет. Квартиры нет. Экипажа нет. От всего перечисленного она отказалась задолго до вас.Слова падали в неё, как пули в болото, — он видел это по глазам: не слушала. И он начал понимать механику этого боя, холодно, по-сапёрному: она воевала не с Элси Мейсон — она не знала Элси Мейсон. Она воевала с целым сословием явлений: кровь, иерархия, бастарды — мир, в котором девочек продают по смете, а детей гонят от калитки. Дважды за её монолог она сглотнула — коротко, через силу, как глотают, когда подступает желчь. Он записал в сводку и это. Без сочувствия, которого не было.— И третье, — сказала она. — Даже не смей — именно не смей — оставить им траст или завещание. Ты же наверняка купил пользованной девке дом? Не смотри так удивлённо: я знаю, как вы, ублюдки, решаете такие дела. Этого и школы где-нибудь подальше от приличных людей — достаточно. Если ты оставишь ей хотя бы пенс, я этого не потерплю. Разумеется, эти правила касаются и всех твоих прочих потенциальных бастардов. Не удивлюсь, если у грязного развратника вроде тебя их целая дюжина.«Ублюдки». Она выговорила это так, что стало ясно: во множественном числе стоит один человек. Крис знал этот адрес лучше собственного: усадьба, династия, третий этаж, отец.И здесь, вместо тактики, вместо десятка выученных в Сити способов отшутиться, в нём шевельнулась надежда, на которую он не смотрел в упор, чтобы не спугнуть. Он не ждал «конечно-конечно» — он четыре часа как видел её лицо и знал цену этому «конечно». Он не ждал даже перемирия. Но восемь лет он смотрел на единственного человека в своей Англии, который не врал никогда, — и где-то под мундиром жила простая, почти детская мысль, которую он ни разу не произносил даже про себя: сказать как есть. Без мундира и без шуток — вот зачем он репетировал «ни одной шутки в первый час». Может, правда чего-то весит. Может, она увидит, что перед ней человек, который не лжёт ей, — не простит, не улыбнётся, но увидит. И это будет больше всего, что он умеет.— Дом, — сказал он, — записан на её имя. С декабря. Не на моё — на её. Вы плохо знаете, как я решаю такие дела: я решаю их так, чтобы их больше нельзя было решить.Насчёт удивления она опоздала на месяц: удивился он в декабре — собственной предусмотрительности, и это удивление ему не понравилось. Он не стал говорить ей и этого.— И «вы, ублюдки» — это не ко мне. Мой отец зачал своих по всему Лондону и не оплатил ни одного. Я всю жизнь делаю всё наоборот — начните считать с этого. — Пауза была ровно такой, чтобы её услышали. — Других нет. За двадцать пять лет — один ребёнок. Это единственная строка моей биографии, в которой нет вранья; можете проверить её насквозь — я оплачу проверку. — Он посмотрел на неё поверх огня. — В завещании их не будет: ни её имени, ни имени ребёнка в пробате — всё, что носит имя Мальборо, получает тот, кто носит фамилию. Это решено давно и тем же манером, что и дом в декабре: раз и навсегда. — Он помолчал. — Не обещаю я вам другого. Школьный счёт я вычеркнуть не могу: пока я жив — ребёнок учится. Всё.Школа. Она приказывала вычеркнуть школу — счёт в вудстокском банке, единственное, что у него перед той девочкой было чистого. Он двадцать пять лет строил себя, чтобы не быть человеком, который говорит «гнать» у калитки. И не собирался становиться им по приказу — даже по приказу фиалковых глаз. Особенно по приказу фиалковых глаз.Она засмеялась — коротко, зло, тем смехом, который в людских Бленхейма знали лучше, чем колокол.— И ты, разумеется, волен переехать к ним. Или к другим своим сукам, ничтожество. — Она смотрела на него поверх ногтей, с презрением, от которого в комнате сделалось бы холоднее, будь в ней кто-нибудь третий. — Мне плевать. Мне главное — не видеть их. И, в идеале, тебя. В моём диапазоне.И — проклятие — она была прекрасна в этот момент. Злая, живая, глаза навыкат, кровь приливала под кожу: восемь лет он любил её смех и только сейчас узнал, что её ярость будет вспоминать ночами. Тело, на котором не было мундира, ответило на её «плевать» не ненавистью — он поймал это в себе и придержал, как придерживают лошадь перед жёлтым флагом. Жена, сказал он себе. Война, сказал он себе. Ни то ни другое не помогло.Слово «ничтожество» легло в комнату и осталось в ней.И надежда умерла — тихо, без похорон, мгновением раньше, чем он успел её опознать. Она не увидела. Правда легла в её учёте одною строкой с ложью его отца: честность без лояльности — там не дар, а оскорбление; ещё один мужчина, который говорит о своих деньгах и своём добре, глядя на неё поверх огня. Восемь лет он собирал её — смех, косу, ржание над пони — и всё это оказалось витриной, за которой он не разглядел главного: её сердце закопано в апреле восемнадцатого года, и живой рядом с этой могилой не весит ничего. Он узнает это позже — позже, чем стоило, и дороже, чем стоило. Сейчас он знал только, что внутри что-то ударило — коротко, по-фронтовому, как осколок: сначала холодно, потом глубоко, — и что по-привычному хочется пошутить, поднять щит. Шутка не полезла.Крис стоял очень неподвижно — так стоят, когда меняют план наступления посреди атаки. Его оскорбляли всю жизнь, но, изучив это слово со всех сторон, как изучают трофейное оружие, он вынужден был признать: так — никогда. На войне его жалели: красивых берегли, и это было унизительнее пуль. В Сити перед ним заискивали. В газетах его ругали завистью, переодетой в мораль; женщины плакали на его пороге — и все до единой лгали, потому что хотели от него чего-нибудь. Никто и никогда не смотрел на него как на вещь, которую не жалко. За один вечер она назвала его тупым животным и ничтожеством, подарила ему свободу и объявила его отсутствие идеалом обстановки — и во всём этом не было ни страха, ни расчёта, ни на грамм желания ему угодить.Это была полная, роскошная, ни на что не похожая честность.Вся Англия его любила. Вся Англия врала.Он мог бы сказать ей, что свобода, которую она бросила ему, как кость, — единственный подарок в его жизни, который ему не нужен. Что отпускать его не умеет никто и никогда — так отпускают декорацию, а она первая предложила ему исчезнуть — и именно поэтому он не собирался никуда исчезать. Он не сказал ничего из этого.Он снял часы и положил их на каминную полку — жест человека, который никуда не собирается, — и, глядя ей в глаза, впервые за вечер перешёл на «ты»:— Я не перееду. Ни к ним, ни к другим. Я останусь здесь — в твоём диапазоне. Привыкай, жена.И впервые за этот длинный, золотой, до последней минуты обманутый день он сказал чистую правду.И позволил себе то, что днём разрешалось всем, — посмотреть. Целиком, не пряча: от распущенных волос, о которых его кулак думал с семнадцатого года, по серому шёлку — вниз, до колен, и обратно — к фиалковым глазам. Медленно, безжалостно честно, как смотрят на город, который придётся взять и беречь. Пусть прочтёт всё до дна. Пусть назовёт наглостью — наглость он переживёт; он не пережил бы только жалость.Она сидела в своём кресле — злая, живая, невозможная, с флагом мёртвого жениха на груди, — и смотрела на него, как смотрят на вошедшего без стука. Свечи, поставленные для «медленно и красиво», догорали напрасно.План этой ночи был написан в декабре: медленно и красиво. Медленное — сбылось. Правда не весила ничего.</p></section><section><title><p>Святая вода</p></title><p>«Святая вода тебе уже не поможет —и тысячи армий не удержали бы меня снаружи…»— Florence + The Machine, «Seven Devils», 2011📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр — среда, 14 января 1920, глубокая ночь (продолжение) → четверг, 15 января 1920, утро.Секунда была каменной.Он успел увидеть только это: красивое, нервное лицо его жены — всё ещё живое, всё ещё пылающее боем — вдруг застыло целиком, как закрывается ставня. То в нём, что четыре года водило его через минные поля Сити, сказало: не дыши. Он не успел.Она взяла вазу.Молча. Обеими руками, будничным хозяйственным движением — не как замахиваются, а как берут скалку, — и этот домашний, почти скучный жест был страшнее любого замаха. Зимняя вода, цветы, мокрая тишина — и Кристофер Черчилль, лучший вальс Лондона, девятый герцог Мальборо, впервые в жизни стоял мокрый по пояс посреди собственной спальни, с белой розой, прилипшей к плечу.Он не двигался. Под обстрелом не суетятся — единственное, что тело помнило само, без его участия. Вода текла за воротник мягкой рубахи, холодила спину, собиралась на паркете; он стоял по уставу и смотрел, и глаз не отводил, потому что не мог.За двадцать пять лет такого с ним не случалось ни разу. В него стреляли немцы — и жалели: красивых берегли. Женщины при нём падали в обмороки, назначали дуэли, крали его перчатки и хранили их по десять лет; одна стреляла — но в воздух и от любви. В Итоне его носили на руках, в Сити перед ним заискивали, в Палате лордов его слушали даже тогда, когда он молчал. Никто и никогда не обливал его водой. Он, знавший про Лондон всё, впервые ничего не знал про мгновение, в котором стоял, — и, что хуже всего, не чувствовал ни капли бешенства. Под мокрой рубахой жил один простой, дурманящий приказ, и приказ был старый, из четырёх слов: не отводить глаз. Она и в ярости была прекрасна — второе за вечер знание, вошедшее без стука.— Ах так! — голос у неё сорвался на первом слове, и она не стала его ловить. — Ах так, тупое животное! Ты решил проигнорировать меня — меня, вещь, которую купил! — и дальше спокойно играть в семью с низкородными ублюдками?! Тогда проваливай! Я скорее сдохну, чем позволю тебе дотронуться до себя, любитель служанок! И конечно — конечно! — я никуда с тобой не поеду. Отправляйся в свой «медовый месяц» со своими бабами. Меня от тебя тошнит!— Роззи…— Не смей! Не смей меня так называть! — она задохнулась, и то, что она сказала на выдохе, упало в комнату последним и осталось в ней дольше всего: — Как бы я хотела, чтобы ты, а не Джейми, сдох!А потом она пошла на него.Она была ниже его на голову и вдвое тоньше, но ярость дала ей ту силу, которая не живёт в мышцах. Она била его в грудь обеими ладонями — расталкивала, выталкивала, вышвыривала к двери, и каждый удар приходился в мокрую ткань и в то, что было под ней. Он отступал. Остановить это он мог бы одним движением из полусотни выученных — и не остановил, потому что любое движение значило бы прикосновение, а прикосновение к ней, к разъярённой жене, — единственная линия, которую он не пересечёт ни за что на свете. Поэтому он делал единственное, что оставалось: отступал. Шаг. Второй. Третий — спиной в дверь.— Вон! — последнее, что он услышал. — Вон!Дверь он закрыл сам — снаружи, беззвучно. Ключ повернулся изнутри дважды, торопливо; он слышал, как дрожат руки, по одному только звуку. Потом шаги по комнате, и звук, с которым падает со стола то, что не выдержало ночи.Он стоял в коридоре — мокрый, с розой на плече, в мягкой рубахе без воротника, — и первая мысль была даже не про неё. Первая мысль была: коридор встречает мокрого человека очень холодно. Вторая пришла откуда-то с окраины, где восемь лет жили его шутки: его, золотого принца, украшения Палаты лордов и героя «Татлера», выставили из собственной спальни. Мокрого. С цветком. Как коммивояжёра, перепутавшего этаж. Это было смешно до бессонницы — и он не засмеялся. Смех был его бронёй, а броню сегодня уже использовали против него: облили ею, из вазы, вместе с водой.Проклятие догнало его на лестнице.«Чтобы ты, а не Джейми, сдох».Он знал эту фразу наизусть. Он сам говорил её себе — четыре года, почти каждую ночь, в четыре утра, между вторым сном и первым, когда война в подвале поднимается наверх и садится на кровать. Она не придумала проклятия. Она произнесла вслух — чужим голосом, в его присутствии — приговор, который он сам себе выносил ежедневно, и потому её слова не были новостью. Они были подписью под его собственным вердиктом: «согласовано, подтверждено». Так не бывает больно от чужих слов. Так бывает только от своих, произнесённых кем-то другим.Он сошёл с лестницы, не сломав ни одной ступени, — и это было лучшее, на что он сегодня был способен.Кровь пошла из носа, когда Роззи уже перестала кричать.Она стояла посреди своей новой комнаты — огонь, серое сукно стен, кровать, приготовленная для герцогини, — и смотрела на платок, не понимая секунду, что случилось. Потом поняла: от нервов. Её тело всегда додумывало за неё то, что ей было запрещено: вырвало перед свадьбой, сбило дыхание у алтаря — теперь пустило кровь. Оно давно воевало на стороне врага.Алая капля легла на серый шёлк — и всё внутри неё остановилось.Кровь. Близко она видела её один раз в жизни — в Лахоре, за жарко закрытыми жалюзи, в белом муслине, в алых разводах по воде таза, — и с тех пор кровь была для неё не цветом и не жидкостью, а адресом, по которому нет хода. И теперь её собственная кровь шла из неё — тонко, нагло, не останавливаясь, — и Роззи застыла с платком у лица, как девочка у чужой двери.Нэн возникла раньше, чем её позвали: с холодной водой, с полотенцем, с той скоростью, с какой умеют появляться только люди, десять лет ждущие за дверью. Она посадила барышню, отняла платок, сделала всё, что положено, — молча.— Барышня. Всё. Уже, — сказала она наконец в макушку своей герцогини.Роззи не слышала. Она плакала — горько, по-детски, некрасиво, обняв себя обеими руками, как обнимают, когда больше некого. Так она не плакала ни на похоронах, ни на помолвке, ни сегодня у алтаря: на всё это были маски, а маски кончились вместе с правами. Потому что прав у неё не осталось, и она подсчитала это за ночь — трезво, до последнего шиллинга. Уйти из этого дома она не могла. Уйти некуда: имя Спенсеров заложено вместе с домом; отец продал её уже дважды и продал бы в третий; своих денег у неё нет ни пенса, даже платья на ней отныне оплачены им. Она — вещь, доставленная по адресу, с цветами; вещи не уходят от покупателей. Даже у отцовских бастардов свободы было больше: их хотя бы гнали вон — её заперли в роскоши и оставили обедать.А её мужа она не могла больше видеть — без того, чтобы не задрожать... — нет, тверже: А при мысли о его бастарде — живом, настоящем, тёмноволосом, с его искрами в глазах, где-то в Вудстоке, за каменной стеной её нового дома — её опять замутило; от него самого, от его мокрого спокойного лица, от его ровного голоса и его «жена» её трясло. Противен до дрожи. До тошноты. До белой искры перед глазами.— Джейми, — сказала она в темноту, и Нэн не сделала ни единого движения, чтобы остановить её. — Забери меня с собой. Я не могу и не хочу жить здесь с этим ублюдком.Никто не ответил. Доска ответила бы быстрее — она дюжину раз звонила мёртвым через стол, и вот когда ответ был нужен по-настоящему, линия молчала. Огонь в камине горел ровно. Нэн гладила её по волосам — единственному в доме, к чему здесь прикасались с нежностью, — и в этой комнате тоже умели молчать.Крис провёл эту ночь по-фронтовому: без сна, без жалости к себе и без ванны.Ванну он набрал — по расписанию, горячую, с солями, ритуал старше мундира, — и не лёг. Постоял над водой, как над окопом, и спустил. Вода сегодня уже была оружием: её лили на него в этой войне, и он впервые за четыре года не смог заставить себя вывариться. «Человек, который перестаёт отмываться, имеет право перестать и во всём остальном» — он услышал собственную фразу четырёхлетней давности, вернул её туда, где она лежала, и ушёл, не оглянувшись на зеркало.Он оделся сухим, спустился в гараж. Там было холодно и пахло ржавым величием: два его автомобиля спали, как кони. Он сел на подножку «Сильвер Госта», закурил свою американскую сигарету — свою, тайную, как школьник за углом школы, — и стал разбирать свою войну по частям, как разбирают трофейное оружие после первого боя.Ошибка первая. Он думал, что правда — мост: что между двумя враждующими берегами можно положить честность и по ней ходить. Не вышло. В её мире правдой пользовались как оружием — все, кого она знала, начиная с отца; у неё не было языка, на котором правда означает подарок, а он проспал на этом языке всю ночь напролёт.Ошибка вторая — та, из-за которой не спалось. Он защищал девочку вслух и думал, что показывает ей: я не мой отец. А показал другое: у меня есть бастард, он мой, и я не отдам его — ни за какие фиалковые глаза. Для него это были три разные вещи: вина, счёт и школа. Для неё — одна бомба, которую он сам внёс в спальню и положил на стол между ними. И главное: он восемь лет выучивал её наизусть — косу, смех, ржание над пони — и не выучил самого главного. Наизусть — это когда можно не смотреть. На живых надо смотреть всегда. Он не посмотрел. Он пришёл с готовой речью — к женщине, у которой сердце закопано в апреле восемнадцатого года.Итак, надежда, что честность найдёт понимание, была ошибкой — огромной, стратегической. Он закрыл эту позицию и записал новую, короткую: больше никаких речей. Правда с этого часа ходит молча — фактами, третьими лицами, без него, в неуказанное время. Факты умеют ждать. Он тоже.В третьем часу он поднялся в дом и разыскал дворецкого.— Слушайте внимательно, — сказал он ровно, как диктуют телеграмму. — Её светлость нездоровится. Никто не входит в её коридор без её зова; подносы — под дверь. О сегодняшнем вечере не узнает ни одна душа, ни в этом доме, ни за его пределами; слуга, который сегодня станет сплетником, завтра станет безработным. Свечи из спальни убрать до утра — до того в комнату не входить. Всё.— Слушаю, ваша светлость.— И ещё. Выясните, что любит её светлость — не спрашивая её саму. По Лондону, по её тётушке, по её портнихе. Мне нужно знать это к пятнице.Он уснул в четверть пятого — в кабинете, в кресле, с непрочитанным Бентли на коленях: убийцу в «Деле Трента» он когда-то вычислил со второй главы; сегодня не осилил и первой страницы.Утро наступило белое и приличное, как всегда наступают утра после самых неприличных ночей.Крис спустился к восьми — выбритый, в идеальном сером, выспавшийся на три часа. Стол был накрыт на двоих: серебро, кофейник, «Таймс». Ваз с цветами на столе не было — он распорядился накануне, коротко: «Без ваз».Нэн появилась, когда кофейник был ещё полон, и стала перед ним, глядя в пространство над его левым плечом, с лицом, на котором не было написано ничего.— Её светлость приказали передать, — сказала она, — что завтракать их светлости изволят отдельно. — Пауза. — Изволили сказать: всегда, ваша светлость.Крис отложил «Таймс» — свернул аккуратно, первой полосой внутрь.— Хорошо. Так и передайте её светлости: принято. «Всегда» — значит всегда; я умею читать приказы. — Он помолчал, и дворецкий у двери, ошибочно приняв паузу за конец, шевельнулся. — И ещё передайте: стол продолжайте накрывать на двоих. Каждое утро. Всегда.Нэн посмотрела на него впервые — коротко, тяжеловесно, как смотрят люди, которые десять лет носят тазики. Она как будто взвесила его — весь, с гербом и без, — на тех весах, на которых взвешивала всех ради своей барышни; взвесила и ничего не сказала. Для Нэн это была почти рецензия.— Слушаю, ваша светлость, — сказала она и вышла.Крис налил себе вторую чашку и остался один за столом на двоих.«Всегда». Она не сказала «теперь». Не сказала «пока». Она сказала «всегда» — так пишут не отказы, так пишут расписания. А расписание — это планирование; планирование — это будущее. У них, стало быть, было будущее — первое совместное, подписанное ею: правила, изгнание, распорядок. За одну ночь она трижды готовилась к их общей жизни. Против таких не живут в мире — с такими воюют всю жизнь, и он, отпивая кофе, пригласил к столу своё самое дурное и главное свойство: терпение.— Осмелюсь спросить, ваша светлость, — сказал дворецкий, — насчёт пятницы. Мистер Гренвилл спрашивает, принимать ли Бленхейм герцогиню.— Пусть принимают герцогиню, — сказал Крис. — В каком она будет настроении — дворец не спрашивали двести лет, и я не стану первым, кто начнёт.Он допил кофе. Напротив стоял пустой стул, на котором полагалось сидеть герцогине Мальборо.Вчера он узнал цену правды, сказанной вслух: ноль. Что ж. У него оставались факты — медленные, тихие, безголосые. Факты умеют ждать.Он умел лучше. Он восемь лет учился ждать её.</p></section><section><title><p>Иммунитет</p></title><p>«Каждый раз, когда я закрываю глаза —это тёмный рай… никто не сравнится с тобой».— Lana Del Rey, «Dark Paradise», 2012📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр; дом миссис Леонард, Белгравия; Уайтс, Сент-Джеймс — 15–29 января 1920, первые две недели брака.Первой ушла гладильщица — за одну спалённую перчатку из целой дюжины.Роззи не кричала. Она подняла перчатку двумя пальцами, посмотрела сквозь прожжённую дыру на январское солнце и сказала одно слово:— Сегодня.К вечеру гладильщицы в доме не было. Через четыре дня ушла вторая горничная — за три минуты опоздания серебра к завтраку, которого никто не ел: прибор герцога стоял нетронутым, прибор герцогини накрывали в её комнатах, но серебро должно было быть вовремя — хотя бы потому, что порядок есть порядок. Дважды Роззи сделала это тем же способом, что и в феврале шестнадцатого года, — одним тихим словом и взглядом, под которым человек сам понимал, что ему лучше собрать вещи до темноты.Прав в её новой жизни было ровно два: прислуга и счёта дома. Она воспользовалась обоими. Книги она потребовала на второй день, выверила до последнего пенса — единственная область, где она и её отец говорили на одном языке, — и вела их теперь сама, как приговоры. Прислугу она брала, как берут крепость: собеседования в малой гостиной, список вопросов без единой улыбки, рекомендации, проверенные с точностью сыщика. Агентство поставляло лучших; лучших она принимала, как принимают лошадь на ярмарке, — и пусть потом не жалуются.В людских Сандерленд-хауса за неделю выучили новое расписание войны. Двое старых слуг, присланных из Бленхейма на лондонскую зиму, подтверждали шёпотом, из третьих рук, через горничную агентства, через дворника, через кузена кузена: да. Жестокая леди Роуз. Легенда приехала в Мейфэр раньше своей хозяйки, а теперь легенда получила прописку.С герцогиней не спорили. С герцогиней ходили по дому на цыпочках и на собственный страх. И если кто-то в людских и вспоминал, что у жестокости когда-нибудь случаются последствия, — вспоминал тихо, про себя, потому что за последствия в этом доме отвечал тот же, кто за всё остальное: тот, наверху, кто не кричал никогда.Вечера принадлежали мёртвому.По четвергам её светлость выезжала в Белгравию, в маленький особняк за зелёной дверью, где миссис Осборн Леонард принимала тех, кому война оставила слишком много вопросов и слишком мало адресов. Двери, свечи, круглый стол полированного красного дерева, запах протухшей святости и герани. Час. Полтора. Герцогиня Мальборо платила из домашних счетов — щедро, не торгуясь, как платят не за услугу, а за последний шанс.— Мы зовём Джеймса, — говорила миссис Леонард в темноту голосом, отшлифованным на пяти сотнях чужих горей. — Джеймс… ты слышишь нас?Стол молчал.Стол молчал четверг за четвергом — первый, второй, третий, четвёртый. Свеча горела ровно. Руки Роззи лежали на полированном дереве и ледели — в этом доме у неё всё равно не было права плакать: слёзы оставлялись дома, для подушки и для Ситы. Она звала. Она шептала. Она платила за дополнительный час, и миссис Леонард, поворошив воздух безрезультатно, говорила то, что говорят медиумы, когда ничем не могут помочь:— Дух молчит, миледи. Бывает. Иногда те, кого мы зовём, молчат потому, что рядом слишком много живых.— Каких живых? — спрашивала Роззи ровно.Но стол молчал и на это.Дома, запершись, она делала вторую попытку — сама, без посредничества миссис Леонард: тетрадь в синей обложке, свеча, перо, рука на бумаге. Автоматическое письмо. «Джейми?» — писала она своей рукой, а потом отпускала руку и ждала. Рука писала петли. Иногда выходило что-то похожее на его росчерк, и тогда сердце било в горло — и всегда, к утру, при трезвом свете, выходило, что петли — просто петли. Тетради она прятала под тот же сундук, где лежали его письма. Письма кончались в марте восемнадцатого года; тетради наступали им на пятки.— Джейми, — спрашивала она в темноту спальни, и Сита поднимала голову с ковра, — ну хоть что-нибудь. Хоть слово. Хоть букву. Ты же писал мне каждое воскресенье. Ну почему сейчас — ничего?Сита вздыхала и клала морду на её колени. С середины второй недели Сита стала уходить ночами — тихо, вежливо, спускаясь куда-то вниз, к чужой половине, откуда её до утра не могли выманить ни свистом, ни печеньем. Роззи делала вид, что не замечает. Предательство, решила она, начинается с собаки; у неё по крайней мере начнётся с собаки, а не с хозяина.Крис в эти две недели делал то, что умел лучше всего на свете, — работал.Он был в Сити к девяти и возвращался затемно: Anglo-Persian и нефть, на которой послевоенная Европа собиралась ездить; Armstrong, где военные заказы тихо дохли и их место занимало что-то, чего он ещё сам не умел называть; авиация, в которой он чуял главное своё «потом». Он выступил в Палате лордов — о домах для героев, о том, что нация, которая четыре года держала фронт на четырёх деньгах, имеет право на крышу без протечек; речь передали, «Таймс» цитировала с уважением. Играл в крытом теннисе в «Куинз», выигрывал и не радовался. Смотрел с дистрибьюторами американскую картину, из которой можно было выжать треть и продать в Мидлендс; жал в руке бокал крепче, чем нужно, и понимал, что думает вовсе не о Мидлендсе.Дом он брал как крепость, которую держат изнутри, не выходя на стены.Утром, каждое утро, стол в столовой накрывали на двоих — он не отменял распоряжения. Прибор герцогини оставался чистым четырнадцать дней подряд: серебро сияло впустую, и это была единственная вещь в доме, которая не опаздывала и не менялась. Он пил свой кофе напротив пустого стула и читал «Таймс», и если дворецкий и страдал от этой сцены молчаливой витрины, то страдал про себя, по-английски.О увольнениях он знал — он знал всё, это была его единственная аллергия. Гладильщице и второй горничной на следующее же утро ушли письма: рекомендация без единого дурного слова, месячное жалованье сверх положенного, адрес агентства, где их возьмут раньше, чем перчатка успеет остыть. Он не спорил с женой и не отменял её приказов — приказы были её правом. Но и уволенных он не оставлял на съедение легенде: репутация «выгнанных новой герцогиней» — плохой груз для дальней дороги, а у этих двух вся дорога была впереди. Если герцогиня узнает об этом когда-нибудь — узнает не от него.О четвергах он тоже знал. Белгравия, зелёная дверь, часы, суммы — всё входило в его сводку к пятнице, как входило всё: частицы вежливого лондонского сора, который он носил в себе, как «Татлер» с манерами. Он не пошёл следом, не нанял надёжного человека, не читал её синих тетрадей, хотя знал про сундук и мог бы. Каждый четверг его жена ходила на свидание — к мёртвому, в свечи, с оплаченным часом, — и ревность, которую он не заказывал, стояла в горле тугим комом все эти четверги подряд. Он не отбирал у неё мёртвого. Эту войну нельзя выиграть запретом — её вообще нельзя выиграть; её можно только не проиграть, дожив.Он сделал другое. Человека из «Татлера», который третий месяц собирал материал про «золотую пару года», он принял у себя в кабинете, налил ему лучший портвейн и сказал без улыбки, ровно, как сообщают погоду:— Вы очень наблюдательный человек, Вернон. Поэтому я скажу коротко: всё интересное о герцогине Мальборо будет печататься через мой труп. А труп, поверьте, у меня скучный — протокол, коронер, ноль сенсаций. Согласны?Вернон согласился. Понедельник вышел скучным, как обещано.И одно последнее. По четвергам, в половине одиннадцатого вечера, к белгравийской улице, где жила миссис Леонард, выходил из-за угла серый «роллс-ройс». Водитель не подходил, не открывал дверцы, не окликал. Машина стояла у тротуара и ждала — вежливая, ненавязчивая, как вежливость вообще. Каждый четверг.— Я полагаю, вам, Мальборо, пора всерьёз подумать о престолонаследии, — сказал Рупи Крейтон, откинувшись в кресле Уайтса с бокалом и выражением человека, получившего лучшие места в лучшей комедии сезона. — Видимо, официальных детей у тебя не будет никогда. И весь этот, — он повёл бокалом, обозначая камины, предков и бренди, — весь этот милый улей уйдёт племяннику.— Двоюродному, — сказал Крис. — Если уж ты пророчишь, Рупи, пророчь точно: двоюродному, из сандерлендской ветви, мальчик девяти лет, грызёт ногти. Я наводил справки.— Это даже лучше, — обрадовался Рупи. — Леди Розмари тебя прямо ненавидит. Это же забавно, Крис. Впервые в жизни — ты, и — ненависть! Единственная женщина в Англии, на которую не действует твоё обаяние.— Не действует, — согласился Крис.Он произнёс это с таким спокойствием, что Рупи отложил бокал.— Двадцать пять лет, — сказал Крис, — я выхожу на сцену, и зал хлопает. Меня любили актрисы — за уши, в которых я не нуждался; жёны друзей — за плечи, на которых не лежало счастье их мужей; газеты — за тираж. Меня любил весь свет, Рупи, и ни разу — ни разу! — никто не спросил, кто там, под панцирем, и есть ли там кто-нибудь. Она спросила. Она посмотрела и сказала: там — тупое животное. Ужасно невежливо. Зато впервые в жизни я получил рецензию на себя, а не на фасад.— Это ты называешь прогрессом? Ненависть?— Ненависть — это участие, — сказал Крис. — Я начинал и с худшего: меня любили за фасад — то есть любили не меня. Она ненавидит меня настоящего. В моём положении, старина, это шаг вперёд: фасад у неё уже не спрашивают.Рупи посмотрел на него долгим взглядом человека, который не понимает, пьёт он с лучшим другом или с его духом.— И что дальше?— Дальше? — Крис отсалютовал бокалом портвейну, и в салюте было что-то от отдания чести. — Осада. У меня есть дворец в Вудстоке, сорок лет вперёд и терпение, которое я начал копить на эту женщину ещё тогда, когда ты бегал за первой юбкой, и не поймал.— Осады берут штурмом, если ты помнишь, — сказал Рупи. — Штурмы стоят жизней.— Осады берут измором, — сказал Крис. — И брошенных не берут никогда. Разве тебе было бы интересно то, что сдаётся?Рупи признался, что нет. Ему никогда не было интересно то, что сдаётся. На этом разговор и кончился — ничем, как все разговоры об осадах, которые ведёт тот, кто уже всё решил.В свет за эти две недели они выходили дважды: обед у леди Керзон и благотворительный вечер, — и оба раза Роззи играла свою роль безупречно. Рука на его локте — единственное прикосновение, разрешённое ролью; идеальная герцогиня: два вежливых «мы благодарим», полфунта улыбок, ни одной лишней. Свет довольно крутило лорнеты: «золотая пара года» сияла, как заказывали. В карете, за закрытыми дверцами, она снимала руку с его локтя — как снимают реквизит, отыграв сцену. За две недели она не сказала ему ни одного слова вне ролей. Роли она исполняла безупречно — приличия были её профессией; отец-аукционист, сам того не зная, выучил её лучшей актрисе Лондона.Двадцать девятого января, вечером, в Белгравии шёл снег.Роззи вышла от миссис Леонард с пустыми руками и пустым часом за плечами — четвёртый сеанс, снова ничего, даже стук, даже лжи. У угла, как все четверги, стоял серый «роллс» — урчал, топился, ждал. Она прошла мимо, не повернув головы; машина поехала за ней шагом, по снегу, на расстоянии приличия — конвой, который ничего не требует: ни слова, ни взгляда, ни благодарности. Возле самого дома она взялась за ручку двери сама, и только там, в свете фонаря, услышала за спиной, как машина остановилась и замерла — не уезжая, не сигналя. Ждала, пока закроется дверь. Она закрыла.Водитель не обиделся. Он получал распоряжения не обижаться.Осаде шёл четырнадцатый день. Осады выигрывает не тот, кто красивее штурмует, а тот, у кого длиннее зима. У Криса была вся зима — и, если понадобится, все остальные.</p></section><section><title><p>Хозяйка</p></title><p>«Святая вода вам теперь не поможет —и тысячи армий не хватит, чтобы меня удержать».— Florence + The Machine, «Seven Devils», 2011📍 Где мы: Бленхейм-палас, Вудсток, Оксфордшир — 2–10 февраля 1920.Из Лондона выехали утром второго февраля. Салон-вагон Большой западной дороги дотащил их до Оксфорда сквозь метель, дальше шли машинами — восемь миль до Вудстока, мимо занесённых снегом живых изгородей, мимо Колонны Победы, стоящей в белом поле одна, как забытый штык. Роззи смотрела в окно всю дорогу, не отворачиваясь, — она въезжала в мир Джейми, и по лицу её нельзя было прочесть ничего.Дворец вышел из снега внезапно — весь размах ванбрюевского камня, длинные фасады, вода подо льдом. Двести лет он стоял в парке, как английская версия Версаля, которую построили в награду за одну победу и населяли людьми, которые с тех пор друг другу её не прощали.В Большом дворе, под снегом, ждали. Штат выстроился в Великом зале: дворецкий Ходжес — серый, прямой, лицо как сложенный зонтик; экономка миссис Гилби; повар; конюх; садовник; горничные в передниках, накрахмаленных к приезду так жестоко, что они шуршали; вдовы лесничих, чьи сыновья так и не вернулись из Фландрии. Восемнадцать человек — дворец после войны держали зимним составом: уголь стоил как никогда, крылья стояли нетопленые, и только Великий зал, салон и столовую грели к приезду. С потолка на шеренгу смотрел первый герцог — Торнхилл написал его на облаках в окружении богов, и боги не мигали.Роззи вошла — высокая, в сером дорожном, Сита без ошейника у ноги, — и шеренга сама почувствовала, что такое настоящая родня. Половина этих людей знала её с двенадцатого года: мисс Рози на пони, мисс Рози с косой через плечо, мисс Рози, катавшая на террасах обоих герцогских сыновей. Тогда она была чужой обузой при отце, гостившем на охоте. Теперь она была герцогиней Мальборо, и в людских её знали под другим именем, которое ей самой никогда не называли.Она прошла строй, как проходит инспекцию. Остановилась посередине. Ничего военного в её лице не было — и оттого было страшнее.— Я очень внимательно изучу всю вашу работу, — сказала она ровно, с улыбкой, которая ничего не обещала, кроме внимания. — Если я узнаю, что вы ленились или отлынивали, — вы будете уволены. Теперь я здесь герцогиня.Тишина стояла такая, что в конце зала было слышно, как в камине оседает полено. Ходжес поклонился первым — глубже уставного, безупречно; за ним, как рухнувшая шеренга, согнулись остальные. Реверансы опустились каскадом. Старый Уилл Данмор, садовник, помнивший её с тринадцати, смотрел в паркет и думал о мальчике у калитки, которого в двенадцатом году гнали — по её слову, не по отцовскому; слуги знали. Молоденький лакей вспыхнул до воротника. Никто не посмел поднять глаз, и никто не поверил, что новость кончится на Лондоне: жестокая леди Роуз вернулась домой восемнадцатилетней девочкой, а вышла из кареты хозяйкой.Роззи кивнула — разом всем и никому, — поднялась по лестнице в отведённые комнаты, Сита за ней кликом. Внизу остался герцог.Крис постоял, глядя ей вслед, потом повернулся к строю, и строй увидел прежнего Мальборо — улыбку, которую подозревали в профессионализме.— Герцогиня сказала всё, — сказал он. — Я ничего отменять не буду: приказы в этом доме теперь — её право. Скажу своё, одну вещь. — Он прошёл вдоль шеренги, зная всех по именам: Ходжес — тридцать лет в доме; миссис Гилби — сын при флоте; Данмор — двое внуков; повариха — муж под Виллер-Бретоннё. — Четыре года вы держали этот дом, когда от него требовали только угля и налогов. Он стоял, потому что вы его держали. Это всё, что я хотел сказать. — И уже на выходе, через плечо: — Завтрак, как всегда, на двоих.Зал выдохнул. Они любили его — за это и держались; фасад работал на людей столетиями. Но уезжать от герцогини фасад не мог.Неделя показала, как выглядит война, когда она становится администрацией.Дворец жил зимним порядком: нетопленые крылья стояли под снегом, как выключенные; гобелены Бленгейма дремали в полутьме длинной библиотеки; на водных террасах фонтан стоял во льде, как утопленник. Роззи хозяйничала тихо, через Нэн и через книги, — и придиралась так, что придраться было невозможно: пятна на солнце находились везде, потому что она умела их там видеть. Восковка на паркете в трёх шагах от двери — «значит, до остальных трёх шагов вы не дошли». Счёт угля, сведённый к фунту. Соус, пересоленный ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать придиркой. Одно тихое слово — и день слуги был кончен.Первыми под раздачу пошли те, кто знал её с детства, и подруги Элси Мейсон — все, кто из вудстокских семей, кто годами носил из кухни масло и ветчину «для своих целей», на которые дворец сто лет смотрел сквозь пальцы. Никто не мог возразить — и в этом была гениальность: у неё был талант находить пятна на солнце, оружие, отточенное ещё на отце, а роль хозяйки дома дала этому оружию общество и закон.И клики. Клики родились за четыре дня.Те, кто переходил на сторону герцогини, жили лучше: лучшие обеды людской, свободные вечера, её тишина как награда. Она не обещала ничего — люди узнавали сами, как узнавали всегда: страх и выгода разносятся по людским быстрее казённых слухов. Она выучила это раньше алфавита, в Лахоре: маленькое белое меньшинство, правящее миллионом чужих людей не силой, а иерархией и патронажем, — давать и отбирать, делить и стравливать. Империя работала так век; она перенесла механику в собственный дом, не задумавшись, потому что другой власти её никогда не учили. Большинство выбирало её — в двадцатом году потерять место в Бленхейме значило уронить всю семью: Вудсток жил дворцом, фабрика в Оксфорде не ждала, а рекомендация с пятном в городке, где все друг друга знали, была приговором.Сита по ночам уходила на половину герцога. Слуги замечали, шептались, помалкивали. За стеной парка, в Вудстоке, под старым кедром, в коттедже на её имя горел по вечерам свет — до служебной калитки было десять минут пешком, и вся людская знала это так же точно, как знала, что в этом доме об этом не говорят.Стол на двоих не отменялся и здесь. Прибор герцогини чистил одну и ту же мысль каждое утро: он не отступает.Десятого февраля, к вечеру, он вернулся из Оксфорда, от стряпчих, — мокрый снег, погашенные фонари, и в буфетной, мимо которой лежал путь к его крылу, он услышал голос жены.— Милочка, я понимаю: раньше у вас были особые права, — голос был ласковый, фальшиво, до последней буквы. — Но времена изменились. Если я ещё раз узнаю, что вы брали провизию из кухни для своих целей, — я буду вынуждена вас рассчитать. Правда, — милая пауза, — будет жаль?Герти Финч — кухонная горничная, двадцать лет, подруга Элси с воскресной школы, из вудстокских, — стояла перед герцогиней с полотенцем в руках. Реверанс у неё вышел в третий раз — колени не держали. «Никак нет, ваша светлость», — сказала она в воротник, и все трое, включая Роззи, знали, что значит «для своих целей»: масло, ветчину, полбуханки — туда, за стену парка, под старый кедр. Никто не сказал этого вслух. В глазах герцогини, светло-фиалковых, стояла вся тьма, какая бывает у людей, — тьма двадцатилетней выдержки, родом из тазика с алой водой и закрытых жалюзи. Крису хватило одного взгляда, чтобы понять: дни Герти Финч в этом доме сочтены — не за ветчину, а по приказу армии, которой она никогда не отдавала.Девушка ушла — спиной, в полупоклоне, полотенце прижато к груди, как щит, который не спасает.Крис стоял в дверях буфетной, сняв перчатки, — и что-то сказал; что-то лёгкое, из прежнего арсенала: что провизия из этой кухни сто лет кормила пол-Вудстока и что ветчина, кажется, объявлена военнопленной. Голос ещё держал шутку. Шутка умерла на середине.Роззи повернулась и посмотрела на него — как смотрят на мерзкое насекомое, на то, что надо раздавить и вытереть подошву.— Не лезьте не в свои дела, животное. Это моё единственное право тут, — и я воспользуюсь им сполна. Я устрою сучке замечательные дни.Она улыбнулась — тёмно, глубоко, улыбкой, которую рождала не злость даже, а то, что живёт под злостью: травма, работающая как пар, которому дали трубу. И добавила — тихо, почти любезно, словно дьявол за её плечом шепнул ей на ухо досадную строку, которую надо только повторить:— И вообще — как я уже говорила: лучше бы ваш брат жил, а вы гнили в окопе — вместе со своими шлюхами. Мир так несправедлив.Тишина. В камине осело полено.— Против окопа спорить не буду, — сказал Крис. Голос упал на пол-октавы; улыбка осталась — так с ним было всегда, когда по-настоящему. — Я первым подписал бы этот обмен. Только обмен, герцогиня, уже состоялся — в апреле восемнадцатого, без нашего согласия. Так что вы опоздали на два года.Он пересёк буфетную — не за ней, просто чтобы не стоять в дверях, — и остановился на расстоянии вдоха. Она не отступила. Отступить значило бы признать, что встать слишком близко её можно.— А вот про «единственное право» вы лжёте, и вам самой известно где. Прав у вас — дворец. Вы тратите его на девушку за ветчину. — Он говорил тихо, почти ей в волосы, и ярость его была такой, что становилась вторым сортом жара. — Ненависть — это участие, помните? Вы участвуете в моём доме. Моей кухней, моими людьми, моими вечерами. Я считаю эти дни, и пока счёт — в мою пользу.Он не дотронулся. Повернулся и вышел, и за всю сцену ни один из них не произнёс слова «ветчина» вслух дважды — потому что оба знали, что дело не в ветчине.В ту ночь герцог Мальборо мыл руки дольше обычного — мыло как молитва, ритуал, оставшийся от Фландрии, — и не мог унять пальцы. Потом спустился сам, в людскую не пошёл — позвал Ходжеса в кабинет и сказал четыре фразы: если миссис Финч рассчитают — жалованье до весны и рекомендация без единого пятна; Агентства и места её знать не должны; герцогиня не должна знать тоже. Ходжес, тридцать лет служивший дому, поклонился так, как кланяются за такие распоряжения: не уставу.А потом Крис стоял у окна своего крыла и честно, по-фронтовому подводил итог вечера. Броню её слова не пробили — они вошли под броню, потому что были его собственные: «гнил бы в окопе» — это он сам себе выносил этот приговор каждую ночь с весны восемнадцатого, когда вылез из окопов на полтора года раньше брата. Нет, под броню вошло другое — тьма в её глазах над услужливым голосом. Она раздавала изнутри наружу то, что жгло её саму, — и не видела, что осаждает в первую очередь собственный город.Осады выигрывает тот, у кого длиннее зима, думал он, глядя, как над Вудстоком идёт снег. У неё зима была длиною в жизнь.У него, если понадобится, были все остальные.</p></section><section><title><p>Три минуты</p></title><p>«Я буду молиться, как пёс, у святыни твоей лжи…Расскажу тебе свои грехи — а ты точи нож».— Hozier, «Take Me to Church», 2013📍 Где мы: Бленхейм-палас, Вудсток — ночь с 14 на 15 февраля 1920.Гараж она нашла на третий день — сама, сквозь короткий двор за чёрной лестницей. Ворота не заперты; «даймлер», которого никто никогда не хватился, стоит заправленный, ключи — в зажигании, как у мёртвого пьянчужки. Три дня она ждала ловушки. Ловушки не было. Тогда она решила то, что решила бы каждая разорённая дочь офицера: мир задолжал ей одну кражу, и она её возьмёт.Три ночи она вывозила машину за ворота и возвращала к рассвету — шесть миль по закрытому парку, фары на палец, снег по стёклам. Руль слушался её, как ничто в её жизни не слушалось никогда. Это была даже не радость — воздух. Машина не спрашивала, кто она и за кого вышла; машине было всё равно, жив Джейми или нет, и за одно это «всё равно» она любила машину, как не любила в этом доме ничего. На четвёртую ночь она поехала дальше, чем смела, — к озеру.Гололёд начался за поворотом, там, где парк шёл к воде. Занесло мягко, почти ласково; она успела даже подумать «держи», как учили когда-то чужие руки, — столбик ограды вышел из темноты ровно туда, куда её несло. Удар был не страшный. Страшное пришло после: нос — о спицу руля, и кровь.Тёплая, своя и всё равно чужая, бесконечная. Перед глазами встал тазик: Лахор, жарко закрытые жалюзи, алые разводы в воде, белый муслин на матери. Она знала все правила: голову вперёд, зажать, дышать, считать. Паника не читала правил. Она сидела в тёмной машине, зажав лицо обеими руками, и говорила по-панджаби — быстро, без слов, как молятся, — а снег шёл в разбитое стекло, и никого не было на полторы мили вокруг.— Ая, — сказала она вслух в темноту. — Ая.Крис не спал третью ночь. Фраза «гнили бы в окопе» жила у него в ушах, как живут осколки: не болит и не вынимается.Мотор он слышал — привык уже: вор, его вор, крал у него четвёртую ночь кряду, и он «не замечал пропажи ключей», как не замечают дыхания. Но к обычному часу мотор не вернулся. Он выглянул — двор, гараж, пустое место, и снег идёт, и следы шин на нём обрываются в сторону озера.Тогда он побежал.Без пальто, без крика дому, по парку, по глубокому снегу, и на бегу его догнала телеграмма — двадцать слов, апрель восемнадцатого, кабинет при Снабжении, Джейми уже сутки как мёртв, пока Крис пил чай над ведомостями. Он выучил тогда одну науку и носил её, как шрам: опоздание не лечится после. Первый раз он опоздал навсегда. Второго он не переживёт.Три минуты — он считал их, как считают снаряды. Это были худшие три минуты его войны, и война была настоящая.Машину он нашёл по следу шин у воды: тёмная, с погашенными фарами, притёртая к ограде. Он рвал дверцу, которая и не была заперта, — петли потом чинили двое суток, — и она сидела внутри в крови, обе руки у лица, и говорила быстро, на языке, которого он не знал. Он понял только «ая».— Фиалка, — сказал он. — Смотри на меня.Она не ударила его за «Фиалку». По её меркам, это было всё равно что обнять.Дальше он делал то, что умел, — то, чему его научили раньше, чем вежливости: голос ровный, чуть тёплый, с улыбкой где-то внутри звука, потому что голос — это одежда, а улыбку по голосу раненые узнают лучше, чем по лицу. Рукав рубашки, впитавший её кровь, к его локтю. «Три — вдох. Три — выдох. Со мной». Паника — та же лошадь: держать за недоуздок, не отпускать, не давать встать на дыбы, и он держал её голову, и считал за неё, и его руки были спокойными, потому что так надо, а сердце под рубашкой било в галоп.Когда она смогла дышать сама, он вынул её из машины и понёс через парк. Она не сопротивлялась — не потому что позволила: не осталось сил воевать, а тело, у которого не осталось сил, весит по-другому, он знал это по окопам, где таскал таких же молчащих. У служебных дверей стояли фонари — двор, разбуженный грохотом; вся людская потом неделю твердила, что никогда не видела лица герцога: без фасада, тёмного, чужого. Нэн приняла её в дверях, и он не спорил, кому её нести, — отдал, и это стоило ему дороже бега.В её комнатах горел камин. Кровь он остановил ещё на морозе; теперь сидел на расстоянии трёх шагов, пока Нэн возилась с одеялом, и молчал, и смотрел в пол, как смотрят в окопах, когда рядом дышит спящий товарищ и можно, наконец, позволить рукам дрожать — только у него не дрожали, у него молчало.— Положите вещи и уйдите, — сказала она из одеяла, когда голос вернулся к ней. — И не смейте делать из этого истории.— Никаких историй, — сказал он. — Истории у меня не про вас получаются.Он поднялся, чтобы уйти, — и наклонился поправить сползшее одеяло, вот и всё, банальный жест, ноль намерений, — и на одну секунду семь лет встали у него за спиной, как рота. Он был от неё на расстоянии её дыхания: запах снега и железа, ресницы, ещё мокрые от растаявшего снега, губы — единственное тёплое в этом лице.И он не ушёл.Он взял её лицо в ладони — медленно, показывая рукам каждый дюйм, давая ей время ударить, оттолкнуть, сказать «нет», — и поцеловал. Не как целуют долг и не как целуют вину: как пьют после трёх минут через парк, когда сердце так и не вышло из галопа. Семь лет он запрещал себе знать вкус её губ — и теперь узнавал его с жадностью, от которой у него самого не было защиты: тёплые, чужие, его. Руки перестали быть санитарскими: одна легла ей на затылок, в тяжёлые волосы, семь лет обещанные его пальцам, другая сжала её плечо поверх одеяла, и всё тело рвалось за этими руками через край кровати, забыв, где кончается война и начинается он сам.Она не ударила. Она не ответила. Губы были тёплыми — и всё: ни движения навстречу, ни отталкивания, ни злобы. Она не отказалась целоваться — её просто здесь не было. Так целуют обои.Он оторвался от неё на ладонь. Голос у него сел.— Чёрт возьми, — сказал он. — Ну посмотри же на меня.Она посмотрела. И вот чего в этом взгляде не было: ненависти — та, по крайней мере, участвует; презрения — и оно бы участвовало. Усталость, пустота, взгляд сквозь, как на обои. Лондон падал перед этим лицом на колени, не выдерживая; сам он не выдерживал с точностью до наоборот.Хуже всего было то, что тело не вернулось из галопа. Желание не умело читать взглядов: оно стояло, солдат без приказа, в двух футах от человека, для которого его не существовало. Он выпрямился и сделал единственное, что умел лучше, чем целовать, — отступил.Пощёчины не последовало — и это было хуже любой пощёчины: пощёчину он бы, кажется, прожил и запомнил, а это следовало пережить, как погоду.— Спите, герцогиня, — сказал он и ушёл, и дверь закрылась без звука.В своём крыле он мыл руки дольше обычного — мыло как молитва, ритуал, оставшийся от Фландрии. Впервые за годы вода была просто водой.Холодная ванна не помогла тоже. Тело было честнее его и глупее: семь лет оно помнило эту тяжёлую копну и звук её срывавшегося дыхания, а теперь ещё и вкус её губ — единственное, что она ему дала, не дав ничего, — и не собиралось отвыкать, что бы он ни решал наверху. Он лежал в ледяной воде, пока не перестало щипать, и злился на себя — не за желание, за то, что желание живёт в нем как солдат, не получающий приказа: он, научившийся за войну управлять всем, чем вообще управляемо, не управлял единственным окопом, в котором сам стоял.Потом был виски, и темнота, и честность — та, на которую способен человек в три часа ночи, когда facad уже некуда надеть.Он, у ног которого лежал весь Лондон, весь город, все его улыбки, — сидел в темноте и был для одного человека ничем. И первый раз в жизни он спросил себя об этом всерьёз, без красивых слов, которые он платил свету за его любовь: зачем ему она? Ответ пришёл тёмный, и он не отвёл глаз, потому что на войне от осколков не отводят. Затем, что она единственная в мире не верит ему. Обаяние работает на всех — значит, оно ничего не стоит; ей нужен настоящий — или не нужен вовсе. И вот вторая половина той же мысли, та, от которой виски выцедило горечь: а есть ли там, под фасадом, который он строил с шести лет, кто-нибудь, кому она будет нужен? Он никогда не проверял. Никогда не было повода.И третья мысль пришла — отцовская, самая тёмная. Ричард прожил тридцать лет в мавзолее: жена, сбежавшая за океан, дом, где комнаты молчали, дети, воспитанные как полк, потому что на любовь он не подписывался. Крис всегда считал себя его противоположностью. А теперь сидел в дворце, где его жена спала за тремя коридорами, накрепко заперев дверь, и учил её дыханию, как учат чужих. Мавзолей строился не снаружи, из камня. Он строился из таких ночей.Он не знал, любовь это или одержимость, носящая чужое имя. Он знал только, что сдаваться его не учили — те, кто остался в окопах, сдаваться не умеющих не выбирали.Осады выигрывает тот, у кого длиннее зима. Всю зиму он думал, что зима — у него. Этой ночью выяснилось, что зима у них обоих, и преимущество его было не в погоде, а в упрямстве.Что ж. Упрямства у Черчиллей не переводилось.</p></section><section><title><p>Лихорадка</p></title><p>«Ты даёшь мне лихорадку — когда целуешь меня.Лихорадка — всю ночь напролёт».— Peggy Lee, «Fever», 1958📍 Где мы: Бленхейм-палас — день и вечер 15 февраля 1920.Крис проснулся от незнакомого чувства и довольно долго лежал, определяя его по частям, как на слух определяют неисправность мотора: такт сбит, где-то стучит. Стыд. Ему было двадцать пять, и ему никогда не было стыдно перед собой — перед светом, перед полком, перед отцом сколько угодно, но не перед собой. Всю его жизнь любили просто так: за лицо, за фамилию, за свет, который он носил, как включённые фары. Ему никогда в жизни не приходилось брать.Вчера он взял. Поцелуй у женщины, у которой не было сил его ударить, — это не победа и не охота. Это мародёрство. За мародёрство в его полку расстреливали.Он мылся дольше обычного, но вода в этот раз ничего не отстирала. Вышел к завтраку: стол на двоих стоял, как всегда, прибор герцогини был чист, как совесть. Она не пришла. Он один прожевал яйца, пошутил вслух — для пустого кресла, — и шутка умерла на середине. Извиняться он умел только шуткой, а извиняться было нечем.Утро Роззи началось не с завтрака — с умывальника. Рвало её долго, всем телом, до жёлтой воды, и казалось, что тело пытается вынести из себя вчерашний поцелуй, как выносят из дома мусор. Поцелуй уже впитался.Возмущение её было холодным и точным. Он взял. Просто взял — как взяли её фамилию, этот дом, эту её жизнь: по праву сильного. Последняя территория — её рот — была аннексирована без объявления войны. Она ходила по дому инспекторским шагом, всё выше, всё дальше, и сказала себе: инспекция. Правда была другой: с прошлой ночи у неё осталась одна мишень, до которой можно дотянуться. Его шлюхи. Она ни разу не видела лица Элси Мейсон — только знала, что где-то в этом дворце женщина гладит его бельё и растит его ублюдка, и весь дворец это знает, и весь дворец молчит, и этот молчащий дворец — её дом.Бельевое крыло пахло кипёнкой и утюжным углём. К приходу герцогини гладильная опустела: поварёнок, завидев её в конце коридора, сорвался с места, и всё живое прижималось к стенам и проваливалось в двери. За длинным столом осталась одна женщина — тёмная, ровная, с утюгом на углях; руки её ходили, как метроном.— Ой, — сказала Роззи от порога, сладко, как говорят с чужой собакой. — А вот и гулящая девка. Скажи, как ты ходишь в церковь, будучи такой грешной?Элси Мейсон выпрямилась и сделала реверанс — глубокий, выученный, безукоризненный. Утюг не остановился: ровно она гладит с семнадцатого года, с гравия переднего двора, с «мусора на солнце»; с тех пор её никто не заставил сбиться.— По воскресеньям, ваша светлость, — сказала она.Голос был ровный, как строчки под утюгом. Только перед ответом она успела снять со стола маленький красный фланелевый передник и убрать его за спину — раньше, чем спрятала собственное лицо. Двадцать шесть лет; первый её порыв был не «не смотрите на меня», а «не смотрите на неё».Роззи пошла вдоль стола, трогая накрахмаленное кончиками пальцев, как трогают чужие вещи в отсутствие хозяев.— Чему нас учит библия? — спросила она в пространство, в пар, в белое. — Не прелюбодействуй. Но ты, шлюшка, видимо, решила продвинуться по карьерной лестнице трахом с дешёвым сынком лорда. Типично. Типично.Утюг дрогнул — на полсекунды, на один кач; пар прошипел и стих. Элси подняла глаза. Она не стала защищать ни себя, ни его — на то и на другое у неё не было права, и она знала это с двенадцатого года.— У меня дочь, ваша светлость, — сказала она. — Ей в мае будет три.Не оправдание — граница. Судите — меня. Костяшки на деревянной ручке побелели, но голос не дрогнул: голос она воспитала раньше, чем ребёнка.— Хмм, детка, — Роззи повернулась. Она улыбалась так, как улыбаются ангелы на картинах: нежно и мимо глаз. — Знаешь, кого тебе и ублюдку без отца стоит бояться? Меня. У меня ооочень плохой характер, и я очень избалована. И твой любовник не в силах меня контролировать. Особенно люблю очищающий огонь. — Она поправила складку на простыне, как поправляют на гробу. — Будет грустно, если ваш домик сгорит.Утюг остановился. Совсем.Всё, что говорили ей, — «гулящая», «шлюшка», «мусор» — ложилось годами, как зола, и она гладила поверх, ровно. Но в домике под старым кедром ночами спал ребёнок, и на веранде там сохла маленькая курточка, и адрес у огня был точный.— Дом записан на моё имя, ваша светлость, — сказала Элси. — Гореть — моя беда. Но в нём ночами спит ребёнок. Он в этом не виноват.И это были самые длинные её слова за три года.Роззи рассмеялась — звонко, молодо, — и, проходя мимо, острым каблуком наступила Элси на подъём и вдавила, как гасят окурок. Ушла, не оглянувшись, со смехом, который уносился по коридору, как вырванная страница.Элси не вскрикнула. Она уцепилась за край стола — слава богу, что за стол, — и стояла, слушая, как смех тает в конце коридора. Кричать она разучилась ещё девочкой.Когда стихло, она досадила начатый ряд — до последнего угла, ровно; руки у неё помнили линию, даже когда всё остальное дрожало. Гладить она умела, молиться — нет. Потом погасила утюг, отнесла передник вниз, в коттедж, и до темноты просидела у окна, глядя на дворец, где светилось одно окно — её, бельевой, — и думала не о себе. Она одна в Англии видела, как герцог смотрит на эту женщину, и она одна знала, чем это кончится: плохо — для него. Розмари Спенсер была ядом, и Элси боялась не огня. Она боялась, что он будет пить этот яд — весь, до дна. И был в этом страхе ещё один, самый стыдный слой, который она никому не сказала бы и под пыткой: из всех несказанных причин, по которым она родила Айви, была и такая — верёвка, которой она привязывала его к земле, пока его не унесло совсем. Эту мысль она носила вместе с прочим и гладила.В свои комнаты Роззи вернулась чужим шагом и отмывалась зло, жёстко, как отмывают медный таз после ржавчины: щёткой, содой, холодной водой, до красных плеч. Смывала церковь, огонь, каблук — и то, о чём не думала: чужие губы. Потом из носа пошла кровь, и она стояла над тазом, зажав переносицу, и считала до десяти, до ста, и зубы у неё стучали — не от воды.Она знала это расписание с пяти лет: сначала озноб — челюсть, ногти, спина; потом жар. Лихорадка была её контрабандой из Индии, провезённой через все таможни: она приходила, когда тело слабело, — и тело её слабело всю зиму. Хинин остался в Лондоне, в аптечной корзине, которую кто-то запер. Она никому не скажет. В этом доме больные не живут — из этого дома выносят.Крис шёл к её дверям не с извинениями — с войной. Людская шепнула ему за ленчем: герцогиня была в бельевой, одна, двадцать минут. У него было три фразы, выстроенные, как караул: «Не трогайте её. Всё, что вы хотите сказать мне, говорите мне. Она мне ничего не должна».Дверь была приоткрыта, свеча — одна. Слова умерли на пороге.Она стояла посреди комнаты в мокрой сорочке — видно, что мылась, а высохнуть не хватило сил. Волосы прилипли к шее. В руке — окровавленное полотенце у носа. Её трясло: крупно, всем телом, как трясёт от холода в мокром снегу, — но когда он шагнул, жар от неё дошёл раньше.Он видел такое сто раз на эвакуации: человек неделю улыбается, шутит, ходит на своих, а потом падает — и оказывается, что внутри всё это время горело. И он понял — не умом, тем местом, которым санитар читает раненого раньше глаз, — что с ней неладно не характером. С ней неладно всем. Не обои, не статуя, не монолит льда: человек, который годами горит изнутри — всерьёз, до крови, до бреда, — и никому не говорит, потому что в её мире больные — это которых выносят.И — он не простил себе этого сразу — его отпустило. Месяцы он воевал с королевой без трещин; а трещины были. Просто шли не снаружи — изнутри. Она не бесчувственная. Она нездоровая. У болезни есть расписание, есть градусник, есть хинин; с болезнью он умел воевать — это было первое за всю кампанию, чего он не боялся.А второе чувство было хуже и проще, и прятать его от себя он устал. Весь мир двадцать пять лет любил его за свет; свет был его работой, его клеткой, его выглаженным галстуком. Она была единственным тёмным местом в его яркой вселенной — единственной, на кого его свет не действовал вовсе. И его, бабочку, уставшую от света, тянуло туда, вниз, как камень тянет на дно, когда он наконец признал, что он камень. С ней — только с ней — он темнел честно: ревность к мёртвому, которую нельзя произнести; и короткие стыдные мысли, которые он никогда не додумывал, — о том, что хорошо, что Джейми умер. Он обжигался о них, как о сковороду, и убирал руку. У её огня можно было бы не убирать.Она покачнулась — озноб вышиб её из равновесия, как вышибает из строя. Он шагнул и подхватил её под лопатки, и она вцепилась ему в рубашку — чтобы не упасть, а вышло — как в спасение. Кожа у неё была страшная: лёд сверху, огонь под ним. Она подняла на него глаза — лихорадка смотрела изнутри них, блестящая, чужая. Губы её дрожали.И он наклонился и поцеловал их. Вчера он крал. Сегодня — просил.Она ответила. Не ледяным «ничто» — жарко, жадно, лихорадочно, как отвечают во сне. Сердце её колотилось под его ладонью часто-часто, птица в горле, и он целовал её глубоко, честно, так, как семь лет не смел даже в мыслях, и его самого тянуло изнутри до боли, до стука в висках. Руки его жили собственной жизнью: одна — в мокрых волосах на затылке, другая легла ей на грудь — то, о чём он тайно мечтал ещё в юности, когда подшучивал над ней на ледяных озёрах, — сорочка была мокрая, и всё под ней было горячим, лихорадочно настоящим. Он целовал её шею, ключицу, плечо, — шёл ниже, дыхание у него сбилось, как после трёх минут через парк; рука скользнула под поясок, в бельё, — и она чуть застонала от его пальцев, выгнувшись ему навстречу, и сказала ему в губы, тёплая, счастливая, совсем другая:— Ммм… Джейми. Только не глубоко: мы ещё не женаты.Всё остановилось — руки раньше головы.Вчерашнее «ничто» ранило. Это — убило бы, если бы он не умел жить. Два года он ревновал к могиле — молча, без права, без надежды; сегодня мёртвый впервые стоял между ними физически, третий, и её первое «да» — самое первое, единственное — было выписано на чужое имя. Её тело наконец ответило — и ответило не ему.Он отнял руки. Аккуратно, как отнимают оружие у спящего.— Я не Джейми, — сказал он. Голос сел до шестнадцатилетнего. — Он мёртв. А я живой — чёрт возьми, живой. И ты моя, Розмари?Она смотрела на него сквозь жар — улыбкой из другого года: невеста восемнадцати лет, живая, не дождавшаяся объятия.— Джейми? — переспросила она.Вот и всё. Он опустил её на кровать, укрыл, позвал Нэн, послал Данмора в Вудсток — за доктором и хинином, и остался воевать с единственным противником, с которым умел воевать: с лихорадкой. С мёртвыми воевать не учили.Свой ночной вопрос — зачем ему она — он больше не задавал. Бабочка, уставшая от света, выбрала тьму, которая может запачкать её крылья навсегда. На крыльях уже были подпалины. Обратной дороги он не искал.</p></section><section><title><p>Дети Раджа</p></title><p>«Пусть солнце бьёт мне в лицо,пусть звёзды наполнят мой сон».— Led Zeppelin, «Kashmir», 1975📍 Где мы: Бленхейм-палас — ночь с 15 по 18 февраля 1920.Лихорадка пришла по расписанию, как приходит вражеская артиллерия: точно в срок, в два часа ночи.Озноб длился час. Роззи трясло так, что дребезжал стеклянный колпак на каминной полке; Нэн навалила сверху все одеяла, какие нашлись в герцогском доме, — и это было всё равно что укрывать человека с пожаром внутри: зубы стучали, как телеграф, она свернулась в ком и говорила без остановки. По-панджаби — быстро, сердито, как спорят во сне; слово «ая» было в этом споре единственным, которое он понимал.— Это она с детства так, — сказала Нэн в дверях, не глядя на него. — Ая — это нянька её, индийская. Она к ней так и не отходила… это она по-ихнему маму зовёт, ваша светлость.Крис кивнул и вернулся к кровати. Он менял компрессы и считал её дыхание, как считают минуты на посту. Лихорадка была честным противником — с расписанием, уставом и слабостью; с такими он умел воевать, и он поймал себя на постыдном, простом факте: ему было хорошо. Впервые за месяц в этом доме ему было хорошо — сидеть в тёмной комнате, где враг не мог сказать «уходите», не мог плюнуть в лицо, не мог выбрать мёртвого. Нэн делала работу — горчичники, уксус, бельё, — а он делал войну: единственную кампанию своей жизни, в которой не мог проиграть и в которой ему не отказывали. Ближе к рассвету он был честен на четверть часа: это не забота. Это окоп, который он вырыл себе сам, потому что вне его всё, что он устроил в этом доме, лежало на груди камнем. Так удобнее. Больная не спорит.А ещё эта ночь была длиннее его правил. Он вытирал её лицо и руки, шею и плечи — платок, вода, уксус, — и её кожа горела сквозь мокрую сорочку, и мокрая ткань обрисовывала всё, на что он не имел права смотреть, — и он смотрел, потому что глаза не спрашивают разрешения. Сорочка сползла с плеча; он поправил её — один раз, на полсекунды, — и запомнил это на все три ночи: горячее под пальцами плечо, солёный привкус кожи у ключицы, которого он не пробовал и по которому соскучился заранее. Его тело не слышало про болезнь. Оно жило вчерашним поцелуем, как солдат живёт вчерашним боем: рот помнил её рот, ладонь — её грудь, и три ночи подряд он держал её за руку — за руку, — чтобы не сделать того, за что в его полку расстреливали: при больной, в бреду, на чужое имя. Хотел он её так, что это играло в нём отдельно от всего — ниже голоса, ниже чести, ниже жалости; глупое, солдатское, живое. На рассвете она вцепилась ему в рукав — пальцы чужие, горячие, — пробормотала что-то по-панджаби, сердито, и он сел на край кровати и позволил ей держаться. И три секунды его тело считало это счастьем. Он не простил себе этих трёх секунд ни в ту ночь, ни после — но и не забыл их, как не забывают фальшивую ноту в любимой песне.Доктор Бивен из Вудстока приехал к рассвету — старый, с бакенбардами, пахнущий трубочным табаком; выслушал её, посмотрел глаза, спросил, бывали ли приступы прежде, и, не дожидаясь Роззи, получил ответ от Нэн: «С детства, сэр. С Индии.» Вердикт был короткий: малярия; хинин — по расписанию, не бросать, как полегчает; и нервы её светлости беречь — сердце у неё, сказал доктор, как у человека, который долго спал в окопе. Крис ничего не сказал про окопы. Внизу он взял с доктора слово, а с дворецким — распоряжение: герцогиня простыла; слухов не будет; за слухи — расчёт. Шиллинг и слово были заплачены, и людская получила свою правду — простуженную, скучную, без крови и без бреда.Ей снился Лахор — не тот, который был, а тот, который остался под кожей: Шалимар, вода по чёрному мрамору, розы, от жары обессилевшие к полудню; ая Камала, от рук которой всегда пахло кардамоном и никогда — ничем страшным; отец верхом, молодой ещё, смеющийся, каким его никто в Англии не видел. Мир, в котором никто не смотрел на её волосы и не называл их несчастьем; в котором она была не «мем-сахиб», не «индийская девочка», не разорённое приданое — просто Роззи, ая-джи, бети.Потом, как всегда, изнутри этого сна поднималось то, чего она не выговаривала даже Нэн: её отправили домой. Из дома. В десять лет её увезли через полмира, в чужую страну с чужими дождями, к тёте, которая говорила «неприлично», — и Англия так и не стала домом ни на один день из десяти тысяч. Так было у всех детей Раджа: их везли туда, где «должно» быть лучше, и они всю жизнь после болели тоской по стране, которая их не помнила. Она была классическим случаем. В лихорадке это не было метафорой: тело хотело назад, к солнцу, как стрелка компаса — на юг, и всё, что она говорила по-панджаби, было, наверное, об этом.Иногда сквозь Лахор проступал апрель: озеро, Джейми, свадебные планы, мир, который кончился в восемнадцатом и с тех пор был единственным местом, где её ждали. Оба дома не существовали. В одном жили чужие люди — отцовские долги дошли и до Лахора; в другом жили мёртвые.К утру пришёл пот, и жар отступил, как отступает вода после наводнения: оставив грязь, тишину и пустоту. Она проснулась мокрая, лёгкая, вымытая изнутри — и стала смотреть в потолок.Про его ночи у постели она знала — Нэн проговорилась. Её это не тронуло: она знала мужчин, которые вкусно спят на жёстком, чтобы утром быть довольными собой. Это было не для неё.Так было всегда после приступов: три дня пустоты, усталость до желтизны, мир выцветал до состояния акварели — и мечта, которая была уже не мечтой, а её выцветшим остатком: вернуться. В Лахор, к ае, в дом детства. Или в мир Джейми. Туда, где её ждали. Таких мест на карте не было, но тело, в отличие от карт, было упрямое.Элси шла к его кабинету третью ночь.Она решилась не сразу — и та часть её, которая решилась, сама себе до конца не признавалась, зачем. Про ребёнка — это было правдой, вся правда была про ребёнка. Но под правдой, как подкладка под сукном, лежало ещё одно, маленькое и стыдное, и она несла его, не глядя.Его кабинет она нашла с закрытыми глазами — последний дверью в служебном коридоре, знакомой с двенадцати лет. Он поднялся ей навстречу, и это было ошибкой: она увидела его лицо вблизи и на секунду забыла все слова.— Ваша жена — дьявол, — сказала Элси.Он не стал поправлять. Она говорила коротко, как доносят с поста: бельевая, огонь, домик, ребёнок, каблук. Подъём ноги у неё до сих пор был тёмный — он заметил раньше, чем она успела переставить ногу, и что-то в нём село на пол-октавы раньше голоса.— Я пришла не про себя, — закончила она. — Про дом. Про ребёнка, который спит по ночам.Всё, за что он платил в этой жизни, платили за него другие — вот что он понял, стоя перед ней, пока она говорила. Отец не оплатил ни одного своего — а он оплачивал всех своих, и всё равно платили они: Элси — двадцать шесть лет, Герти — ветчина, Айви — само своё существование, и теперь вот синяк на подъёме. Он сказал ей то, что мог сказать честно:— Никто вас не тронет. Дом ваш — пока я жив. И к вам она больше не подойдёт. Это не просьба, Элси. Это моё.Элси поклонилась — не реверанс, поклон, как кланяются равным, — и ушла вниз, и полночи после этого гладила, потому что не умела молиться. А мысль, которую она унесла, была старая, с семнадцатого года, и теперь окончательная: для него выбрали худшую жену. Дьявола. И он сейчас пойдёт туда, к дьяволу, — и она знала, по какому лицу он туда пойдёт, и знала, что дьявол на это лицо не действует. Той части её, которая надеялась на другое, она не дала договорить до конца.К её дверям Крис шёл с войной — впервые за всю кампанию. До сих пор все её удары он принимал по-фронтовому: ваза, «ничтожество», «чтобы ты сдох» — это было про неё, и он разбирал это, как свои раны. Это было про третьих. Про двухлетнюю девочку и про женщину с тёмным подъёмом ноги.Она лежала поверх одеяла — жар ещё не ушёл до конца — и не повернула головы на его шаг. Лицо у неё было отрешённое, выцветшее, как акварель; он стоял у постели и молчал, и молчание его было хуже вопросов.— Я знаю про бельевую, — сказал он наконец. — Я пришёл понять одно. Угрожать огнём дому, где ночами спит ребёнок, — это ваша война или ваш отец? Выбирайте аккуратно: это разные вещи, и я видел обе до конца.— И? — сказала она ровно, глядя в потолок. — Если ты думаешь, что я когда-нибудь полюблю шлюху или её бастарда, ты глуп. Я ненавижу их как класс. Но где понять избалованному принцу, как ты.Голос у него упал на пол-октавы; улыбка, как всегда при гневе, осталась.— Классами ненавидят трусливые империи, — сказал он. — Я видел это на войне и в мирное время; выход одинаковый — безымянные могилы, и никому не теплее оттого, что хоронили целым классом. А огонь — это не класс, Роззи. Это ваш отец. Он тоже выносил мусор и тоже знал, кто греться не должен. Вы в тринадцать гнали мальчика от калитки — его голосом. Я навожу справки; это моя профессия. Данмор всё помнит.Она закрыла глаза — не от удара; от усталости. Когда она заговорила, голос был спокойный, домашний, и от этого хуже крика:— Можешь разводиться со мной, если хочешь. Я не изменюсь. Найди более сговорчивую супругу: таких девяносто девять из ста — она будет тихо ненавидеть, ты и не заметишь. Так что найди такую и живи свою розовую историю про понимающую жену и маленького милого бастарда. Скажи суду, что я больна и бесплодна. Мне всё равно. Смысла всё равно нет.И она посмотрела мимо него — туда, где не было ни его, ни этой комнаты, ни этого года. В Лахор, которого не было. В апрель, которого не было. Она умела это смотреть так, что комната выцветала до состояния акварели, и он стоял в ней, единственный не выцветший, и понимал, что разговаривает с женщиной, которая уже уехала. Не к любовнику — хуже: в страну детства, которой не существует, к мёртвому, у которого не спросишь развода.Двадцать секунд он молчал, и это были честные секунды.Он понял главное, и понял без виски: вся его осада строилась на участии. Ненависть — участие; ярость — участие; ваза, пощёчина, «животное» — участие; он это знал и терпеливо собирал по крохам, потому что ничего другого ему не давали. А теперь ему выдали роспись в совершенном безразличии: выходную дверь. Забирай свои девяносто девять процентов, живи розовую историю, а она останется там, у своих мёртвых, — и это не бой, это капитуляция. Осаждающий может простить крепости всё, кроме того, что она капитулирует не перед ним, а вообще: открывает ворота пустоте.— Нет, — сказал он.Она посмотрела на него — впервые за сцену, из-под руки, отрешённо, как на шум в коридоре.— Развода не будет. — Голос был тихий и совсем не парадный. — И розовую картинку вы нарисовали зря. Понимающая жена, которая «всё понимает», и милый бастард, на которого она смотрит сквозь пальцы: я видел эти картинки в каждой пятой гостиной этого графства — муж сыт, жена тиха, все довольны и никто живой. Я мог купить такую до Рождества; их продают, и дёшево. Я вместо этого купил вас — женщину, которая меня ненавидит. Единственная сделка в моей жизни, где я знал, что плачу настоящим, а не фасадом. К Элси вы больше не подойдёте — ни вы, ни ваши люди, ни ваш каблук. Это не просьба. Любить их я вас не прошу — не просил и никогда не попрошу: полюбить нельзя по приказу, а дом, где жена улыбается чужим детям, уже построен. Моим отцом.— И в чём разница между тобой и им? — сказала она ровно, глядя в потолок. — Ты женился. Ты платишь. Она живёт за стеной парка — с твоим ребёнком, на твои деньги. Он содержал своих по всему Лондону. Вы все делаете одно и то же. Вы просто называете это совестью, когда платите сами.Красивое «нет» было уже в горле — он знал его наизусть: я не мой отец; я делаю всё наоборот; я оплачиваю. Двадцать пять лет он говорил это — свету и самому себе. Сейчас он впервые услышал, сколько оно весит. Ничего. Устройство было то же, что у всех них: жена в доме, женщина за стеной, ребёнок, которого не видно, и мужчина посередине, который всё это содержит и называет порядком. Разница была в деньгах и в стыде — а стыдом он годами подменял себе добродетель.— Никакой разницы, — сказал он. — Вы правы. Я такой же. — И, помолчав: — Хуже. Он хотя бы никогда не заявлял, что он не такой.Он уже был у двери, когда она сказала — тихо, не ему, просто в воздух, в Лахор:— Смысла всё равно нет.— Значит, без смысла, — сказал он, не оборачиваясь. — Я вас не отдам. Это всё, что есть у меня вместо смысла.В коридоре он стоял недолго. Впервые за всю войну у него был противник хуже её ненависти: её «всё равно». С ненавистью можно воевать — ненависть приходит на завтрак и смотрит в глаза. С «всё равно» воевать не учили.И только на лестнице его догнало второе — своё же, изнутри, как догоняет своя шрапнель. К кому он ходил. Мужчина у постели больной жены — защищать других своих, любовницу и дитя, — и «это не просьба». Сцену, в которой тридцать лет прожила его мать, он знал наизусть — по шагам, по паузам. Ричард хотя бы не врал о себе: никогда не говорил, что он не Ричард. Он — говорил. Двадцать пять лет, вслух и про себя: я делаю всё наоборот. А устройство купил то же самое, что все они: жена в доме, женщина за стеной парка, ребёнок, которого не видно, и он посередине — содержит, защищает, называет совестью. Совесть с той же планировкой, что отцовский грех.В его сводке за этот месяц виноваты были все: Ричард — мавзолеем, Сесил — продажей, свет — враньём, она — огнём и каблуком. Чистыми стояли трое: Элси, ребёнок — и он сам. Двадцать пять лет он выписывал себя из списков виноватых — аккуратно, не марая рук, — и заметил эту привычку только сейчас, на лестнице. Всё, что он в этом доме делал «правильно» — верность, бдения, защиту, отказ от развода, — он делал потому, что ему так нравилось. Ни одна из его добродетелей не была неудобной ему самому. Мавзолей строится не из камня. Из таких вечеров — и из таких лестниц, на которых мужчина стоит и думает, что он другой.Он стоял, пока не выучил урок наизусть: её границами оборону не выиграть — их до единой уже потратил её отец. Запретами ей ничего не даёшь. А дать он пока не умел ничего — кроме одного: не уходить.Оставалось упрямство. У Черчиллей оно не переводилось.</p></section><section><title><p>Болезнь</p></title><p>«Любовь — игра, в которой проигрывают.Одна из тех, за которую лучше не садиться».— Amy Winehouse, «Love Is a Losing Game», 2006📍 Где мы: Бленхейм-палас, Вудсток и охотничий домик в дальнем парке — 24 февраля 1920, день.Малярия отступила по расписанию, на четвёртый день, оставив после себя выцветший мир. Серые недели на этот раз не пришли. Вместо них пришла деятельность.Людская увидела первое и обрадовалась: герцогиня здорова, ест, просит бумаги, снова говорит. Второе увидела неделей позже — и затихла. Штат зимнего состава несли потери: красиво, по правилам, под общую реформу — уголь дорог, крылья нетопленые, большим домом управляют сметой, а не сердцем. Сокращённых благодарили за службу, платили, как положено, и вручали каждой «характер» — рекомендательное письмо, безупречное по форме. Форма — это всё. «Честность этой девушки соответствует её положению и связям» — писала герцогиня ровным каллиграфическим почерком, и ни одно слово в этой строке нельзя было назвать жестоким. Герти Финч не дали новое место в Оксфорде: прочли — и передумали. Подруге Элси из молочной отказали две фермы кряду. Одна из уволенных вернулась через день — взята обратно милостью герцогини, без объяснений, ходячий урок: герцогиня помнит всех. Месть была идеальная: без улик, без слёз, при полном согласии с порядком. Сесил Спенсер поставил бы дочери памятник.Тайная защита Криса сработала наполовину: деньги до уволенных дошли — его половина сдержала слово; рекомендацию же писала не та рука, и отменить её он мог, только открыв себя. Про реформу он узнал третьего дня, одобрил, как одобряют порядок, — и не спал полночи, потому что разведчик в нём чуял в этих аккуратных сокращениях слишком ровные стежки. Так ровно шьют не из экономии.Роззи он почти не видел. Она выздоравливала в своих комнатах, писала, кого-то ждала, от кого-то ждала писем — жила изнутри чем-то своим, и дворец, привыкший к её ледяному безразличию, не понял, что живость герцогини страшнее её ненависти. Он видел её дважды за неделю — издалека: она стояла у окна в серо-лиловом, собранная, занятая, живая — и не смел приблизиться. В его сводке это значило «ремонт укреплений». Логика подсказывала, что живёт она теперь чем-то, что кончится для него плохо.Двадцать четвёртого он вернулся раньше — из Оксфорда, где подписывал банковские бумаги. Ходжес встретил его в Великом зале и не сказал ничего лишнего, но Ходжес умел молчать громче всех в Англии.— Герцогиня изволили отбыть утром, ваша светлость. На даймлере. Одни.— Куда?— Не изволили указать, ваша светлость.Машина уходила и прежде — к рассвету, воруя ночь. Днём она не ездила никогда. Место под рёбрами, оставшееся с апреля восемнадцатого, включилось сразу, привычно, как врубают зажигание. Он не пошёл в кабинет. Он пошёл к её дверям — впервые за всю войну без дипломатической цели.Дверь была не заперта. Горничные прибрали. Он вошёл.Комната была тёмная, холодная и пахла ею.Не духами на туалетном столике — сама: персик, бергамот, дубовый мох висели в воздухе, как подпись под незаконченным письмом. Он знал все запахи своей Англии — порох, конюшню, «Бленхейм Букет» на собственных запястьях; этот узнал бы из тысячи: так пахнет не жена и не хозяйка дома — так пахнет тайна, которая живёт в соседних комнатах. Он стоял у порога и дышал ею — по-мужски глупо; он знал это и продолжал.Он прошёл вдоль стен. Картины были её, везде её: утопленницы с белыми лицами; серые сады, где не растёт ничего живого; мёртвая птица на снегу. И серия, которую он помнил по выставке, — «мужчины со спины»: десятки спин в пальто, в шинелях, в кашне — ни одна не поворачивалась. Он поймал себя на том, что ищет глазами затылок Джейми — и не находит, и не знает, легче ему или хуже. Мольберт стоял накрыт. На столике веером лежали карты — он не понял ни одной и был уверен, что все про него.Комната была убрана безупречно — как убирают перед дальней дорогой. Под кроватью стоял сундук, и он знал, что в нём, — и не наклонился: с мёртвыми у него было перемирие, единственное, которое он соблюдал.Письменный стол был пуст, если не считать двух листов поверх кожаной промокашки. Первый был наполовину смят: бланк с гербовой печатью, Линкольнс-инн, солиситоры. Второй — её черновик.Он прочёл — и не поверил. Прочёл трижды. Слова не менялись.«...Миледи должна отдавать себе отчёт: петиция супруги против Его Светлости будет основана на адюльтере, усугублённом жестокостью — содержание ответчиком сожительницы с ребёнком в пределах прихода Вудсток, под стенами резиденции, при всеобщем ведении двора. Бремя доказательства тяжко; защита, без сомнения, заявит о кондонатации: миледи, продолжая жить в доме ответчика, тем самым простила. Мы не вправе скрывать от миледи: дело почти безнадёжно и станет событием сезона. Имеем честь оставаться покорными слугами, Трэверс и Трэверс, солиситоры».Ниже, поперёк, её почерком — зло, начерно, в две строки:«Пусть событие. Пусть вся Англия узнает, что в этом доме не осталось ни одного честного человека, включая меня. Не прошу ни денег, ни имени. Прошу назад — себя».Первым поднялась шутка — и умерла до рождения. Он стоял в её комнате, в её воздухе, и понимал простую вещь: впервые за его жизнь происходило событие, которое нельзя купить, осадить, обойти или отменить. Она объявила ему войну единственным путём, который он не контролировал, — через его собственный мир: законы, Лондон, свет, «Таймс». Она собиралась сказать всей Англии то, что два месяца говорила ему в лицо, — и её стряпчий был прав в одном: она не собиралась разводиться, чтобы жить где-то ещё. Петиция была не про развод. Петиция была про поезд. Она выезжала — не из брака: из Англии; развод был не целью, а билетом.Восемь лет он брал всё, что хотел. Сейчас у него собирались забрать единственное, что он хотел по-настоящему, — и происходило это не по его правилам. Останавливать её он не имел права — ни по закону, ни по её правилам, которых он не знал. Тело не спросило его разрешения.Даймлер стоял у почтовой конторы в Вудстоке — полдень, рыжая от мороза улица. Она выходила с пустыми руками: самое страшное — пустые руки. Значит, отправила. Она обернулась и увидела его через улицу — и лицо её не изменилось. Каменное. Только глаза сузились.Он взял её над локтем — не жестом бала. Она выдернула руку.— Отпусти меня. Я не твоя вещь. — Голос был ровный, чуть быстрее обычного, и по-английски она закончила со всей своей биографией в голосе: — Я решила разводиться. Найди себе другого fuck boy.Он засмеялся — коротко, как разряд под кожей; щит поднялся и рассыпался в ту же секунду.— Из всего словаря, — сказал он, — ты выбрала единственное слово, которое не врёт обо мне. — Он открыл ей дверцу. — Сядь в машину, Розмари.— Нет.— Нет, — согласился он, поднял её на руки, как подбирают раненых, и втолкнул в машину — уже не жестом конвоя: жестом человека, которому терять нечего и который только что об этом узнал. Сопротивлялась она ровно столько, сколько нужно, чтобы понять главное: он не притворяется джентльменом. Впервые за всю её жизнь он не притворялся вообще.За руль он сел сам. Машина пошла не к дворцу: в парк, по дороге, которой возили дичь, — вглубь, к дальним угодьям, где за полосой вековых дубов стоял охотничий домик.— Куда, — сказала она. — Не смей. Не смей везти меня туда.Эту дорогу она знала первой — как всё в этом доме. Сюда, «на осмотр угодий», герцог ездил с девятнадцати лет, и людская вела этой дороге учёт с точностью почтового ведомства. Он не ответил. Упрямства у Черчиллей не переводилось.В домике пахло хвоей, холодным камином и ружейным маслом. Оленья голова над камином, медвежья шкура, тёмный балдахин, погреб, всегда полный, — и ни одной личной вещи. Он втолкнул её через порог — она ударилась плечом о вешалку — и остался у двери, между ней и всем миром.Она огляделась — и это было хуже любого крика. Не гнездо её кошмара: живого здесь не было ничего — ни детской чашки у раковины, ни чулок на спинке стула, ничего, что можно ненавидеть, как ненавидят людей. Место не было похоже на грех — грех тут стоял на службе, обставленный красиво, дорого и мертво; это было хуже греха. И она поняла: он вёз её не в дом любовницы. Он вёз её в единственное место в Англии, где никогда не притворялся никем.— Ты что, больной? — сказала она наконец, ровно, как говорят в театре, где все сошли с ума. — Я всегда знала, что ты избалованный золотой мальчик.— Я знаю, что ты знала, — сказал он. — Ты всегда знала первая: про отцовских бастардов, про меня — я восемь лет не мог понять, откуда ты всё знаешь первая. — Голос сел на пол-октавы и ниже. — Тогда ты знала и остальное. Что этот избалованный мальчик хотел тебя. Всегда.— Ты... — Она набрала воздуха, чтобы сказать что-то окончательное — «петиция», «адвокат», «никогда», — и он заткнул её поцелуем.Это не был его знаменитый поцелуй — вымуштрованный, красивый, тот, за которым бегает половина Лондона. Имидж умер на пороге. Он целовал, как берут высоту последним штурмом: без плана, без прикрытия, без красивости — жадно, глубоко, дурно. Он больше не был тем, за кем бегают. Он был тем, кто бежит.Кровать была широкая, под тёмным балдахином — кровать, на которой он и был тем самым словом из её словаря; он понял это в ту же секунду, что и она.— Здесь была и она.— Знаю, — сказал он, почти бросая её на покрывало. — Мне плевать. Я избалованный мудак — ты это знала. Мне плевать на приличия, на сезон, на твоего солиситора и на то, что скажет Англия. — Он навис над ней, тяжёлый, живой, без глянца; сердце его колотилось, как зенитка, — как тогда, под её щекой, только теперь она слышала это сама. — Я мудак. Ужасный брат. Ужасный муж. Ужасный отец и, полагаю, ужасный лорд. Но я люблю тебя, Розмари. Это единственное серьёзное и глубокое чувство в моей жизни — смешно для такого, как я. Это болезнь, хуже малярии, и она никак не проходит. Я люблю тебя сильно и глубоко — моя Роззи.«Роззи» — слово, которое она запретила ему в январе, — он произнёс как своё.Он прижался ртом к её шее — выше ключицы, там, где под кожей билась жизнь, — и не отрывался, пока под губами не потемнело. Его тело, семь лет солдат без приказа, вставало галопом, и он не прятал этого — впервые в жизни не прятал ничего. Её тело молчало, как молчало всегда: не отвечало, не выдавало, не облегчало ему жизнь. Она лежала под ним, как под обвалом.Потом он поднял голову. На белой её шее расцветал тёмный знак — первая отметина этой войны, оставленная на живом.Роззи смотрела на него снизу — не сквозь, не льдом, не в свой Лахор: на него, вся, с раскрытыми от шока глазами. «Я люблю тебя» стояло в комнате, как выстрел. Двадцать один год её система не предусматривала этого слова ни от одного мужчины её мира: отец не говорил его актрисам. Джейми не успел. Крис — сказал.Он ждал её слова — впервые в жизни не имея ни плана, ни прикрытия, ни шутки.</p></section><section><title><p>Маки</p></title><p>«Мы молоды; от сердечной боли к сердечной боли стоим.Ни обещаний, ни требований. Любовь — это поле боя».— Pat Benatar, «Love Is a Battlefield», 1983📍 Где мы: охотничий домик в дальнем парке, дорога назад в темноте — Бленхейм — 24 февраля 1920, от сумерек до ночи.Лихорадка была теперь у него.Он целовал её шею — белую до просвета, тонкую, беззащитную — и не отрывался. Под ртом, там, где под кожей билась жизнь, проступал алый: один знак, второй, третий. Засосы расцветали на ней, как маки. И он, лихорадочный, честный до конца, думал то, чего не сказал бы себе на трезвую голову: красиво. Как поля Фландрии в июле восемнадцатого — красное на зелёном меж позиций, там, куда не долетали. Красота, под которой лежало столько мёртвых, что счёт сбился. Он всегда находил красивым то, за чем стояла смерть, — война констатировала это, как врач диагноз. Теперь диагноз расцветал на живом.— На войне я думал о тебе каждую чёртову ночь, Роззи, — сказал он у её горла. Голос был не его — быстрый, срывающийся, без вымуштрованного верхнего света. — Каждую. Семь лет до этого я старался не вспоминать. Ни детство наше, ни юность, ни тебя. Я вычеркнул это — как учили вычёркивать. А война вернула мне мою болезнь. Всю. С температурой.Он целовал и целовал — шею, ключицу, шею, — не поднимая головы, не видя её лица. Постель под ними была та самая, на которой он с девятнадцати лет не спал в одиночестве, — нестиранная, чужая, пахнущая прошлым, как весь этот домик. Он не замечал её. Вся её шея была в маках.Роззи лежала и не знала, что ответить.На всё у неё были ответы: для обманщика, для тирана, для распутника, для отца. На ярого принца у неё лежала смета. Двадцать один год она знала его рациональным — золото имело расчёт; даже его злость была учтённой, датированной, подписанной. Сейчас над ней было лицо без расчёта — лихорадочное, чужое, красивое разрушенной, горячей красотой, — и впервые в жизни она не знала, что ответить. Час назад она сказала бы, что он не способен на такое лицо. Никто не был способен, и никто не должен был быть: не бывает принцев без глянца, это знала вся её биография.Он прижал её к себе — всю, к груди, где сердце билось не вальсом, а зениткой, — и заговорил быстро, не давая себе опомниться:— Так что ты моя Роззи. И ты это поймёшь. В итоге ты полюбишь меня — я знаю. — Он не смотрел на неё. — Я ведь люблю тебя сильнее, чем он. Я моложе. Красивее. И главное — я живой.«Он» прозвучало как выстрел в заповеднике. Три года он не позволял себе этого даже в мыслях — мёртвый был святым, святое не трогают. Жара тронула и это: последнюю реку, которую его разум не переходил, перешло его тело. Роззи услышала, как он сравнил себя с Джейми, — и это было почти страшнее всего того, что он делал ртом.— Э-м... Кристофер, — сказала она наконец, глядя в оленью голову над камином, чтобы не смотреть на него. — Я поняла. Может, пойдём?Голос прозвучал так прилично, что мог бы сойти за светскую беседу на похоронах.Крис поднял голову.Всё рациональное в нём — а рационального в нём было больше, чем подозревал Лондон, глядя на ярких принцев, — сказало ей: да. Идём. Ты права. Уходи красиво. Фасад, где ты, фасад. Фасад не ответил: жара не отступает — она либо горит, либо её уже нет.— Никуда мы не пойдём, — сказал он. — Пока ты не начнёшь воспринимать меня как мужчину. Не как грех. Не как списки. Не как вторую копию папаши. Как мужчину, Розмари.Роззи смотрела на него удивлённо. Она была в таком шоке, что не могла спорить — даже спорить: спор требует позиции, а позиции под ней не было. Был холодный домик, маки на шее и его лицо в чужом полумраке.— Я покажу тебе то, что только я могу, — сказал он. — Только я, Роззи. Как я умею любить.Руки у него дрожали. Он не дрожал никогда — ни в окопе, ни в седле, ни за рулём на ста двадцати. Дрожали. Он поднял её юбку — как поднимают занавес; снял бельё — сразу осторожно и нетерпеливо, как снимают повязку с раны. И посмотрел на тёмный треугольник её волос — секунду, две, как смотрят на нейтральную полосу, которую всё равно перейти, — и опустился перед ней на колени, на медвежью шкуру, и прижался ртом.Первой её мыслью — единственной, последней рациональной — было: останови его. Она вцепилась ему в волосы.— Стой... Что ты... Кристофер...Он не остановился. Язык его был настойчив — медленный, глубокий, упорный, без глянца, как всё в нём сегодня. Она была готова ко всему: к боли, к захвату, к грубости — к отцовской грамматике, в которой мужчины берут. Она не была готова к этому. Это не было взятие. Это было то, для чего у неё не было слова, — и тело её, молчавшее двадцать один год, вдруг обрело язык.Первый стон вырвался у неё против всей её рациональности — маленький, задушенный, беспомощный. Она сама услышала его, как чужой голос из собственного горла.Крис содрогнулся всем телом — как от прямого попадания. Всё, что у него в жизни брали, — красоту, титул, обаяние; всё, что ему всю жизнь доставалось само, — не шло ни в какое сравнение с этим звуком: этот стон не был куплен, отнят, выторгован, внесён по смете. Он был вырван изнутри — первый платёж в его жизни, который нельзя подделать. Он застонал в неё сам, тихо, утробно, — и не остановился; наоборот: теперь у него был план, и он стал медленнее и глубже, с расчётом осаждающего, у которого появились и карта, и час «Ч».Роззи зажала себе рот ладонью. Это не помогло: стоны шли сквозь пальцы, сквозь стиснутые зубы — предательские, непрекращающиеся; в холодном домике они становились всё громче и громче, как прилив. Ощущений этих она не знала — у неё не было для них ни имени, ни языка, ни опыта. Джейми не успел. Сама она — никогда. Первое, что узнало её тело в Англии за все десять лет, — голос этого человека, прижатого к ней там, где она сама себе не принадлежала. Прилив не отступал. Он поднимался — и погрёб её полностью.Она кончила — как падают: обвалом, белым шумом, с громкими звуками, за которые на свету стыдно, держа его за волосы обеими руками.Он всё слизал — до конца, терпеливо и жадно, не отстранившись ни на секунду, — а потом поднялся по ней, как по склону, и поцеловал. Поцелуй был страшный, горячий, солёный — с привкусом её собственного падения. Она попробовала на его языке свой разгром.Некоторое время они лежали молча. Крис — на ней, тяжёлый, горячий, в прострации: он не двигался, и сердце его стучало где-то у её виска, отбивая что-то без такта. Роззи лежала под ним в шоке, глядя в потолочные балки, и впервые за десять лет в голове у неё не было ни одной мысли — выжжено, как гильза.Далёкое падение дерева в парке — старый дуб не выдержал мороза — донеслось гулко, как орудие за много миль. Оно разбудило их от маков, от жара, от сна.Крис поднялся. Свет вернулся к нему мгновенно — голос, спина, руки: всё, чем его показывали Лондону. Внутри его потряхивало — не так, как трясёт от страха; так трясёт человека, который показал то, чего не показывал никому, и не знает, куда это теперь положить: ни одна графа его сводок не была придумана для этого. Он помог ей встать — бережно, как поднимают раненых; это он умел. Опустил юбку сам, погладил ткань на коленях — жест почти служебный, как заправляют знамя. Довёл до машины молча. Совсем стемнело.Ехали молча. Он вёл ровно, как в училище, — только костяшки его на руле были белые.У подъезда он заглушил мотор и сказал своей обычной весёлой манерой — глянцевой, как ничего и не было:— Так что не смей со мной разводиться, Роззи. А то пожалеешь. — Помолчал. — Шучу. — И, открывая ей дверцу, совсем легко: — И, кстати: теперь мы будем есть вместе.Она не ответила. Вышла, аккуратно притворив дверцу, — как закрывают дверь в чужую жизнь, — и ушла в дом, прямая, не оглянувшись.Улыбка дотянула до её спины и опала. Он остался сидеть в тёмной машине, положив руки на руль. Руки помнили. Во рту стоял её вкус. В войне его, у которой не было видно конца, это была первая взятая высота, — и он не знал ещё, что высоты, взятые ночью, на рассвете берут обратно.</p></section><section><title><p>Феникс</p></title><p>«И нам вовеки не бывать королями —это не в нашей крови.Такая роскошь — не для нас».— Lorde, «Royals», 2013📍 Где мы: Бленхейм — 26 февраля 1920: большой зимний приём (гости с седьмого часа, ужин на сорок приборов); Вудсток, коттедж под старым кедром — тот же день, поздний вечер.Бленхейм готовился к приёму с пяти утра.К паркету большого зала выходили по двое, в войлоке; серебро перекладывали из фланелевых пелёнок, как младенцев; в оранжерее подрезали всё, что пережило зиму, — и оно должно было до вечера изобразить весну. Люди, которые делали Англию, не произносили речей: у них на речи не было времени. В пять утра скребли паркет, в шесть натирали венецианское стекло, в семь сверялись со списком блюд, где значилось всё, чего в стране не было: черепаховый суп из жестянки, седло барашка, кларет восьмидесятого года и шампанское, которого после войны никто не видел. Лига Наций заседала в Лондоне, Англия отстраивалась из пепла, а в Оксфордшире сорок человек собирались поесть её доходов — и всё это называлось одним словом: возрождение.Роззи одевалась без истерик, по протоколу. Серебристо-серый шёлк с глухим высоким воротом; три нити жемчуга — поверх лиловой каймы, которая осталась под ухом и которую не взяли ни крем, ни пудра; последним Нэн уложила локон — как последний часовой на последнем участке.— Смотреть будут на вас, ваша светлость, — сказала Нэн.— Пусть смотрят, — сказала Роззи. — Это всё, что им здесь покажут.Машины пошли с седьмого часа. Соседи по графству, Эскеты — во главе с немолодой и всеведущей леди Эскет, — вдовствующая графиня, епископ, двое офицеров из его старого полка, приехавшие прямо из лагеря и смотревшие на Мальборо, как на полкового бога. Уинстон прислал телеграмму с извинениями — служба — и с эпиграммой, которую Крис зачитал вслух: «Передайте епископу, что феникс — птица военная: горит по расписанию и поднимается по приказу». Стол зашумел одобрительно; епископ сказал, что не находит силы возражать; вдовствующая графиня сказала, что в её время телеграммы были короче, а люди длиннее.Крис был в своей стихии — а стихия его была просторна. Он говорил о будущем Англии, как о лошади, на которую поставил: уверенно, с любовью и без малейших сомнений в исходе. Про дома для героев, которые надо строить не к следующим выборам, а к Рождеству. Про авиацию: «Через десять лет в Париж будут летать завтракать — и, упаси Бог, из Брайтона». Про уголь, про Лигу, про новые заводы на старых пепелищах. Епископ осторожно спросил, не слишком ли светская птица этот феникс для воскресной проповеди. «Ваше преосвященство, — сказал Крис, — феникс — птица практическая: гнездо он вьёт уже из золы. Я предлагаю Англии то же». Вдовствующая графиня заметила, что в её время о деньгах не говорили за ужином. «В ваше время, сударыня, денег было больше, — сказал он, — приходилось беречь слова». Смех встал, как по команде.— Прекрасный вечер, — сказала Роззи леди Эскет, когда за первым блюдом зашёл разговор о том, как хороша весна, которой ещё нет.Она улыбалась весь вечер — той самой улыбкой, от которой могло замёрзнуть вино. Отвечала леди Эскет о розах; вдовствующей графине — о временах; епископу — о достойном. Когда графиня похвалила её бархотку («как славно, что молодые дамы снова носят ленты на шее — времена непринуждённости кончились»), Роззи согласилась: «Времена непринуждённости кончились в четырнадцатом году, миледи». Стол нашёл это очаровательным. Никто не увидел ничего; свет и не ходил туда смотреть.Седло барашка подавали, когда под скатертью — длинной, до самого пола, — его рука легла ей на бедро.Не схватила. Легла — мягко, по-хозяйски, как кладут руку на свою землю, — и начала гладить. Медленно. Спокойно. Ровно настолько, насколько это было возможно делать, продолжая безупречно говорить с епископом о госпиталях для округи.Роззи сидела прямо, улыбалась леди Эскет — и искала в себе протокол.У неё был протокол на всё. На хамство — лёд; на угрозы — расчёт; на его признание — шок, проверено. На оскорбление — ваза, тоже проверено. Прямые запреты, крики, чужая рука у горла — всё это было её родная стихия, привычная, как отцовский дом: в мире, где она выросла, мужчину было слышно за версту. Но на тихую тёплую ладонь на бедре, под дамасской скатертью, за ужином, под тосты за возрождение Англии — протокола не существовало. Его никто не писал.Закричать? Свет ждёт от неё безумия с первого дня — она не подарит этому столу даже плохого спектакля. Пощёчина? Она знала наизусть, во что он запишет пощёчину: участие, страницей выше льда, — он купил её ответы заранее, оптом, все: крик, удар, слёзы, ледяную улыбку. Каждый её ход был уже учтен по его книге, и это было хуже самой руки — рука можно было бы пережить.А рука — рука жила своей жизнью. Тепло от ладони расходилось вверх, по шёлку и под шёлком, противной мурашастой волной; кожа её помнила ту ночь и знала, чем кончается такая ласка, — и Роззи прокляла свою кожу отдельно от всего остального. Она сделала единственное, что умела в приличном обществе: положила свою руку сверху, чтобы убрать. Он перехватил её пальцы и держал — мягко, крепко, как держат руку в танце: снаружи это выглядело бы нежностью, если бы кто-нибудь мог это видеть. Никто не видел. Она вдавила ноготь ему в запястье — он не сбился даже в середине фразы про госпитали. Тогда она наклонилась к нему — глаза в глаза, улыбка улыбкой, голосом, каким говорят «передайте соль»:— Убери руку, или я закричу.— Розмари предлагает открыть окна, — сказал он громко и весело, обращаясь к столу. — Ей душно. Я всегда говорил, что в этом дворце душно.Стол зашевелился с благодарностью, дворецкий засуетился у окон, вдовствующая графиня сказала «сквозняк, юноша», и стало очень смешно, и Англия за столом была единодушна. Под скатертью Англия держала ладонь на её бедре и гладила — по-хозяйски, не торопясь. Так он воевал: он не брал высоту — он размечал её, чтобы взять однажды, в тишине. Перед десертом рука ушла сама, без поспешности, как снимают с позиции орудие, отработавшее вечер.Гости видели другое. Леди Эскет заметила мужу в карете, что герцог смотрит на герцогиню, когда та не видит, — и что так, осмелюсь доложить, смотрят только влюблённые; надо будет написать в Бат. Вдовствующая графиня думала о невесте брата и двадцати месяцах и про себя решала, что война списывает всё, а фокстерьеров у Эскетов всё-таки переучивают. Епископ видел перед собой прощение и обновление — саму Англию, которая женится на себе. Молодые офицеры из полка видели бога и его прекрасную жену и не знали, чему завидовать раньше. Свет приехал смотреть золотую пару — и увидел её: золотая пара существовала ровно то время, пока на неё смотрели. Война не бывает на публике. Война бывает под скатертью.После ужина дамы ушли в гостиную к кофе; джентльмены остались к портвейну — и там, наедине с портом, говорили сначала о лошадях, потом о женщинах, и называли это возрождением Англии. В курилке мелькало всё то, о чём при дамах молчали бы: чьи жёны, чьи вдовы, чьи горничные. Смех был старый, влажный, домашний — так смеялись при его отце. Крис поднимал бокал со всеми и молчал ровно настолько, насколько молчат, когда своё — своё, и никому его не спишешь.Гости разъехались во втором часу.— Прекрасный вечер, — сказал Крис, отдавая последнюю карету морозу. — Англия в восторге.Роззи не ответила. В своей комнате она мыла бедро мочалкой — долго, до красноты, — и только потом поняла, что повторяет его омовения: таз, горячая вода, ненависть. Кожа всё равно помнила.А внизу, в бельевой, весь этот вечер стоял пар.Сорок салфеток накрахмалили к подаче; скатерти сменяли трижды; Элси гладила чужое торжество с утра до полуночи — утюгом по чужому счастью, ряд за рядом. Дорис летала с подносами, сияя, как монастырское серебро; кухня гремела; сквозь пол доносился хохот — наверху смеялся он. Смех его Элси знала наизусть, все его сорта: этот, верхний, был самый лёгкий — для гостей. Восемь лет она слушала его смех сквозь этажи и всегда знала, какой из них настоящий. Сегодня настоящего наверху не было вовсе.Она ушла через служебную калитку в полночь с четвертью. Десять минут пешком, иней, звёзды, чужие фонари за спиной; кухарка сунула ей в руки свёрток — ростбиф, тартинка, «ребёнку, Элси, ребенку», — так делали в этом доме сто лет, и феникс, о котором наверху произносили тосты, уезжал в коттедж в промасленной бумаге.Окно под старым кедром горело. Печь топлена; миссис Прайс, нянька — её светлость платит за неё тридцать фунтов в год, и миссис Прайс стоит каждого, — спала в кресле у остывающей печи и вскочила с извинениями: не спится ей, барышня, ждала вас.Айви не спала. Сидела в кроватке с мокрой после сна макушкой — маленькая, серьёзная, как все дети в полночь.— Мама пришла, — сказала она шёпотом, потому что полночь — время шёпота.Элси присела на край кроватки, взяла её руки в свои — рабочие руки, целый день гладившие чужой праздник, пахли крахмалом.— А папа? — спросила Айви.Секунда была длиннее всей бельевой.— Папа во дворце, детка, — сказала Элси ровно.— А дворец где?— Там, где много-много окон горит.— А папа там один?Вот этого вопроса Элси не ждала — и ответила правду, потому что правда была короче всякой лжи:— Нет, милая. Он не один.— Тогда хорошо, — сказала Айви тоном, каким соглашаются с миром, повернулась на бок и уснула, как засыпают дети: мгновенно, без страха, в ладони у матери.Ни одного слова лжи — и вся правда была про другое.— Большой, как дворец, — сказала Элси тихо, глядя на спящую. — А ты у меня маленькая. Так нам и лучше.Миссис Прайс промолчала; она в этом доме умела то же самое, что Элси.Отказаться от него Элси не могла — не потому, что не хотела: не умела. Надежда, умершая вчера под утюгом, умерла не вся. Умерла та, которая ждала его любви; а жила другая, старшая, тихая, выутюженная за восемь лет: что тьма надоедает; что отраву не пьют вечно; что он устанет от холода и вернётся туда, где тепло и где его любят правильно — к дочери, к свету, ко всей Англии, которая его обожает. И Элси будет где-то в этом тепле — не просить, не мешать: гладить и ждать. Ждать она умела, восемь лет училась. Он не давал ей столько, чтобы не работать, — и она называла это про себя уважением: он не купил её всю, как покупают содержанок, значит — ценил. Ей и в голову не приходило, что невидимость её держалась не на скромности сумм.Она погасила лампу и погладила дочь по голове — один раз, чтобы не разбудить.Наверху, за парком, до полуночи горели окна: дворец провозглашал возрождение Англии. Англия возрождалась здесь, внизу, в Вудстоке — тихо, без речей, за печкой, в кроватке, в руках, которые весь день гладили чужой праздник. Про феникса в коттедже не говорили. Феникс спал и спрашивал про папу.</p></section><section><title><p>Святой</p></title><p>«Неважно, какое ты расслышала —святое или разбитое „аллилуйя“».— Leonard Cohen, «Hallelujah», 1984📍 Где мы: Бленхейм — ночь с 26 на 27 февраля 1920: спальня Криса в уэнт-террасном крыле, сразу после отъезда гостей.Крис раздевался в одиночестве, что случалось с ним теперь каждый вечер, и в этом не было ничего нового, кроме того, что раньше он этого не замечал.Запонки легли в фарфоровую плошку — звон, привычный, как скоба в окопе. Он стянул бабочку, расстегнул ворот, и рубашка сошла с плеч наполовину — вторая половина ещё держалась, и человек в зеркале стоял в этой половинчатости: с обнажённой груди, с плеча, со старого шрама через левую ключицу (Сомма, шестнадцатый — подарочек, который женился на нём раньше Роззи) смотрел кто-то загорелый, военный, настоящий. Лентяй-денди исчез вместе с рукавами. Свечи брали его тело так, как берут всё у герцогов: с выгодной стороны.Он не услышал, как она пришла. Дверь открылась почти тихо — так открывают не в спальню, а в чужую войну.Роззи стояла на пороге — серое платье для гостей ещё не скинуто, коса кое-как поднята, глаза такие, какими не бывают глаза у глянца. Она дышала так, словно бежала. По коридору герцогини не ходят — она прошла полдворца чужой территорией, и ни одна мысль об этом её не остановила.— Ты не совсем обнаглел за ужином?! — Голос сорвался с холодного на срывающийся и обратно, как у всякого честного гнева. — Как ты смел меня трогать?!Руки её были сжаты — ногти вонзились в ладони; она стояла, как стоят перед стрельбой.Крис повернулся от зеркала — медленно, без испуга, без вины, и улыбнулся. Улыбка была простая, чуть наглая, на тринадцать лет выученная — и Роззи показалось, что наглость в ней и есть его настоящее лицо.— Я уверен, тебе понравилось, — сказал он. — Моя Роззи.Ударить. Ударить его, как в кабинете: наотмашь, чтобы глянец треснул вместе со щекой. Желание было таким полным, таким телесным, что она на секунду испугалась его, как беременности.— Конечно, нет! — Голос взлетел на октаву. — Как мне могло понравиться такое?!! Грязный охальник! Твой брат…Вот тут надо было остановиться. Он знал это так же отчётливо, как на фронте знают по особому свисту, что пора в укрытие: она держит в руках имя брата, как держат икону против нечисти. Сияющий, безупречный, обожаемый всей Англией Крис — тот, за кого его держали двадцать пять лет, — сказал внутри: довольно. Хватит. Здесь не стреляют.Тёмный Крис — тот, который с ней темнеет честно, — перезарядил.— …мой брат бы так не сделал, — докончил он за неё ровно, почти скучающим голосом. — Но Роззи, милая, — может, я и fuckboy, но мой брат не был святым. Ты же не наивно думаешь, что он был чистым девственником, который ждал тебя?В комнате стало очень тихо — так тихо, как становится в поле перед близким разрывом.— Да как ты смеешь! — Роззи округлила глаза. — Он…— Не такой? — Голос его шёл из какой-то другой глубины, не из гостиной. — Почему? Он что, не человек? Да, ты была его леди, но это не значит, что он ни с кем не трахался.— Затк… — Роззи подбежала к нему и схватила за ворот полурастегнутой рубашки — рванула к себе так, что пришлось ему шагнуть навстречу, и вот они стояли почти в обнимку: она, дрожащая, с чужими бумагами войны в глазах, и он, наполовину раздетый, с её кулаком на своей груди. — Заткнись, грязное животное! Это ты про себя! Про себя!— А вот и нет! — крикнул он — с бешенством, которого не было ни в Итоне, ни в Палате, ни за всё их два месяца; даже для него самого этот голос был новый. — Этот fuckboy, к твоему сведению, куда честнее!Он не сбросил её рук. Он накрыл их своими — аккуратно, как отбирают оружие у спящего, — разжал её пальцы на вороте, отпустил. И пошёл к столу.Ящик открылся с тем особым мягким скольжением, каким открываются ящики у богатых. Он вынул пачку — потёртую, перевязанную бечёвкой, двухлетней давности, — развязал и, не глядя, высыпал ей под ноги всё её прошлое.— Вот, — сказал он. — Считай, что я сделал за твоего отца его работу: показал, как выглядят мужчины до свадьбы. Бумаги его светлости маркиза Блэндфорда. Я нашёл их в восемнадцатом, когда подписывал чужие долги за его смерть. Два года я не трогал их. Сегодня — тронь ты.Роззи смотрела вниз — потом всё-таки подняла.Письма. Она знала этот почерк лучше собственного: округлые, весёлые, с росчерками, которые он ставил вместо точек, — почерк с полей её детства. Почерк, которым было написано «моя дорогая Роззи» в тридцати письмах, лежащих у неё под кроватью в сундуке.Этим же почерком было написано: «Джимми, милый, в среду после спектакля приходи за кулисы, я скажу мадам, что репетирую до полуночи…» — румяная девочка с фотографии, приклеенной к уголку, та самая, из варьете.Этим же: «Милый, мужа не будет до пятницы…» — без подписи, с вдовьей откровенностью, на бумаге отеля «Клэридж».Французская открытка из Гавра, шестнадцатый год: «Mon chéri Jimmy, je t'attends toujours…»Корешок чека — четкой, хозяйской рукой, выписанного с его счёта: двенадцать фунтов, Рождество, и инициалы, которых Роззи не знала.И внизу пачки — письмо, которое она взяла последним, потому что бумага была дешёвая, а почерк неуверенный: «Джейми, роды были в январе, я назвала его Робин. У него ваши ямочки. Вы просили не писать больше — не буду, только прислала фотокарточку, чтобы вы знали, что он есть…» Фотокарточки не было. Был корешок — дом для незамужних матерей, Ричмонд, февраль семнадцатого. Хозяйская подпись внизу: «Джеймс Черчилль, эсквайр» — как на её подарках.Бумага не дрожала в её руках. Это было бы лучше. Это было бы как у людей.Роззи стояла очень прямо и очень медленно становилась белой — не бледной, а белой, как становятся носовые платки и мрамор. Гнев прошёл через неё весь, до последней капли — горячий, честный, готовый жечь, — и на месте его не осталось ничего. Пустота пришла как вода в трюм: без голоса, без брызг, поднимаясь по колени, по грудь, по горло.Её Джейми. Который краснел, когда она позволяла себе больше, чем позволяли маменьки. Который говорил «после свадьбы, Роззи» — и в этих словах она семь лет жила, как в доме. Тот самый дом — единственный её дом в Англии — оказался съёмными комнатами на Хэлф-Мун-стрит и девочкой из-за кулис, и «Робин, у него ваши ямочки».Ямочки. У покойного лорда и у мальчика, которого нет.Глаза её потемнели — так темнеет не от гнева: от горя, когда свет уходит не снаружи, а изнутри. Она поняла всё сразу, целиком, как падают с лестницы: не только что он «развлекался». Что он был — такой же. Тот же кодекс, те же счета, та же тайная бухгалтерия её отца — только почерк был лучше. Мальчик у калитки, из её четырнадцати лет, только теперь у калитки стояли её собственные сироты. Все мужчины её жизни писали одни и те же письма. Различался только возраст чернил.Она встала — медленно, обеими руками отталкиваясь от воздуха, как встают после долгой болезни.Крис смотрел на неё и не двигался.Она пошла к двери — не мимо него, а сквозь всю комнату, по прямой, ровным шагом, неся перед собой своё белое лицо, как несут свечу в грозу. Слуги рассказывали про одну графиню прошлого века, которую муж запер и убил в этом доме; говорят, она до сих пор ходит по анфиладам в лунные ночи — прямая, белая, не тронутая годами. Роззи шла именно так: как привидение убитой мужем графини, только привидением была она сама, и убили её сегодня, и не в этом веке.У двери она не обернулась. Ни на него, ни на письма — письма остались лежать на полу, где легли: новая земля её старого города.Дверь закрылась без звука.Крис остался один.Он стоял посреди спальни, наполовину раздетый, как стоял, когда она вошла, — только теперь эта половинчатость объяснилась: он и вполовину не собирался защищаться. По полу веером лежали бумаги брата. Свечи дожигали вечер.Он выиграл. Счёт был прост: она пришла к нему сама — в первый раз за всю войну, без столов на двоих, без карет и витрин; пришла, значит, думала о нём весь вечер, значит, рука под скатертью сработала лучше всей осады. Потом он сказал правду — свою знаменитую правду, за которую платил с первой ночи. Потом он выстрелил братом.Здесь счёт переставал сходиться.Артиллерист в нём — тот, который знал цену каждому залпу, — сообщил то, что артиллеристы знают всегда и что забывают в азарте: по этой позиции не стреляют. Не потому что жалко. Потому что там — её единственный госпиталь. Человек, у которого нет дома — ни Лахора, ни Англии, ни будущего, — живёт в чужой могиле; он это знал про неё давно, носил это знание два года в ящике с бечёвкой — и сегодня собственными руками разбомбил ей единственное жильё. Теперь у неё нет нигде ничего. В такие ночи, если она не волной — а она не волной, она из тех, кто тонет молча, — люди делают одно из двух: возвращаются к живым или идут к мёртвым.Он двинулся к двери — на полпути остановился.Догнать. Обнять. Сказать «прости» — слово, которого его рот не говорил ни разу за двадцать пять лет, потому что было враньё, а он ей принципиально не врал. Что он скажет? Что письма — подделка? Он им запретил бы подделываться: они были настоящими, и правдивее их в этой спальне не было ничего. Он плюнул ей в святыню, потому что правда была правда — а то, что правда бывает оружием, его никто не учил, этому он научился сам, у её отца и у собственной войны, и сегодня зарядил её братом.Тёмный Крис, который победил за ужином, отступил вглубь и молчал. Сияющий — «мы не бьём по своим», «даже мёртвого она выбрала его», «я его любил» — не молчал никогда: он говорил беззвучно, весь, как говорят портреты в родовых галереях. Джейми он тоже любил — вот что было самое тощее во всей этой ночи: он сделал больно не только ей. Он поднял руку на единственного человека, которому прощал всё, — на брата, который «всё имел», включая её, и теперь не мог даже обидеться: мёртвые не отбиваются.Ящик он задвинул — пустой. Бечёвку смотал и убрал в карман халата, зачем-то, по-хозяйски, как убирают гильзу от единственного выстрела, который нельзя было делать.Он знал теперь, что будет утром. Завтрак на двоих накроют — прибор герцогини будет чист, как все сорок дней подряд и как завтрашние сорок. Она будет улыбаться свету ледяной улыбкой — свет будет в восторге. Война станет тихой и вежливой, а это значит — худший её вид: войны кончаются, когда их перестают вести вслух. Он отнял у неё последний голос — и остался один в спальне, в которой теперь никто никогда не будет врываться, и это называлось победой.Ему хотелось, чтобы она вернулась и ударила его. Пощёчина была участием. Она ушла так, как уходят от мёртвых.Он не пошёл мыться. Грязь в этот вечер была не того сорта, который берёт вода.</p></section><section><title><p>Спящие</p></title><p>«На полях Фландрии колышутся макимежду крестами — ряд за рядом».— John McCrae, «In Flanders Fields», 1915📍 Где мы: Бленхейм — 27 февраля 1920: ночь Криса, завтрак, половина второго дня; спальня герцогини в её неприкосновенном коридоре.Этой ночи Крис не спал вовсе.Он не пошёл мыться, не лёг, не зажёг лишних свечей. Виски было налито с вечера и осталось нетронутым: у всего в этом доме был хозяин, и у этого стакана тоже. Бумаги брата лежали на полу, где легли, — до четвёртого часа. В четвёртом он опустился на колени и собрал их, по одному листу, не глядя, как собирают осколки чужого сна, и перевязал той же бечёвкой. Он сочинял — профессионально, быстро, как сочинял для Уайтса и для Палаты, — шутку, которая всё бы исправила. К рассвету у него было семь штук. Ни одна не годилась: каждая, прежде чем доехать до середины, превращалась в него самого — с ящиком в руках.Под утро он поймал себя на том, что сидит и слушает дом. Дом молчал хорошо, привычно, как молчат большие дома, в которых ничего не происходит. Тихая война, которую он сам предсказал вчера, шла по расписанию.Расписание ему не нравилось.Утром он побрился, оделся и надел глянец — глянец садится на лицо, как каска: не спрашивая. Завтрак на двоих накрыли в девять. Прибор герцогини стоял чистый, вымытый, безупречный — победа, которую он заказывал, пришла и села напротив него в виде пустого стула. Он поел один, ровно, до последней ложки, как едят в походе, и сказал себе, что она выйдет к ланчу.В половине одиннадцатой пришла Нэн. Горничная стояла в дверях столовой так, как стоят с донесениями с фронта, и лицо её уже сделало то, что делают лица слуг в час беды.— Ваша светлость… её светлость ещё не изволили проснуться. Я стучала — не отвечают. — Пауза, которую Нэн держала, как держат последнюю гранату. — Дверь заперта изнутри.— Отлично, — сказал Крис весело, и собственный голос показался ему чужим. — Теперь мы спим за запертыми дверями.Он сказал это ехидно — броня работала, пока он слушал тишину дома другим ухом, тем, которым на фронте слушают, не идёт ли обстрел. Он задал два вопроса — спала ли её светлость хорошо (никто не знал), не жаловалась ли на голову (никто не знал), — отпустил Нэн и заперся в кабинете с бумагами Сити, которые не читались ни одна. Он ждал, как ждут на станции опаздывающего поезда, которого боишься.В час дня на столе появилась ленч-карточка на двоих. Второй чистый прибор за день.В половине второго он пошёл сам.Коридор герцогини был неприкосновенным — правило писал он сам, в первые дни, как пишут уставы. Сегодня правило нарушил он сам, первым, — и, поднимаясь по её лестнице, понимал, что это не нарушение, а крайность: неприкосновенным коридор был у живых.Он постучал — сначала как стучат, потом громче, потом кулаком, потом так, что загудела филёнка. Молчание было полное, выученное, с расчётом на посторонних — и в этой полноте он услышал то единственное, чего в ней не было: дыхания, возни, голоса, Ситы, наконец — собаки слышны всегда.Замок в этом доме открылся бы любым из трёх ключей. Он не стал искать ключи: плечо честнее. Дверь подалась с деревянным стуком — коротким, как выстрел холостым.Полумрак. Шторы задёрнуты с вечера, не отдёрнуты; комната остыла до сырого февральского духа, и в этом духе стоял сладковатый спиртовой запах — аптечный, тонкий, сразу узнаваемый: так пахнет в перевязочных. Сита лежала на ковре у кровати, подняла голову — и не пошла к нему. За всю войну — в первый раз собака не пошла к нему.Роззи лежала на постели поверх покрывала — полубоком, в одной ночной рубашке, неукрытая, как падают. Бледная — той белизной, которая не бывает у живых спящих. Волосы лежали тёмной волной на подушке, и всё с неё было снято — не сорвано им, а снято само: ни льда, ни пудры, ни косынки, ни осанки, ни герцогини. Лежала девушка двадцати одного года, уставшая до конца.Он видел её всю эту войну: в ярости, в лихорадке, во льду, в стоне, в шоке, в вазе с водой наперевес. Такой он не видел её никогда — и не эта мысль остановила его на пороге.Тело узнало раньше головы. Он знал эту позу — рука, откинутая ладонью вверх; лицо, обращённое в тень, как к стене; бледность поверх темного. Пугающе, до мурашек по хребту, до звона в ушах — он знал её. Так лежали мальчики среди маков. Спящие и бледные, восемнадцать лет, двадцать, — он подходил к таким в шестнадцатом по нейтральной полосе, после ночного перемирия, проверяя, кто ещё живой, и на войне его научили первому правилу полевой разведки: спящие и бледные — значит, уже не спящие.Фландрия вошла в спальню вместе с ним.— Роззи. — Сначала имя, как будят. Потом громче. Потом он был у кровати, коснулся её плеча — тёплое, и от этого стало только хуже: на поле тоже сначала тёплые. Он тряхнул её — сначала как будят, потом уже не как будят; голова её каталась на подушке, как у куклы, и это была та неподвижность, которую не берёт никакое «просыпайтесь, ваша светлость».Тогда он увидел. На ночном столике, между расчёской и стаканом с недопитой водой, — аптечная бутылочка тёмного стекла. Пустая. Со стёртым ярлыком, на котором он прочёл то, что прочёл бы и без ярлыка: Tinct. Opii. Лауданум. Бутылочки из тех, что в этом доме держат в буфетных, как держат спички.Пустая — до капли.Холод пошёл не снаружи — изнутри, как при прямом попадании: сначала жар, потом ничего, потом работа.Армия в нём проснулась прежде, чем он успел испугаться по-человечески. Он делал всё сразу и точно — руки помнили перевязочные, а голос был тот самый, из града в кровь, — трёхчастный, короткий:— Запястье. Пульс есть — тонкий, далёкий, как провод из-под земли, но есть. Дыхание: есть, редкое, мелкое, в эти минуты — самое дорогое слово в языке. Зрачки — точки: он видел такие зрачки в шестнадцатом, после морфия, у своих. — Окна, оба, настежь: февраль вошёл без спроса и стал первым его помощником. — Колокольчик. Нэн. — Доктор Бивен. Верхом, сейчас же, через парк. Кофе — крепчайший, двойную порцию, кипяток, сюда. Нашатырь. Грелки к ногам. И ни слова за дверью: за слухи в этом доме рассчитывают.Нэн исчезла, не издав ни звука, — и это тоже была армия, маленькая, вымуштрованная за два месяца.Дальше он делал сам, лихорадочно и точно, как делают то, что делали сто раз на чужих: нашатырь под нос — раз, второй, до слёз её и своих; запястья, виски, щиколотки — растирать, как растирали в окопах замерзающих; лицо — холодной водой из стакана, по капле на виски; считать про себя: вдох — раз, вдох — два. Она шевельнулась на счёте сорок — едва, бровью, но шевельнулась, и это было как флаг над взятой высотой. Он поддел её повыше на подушки, влил в неё кофе с ложечки — по глотку, как поят из фляги, — и начал главное: не давать ей уплыть обратно. Он поднял её на руки — лёгкая, как винтовка без затвора, — и пошёл по комнате: вдоль окна, вдоль кровати, туда и обратно, в носки, разговаривая с ней без остановки, требовательно, как требовали от него самого в лазарете:— Не спать. Слышишь меня? Спать нельзя. Ругайся. Злись. Злость — лучший сторож, я тебя выучу злиться правильно.Она открыла глаза.— Что это?.. — Голос был слабый, с того берега. — Где я?..Облегчение вышло из него не облегчением. Так бывает у солдат: руки делают перевязку твёрдо, а когда перевязка готова, что делать с собой — неизвестно; страх, которому в работе не было места, потребовал своё с процентами — гневом. Он поставил её на ноги перед собой, держа за плечи, и начал кричать — не на неё, некуда; в целое столетие, которое делало таких женщин:— Ты что, ребёнок?! — Голос сорвался с герцогского на полковой и дальше, в тот, которого она от него не слышала. — Сумасбродная, избалованная… — слово, которое он сам от себя не слышал, вышло целиком, — сучка ты эдакая! Полбутылки лауданума! Как ты могла столько выпить?! Тебе тринадцать лет?! Кто так делает?! Кто!!— Я просто устала… — Она говорила тяжело, по одному слову, как носят вёдра без воды. — …и хотела быстрее заснуть.— Вечным сном?! — спросил он зло, и это был не вопрос — выстрел в упор.Ответа на это у неё не было. Может быть, и вопроса не было — он стоял над ней и не знал, чего больше в этой бутылочке: детского «уснуть, чтобы не видеть», или взрослого расчёта, или пустоты, в которой всё равно. Не знать было страшнее всего. Он выбрал то, что мог делать.Он сел на край кровати и обнял её — осторожно, обеими руками, как поднимают на руки то, что чуть не потеряли. Она не сопротивлялась — не из нежности: сил не было. Он знал это. Это не помешало. Впервые за всю войну он держал её, и она просто дышала — восемнадцать вдохов в минуту, ровных, самых дорогих счётов его жизни.— Я буду спать с тобой, Роззи, — сказал он ей в макушку. Голос был уже почти его. — Это твоё наказание.Наказание, о котором он не уточнил, чьё.Его трясло — мелко, противоестественно, всем телом, как трясло в шестнадцатом после первой атаки: тогда в его полку об этом молчали все, и молчание это было единственным, что осталось у него от тех ночей. Он прижал её крепче, чтобы тряску не было видно, и сидел так, не отпуская, пока в глубине дома не отозвалась дверь — доктор Бивен ехал через парк верхом, уже ехал, — а кофе остывал на столике, и февраль стоял в окнах, и Сита подошла наконец и легла — не у кровати хозяйки, а вплотную к его сапогу.Собаки всё знают первыми.Спящие и бледные среди маков не просыпаются — теперь он знал про них всё. Она — дышала. С этим можно было работать.</p></section><section><title><p>Наказание</p></title><p>«Здравствуй, тьма, старый друг мой, — я снова пришёл поговорить с тобой… и перешёптывались в звуках тишины».— Simon &amp; Garfunkel, «The Sound of Silence», 1964📍 Где мы: Бленхейм — 27 февраля 1920 года: от полудня до глубокой ночи.Доктор Бивен въехал в курьерский двор в двадцать минут третьего, как въезжал в этот парк тридцать лет — устало, к породистым болезням, — и был проведён наверх по чёрной лестнице, что само по себе уже было диагнозом дому.Он считал её пульс, смотрел зрачки, задавал вопросы — тихие, скучные, деревенские, от которых никогда не ждут подвоха. Роззи отвечала в стену:— Я не могла уснуть. Вторую ночь. Я считала капли — и, должно быть, сбилась.Голос был ровный. Так говорят правду. Точно так же говорят и неправду, если её успели выучить.Капли не считают плохо. Она всю жизнь считала: капли, рупии, доли хинина, ступени между простыней и тазом, — её арифметика работала даже в бреду. Враньё было изготовлено неумело, как первый чек фальшивомонетчика, который взялся за пресс без учителя: видно было и где дрожала рука, и где всё-таки договорили до конца, потому что бросить начатое она не умела тоже.Бивен выписал то, что выписывают: сон, тёплое молоко, бульон, тишину, — и добавил, собирая чемоданчик:— И никаких капель, миссис. Тинктуры её светлости пусть теперь считает дворецкий.На крыльце он догнал Криса. Курил, глядя на парк, — и сказал то, что говорил, наверное, каждому второму в этом графстве:— Полбутылки — это не смерть для взрослого, милорд, но и не валерьянка. Я таких дам видал и до войны. Одни не спят и хотят уснуть. Другие не хотят просыпаться. По пациентке, милорд, не всегда разберёшь, каких больше.— А по ней?— По ней я понял одно, — сказал Бивен и затушил ботинок о перила, как туземец. — Она из тех, кто не хочет, чтобы их жалели. Для вас это хуже всего остального.Он уехал шагом, не спеша, как ездят от людей, которым уже не помогут каплями.Крис остался на крыльце с выбором.Он всегда говорил ей только правду — даже когда правда была оружием, даже когда заряд был братом; это было единственное его правило, которое никогда не стоило ему ничего. Теперь он стоял и держал в руках две версии, из которых можно было жить только в одной. Вторая требовала либо гроба, либо клиники, либо караула — он честно прикинул все три и не нашёл, какой хуже. Не знать было страшнее всего; но знать наверняка нельзя было ни за какие деньги его банка.И он решил ей поверить.Не поверил — решил. Вера бывает актом, как оборона: данных нет, позиции выбирать всё равно придётся, и выбирают не самую доказанную, а ту, с которой выживают. «По ошибке» была единственной версией, с которой могли жить оба. Он принял её неправду как платёж — молча, без проверки, без сдачи. Если она однажды скажет правду — он услышит. До того дня у неё будет утро, полдень, свеча и человек, который выбрал её счёт.Он всегда платил за то, что брал. В первый раз в жизни он заплатил за то, что взяла она.К слухам он подготовился, как к обстрелу.Версия спускалась в людскую до чая, ровная, как парадная: у её светлости мигрень после бала. Нэн сказала буфетной то, что положено: «Капли? Какие капли? Мигрень». Биггсу было велено смотреть за нижними. Столяру уплатили за косяк — молчание в счёт не входило, но в этом доме никто не отказывался от лишнего.Против людской, впрочем, бессильны все армии мира. Людская не берёт взяток, не читает писем и не даёт показаний; она собирает только то, что видели глаза, а глаза в это утро видели многое. Треснувший косяк, к которому Мерфи ходил с инструментом и насвистывал. Окна герцогини нараспашку в мороз. Джо, гнавший лошадь доктора через парк, как гонят за войной. Кофе «двойной крепости», заказанное в десять утра. Сита, не вышедшая на прогулку. Его светлость, не севший к завтраку.— Мигрень, — повторила Дорис, встряхивая скатерть так, что хлопнула, как выстрел. — От сквозняка, значит. А двери у нас нынче слабые: сами ломаются.К чаю в людской было уже три версии, и во всех трёх муж выломал дверь. Самое правдоподобное за день стало самым невероятным — так всегда и растут легенды.К ужину знали Вудсток. К полуночи знал Оксфорд. Мигрень не разъезжается так быстро.Элси услышала в бельевой.Дорис принесла новость сама — новости в этом доме носят туда, где гладят, потому что там пар и обе руки заняты и слушатель никуда не уйдёт. Элси стояла над утюгом, и первые секунды она думала — как все женщины с ребёнком на содержании, она умела это быстрее жалости и быстрее страха, — про крышу. Что любая буря наверху значит для её крыши. Элси стыдилась этой мысли, но не умела не думать её.Потом дошли остальные слова. Лауданум. Заперлась. Он выломал дверь. Плечом.Она поставила утюг на подставку и некоторое время смотрела на пар.С ней — с ним — он всегда был спокоен. Он никогда ничего для неё не ломал, не дрался, не ждал: у Элси всё было готово всегда, смирно, тепло, накрыто. Она двадцать два года полагала, что это и есть любовь — готовое. Теперь она узнала, как он выглядит, когда не готово: с плечом против двери и голосом, сорванным с герцогского на полковой.И надежда завертелась под рёбрами — маленькая, стыдная, как монетка, та самая, которую она никому не показала бы и на исповеди.У них всё плохо. С герцогиней у него всё плохо.Мужчины не ломают дверей к тем, кого терпят. Значит — война. А от войны устают. Тьма — это трата, сквозняк, бессонные ночи; он обязательно устанет от тьмы и вернётся туда, где тихо, тепло и всё готово. Так надежда работала всегда, с декабря; сегодня ей принесли еды на месяц вперёд.Элси гладила и гладила. Пар вставал. Молитва шла за утюгом, и в середине её Элси каждый раз спотыкалась, потому что не могла понять, о чём она: чтобы герцогиня поправилась — или чтобы поправлялась подольше. Она молилась обеими руками и не знала, какой из них верить.Про Кристофера она знала одну вещь, которой не знала герцогиня: он не бросает оплаченного. Коттедж был оплачен до конца его жизни; «пока я жив» — она слышала это сама. Судя по нынешнему утру, он оплатил теперь и войну. Надежда от этого не умерла — надежда не умирает от фактов, она их обходит, — но стала тише, и Элси впервые поймала себя на том, что гладит быстрее, чем нужно.Вечером, вернувшись, она поправила Айви одеяло. Волосики у девочки вились — с отцовскими искрами. Элси погладила их и отдёрнула руку, словно её могли увидеть.— Спи, — сказала она.Кому — не уточнила.Роззи отходила тяжело.Не драматично — тяжело, как отходят от яда: сухость во рту, будто язык был палитрой, на которой выцвели все краски; тупая боль в затылке, мелкая, как сорть; свет рябил, и звуки приходили на полсекунды позже своих причин. Тело работало, как работает человек после качки: всё на месте, всё не так.Она попыталась найти в себе место, которое болит, и не нашла: болело всё место.Она лежала и смотрела в потолок, и мир был такой, какого она ещё не знала, — без Джейми, без сна, без счёта. Ей было в этом мире очень тихо, и тишина не лечила, потому что была не тишиной, а просто отсутствием всего остального.Молчала она весь день. Роззи умела молчать по-разному: холодно, с бархатом, надменно, сквозь туман, — в каждом её молчании раньше стоял адресат. Это молчание было новое: без адреса. Она не молчала на него. Она молчала вообще.Крис просидел утро в кабинетах и не сделал почти ничего: письмо лорду-канцлеру пошло в корзину на третьем списке, когда он понял, что пишет не письмо, а ведомость потерь. Мимо её двери он проходил трижды, и все три раза у него был честный повод. Четвёртого повода не нашлось, и это его разозлило сильнее всей ночи.К вечеру он принёс бульон сам — случай, для которого в протоколе не было графы. Нэн у двери приняла поднос с лицом, не сказавшим ничего громче всяких слов.— Как вы? — спросил он.Она подумала — долго, как думают на экзамене над последним вопросом.— Жива, — сказала она.Это было первое её слово за день. Слово было правдивым; в их переписке это был первый документ без вранья с обеих сторон.— Записал, — сказал он.Она не спросила, куда.В одиннадцатом часу он пришёл.Не с подушкой и не с вещами — с логикой: его правилам не положено выходных. Он разделся в гардеробной, как переодеваются перед инспекцией, и вошёл в её комнату, как входят в помещённый под охрану объект, — которым она и была теперь по всем его ведомостям.Роззи лежала в кровати — в самом углу, лицом к стене, одеяло до подбородка, как девочка в пансионе. В углу она лежала, как лежала девочкой в Лахоре в грозу: если уж смотреть в темноту, то в свою. Граница была проведена всем телом — верёвку у прачек она не одолжила и не собиралась.— Это моя комната, — сказала она в стену.— Была, — согласился он и лёг.Он лёг на спине, руки поверх одеяла, — так лежат в окопах: на спине, чтобы слышать дом. Между ними осталось четыре кулака простыни — граница, которую никто не перейдёт, пока её не отменят с обеих сторон.Сита вошла следом, обошла кровать, обнюхала обе половины, выбрала середину ковра — ровно между сторонами — и легла, заняв демилитаризованную полосу. Так это выглядело со стороны. Собаке было всё равно, как это выглядит со стороны.Свеча догорела и легла.В темноте говорить легче, чем при свете: с лица в темноте снимается парад. Дом умирал по частям — внизу погасили первую лампу, потом вторую, потом перестали стучать часы, заведённые с вечера, потом остался только февраль в окнах.— Мне ничего не было, — сказала Роззи в стену. — Я сбилась со счёта.Она повторила это в темноте — днём при Бивене было одно, здесь, без свидетелей, можно было бы и другое. В темноте другое было ещё страшнее: туда, в темноту, она пока не собиралась.— Я знаю, — сказал Крис.И это была первая ложь, которую он сказал ей за всю войну.Он всегда платил ей только правдой — даже когда правда была оружием, даже когда заряд был братом. Правда была его единственной чистой графой, и он держал её двадцать пять лет, не потому что святой — потому что правда ничего ему не стоила и всегда била по чужому. Сегодня она ударила бы по нему. Сегодня он в первый раз не смог.«Я знаю» прозвучало не как ложь — как присяга. Веру выбирают, как позицию: не самую доказанную, а ту, с которой выживают. Он выбрал живую. Пусть «по ошибке» останется при ней — она брала у него всё, кроме вранья; пусть возьмёт и его. Он в этом смысле всегда был щедр.Роззи не обернулась. В темноте было слышно, что она не поверила — и приняла. Расписалась.Дальше были только вдохи.Он лежал и считал её дыхание — счёт, начатый в полдень у её постели, шёл теперь сам собою, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать в минуту, ровно, без команды. Она лежала в своём углу и слушала его сердце. Зенитка молчала; сердце било гулко и ровно, с достоинством осадных часов, — и она презирала себя за то, что слушает. Слушала.Единственное, чего он боялся, засыпая, была не она — свои сны, которые отныне ходили бы при свидетельнице. В его полку спали по очереди и не признавались, кому что снится; он собирался не спать вообще — это он умел. Сна, как выяснилось, не случилось ни у кого.Ни к полуночи, ни к часу. К третьему часу её дыхание стало глубже — не сон, но уже не караул; он услышал это раньше, чем она сама, и что-то в груди у него отпустило так тихо, что даже он не записал, что именно.Наказание, сказал он ей утром. Он не уточнил, чьё. Теперь, в темноте, счёт можно было подвести честно: наказана была она — комната перестала быть её крепостью, в первый раз за шесть недель. Наказан был он — так близко к ней он ещё никогда не лежал, и близость эта, в отличие от всех его высот, не бралась штурмом, а просто была, всю ночь, без приказа. Наказана была сама война: впервые у неё не осталось фронта на ночь.Так они и лежали — герцог и герцогиня Мальборо, враги, впервые в одной постели. Он считал её вдохи. Она слушала его сердце. Никто никого не тронул: не было приказа, не было перемирия, не было верёвки. Было темно, и февраль стучал в окна, и оба не спали, и оба знали про другого.И это было первое, что они сделали вместе, не воюя.</p></section><section><title><p>Годива</p></title><p>«Посмотри, что ты заставил меня сделать…Милый, я встаю из мёртвых —я делаю это всё время».— Taylor Swift, «Look What You Made Me Do», 2017📍 Где мы: Бленхейм и луга за парком — 5 марта 1920 года: от утра до ночи.Неделя прошла, как проходит вода подо льдом.Снаружи всё вернулось на свои места: ледяная герцогиня, безупречный этикет, яд для прислуги — отмеренный, как всегда. Нэн вздохнула с облегчением, и именно поэтому ошиблась. По коридорам опять шла «жестокая леди Роуз», ровная, ядовитая, недоступная; но Нэн ходила за ней слишком долго и видела то, чего не видела людская: иногда её светлость останавливалась посреди фразы и смотрела в стену так, будто в стене был счёт, который она не могла свести.Внутри шла перестройка. Хорошая или плохая — не знал никто, включая её. Обрушилось всё сразу: Джейми (дважды мёртвый — в апреле восемнадцатого на поле и в феврале двадцатого на ковре у камина), верность, которая оказалась односторонним договором, тело, которое пало ещё в феврале, муж, который лежал в двух кулаках простыни каждую ночь и не трогал её, и «Я знаю», которое она приняла, не поверив. Из всего этого можно было собрать новый мир или новый выстрел. Роззи сама ещё не знала, что она собирает.Поэтому она ходила.Она гуляла по часу, по два — Нэн в десяти шагах позади, Сита то забегая вперёд, то возвращаясь проверить строй. Март наступал по всей Англии, и Англия после войны оправлялась, как оправляется после долгой болезни: медленно, с аппетитом и не оглядываясь.В лесопосадке поднимал белые головы подснежник. У оранжереи, пустовавшей всю войну, — крокусы. Грачи тянули клиньями на север, как письма, которые некому подписать. На полях шла первая пахота, и пахал старик с двумя девушками: мужчин на плуге не было — их не было по всей стране; война забрала не только своих, она забрала и чужих будущих. В парке зияли пустые места, где стояли двухсотлетние дубы — их взяли в шестнадцатом, на окопную подпорку; проломы в зелёной шеренге зарастать будут дольше, чем живёт память.Роззи ходила и смотрела на всё это, как комиссар на захваченную территорию. Мир оправлялся без её разрешения. Мир был — его: дома, ямочки, луга, оранжереи, пустые места в шеренге, даже графьи, тянувшие на север, — всё это было пропитано его фамилией, как йодом. Она гуляла по его владениям и не находила в них ни одной вещи, которая была бы её. Ни одной — кроме войны.Вечером пятого марта эта мысль дошла до конца и встала, как выстрел на взводе.На большом лугу за служебной калиткой, у самой кромки Вудстока, она увидела их за сто шагов: женщина с ребёнком. Женщина собирала подснежники в подол передника; ребёнок — пальтишко, капор, ручки в рукавичках — бежал от кустика к кустику и приносил по одному, громко требуя оценки.Элси увидела её тоже — и у неё было сто шагов на то, чтобы решить, чего в этой встрече больше: нельзя было уйти (путь в деревню один, мимо), нельзя было остаться, и некуда было девать руки.Роззи видела всё с высоты своего настроения. У девчонки были его волосы — тёмные, с той самой искрой, которая проступала у него, когда он выходил из воды. Она отметила это, как отмечают погоду: его кровь была всюду, где она ходила. Дома, дети, луга.Она перевела взгляд на них обоих — и сделала то, что умела с четырнадцати лет лучше, чем говорить: посмотрела сквозь.Этот взгляд она привезла из Лахора, как привозят чемодан: взгляд, которым в её доме смотрели на метущего двор мальчика — не оскорбляя (оскорбление требует, чтобы тебя заметили), а просто не встречая глазами, как не встречают глазами порог. Взор, унаследованный от отца, как посуда. Раз мальчик — то мусор; раз мусор — то не существует. В четырнадцать лет она смотрела так на мальчишек у калитки. В двадцать один — отшлифовала до чистого состояния: не ярость, не брезгливость — атмосферное явление.Она не была в настроении тратить на них своё время. Она не сбавила шага и не взяла в сторону ни на пядь: она прошла бы через них, как через туман, если бы они оказались на линии. Они не оказались. Мебель, которую отодвинули к самой стене её детства, — мебель и здесь встала к стене.Сита пробежала мимо девочки, не глядя, — собаки наследуют хозяев.Роззи прошла луг насквозь и вышла к реке. И только там, у воды, нашлось слово тому, что она сделала: ничего. Она не сделала ничего. Это и был способ.Элси увидела её за сто шагов и десять из них потратила на то, чтобы взять Айви не за руку — на руки. Так делается быстрее мысли: поднять, оторвать от земли, на которой их только что посчитали.— Ой, мама, — сказала Айви на руках, — а вон какая госпожа!Девочка смотрела на Роззи во все глаза, как дети смотрят на пожар или на ёлку: не отвести. Такая госпожа случается в жизни вудстокского ребёнка только на картинке в детской книжке: блестящие башмачки, юбка тикает шагами, шляпка, перчатки выше локтя, муфта, из муфты — рука; и всё это идёт по мартовскому лугу так, как ходят по своим лугам. Айви дёрнулась помахать рукавичкой — дети машут всем: поездам, фермерам, господам, — рукавичка поднялась и опустилась сама, без ничего: госпожа прошла так близко, что было слышно шёлк, — и не остановилась, и не увидела.Взгляд прошёл по Айви — по капору, по лицу, по ручонке с подснежником — как проходит по ветке: не задерживаясь.На Айви так не смотрел никто. Никогда. Девочка росла невидимой — невидимой её сделали из любви: людская её не видела, и это было безопасно; деревня ей улыбалась; миссис Прайс носила на плечах; мама — спала рядом. Ей махали с плугов, ей говорили «барышня». На неё никогда не смотрели так, как смотрят на мусор. Дети этого не понимают — но узнают.— Она нас не видит, мама? — спросила Айви ровным своим голоском, глядя вслед.— Видит, милая, — сказала Элси так же ровно, как гладят. — Не оборачивайся.Она сама не оборачивалась. Она смотрела на затылок дочери и думала про гравий семнадцатого года, про «мусор на солнце» — тогда это было слово, и слова она умела выглаживать годами, до ровного полотна. Сегодня слова не было. Сегодня был взгляд, и на взгляд нет утюга. Он сказал — она не подойдёт; и правда: не подошла. Она не подошла так близко, как проходят мимо мебели.Подснежники выпали из рукавички ещё на середине луга. Поднимать не стали.Дома миссис Прайс спросила про цветы.— Отцвели, — сказала Элси.Больше никто в этой комнате не сказал ничего, и миссис Прайс больше не спрашивала: в этом доме немолодые женщины умеют то же, что Элси, — молчать.Нэн, шедшая в десяти шагах позади её светлости, не видела ничего. У неё это получалось лучше всех в этом доме.В этот же день Крис работал.Война кончилась полтора года назад, а счёт по ней шёл до сих пор, и в этом счёте было всё: крыши, которые не трогали с четырнадцатого года (материалов нет, рук нет — руки теперь стоили вдвое, и всё равно их не было); свинец с водостоков, который в шестнадцатом сдавали, как сдавали колокола; поля, которые в шестнадцатом гоняли под хлеб, а теперь возвращали в траву, — англичане в двадцатом году так же упрямо отвоёвывали у себя парадные луга, как отвоёвывали у немца. Была и «проблема служанок», про которую писали все газеты: после войны девушки шли на фабрику, в конторы, к телефону — в дома они больше не шли; Нэн теперь стоила как хороший рысак, и он это знал, и Нэн знала.Он разбирал бумаги так, как разбирал всё: по-армейски — сначала то, без чего нельзя жить, потом то, без чего можно не умирать. Крыши раньше статуй. Стоки раньше фонтанов. Двум арендаторам — отсрочка: у одного сын лежит во Фландрии, и в его недоимке Крис распорядился писать «по состоянию семьи», чтобы ни одна душа не смела спросить. Это тоже была часть войны, о которой не писали газет:Англия доила себя за своих мёртвых ещё десять лет после перемирия.В пачке счетов были и два, которые он подписал, не читая: школа в Вудстоке и нянька. Отдельной строкой — как свеча в церкви: платят не за свет.Разведка доносила ему о прогулках жены — маршруты, часы, состояние («молчалива, ваша светлость, но ровная»). Про луг ей доложить ещё не успели. В его ведомостях этой записи не было. Пока не было.Неделя «наказания» выглядела так: он ложился последним, вставал первым, спал урывками, по-солдатски, чутко — караул есть караул. Угол Роззи за неделю не сдвинулся ни на кулак. Он знал это с точностью, с какой не хотел бы знать ничего.Ужин прошёл, как проходили все ужины этой недели: тихо.Тихо — это когда слышно, как тикают часы. Часы стояли в дальнем холле, за двумя дверями, и доносили время по цепи, как по цепи передают приказ. Приборы работали безупречно у обоих. Разговора не было — и не требовалось: линия фронта у них теперь проходила под одеялом, и на этой линии обе стороны держали перемирие безупречно.Роззи встала первой.— Приятной ночи, — сказала она голосом, от которого на кухнях не ставили чайник.— Приятной, моя Роззи, — сказал он в скатерть.В одиннадцатом часу он был у себя — неделя научила его этому порядку: разделся в гардеробной, лёг на свою половину, на спину, руки поверх одеяла. Ждал, пока она выйдет из ванной и уйдёт в свой угол. Это называлось «наказание» и исполнялось обеими сторонами безупречно, как всё, что они делали друг против друга.Дверь ванной открылась.Роззи вышла в комнату обнажённая.Волна её волос — тёмная, до пояса, распущенная — шла по телу, как тёмная вода по белому мрамору, и на середине этого белого пути придерживала грудь, и только её: всё остальное было — она, без прикрытия, без брони, без одной нитки той ткани, в которой она воевала. Свеча была одна. Годива ехала нагой просить милости для города. Эта стояла нагая — требовать.Всё в нём рвануло вперёд.Не сердце — сердце он умел держать. То, что он держал всю жизнь лучше всего, что слушалось его с четырнадцати лет безотказно, в окопе и в седле, в машине и в постели — то, что было его единственным телом-солдатом, никогда не встававшим без приказа: его плоть встала мгновенно, горячо, до боли, без приказа, против него — как гарнизон, продавший ворота. Ткань пижамных штанов была тонка и не скрывала ничего. Он не пошевелился, чтобы спрятать, — он слишком долго учился не бегать; но жар по телу шёл такой, что, казалось, воздух над ним дрожит.Он смотрел и не верил. Разведка обыскивала её лицо — она умела играть, но не это, не таким градусом; игра бы держалась на расчёте, а в ней не было расчёта. Там было то, чего он не находил ни в одном из её театров: холодное бешенство. Глаза из Лахора. Он не был в Лахоре — но узнал бы эти глаза где угодно: так смотрит на мир вода в затонке, в котором утонул кто-то чужой. Так смотрит богиня, которую не молят, — от которой запирают двери. Так, если верить книгам её детства, стоят чёрные богини мести: нагие, потому что им не нужно ничего, кроме оружия, и прекрасные, потому что у смерти хорошие пропорции.— Слушай меня, животное, — сказала Роззи.Голос не поднимался и не дрожал. Он был ровный, как приговор, и шёл снизу, из какой-то земли под полом.— Сегодня я хочу, чтобы ты трахнул меня.Слово она произнесла так, как подают счёт: и оттого, что она никогда — ни в ярости, ни в бреду — не говорила этого слова, оно упало в комнату, как гильза на кафель.— Без притворной нежности и без притворства. Раз твой брат считал, что может спать с кем хочет, — я отомщу ему после смерти именно так. — Она смотрела на него так, как он в своё время смотрел на неё сверху вниз; теперь она стояла, и всё в комнате было ниже её. — И если ты посмеешь отказаться, — я найду сегодня другого, кто поработает за тебя.Он молчал — и за это молчание в нём шла работа такой мощности, что он слышал её.«Животное» — её старое слово, патрон, которым она стреляла в него с первой ночи. Теперь это было не оскорбление. Обращение — как к своей вещи.«Без притворной нежности» — она приказывала ему быть тем, кем считала его всегда: грязным. Она верила, что его нежность — это глянец, и требовала то, что под глянцем. Ей была нужна его тьма — чистого заказа не было. Он мог бы сказать ей, что в его жизни было ровно два места без притворства — война и она; что нежность с ним случилась два раза и оба раза была настоящей. Он не сказал. Иначе это было бы объяснением, а объяснения в этой войне значили «просить».«Отомщу брату» — вот это ударило ниже всего. Она пришла к нему по счёту с мёртвым. Его постель была чужим полем, его место в её сценарии было расписано заранее: не муж, не мужчина — патрон, вложенный в чужое оружие. Это должно было унижать. Оно унижало. И не останавливало ни на секунду: он семь лет хотел эту женщину так, как в окопах хотят воздуха, и теперь она сама стояла в его спальне, нагая, как правда, и говорила слово, которое запрещала ему вслух.«Найду другого» — тут красным встало всё. Мысль вышла короткая, как всё настоящее: другого не будет. Никогда. Ни за деньги, ни за страх, ни за месть — вообще никогда, пока он дышит. Проверить, блефует ли она, он не мог. Он умел верить в то, что выбирал: в то, что «по ошибке», в то, что «другого не будет», — он решил верить в это немедленно и навсегда, и в его ведомостях обе записи стали расходиться по графе «канон».Он мог отказаться. Из мести за «патрон», из гордости, из всех своих правил разом. Отказ — и она уйдёт в свой угол с пустыми руками, и он останется лежать с самым прямым телом своей жизни и самым пустым. Согласиться — значит расписаться в том, что она может использовать его против мёртвого, и он подпишет.Он выбирал так, как выбирал всегда: в тишине и в свою пользу. И, выбрав, погасил свечу двумя пальцами — как гасят на передовой, чтобы не демаскировать позицию.В темноте его голос стал тем, которого она ещё не слышала: низкий, спокойный, без глянца и без шутки — тот, с которым, вероятно, он отдавал приказы в шестнадцатом.— Ты ошиблась в одном, Роззи, — сказал он. — Мёртвые никогда не узнают, что ты сделала. А я — живой. — Пауза была короткая, как затвор. — Я узнаю всё.И добавил — уже не ей, а себе, потому что в этой комнате на секунду стало не важно, кто кого использует, и это было единственное, что важно:— Иди сюда.Впервые за шесть недель войны последнее слово осталось не за ней.</p></section><section><title><p>Живые</p></title><p>«Я хочу трахнуть тебя, как зверь, —ты ведёшь меня к Богу».— Nine Inch Nails, «Closer», 1994📍 Где мы: Бленхейм, спальня герцогини — ночь с 5 на 6 марта 1920 года.Она не пошла.«Иди сюда» было приказом, а приказы она умела отдавать и не умела исполнять. Вся её армия состояла из неё одной, и эта армия не наступала по чужому свистку. Она стояла у погасшей свечи, нагая, как правда, и ждала его ошибки.Он не ошибся. Он встал сам — медленно, как поднимаются по счёту, и пересёк комнату в три шага, без разведки. Вся жизнь он был тем, за кем бегают; с этого года он был тем, кто бежит. Угли камина держали темноту на длину кровати, и в этом свете было видно всё — и то, что он дрожал, и то, что он не собирался это прятать.Его руки дрожали. Двадцать пять лет он считал их лучшей частью своей армии: руки держали карту, поводья, перо и женщин — и никогда, ни разу, ни в шестнадцатом году под обстрелом, они не выходили из повиновения. Сейчас они дрожали у её плеча, и он позволял им: солдат, у которого отняли всё оружие, имеет право на дрожь.— Ты просила без притворства, — сказал он. — Смотри.И взял её за подбородок — не нежно и не грубо: как берут на прицел. Потом поцеловал — не как целуют, а как пьют в приступке: жадно, не разбирая вкуса, до дна. Она не ответила — она впустила. Рот ответил раньше неё; тело опять работало без неё, и она успела возненавидеть его за это раньше, чем он отстранился.Она сорвала с него пижамную куртку, как снимают плёнку, — пуговицы поехали по паркету и замерли, как неприятель. Её руки пошли по нему сверху вниз — не лаская: описывая. Ногти прошли по спине четыре полосы — на живом поднялась новая карта, которой в его войне ещё не было. Он не спросил, откуда война берёт такие ногти. Он и так знал: оттуда же, откуда всё у неё, — из дома, где девочек учили, что либо смотрят они, либо смотрят на них.Его рот шёл вниз, как наступление: горло, ямка, грудь. Он взял губами сосок — сначала легко, потом втянул до той черты, за которой ласка перестаёт быть вежливой, — и она вцепилась ему в волосы, чтобы оттянуть. Оттянуть не получилось: её рука сама придавила его глубже. Она командовала этим телом четыре недели. Она проиграла его за минуту.Он поднял её — не как поднимают невест: как поднимают то, что чуть не потеряли, — коротким, честным движением человека, который носил на себе живых. И положил на покрывало в её собственном углу. Её угол был её крепостью четыре недели. Теперь в крепости лежали оба, и крепость молчала сдавшейся тишины.Его рот пошёл дальше — вниз, по рёбрам, по животу, ниже, — и она взяла его за волосы и остановила.— Нет. Не сказок. — Голос был ровный, как приговор вышеледшего. — Как животное. Сумеешь?— Сумею, — сказал он.И вошёл в неё.Медленно, короткими ходами, как входят на минном поле: по сантиметру, с остановками, слушая каждый её звук. Тело её давно изменило ей — горячее, влажное, открытое шире, чем она позволяла себе дышать, — но в глубине, на самом дне, стояла тонкая живая преграда. Его семь лет. И её — двадцать один.— Будет больно, — сказал он. Не вопрос — предупреждение, каким на фронте предупреждают перед перевязкой.— Я командую. Делай.Он сломал её одним движением — коротким, бережным, безжалостным, как рвут бинт: быстро, чтобы не тянуть.Боль вышла белая, до самых глаз, до горла, до пяток — не такая, какой она ждала. А потом она почувствовала тепло — лишнее, не его: своё. Текущее. Кровь.Мир качнулся.Единственное, чего Роззи боялась в жизни по-настоящему, была собственная кровь. Не отец, не мёртвый, не этот дом — собственная кровь на собственной коже. С детства, из Лахора, из тёмной комнаты, которой она не помнила; она никогда не подписывалась под этой слабостью — но тело помнило то, чего не помнила она. Стены спальни поехали, темнота поплыла к глазам изнутри.— Роззи. — Его голос пришёл раньше темноты, с того тона, с которого не спорят на перевязочных. — Смотри на меня. Дыши. Со мной. — Он взял её лицо обеими руками и держал у самого своего: — Крови меньше, чем в носовом платке. Я видел кровь, Роззи. Этой — почти нет. Дыши.Он дышал сам — громко, нарочно, счётом, за двоих. И она задышала за ним — против воли, по счёту, как идут по счёту через простреливаемое.— Я не ранена, — сказала она, когда стены встали на место. Голос держался из последних живых. — Это моя операция, животное. Работай.— Мёртвых можно не смотреть, — сказал он в темноту, низко, без глянца, входя до конца. — На живого — смотри.Она смотрела. И это было ошибкой обоих.С него сошло всё: глянец, манеры, полк, Англия. Осталось лицо, которого не было ни в одной из его газет: тёмное, смятое, честное — то, за что платят всем, чем есть. Она мстила мёртвому — и подсмотрела у живого то, чего не куплено ни за какие деньги этого дома. Она отвернула голову — на сантиметр, чтобы не видеть. Не видеть не получилось.Потом он стал двигаться.Без нежности, как было заказано: жёстко, глубоко, ровным солдатским темпом, который не оставлял места ни нежности, ни расчёту. Боль внутри неё дышала и таяла, отступая с каждым толчком, — и на её место вставало другое, хуже боли: тело. Горячее, живое, честное. Она слышала себя — все эти новые звуки, мокрые, тёплые, невозможные, — и ненавидела каждую каплю этой честности. Каждый толчок ставил её на счёт, и счёт шёл без её подписи.— На войне я думал о тебе каждую ночь, — сказал он ей в шею, не сбиваясь с темпа. Голос был низкий, с хрипом, без глянца. — Каждую чёртову ночь, Роззи. Ты не представляешь, какие именно ночи.Она вцепилась ему в спину — не обнимая: копая, до его собственной крови. Ноги обвили его сами, против её приказа; приказа не читали и ноги.Она держала фронт: не стонать, не звать, не просить. И читала свою мессу мёртвому: смотри, Джейми. Смотри, что делает твоя кровь с твоей невестой. Вот за твои письма. Вот за твою весну восемнадцатого года. Вот — за всё.Мёртвые не слушали. А живой дышал ей в шею.— Ты — только его кровь, — сказала она в потолок, голосом, каким зажимают флаг. — Он мёртв. А это — по счёту.Он не остановился. Он перевернул её — одним коротким движением, на живот, вошёл снова, глубже, до самого конца, — выполняя заказ дословно: так делают животные. И она задохнулась — не стоном, коротким выдохом в подушку, — потому что так, глубоко, было лучше, и она это теперь знала, и знать это было хуже всего. Он тоже не выдержал долго: он вернул её — к себе, к лицу, — потому что сдавалось ему в этой войне всё, кроме одного. Он хотел видеть её, когда сломается она.— Я живой, — сказал он в ответ, в её волосы, в её рот. — Слышишь, Роззи. Живой.Где-то на сороковой минуте его метод умер. Ведомость, сводка, армейский счёт — всё, что стояло у него за глазами всю жизнь, опустилось на колени и умерло, не оставив записи. Он не знал, кто в ней сильнее — месть или тело. Он знал только, что не хочет из неё выходить, и что так говорят только о воздухе.Тело её поднималось навстречу — против её приказа, против её счёта, против её мёртвого. Каждый толчок она встречала, как встречают своих: не желая, но точно в срок. Жар шёл по хребту волной, снизу, из той земли, где не было ни Джейми, ни Лахора, ни отца, — из земли, которая не знала ни одного имени. Она запретила этому землетрясению происходить. Оно происходило.Он взял её за волосы — за всю тёмную волну, до затылка — и оттянул её голову назад, открывая горло, и стал брать так, как берут последнее: без свидетелей и без правил. И её крепость сдалась без неё. Волна пошла изнутри — оттуда, где он доставал, — и прокатилась по позвоночнику вверх, в затылок, в глаза; пятки впились ему в спину, спина выгнулась сама, зубы сжали его плечо, чтобы не пропустить стон, — и не спасло: тело стонало не через рот — оно стонало всем, каждой жилой, сорванной с якоря, и звёзды за пологом поехали вбок. Так отступают гарнизоны, которым не открыли ворот: молча и целиком.Он понял. И не сказал ничего. В его жизни это было самое дорогое, что он делал молча.Сам он отходил до последнего — и отступил в последний миг, как отступают арьергарды: с боем, на пороге, проклиная устав. Горячее легло ей на живот — живое, шумное, недвусмысленное. Мёртвые так не могут. Живые — знают всё.Он не ушёл сразу. Он ушёл в гардеробную и вернулся — с тёплой водой, губкой, чистым полотенцем. Молча. Свет не зажигал; руки нашли всё и так, — руки, которые на войне перевязывали чужие животы и чужие плечи. Она лежала и смотрела в полог, пока губка проходила по её коже, тёплая, короткая, деловитая, — и не могла понять, что злее: что он делает это, или что это не было нежностью. Это не была нежность. Это была перевязка — уход за раной, которую он сам и нанёс; перевязочные не спрашивают согласия. И она, в свою очередь, тоже молчала.На покрывале, там, где она лежала, осталось пятнышко. Маленькое, тёмное, безусловное. Она смотрела на него долго. Единственное во всём его мире, что было её, — и то взяли.Сита вышла ещё в начале, не дожидаясь приказа, — единственная в этом доме, кто умел уходить с поля боя по-хорошему. Вернулась она позже, проверила на живых и легла на демилитаризованной полосе, мордой к двери.Оба дышали, как после атаки: часто, глубоко, врозь. В комнате стояла послебойная темнота — угли доживали свой срок и освещали только то, что уже случилось.Роззи смотрела в полог. Она успела убрать с лица всё ещё до того, как угли догорели: на это у неё уходила минута, а была — целая ночь. Потом сказала — потолку, ровно, лучшим своим голосом, выглаженным, как полотно:— Это был первый и последний раз. Так что не надейся на большее.Пауза. И добавила — другим регистром, тем, которым платят не ему, а всем мужчинам своей жизни разом, начиная с отца:— Для «разрядки» можешь идти к своей прачке. Она попоёт тебе сказок, sweet prince.Последние два слова она дала кривиться, как кривится последняя строка эпитафии.Он лежал, не двигаясь. Слово «прачка» он ждал шесть недель; он удивился бы, если бы этой ночи оно обошлось. И всё равно снаряд упал в самый пузырь: окопа на этом месте у него не было.Первой умерла шутка. Он заготовил её заранее — про то, что надо непременно написать благодарственное письмо лаудануму, — и шутка вышла из арсенала и умерла на пороге, не прозвучав. Щит больше не открывался. С ней это было не нужно: она и так видела.— С декабря, — сказал он.Голос был тихий, ровный, страшный только своей арифметикой: он никогда не кричал числами.— Я не хожу к ней с декабря. Ни к ней, ни к кому. Спроси у кого угодно, кто продаёт молчание, — они узнают раньше тебя. — Пауза, короткая, как затвор. — Ты отправляешь меня на пустое русло, Роззи. Не обижаюсь: откуда тебе знать, где меня нет четыре месяца.Она не повернула головы. Но долго ещё не дышала — а это в её армии называлось потерей позиции.— «Первый» — записал, — сказал он. — Насчёт «последнего» не спорю. Твоё слово — тебе и подписывать.— И «sweet prince» тебе не повезло с цитатой, — прибавил он, глядя в потолок. — Так Горацио прощается с Гамлетом. Над мёртвым телом, Роззи. Плохой из меня выйдет труп: трупы не дышат.Он повернул голову. В темноте его лицо было без глянца, и он знал, что она видит это, — и не убрал.— И одну поправку в твою сводку, последнюю на сегодня. Разрядку ходят покупать, как чай в четверг. Ты сегодня не покупала чай. Ты пришла проверять, живой ли я. — Он говорил медленно, подбирая слова, как подбирают своих после боя. — Проверка окончена. Живой. Живые узнают всё — я узнал.Больше он не сказал ничего. Он умел вовремя замолчать — единственное, чему его научила война бесплатно.Про себя — про себя он мог сказать то, что не сказал вслух, и сказал это ровно, как сводку на рассвете.Семь лет он хотел её, как воздуха. Сегодня ему дали воздух — и теперь он знал, чем дышал всё это время. Это была третья вещь в его жизни, которую нельзя было купить; первая — её «заразилась?», вторая — её пощёчина, третья — её тело, сдавшееся молча, целиком, не подписав капитуляции. Знание — самая опасная собственность на свете: его нельзя ни вернуть, ни продать, ни обменять, его можно только не повторить. «Первый и последний раз» — так называют высоту, которую боятся взять снова.Высоты, взятые ночью, на рассвете берут обратно. Он говорил это себе всю жизнь как шутку из военного катехизиса. Теперь это был не катехизис. Теперь это был план.И ещё: стыд пришёл по расписанию — не за поступок, за то, что его видели. Он полежал с ним минуту, как лежат рядом со своим после боя, и впервые за двадцать пять лет не прогнал. Его видели. Ничего не случилось. Мир стоял.В своём углу — ровно в своём, отвоёванном обратно через два кулака простыни, по уставу этой войны — Роззи говорила себе: «первый и последний раз».Второй раз за ночь.Она всю жизнь узнавала фальшь в чужих голосах раньше, чем заканчивалась фраза. Теперь фальшивым был собственный, и это было по-настоящему ново: она не знала, куда это положить. Некуда. На такое утюга нет.Поэтому она ничего с этим не сделала.Только повторила — третий раз.</p></section><section><title><p>Портрет</p></title><p>«Она говорит: это ты.</p><p>Но дитя — не мой сын».</p><p>— Michael Jackson, «Billie Jean», 1983</p><p>📍 Где мы: Бленхейм, сад герцогини — 27 марта 1920 года, день.</p><p>Три недели.</p><p>Первые четыре дня Роззи не вставала. Не потому, что не могла, — ноги слушались её исправно, как всегда, — а потому, что вставать было некуда: мир, в котором она просыпалась, состоял теперь целиком из того, что случилось в её спальне, и из этого мира не было ни одной двери. Тело напоминало о себе по-новому — честно, вглубь, так, что сидеть было стыдно; память подходила волнами, без её разрешения, и каждая волна была горячее её собственного здравого смысла. Дом знал: Нэн сменила покрывало молча, не задала ни одного вопроса и три дня не смотрела ей в глаза. В этом доме знали первыми — и умели молчать профессионально.</p><p>На пятый день Роззи встала.</p><p>Она встала, как вставала всегда: из кусков, по куску, без свидетелей. Сначала осанка, потом лицо, потом голос — голос всегда собирается последним, потому что держит остальные куски.</p><p>Вечером она провела сеанс.</p><p>Сеанс — это громко сказано. Она не звала миссис Леонард и не доставала блюдце: Джейми не имел привычки отвечать через посуду — он вообще не имел привычки отвечать. Она зажгла две свечи, как в Хайгейте, и одну задула: мёртвым не надо много света. И сказала в темноту тем ровным голосом, каким покойникам сообщают об их счетах:</p><p>— Смотри, Джейми. Счёт оплачен. Я исполнила месть тебе — отдалась твоему легкомысленному брату-повесе. Вся, как платят: до конца. Теперь наш счёт сочтён — и можно общаться дальше. Слышишь? Можно. Общаться. Дальше.</p><p>Свеча не дрогнула. Мёртвые никогда не подтверждают самые главные новости — это Роззи знала ещё по Лондону. Она сидела прямо, сложив руки, и ждала ровно столько, сколько ждут на сеансах: чуть дольше, чем стоит.</p><p>«Общаться дальше» — это было не про Джейми, и она прекрасно это знала. Это было про то, что она — осталась жива.</p><p>Теплее стало к самому концу марта — на день, на два, как будто Англия вспомнила, что подписывала весну.</p><p>Сад герцогини пустовал двадцать пять лет. Когда-то здесь хозяйствовала герцогиня-мать — потом она уехала за океан, и сад остался без дамы: полтора акра белой стены, три старые груши, одичавшие крокусы и калитка, которую никто не запирал, потому что запирать было не от кого. Экономка носила сюда рассаду «пусть хоть что-то живёт», а вудстокские — гулять: в пустом саду гулять безопасно, никто не увидит. Двадцать пять лет сад был ничей — и потому годился всем.</p><p>Роззи явилась в него с мольбертом на третьей неделе мира — молча, как хозяйка, не спрашивая ни у кого, чей это сад. Дом обомлел и промолчал. К вечеру сад герцогини перестал быть ничей.</p><p>Она рисовала то, на что двадцать пять лет не смотрел никто: белую стену в мартовской тени, груши с чёрными сучьями, крокусы — мелкие, дикие, нахальные. Волна волос была перекинута через плечо; рука ходила уверенно, как ходят руки, которые давно никому не принадлежат и вернули себе хозяина. Лицо у неё было спокойное.</p><p>Спокойное. Крис стоял поодаль, на верхней террасе, и смотрел на это лицо, как смотрят на редкую погоду: он не видел его спокойным ни разу за два года — и запоминал теперь, по куску, как запоминают то, что не повторится.</p><p>Он спустился к ней, разумеется. Сита вышла раньше — борзая потрусила через сад прямиком к мольберту, села рядом с Роззи и стала смотреть на неё с активной собачьей преданностью, проверяя, кто сегодня предаёт кого. За Ситой пришёл герцог — свежий, весенний, в дорожном твиде, с видом человека, у которого с прошлого года не было ни одной неинтересной новости.</p><p>— Доброе утро, — сказал он. — Не вставайте. Я сам.</p><p>Он не стал ждать приглашения — приглашений от неё не дождёшься зимами. Он взял садовое кресло, поставил его поодаль — не рядом, рядом её можно было спугнуть, — сел, вытянул ноги и начал досаждать.</p><p>Он досаждал роскошно, как всё, что он делал. Про поместье: восемнадцать крыш до августа, и самая смешная — оранжерейная, где стекольщик требует плату как рантье; рабочих нет, все, кто моложе пятидесяти, уехали в города, и Остин обещает продать трактор — арендаторы смотрят на трактор, как на скандал в семье. Про Сити: нефть поднялась, и его человек советует не продавать; он не продаёт, потому что не любит продавать то, что любит. Про Лондон: дом открывают к Пасхе, мрамор моют, вина подняли из подвалов, и дворецкий пишет такие отчёты, что их надо издавать с продолжением. Про кузена Уинстона: звал к обеду — будет читать лекцию о бюджете; будем считать это светским раундом. Про свет: одна американка — из тех, что скупают наших, — предложила лорду Кэмпдену столько, что лорд Кэмпден впервые в жизни колеблется, и Татлер ждёт только подписи. Про принца: устраивает частные вечера — джаз, и на этих вечерах запрещена политика; политика, разумеется, мстит.</p><p>Он говорил, наблюдая за её рукой. Рука ходила по холсту ровно; значит, ему можно было продолжать. Молчание Роззи было честнее любого позволения: она не прогоняла его. Три недели она не прогоняла его — и за эти три недели он наговорил ей больше, чем за всю зиму, потому что слова были единственной формой прикосновений, которую она ему разрешала, и он позволял их без меры.</p><p>О ночи он не сказал ни слова. Ни за эти три недели, ни вообще: шутка про «разрядку» умерла у него на пороге спальни и больше не вставала. Он не повторял. Не напоминал. Не стоял у её дверей по ночам — ложился у себя, на спине, глядя в полог, и лежал так по часу, как человек, который держит в руках слишком ценную вещь и боится её уронить. Он думал о той ночи не так, как мужчины думают о женщинах, — он думал о ней, как думают о воздухе, который однажды дали вздохнуть и унесли. У него в жизни было три вещи, которые нельзя было купить, и последняя — её тело, сдавшееся молча, не подписав капитуляции, — была из тех, за которые не платят, потому что их нельзя вернуть.</p><p>Было и другое, чего он не сказал бы никому, включая себя. Дом знал, что она четыре дня не вставала, — значит, знал и он. И в нём, в этом блестящем мужчине, которого Англия обожала двадцать пять лет, жил маленький негордый человек, который был — горд. Одна ночь свалила женщину, которую не сваливал ничто: ни малярия, ни зима, ни мёртвый брат. Гордость ходила рядом со стыдом за эту гордость, и он водил эту пару на коротком поводке, никому не показывая. Он только и делал, что ждал. «Первый и последний раз» — он подписал её формулировку, не споря: формулировки имеют свойство устаревать. Высоты, взятые ночью, на рассвете берут обратно. Рассвет шёл уже двадцать первый день — и он не брал, потому что взятие было её ходом. Вся его осада уместилась теперь в два слова: погодя и посмотрим.</p></section><section><title><p>Отступление</p></title><p>«— Сгинь с моих глаз, Джек, и не возвращайся —ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда!— Женщина, о женщина, не будь так жестока со мной…»— Ray Charles, «Hit the Road Jack», 1960📍 Где мы: Бленхейм, спальня герцогини — вечер 27 марта 1920 года, того же дня; параллель — коттедж под кедром, Вудсток.За ужином её стул стоял пустой. Крис решил, что она плачет наверху, — и понадеялся, что плач без свидетелей обходится дешевле. Он ошибся дважды: она не плакала, и дешёвым этот вечер не был.Он поднялся к десяти часам, со своей половины — бумаги, лондонские списки, два письма, — и дверь её спальни открыл по-хозяйски, не постучав: за эти недели он отвык стучать в эту дверь, и она отвыкла, что он стучит.Запах он понял раньше, чем свет.Цветы — вчерашние, из вазы на камине; разбитое стекло; и под всем этим — тонкое, железное, тёплое. Кровь. Он узнал её раньше, чем увидел, — так узнают погоду по стеклу.Спальня стояла разобранная до оснований. Туалетный столик был сметён: расчёски сломаны крест-накрест, флаконы лежали битые — все, кроме одного: Мицуко уцелел, стоял среди разгрома прямой и живой, как единственный, кого не тронули. Холсты — те, что были в комнате, и тот, принесённый после обеда, — лежали вспороты, рваные насквозь; на «Портрете» с чёрной полосой поперёк неба рванули теперь и небо, и стену, и груши — она довела полосу до конца, как доводят дело. Платья — её собственные, из шкафа — лежали разорванные, по швам и против швов. Цветы с камина кто-то — она — разложил на полу не брошенно, а ровно, как выставку, как витрину; посреди них, отдельно, тёмным маленьким кругом, лежало обручальное кольцо.Миссис Прайс наверх не поднималась. Нэн — тоже. Истерики при слугах Роззи не устраивала даже теперь: даже в этом она осталась дочерью своего отца — гром среди абсолютной тишины.Она стояла посреди комнаты у раскрытого дорожного несессера — в дорожном костюме, застёгнутом до горла, готовая до последней пуговицы. Медальон с локоном Джейми был надет поверх ткани, поверх сукна, как в ночь обручения: настоящий жених присутствует при отъезде. Мёртвых она укладывала аккуратнее, чем жила с живыми.Лицо у неё было — маска. Он знал её лица наизусть: лёд, пустота, белость, — это было новое: боль и истерика на одной коже, тьма в глазах — лахорская, отцовская, та, которую он не видел с января.И пальцы — правая рука вся была в крови, свежей, ещё не остановившейся; на белом белье несессера, которое она укладывала, алели отпечатки.В январе она запустила в него одной вазой. В марте она убивала комнатой.— Иди к шлюхе и ублюдку, — сказала Роззи. Голос был ровный до последней секунды — и сорвался на последней. — Я ухожу.«Шлюха и ублюдок» — словарь её отца. Он читал этот словарь два года — молча, в её глазах, между строк её яда; сегодня его произнесли вслух, и оттого каждое слово стало в два раза длиннее. И «я ухожу» он слышал уже второй раз за эту войну; в феврале за этими словами стояла петиция и поезд, и он вычислил её за час: она выезжала не из брака — из Англии. Сегодня за словами не стояло ничего, кроме двери. Это было хуже поезда.Он всё это подумал — и не подумал ни о чём, потому что увидел её руки.Кровь сработала на него раньше слов, как всегда срабатывает на него кровь, — он пересёк комнату, не отвечая на оскорбление, не спрашивая позволения, — так ходят не к жене. Она отшатнулась, он взял её за запястья — не грубо; грубость тут была ни при чём, руки просто делали своё дело, они умели его лучше головы. Она вырвала, он придержал; она вырвала сильнее, он повернул её ладонь к свету — и увидел: стекло, два входа в пальцах, глубоких нет. Глубокие — не самое страшное в этом доме.Своей крови она не видела. Он понял это с тем холодным ясновидением, которое экономит время: кровь пугала в этой комнате одного человека — его. Она смотрела сквозь порезы — на дверь, на несессер, на него; триггер сработал на наблюдателя. Бывает и так: минное поле взводит того, кто его картографирует.Он сорвал с разорванного платья полосу — шёлк, тот самый, — и стал перевязывать. Не спрашивая. Перевязочные не спрашивают согласия; руки, которые на войне делали это в темноте и под чужим огнём, делали это сейчас в тишине, быстро, узлы ложились сами.— Убери руки! — Она рванулась. — Иди к ним, я сказала!— Сначала это, — сказал он. — Потом иди.— Это полная степень неуважения! — Голос уже не держал ни льда, ни этикета; он слышал такой впервые — не от неё, вообще ни от кого в этом доме; так кричат на них, на нижних этажах. — У меня тут и углов своего нет! Они везде, повсюду! Ты хуже моего отца! Те хотя бы не звали его папой!«У меня тут и углов своего нет» — он получил самое честное её слово за всю войну, и некуда было его положить. Она взяла сад — молча, как хозяйка; двадцать один день он казался ей её; сегодня в её сад вбежало её собственное прошлое, и оказалось, что угол, который она заняла, был ничей — а ничей годится всем, и войне тоже.«Ты хуже моего отца» — это была цитата. Он сам сказал это в феврале, в этой самой комнате: «я такой же. Хуже». Она тогда отказалась поверить. Сегодня процитировала — по памяти, без купюр, в самые мягкие места. Оскорбление требует новизны; на это нечего было ответить, кроме «я знаю», а «я знаю» в этом доме уже было занято — занято ложью, которой он присягнул ей у постели с лауданумом. Он молчал и перевязывал. Молчание выходило дороже слов: она кричала в него, как в стену, и с каждой фразой стена держала.И в одном она была права без оговорок, и он это знал: мальчишки у калитки её детства — те, которых гнали вон, — не звали Сесила Спенсера папой. Их не звали никак. Их не существовало — ни слова, ни людей, ни права дышать. Может быть, в этом и была вся разница, которую он не умел произнести вслух: его слово однажды вырвалось — и он не отказался от него при свидетелях. Не отказался телом. Просто платили за это слово опять не оно.— Ты хоть понимаешь, ублюдок, что это только начало! — Она уже кричала в полный голос, и голос её был страшнее любого крика, который он слышал на живых. — Она потом скажет это гостям — и все узнают! Какой позор! Я буду всеобщим посмешищем! Я здесь не останусь ни на минуту! Живи с ними — ты же не ставишь им границ! Они как крысы!Она рванула несессер с туалного стола — чемодан, тяжёлый, набитый, — и пошла к двери, и её несло: крупно, всей рукой, как малярийный озноб. Он видел этот тремор в марте, из-за двери, — тогда он сломал дверь. Дверей на этот раз не было заперто.— Куда? — спросил он.Тихо. Так спрашивают не людей — планы.Она остановилась. Так, словно наехала на это слово.— От тебя!— Это не адрес.— Мне не нужен адрес от тебя!— Нужен не мне, — сказал он. — В феврале у тебя был: Лахор. Я его перекрыл — и не жалею. Сегодня адреса нет ни у тебя, ни у меня: ни денег с собой, ни билета, ни Лахора — там чужие люди и чужие долги, — ни одной двери в Англии, которая откроется герцогине Мальборо ночью, в крови, без единого слова мужу. Уходят к живым или к мёртвым. Живых ты знать не хочешь, к мёртвым... — он на этом не закончил. — Из этой комнаты можно уйти только через меня. Поэтому «от тебя» — это не адрес. Это я.Она смотрела на него поверх чемодана — и молчала, и молчание её было хуже крика.— Гости узнают то, что я им скажу, — сказал он. — Свет — моя работа, Роззи. Двадцать пять лет он делает то, что я ему скажу, и я ни разу не брал отпуска. Если слово выйдет — оно выйдет обо мне: «у герцога — девочка из Вудстока». Так это и будут читать — про герцога. Про тебя свет прочитает то, что я напечатаю; я купил ему глаза ещё в четырнадцатом году, и он не смотрит сам. Позор не липнет к жене, пока муж берёт его на себя. Я возьму. Это единственное в этой комнате, что я умею безупречно.Он говорил без глянца — глянец умер в этой спальне в феврале; он говорил с ней правду, потому что за правду платят один раз и целиком, и сегодняшний платёж был уже пошёл.— Ты права, что граница нужна, — сказал он тогда, и это было первое, с чем он согласился с ней вслух за всю войну. — Она стоит с сегодняшнего полудня. Ты её не увидишь — граница, о которой известно, падает к вечеру того же дня, её произнесения она не переживает. Тебя это не коснётся: ни в саду, ни в Лондоне, ни в одной комнате, где ты будешь. Ни одного раза.Он никогда не показывал ей этой работы. Невидимое — единственное, что он умел дарить, не требуя расписки: дар, который видно, требует благодарности, а благодарности он не просил никогда, ни у кого, ни за что. Сегодня правило сломалось об её крик — он достал невидимое на свет и положил на стол, как улику. Улики не благодарят.— И последнее, — сказал он. — Меня называй как хочешь. Я собираю твои слова два года — у меня полный конволют, я храню даже январские. Но девочка — не крыса. «Крысы» — это из словаря твоего отца, и в этом словаре место для неё подготовлено было задолго до тебя... Он был бы тобой сегодня горд.Это было ниже его правил — бить в её тринадцать лет: в ту девочку, которой она была у отцовской калитки, гоняя мальчишек-бастардов голосом Спенсера; он знал это — и всё-таки сказал, потому что не мог выйти из этой комнаты, оставив слово «крысы» подписанным. За себя он расписывался как угодно. За неё — не теперь.— Ночью ты никуда не поедешь, — сказал он. Не приказом — он уже знал, что приказы на неё не действуют, они действовали только на него самого, и то не всегда. — Не потому, что я держу тебя силой. Потому что ты дрожишь, у тебя кровь на руках, ты не ела с утра и у тебя нет адреса. Утром, если ты всё ещё будешь этого хотеть, — я подам машину сам. С водителем и с деньгами. — Он помолчал. — С моим согласием, если оно тебе нужно. Оно тебе нужно, ты просто ещё не знаешь.В феврале он бы её запер — в феврале он, кажется, и запер: втолкнул в машину и увёз, и назвал это спасением. Сегодня он сделал то, чего не делал ни разу ни с кем за двадцать пять лет: отдал ей выбор и остался стоять рядом с выбором, не подменяя его собой. Внутри всё кричало, что выбор она потратит на дверь. Но он знал одно, чего не знала она: истерики не живут до утра. Его худшие ночи — он вёл им счёт с юности — к утру всегда теряли адрес.Она стояла с чемоданом у двери — и дверь не приближалась к ней ни на шаг.Тогда он сделал то, что отложил на конец, потому что конца не было видно. Он наклонился, перебрал мёртвые цветы — они пахли январём, свадебным, чужим, — и поднял кольцо.— Кольцо вернёшь, когда решишь не куда ты идёшь, а от кого. — Он вложил его в жилетный карман, к часам, против сердца. — Пока выходит наоборот. Пока выходит, что ты просто кричишь.Она закричала — коротко, без слов; или засмеялась — он не разобрал бы и в тишине, а тишины в комнате не было. Чемодан поехал у неё из рук — не упал, а поехал, как поехал в январе её голос: медленно, с ней вместе. Она села прямо на пол, среди мёртвых цветов, туда, где кончались её ноги, и волна волос закрыла ей лицо — и оттуда, из-под волны, шло короткое, злое, невозможное: она плакала. Впервые за два года — при нём.Он не подошёл. Ей нужно было, чтобы он не подошёл, — и это знание он в себе нашёл не сразу, оно шло за ненавистью к самой необходимости: не подходить. Сита пришла сама — собаки не стучат, — легла в цветах вплотную к её коленям и положила голову на лапы: в лошадь, вставшую между ней и дверью, Сита не годилась, в собаку — годилась.Он сел в кресло у двери. Не как муж — как человек, который не отпускает из этой комнаты ни одного конца ночи.Прогресс, кстати говоря, никуда не испарился — он только что видел, во что он обходится. Она ломала в этой комнате не его мир: его мир она била бы по-другому, чужое разбывают с удовольствием. Она разбирала на слом всё, что за двадцать один день успело стать её: сад — уже нельзя, покой — уже нельзя, картину — вот она, вспоротая, себя рисующую — вот, в разорванных платьях. Так рушат не чужое. Чужого не жаль досмерти. Своё — то, что перестало быть можно.Может быть, это и был прогресс. Может быть, именно поэтому у неё так горели руки и так дрожал голос — первые в жизни вещи, которые она боялась потерять, она потеряла сама, за один вечер, своей кровью.В кармане, против часов, лежало кольцо. Он не знал, что оно теперь — заложник или улика; он не знал почти ничего из того, что знал час назад.До Лондона оставалось два дня. Впервые за войну он не знал, поедут ли они туда вдвоём.В коттедже пахли молоком и мылом, и топилась печь, и всё в нём было маленькое, тёплое и живое — всё, что можно было спасти в этот вечер, спасалось здесь.Миссис Прайс привела Айви к ужину и молчала. Молчание миссис Прайс было громче сплетен Дорис: Элси не спросила ни слова — она читала молчание, как читают сводки, по тому, чего в них нет.Айви рассказала сама — так, как рассказывают двухлетние с половиной: с середины, с конца, снизу вверх, всё сразу.— Папа был! — сказала она с порога. — Папа взял меня. Высоко! На ручки — во-от так, — и показала обеими руками, как высоко.Руки у Элси не дрогнули — они не дрогнули бы и на пожаре; она стягивала с дочери чулки, и стянула ровно, обе сразу. Но внутри у неё поехало что-то большое и тяжёлое, как в декабре, при слове «дворец»: три года он не брал её на руки. Никогда. Он платил за неё, как платят за свечу, — не за свет; он приходил в её сны — высоким, чужим, никогда не подходящим ближе чем на два шага. Сегодня — взял. Высоко. «Во-от так».Она не позволила себе досчитать эту мысль до конца. Ужин был, ложка была, ложку надо было держать.— А там дама, — сообщила Айви с полным ртом. — Дама рисовала. Дама белая-совсем.— А дама добрая была? — спросила Элси ровно, играя, как играют в вопросы за едой.— Не знаю, — честно сказала Айви. — Дама белая. Папа нёс меня. А дама стояла. А потом папа сказал: до свидания. А я сказала: ещё папа! А папа сказал... — Айви подумала, набирая воздух на самое важное, — в другой раз.За «в другой раз» внутри у Элси что-то остановилось совсем. Он сказал «в другой раз». За три года — ни разу. «В другой раз» — это обещание; на языке господ, которые никогда не приезжают, таких слов не бывает: у тех бывает «как-нибудь». У него было «в другой раз» — и Элси знала цену таким словам лучше всей Англии: она столько лет ждала, что слова этого сорта соврут, — с шестнадцати, — что разучилась им не верить.— А дама кто? — спросила Айви, когда её укладывали; сон уже брал её за глаза, но главный вопрос она берегла до конца, как умеют только маленькие. — Мама. А дама кто? И почему папа ушёл с ней?Элси застегнула последнюю пуговку на рубашечке — у неё было время выбрать слова, время было всегда, и никогда не было.— Дама живёт там же, где папа, — сказала она ровно. — Там, где много-много окон горит.Колыбельную эту она сложила сама, три года назад, из того, что было под рукой: из дворца на холме, из окон, из «он не один».Ни слова лжи не было в ней ни разу — и вот сегодня колыбельная закрыла круг: белая дама вошла в тот самый дворец, где горят окна, где живёт папа, где «он не один». Слово не солгало — и предало всё.— А папа там один? — спросила Айви из-под одеяла, уже почти из сна.— Нет, милая, — сказала Элси. — Он не один.Эти слова она уже говорила — в декабре, над этой же кроваткой, тем же голосом. По второму разу они стоили дороже втрое: она знала теперь, кто с ним в том дворце, — дама белая-совсем, та самая, с луга, взгляд которой не имел утюга. «Папа ушёл с ней». Из сада папа ушёл, а дама осталась белеть при своих холстах — Айви не знала этого, а Элси видела сегодня миссис Прайс, и миссис Прайс молчала: слово «папа» при герцогине — за это самое Элси учила дочь «папа — только дома», учила игрою, песенкой, три года — и возраст без бухгалтерии всё равно выкатил слово через калитку.Ребёнок вошёл в ведомость герцогини теперь дважды.— Почему папа ушёл с ней? — переспросила Айви в самый последний раз, из глубины, где сны уже мешаются с вопросами.— Люди из одного дворца уходят вместе, милая, — сказала Элси. — Спи.Айви вздохнула — огромно, на всю грудь, — повернулась к стене и уснула с этим вздохом, в ладони у матери, как в декабре. Ей было хорошо: у неё теперь был папа, который носит высоко, и «в другой раз», на языке трёхлетних означающее «навсегда».Потом Элси вышла к миссис Прайс, и та подняла на неё глаза над штопкой.— В тот сад больше не ходим, — сказала Элси.— Его светлость уже распорядились, мэм, — сказала миссис Прайс тихо. — Солнечной тропой, сказали, и чтоб я не водила барышню стороной стены: там черепица сыплется.— Ясно, — сказала Элси.И пошла гладить — не белья: белья было на неделе выглажено на две вперёд, она и это знала, и всё равно поставила утюг, и он пошёл, горячий, по чистому, ровно. Он уже распорядился — сегодня, тихо, не заходя, не сказав ей ни слова: так было всегда — коттедж, нянька, школа; деньги приходили раньше новостей и никогда не подписывались. Двадцать два года она полагала, что это любовь. Потом полагала, что уважение. Сегодня она не знала, как это называется, — знала только, что трёхлетней дочери это слово стоило встречи с белой дамой, и что «в другой раз» — тоже его слово, первое обещание за три года, и что надежда, которая работала с декабря и которую она не умела убить фактами, сегодня получила еды на год вперёд.Он взял дочь на руки. Он не сказал «тише». Он сказал «в другой раз». Он уже распорядился.Гладить она умела. Спать в эту ночь — нет.Наверху, на холме, Бленхейм стоял в своих окнах — много-много окон горит, вся Вудстокская низина видела это всё двадцать пять лет и не знала, что происходит за ними. В этот вечер за ними происходило то, чего не видела и низина: в двух комнатах одного света — спальне герцогини и бельевой-чулане коттеджа — две женщины не спали об одном и том же человеке, и ни одна не молилась, потому что не умела.Айви спала. Ей не нужно было окон: у неё теперь было «в другой раз» — на языке трёхлетних это означает «навсегда».</p></section><section><title><p>Побег</p></title><p>«Среда, пять утра, когда день начинается. / Тихо прикрыв за собой дверь спальни, / она оставила записку, в которой надеялась сказать больше… / Мы дали ей всё, что можно было купить за деньги»— The Beatles, «She's Leaving Home», 1967📍 Где мы: Бленхейм — ночь с 27 на 28 марта 1920 года. От «Отступления» — несколько часов и вся пропасть.Кресло у двери было плохой позицией для сна и точной — для войны: с него было видно её кровать, её окно и шесть шагов до несессера. Крис не спал. Она тоже: он слышал это по дыханию — глубокие вдохи нарочно, через равные промежутки, как печатают под диктовку. Так не спят. Так репетируют.В начале третьего она села одним движением, без расстояния между лёжа и сидя, — и он понял, что не спала ни минуты.Он ждал «в туалет». Дождался дорожного костюма.Она одевалась при свече, стоя, без единого лишнего движения — манжета, воротник, булавка, — ровно и заученно, как одеваются перед дальней дорогой. Он не вставал с кресла. Вставать было рано: у неё ещё не было в руках того, за что её следовало остановить.Это появилось через четыре минуты. Несессер открылся, и из дорожного отдела — из тех отделов, что собирают для чужих городов, — она вынула маленькую бутылочку тёмного стекла.Тело узнало её раньше головы: февральская тошнота, пустая аптечная склянка до капли, счёт сорок. Лауданум.Он не успел спросить «сколько» — она выпила на ходу, как пьют воду в жару, не считая капель. Она, которая всю жизнь считала капли, рупии и доли хинина. Это было хуже всего: дозу не считают, когда результат не важен или уже решён.— Роззи. Ещё ночь, — сказал он тихо. — Мы договорились до утра.Она повернулась. Свеча лежала на её лице снизу вверх, и лицо было то же, что вечером, — и другое: белое пошло пятнами, и глаза стояли — не ледяные её глаза, горящие.— Иди нахуй со своими эгоистичными речами, принц.Она плюнула этим — не слюной: словом, взятым напрокат. Слово было не её и не отцовское. Он собирал её речь два года: отцовский словарь, её собственный, словарь бального зала и гостиной. Это слово было с нижнего этажа — из людской, выучено у слуг, которых она ломала. Её регистры горели теперь все, с верхнего до нижнего; с последним сгоревшим этажом она выходила из собственного языка.— Твоя мелкая крыса меня оскорбила, а ты ничего не сделал, — говорила она, и голос уже не держал этикета, как не держат поднятую слишком долго руку. — Я просто не могу здесь находиться. Играй в свой домик с крестьянкой и её дочерью. Без меня.Против этого не было возражений — оно было верно с её холма. Он защитил девочку от слова и не сказал ей ни слова о том, что потеряла она. Молчание, из которого сделана вся его забота, из её кресла выглядело как выбор, сделанный не в её пользу. Долг он зарегистрировал — молча, как всё, что брал на себя, — где-то под ключами.— Я уезжаю к отцу, — сказала она. — Даже он был бы в шоке после сегодняшнего. Больше никогда не ищи меня, ублюдок. Я не позволю никому меня позорить, как вышло сегодня.Вот тут у него похолодел не самолюбием — затылок.«Даже он был бы в шоке» — она мерила сегодняшний позор линейкой, которой её измеряли в тринадцать. Другой линейки у неё не было: у этой она стояла всю жизнь.«К отцу». Дочь, которую отец продал, ехала к продавцу — жаловаться на покупателя. Он знал Спенсера двадцать лет: тот примет её в прихожей, уложит в гостевом крыле и к Пасхе перепродаст — на этот раз дороже: сбежавшая из дому герцогиня стоит больше, чем невеста. Женщина с историей — товар с наценкой; Спенсер такой товар обожал.А про позор он знал то, чего не знала она. Сегодня её не опозорили: у сада был один свидетель, и тот ходил теперь солнечной тропой с купленным молчанием. Позор — вещь продуманная, ему нужны огласка и язык. Из всех поступков суток позорить её был способен один — тот, который она совершала сейчас, шнуруя ботинок: герцогиня, ночью, в лаудануме, за рулём, к дверям Спенсера. Вот это — сплетня, которую не закупить: против людской бессильны все армии мира.И про сад он знал то же самое: солнечная тропа и купленное молчание — защита для взрослых, тех, кто читает указы. Девочка, запомнившая «в другой раз» и прочтя его как «навсегда», никаких троп не читала. Она вернётся — потому что в саду папа и потому что ей там нравится; она придёт ещё раз, и ещё, и всё начнётся сначала.Решение существовало, и он знал его в точности до слова: запрет. Одна строка миссис Прайс — и калитку запрут, ребёнка отгонят, география высохнет. Он умел это лучше, чем кто-либо в графстве: граница, о которой известно, падает к вечеру того же дня, — а эта не прозвучала бы вовсе, причины не узнал бы никто в доме. Чисто. Он не сказал этой строки. «В другой раз» — первое слово, которое он в жизни дал этой девочке; он дал его при жене и не мог взять назад, не сделавшись тем, кто говорит «как-нибудь», — а он знал этот язык с детства, у таких слов не бывает исполнения. И ещё одно он знал про себя и не печатал нигде: «папа» было первым, что досталось ему в жизни бесплатно — без денег, без расписки, без выслуги, целиком и в полную силу. Он не собирался это продавать. Кому платить за его слово, он тоже знал: платой была тишина герцогини. Это не было благородство. Это была жадность — его собственная, нижняя. Тьма знала, что делала. Он не прогонял её и здесь.«Никогда не ищи меня» — слова, какими бросают вещь, на которую надеются, что её поднимут. Женщины, не желающие, чтобы их искали, не называют адресов. Она назвала. Эту надежду он трогать не стал — положил к кольцу, в тот же карман, где лежало всё, во что он не верил и на что тратился.Чемодан она оставила. Она выходила из его мира с пустыми руками; из вещей при ней был один медальон: она взяла только своё. Это была её грамматика, и он прочёл её без словаря: не быть оплаченной. Даже перчаткой.Он не остановил её на пороге. Февральский долг — втолкнул, увёз, назвал спасением — стоял у него в горле месяц; сегодня он сказал ей «утром», и этот месяц впервые в жизни кончился не в его пользу. Он пошёл за ней: коридор, лестница, холл, чёрный выход, — на полшага позади, не касаясь локтя. Сопровождать чужую свободу до последней черты оказалось самой длинной работой его жизни; он делал её, не ускоряя шага и считая не шаги — минуты: до того, как встанет её лекарство.Ночь в конце марта держала мороз по кромкам. Гравий отдал шагами обоих. Дом спал; свидетелей ночной двор не держал — статуи в этом парке молчали двадцать пять лет и за эту ночь не заговорили.Гараж был не заперт. Февральский невидимый дар, который он так и не смог отнять у неё, не признавшись в нём, — сегодня ложился в руль.Даймлер. Тот самый, озёрный, с чинёными петлями. Она села за руль — быстро, знакомо; руки дрожали, тремор был ещё её, малярийный: лауданум до рук не доехал. Она включила зажигание. Мотор взял ровно.Глаза её через ветровое стекло были безумные. Она явно собралась ехать.— Не к нему, — сказал он. Голос вышел не тот, что договаривал ей до утра, — нижний, из шестнадцатого года. Он не выбирал этого голоса; он вообще не успел ничего выбрать. Не «не езжай». Не «подожди до утра». Кому — не к кому.Потом он не смог вспомнить, о чём успел подумать. О трёх минутах вспомнил позже — уже неся её через двор: в феврале у него было три минуты бега до неё, и он не успел за них ни одной мысли. В эту ночь не понадобилось и трёх шагов: он не отставал. Тело сработало без него — дверца, зажигание, ключи из её пальцев, как отбирают оружие у спящего.Голова догнала его на втором шаге — и принесла то, что он не печатал никогда: в ту секунду, у капота, не было ни Спенсера, ни Пасхи, ни одного довода. Был один регистр, нижний, довоенный, который он не показывал никому, включая её: не туда. Моё. Речь про прихожую и товар он соберёт позже, наверху, — оденет эту секунду в слова, как одевают всё, что нельзя показывать. Тьма вышла из гаража вместе с ним и шла рядом, на полшага позади, — так же, как он шёл за ней. Он не прогонял. С Роззи он темнел честно.Ключи легли в жилетный карман — и там, против часов, звякнули о кольцо. Всё, что она оставила ему за сутки, — в одном кармане.Она ударила его. Локтем, каблуком, виском, чем попадалось под руку, — молча, зло, в полную силу, так дерутся без надежды на свидетелей. Ногти оставили на его запястье четыре полосы — новая карта поверх февральской. Он держал. Об одном он подумал, держа её, — и не сказал бы этого никому, включая себя: она касалась его в полную силу. Врагом, ненавистью, ногтями — но в полную силу впервые за пять недель; крик — участие, пощёчина — участие, это была из той же бухгалтерии, и он брал, что давала, тихо, как брал всё, что она ему оставляла. Потом он взял её на руки — как вынимают из огня, — и понёс через двор, мимо спящих окон, туда, откуда она вышла.Она дралась до лестницы. На лестнице дралась меньше — не сдалась: лекарство. Лауданум взял её на двадцать пятой минуте, как и обещал справочник: сначала ушли края слов, потом удары, потом горизонт. Её лекарство впервые за войну работало на него. Это было бы смешно, если бы он умел смеяться над этим.В дверях спальни она вцепилась в косяк — не в дом: в землю. Пришлось отжимать пальцы, по одному, бережно: бережно у него получалось только с тем, что ломалось.Он положил её на кровать, разул, укрыл. Перебинтовал пальцы заново — свежая кровь на вчерашних шёлковых нитках; перевязочные не спрашивают. Она почти не видела его, но ещё слышала; он сказал ей в потолок, тихо:— К Спенсеру — нет. Он примет тебя в прихожей и продаст к Пасхе. Дороже, чем в первый раз. Ты поедешь к нему товаром, Роззи. С историей.— ...не смей... — договорить она не смогла: лекарство забирало слова по одному, начиная с краёв.— Записал: «никогда не ищи». — Он убрал прядь с её лба; рука сделала это без его ведома, и он не стал ей мешать. — Исполнять не стану.Последним она сделала странное: усмехнулась — или её свело, — и сказала в подушку, почти беззвучно, одно слово:— Крыса.Он записал и это.Дыхание выровнялось на сорок восьмом счёте. Он ещё считал — оказалось, считал с гаража, всю дорогу, не признаваясь себе.За окнами серело начало воскресенья. На стуле у несессера стоял её чемодан, не разобранный и не нужный: она не дошла до него на четыре минуты. В кармане, против часов, лежали кольцо и ключи от её побега. В феврале он запер её в машине — втолкнул, увёз, назвал спасением. Сегодня он сделал это снова, с той разницей, что теперь знал, как это называется. Сказать «не нашёл другого» было бы враньём: другого он не искал. У гаража не было ни одного довода — только «не туда» и «моё», и теперь он знал, где они лежат: там же, где кольцо. Прогресс прожил одну ночь. Так они и жили: он учился отдавать ей руль, она — не врезаться; руль она пока брала только для тарана.Утром она проснётся с головной болью, с бинтами и с ненавистью, у которой снова есть адрес. Он не тешил себя рассветом: то, что стояло в её глазах за ветровым стеклом, от утра не умирает — решение её останется при ней, теперь ещё и с новым счётом к нему. Ночь не решила ничего, кроме одного: она доживёт до этого своего решения. Мало. Больше у него ничего не было.Он будет за завтраком — с двумя приборами, как всегда, и с её побегом в жилетном кармане.До Лондона оставалось два дня. Сезон открывался без выходных.</p></section><section><title><p>Око за око</p></title><p>«Улыбайся, хоть сердце болит. / Улыбайся, даже если оно разбивается. / Когда в небе тучи — ты справишься»— Nat King Cole, «Smile» (музыка Чарли Чаплина, 1936; запись 1954)📍 Где мы: Бленхейм — понедельник, 29 марта 1920 года, последний день перед Лондоном. Утро — коттедж под кедром; день — кресло в спальне герцогини; вечер — счёт, которого никто не спросил.Она проснулась с тьмой в глазах — так просыпаются не с настроением, а с планом.Воскресенье прошло в тишине: она молчала, он не напоминал. Оба знали, что ночная правда стоит дороже завтраков, и оба экономили. Тьма за эту тишину не ушла — она притерпелась, как зубная боль, и к утру понедельника созрела.Раз он не отпускает — она заставит его это сделать.У мужчин есть слабое место, и оно всегда одно: женщина, которую они держат в тепле. Это правило работало в Лахоре, в Лондоне и в Вудстоке; правила, работающие везде, называются законами. Он избалованный мальчишка — держит свою служанку в коттедже, в тепле, в безбедности, злится, когда её называют крысой, — значит, любит. А жён, которые поднимают руку на любовницу, выгоняют. Или продают. Этот закон она знала лучше всех на свете: по нему продали её саму.Платье она выбрала лучшее — то самое, лондонское, ещё не разорванное. Украшения — всё, что блестело: серьги, жемчуг, бриллиантовую звезду в причёску. Обручальное кольцо было ей недоступно: с той ночи оно лежало у него, в жилетном кармане, против часов. Она стянула с пальца другое — из свадебного набора, золотое, с мелкой гравировкой — и уронила в мусорку, не глядя, поверх вчерашней заварки. Знаку не обязательно быть тем самым. Знаку обязательно быть прочитанным.Ножницы были её собственные — серебряные, из дорожного несессера. Несессер вообще оказался щедрым на эту весну: уже выдал ей бутылочку.Первый раз ей было шестнадцать. Служанка в Лахоре пересмотрела её бельё — или донесла, или просто попалась под руку; вины Роззи уже не помнила, помнила руку. Она велела стричь: бритвой, наголо, при людской. Рука не дрогнула.«Твёрдая, — сказал тогда отец. Это была единственная его похвала, которую она помнила о себе. — Как у меня».С тех пор она знала: за волосы женщина помнит дольше, чем за синяк. Синяк заживает. Зеркало остаётся.Элси была на крыльце — с корытом, с подвёрнутыми рукавами. Увидев её на дорожке, выпрямилась; рука сама легла на ворот кофты — старый жест, из февральной поры, когда за оскорбление били полосой.— Доброе утро, миссис Мейсон, — сказала Роззи светски, поднимаясь на крыльцо.Она взяла её за волосы — собрав в кулак, как собирают вожжи, — и резала, пока в кулаке не осталась короткая щетина. Ножницы шли туго: волосы у Элси были густые, тяжёлые, годами не стриженные. Элси не кричала. Слышно было только ножницы и утро.Роззи отступила, оглядела работу — и улыбнулась. Улыбка была лондонская, приёмная: ангельская.— Ой, — сказала она и рассмеялась. — Рука соскользнула. Надо же.Проходя, она наступила ей на ногу — каблуком, всем весом, расчётливо, — как ставят точку.Волосы остались на крыльце, у корыта, где полощут бельё. Так после стрижки овец оставляют шерсть.Дома она села в кресло — прямая спина, ладони на подлокотниках, юбка разложена без складки: королева, ожидающая посла.Нэн вошла с подносом, не спеша, как входят в комнату, где лежит спящая змея.— Око за око, — сказала Роззи, не поворачивая головы. — Вчера они посмели оскорбить меня, а сегодня я ударила по его слабому месту. И знаешь, что самое смешное? Что он мне сделает. Выгонит. Этого я и хочу.Нэн поставила поднос и выровняла его по краю стола — дважды. Лицо у неё было ровное. Руки — нет.— Из этого дома не вылетело ни одной вазы, — сказала она, — кроме брошенных вашими руками. Не знаю, почему вы решили, что за волосы он выгонит больше, чем за стекло.Она подожда ответа. Ответа не было.— Вещи собирать прикажете?— Когда выгонит — тогда и соберёшь.— Тогда распоряжусь к отъезду упаковать оба сундука, — сказала Нэн. — Ваш и его. На всякий случай.И вышла, не поклонившись — впервые при герцогине.Роззи ждала. Время шло мимо кресла, как вода мимо мостка: час, второй. Гравий под окнами ожил дважды — оба раза не за ней. Никто не приходил выгонять. Это было первой ошибкой её плана, но она узнала об этом только к вечеру.В одиннадцать миссис Прайс пришла к нему сама — против прямой просьбы миссис Мейсон.— Ваша светлость. Её светлость приходили к миссис Мейсон. С ножницами. Волосы — всё, до корней, на крыльце, при утреннем свете. Уходя, наступили ей на ногу. Миссис Мейсон просила вас не беспокоить.— А девочка?— С няней, у ручья. Не видела.Одно облегчение — и всё.Он сидел неподвижно, и тело узнало раньше головы. В первую секунду он думал не об Элси. Он думал, где её светлость взяла ножницы — и не пойдёт ли завтра рука, которой сегодня «соскользнула», за чем-нибудь ещё.Слабое место, — думала она. В его слабом месте сидела ведомость: коттедж, нянька, школа к осени — свеча, за которую платят не за свет. С декабря там не осталось ничего, кроме строки расходов. Женщин у него не было — уже четвёртый месяц; было одно существо на всю землю, и оно сидело сейчас наверху в кресле и ждало, что его выгонят.Геометрия отцовского дома достроилась сегодня снаружи. Жена в дворце, женщина в деревне — и война между дверями, которую его отец двадцать лет не позволял себе открыть. Он строил лучше. Пришёл чужой ножницами — и достроили.И список. Он начал его не отдавая себе отчёта — зимой, с её первой вазы: ваза. Стекло. Кровь на пальцах. Бутылочка. Ножницы. Сегодня список получил строку — и стало видно, куда он сходится. Не к Элси. К одному адресу, который он не отдаст.— Даймлер, — сказал он. — Сам поведу.Раненая — там. Суд — потом. Это правило он ставил ей сам; сегодня оно работало против её расписания: королева ждала приговора, а судья уехал перевязывать.Элси сидела в кухне, в шали, натянутой до бровей, — как вдова. Глаза у неё были сухие; сухих он у неё не видел ни разу за четыре года.— Доктор приедет к вечеру, — сказал он. — Сиделка — на неделю, пока руки. Деньги придут раньше новостей.— Не беспокойтесь обо мне, ваше сиятельство.Он не стал спорить с этим тоном. Он сказал другое:— Если захотите уехать — на север, к морю, к сестре. Коттедж, содержание, решение ваше. Я не прячу вас и не выгоняю.— А вы приедете?Он не ответил. И это был ответ.— Тогда мы останемся, — сказала Элси и поправила шаль. — Надежда не переезжает. Она живёт там, где её кормят.Он не стал записывать отказ. Ведомость знала только строки, которые можно оплатить: двойные расходы против имени Элси Мейсон — и всё. Платят за свечу, а не за свет.— Больше ни одна из вас не подойдёт к другой, — сказал он. — Ни шагу. Это снимается с вас обеих и надевается на меня.Вечером он вернулся домой. Кресло наверху не изменило позы.— Пришёл, — сказала Роззи. Голос был королевский, дарующий аудиенцию. — Скажи «уходи», Кристофер. Одно слово. Я не задержусь.Он сел напротив — в кресло досаждателя, из сада.— Доложу, — сказал он. — Миссис Мейсон получает доктора, сиделку и вдвое против убытка. К её утру всё уже было сделано. Сначала перевязка, потом суд — это моё правило, оно и сегодня работало. Суд откладывается: судья всё утро перевязывал.— Ты хотел сказать «уходи».— Я? Ты ждала этого слова весь день, Роззи. — Он не повысил голоса; он его понизил. — Меня нельзя заставить выгнать тебя. Не ножницами по чужой голове. У этого дома один закон: жён отсюда не выгоняют.Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы закон договорился сам.— Их здесь хоронят.— Она твоя, — сказала Роззи. Воскресный разговор про «крысу» встал у неё в голосе ребром. — Твоя. Твоя вещь, твой коттедж, твоя девочка с отцовскими глазами, которую ты прячешь, как прячут стыд. Что ты за мужчина, который терпит это?— Она — строка расходов, — сказал он. — С декабря — ни к ней, ни к кому. Ты знаешь это с марта. Ты отрезала волосы женщине, которая знала о тебе меньше всех в этом графстве, — и промахнулась на два органа сразу.— ...Куда?— Я не скажу. Запиши сама.— В феврале я поставил тебе один-единственный запрет, — продолжил он. — Ты держала его шесть недель. Сегодня он кончился. Новый запрет держать будет не ты.— Кто?— Я. Граница теперь моя — обе вы будете жить по разные стороны от меня. И ещё одно. — Он достал из кармана записную книжку, раскрыл, положил на стол между ними и отодвинул — раскрытой. — Я веду его с твоей первой вазы. Ваза. Стекло. Кровь на пальцах. Бутылочка. Ножницы. Каждая строка — на день ближе к адресу, который я не отдам. Не ножницами, Роззи. Не лауданумом. Не мной.Последние два слова прозвучали тише, чем он хотел, и оба это услышали.— Ужин в семь, как всегда, — сказал он, вставая. — Два прибора. В десять утра — даймлер, Лондон. Кресло в машине — рядом с моим.У двери он остановился, не оборачиваясь:— Волосы отрастут, Роззи. От тебя — отрастёт не всё.Она не ответила. Когда за ним закрылась дверь, она ещё долго сидела прямо — ладони на подлокотниках, юбка без складки: королева, у которой отняли королевство и оставили трон.— Записал, — сказала она в пустоту, сама себе. И не знала, кого передразнивает.До Лондона оставались сутки. Сезон открывался без выходных.</p></section><section><title><p>Крылья</p></title><p>«Твой рот — яд, твой рот — виноТы думаешь, твои сны — те же, что мои…О, я не люблю тебя — но всегда буду любитьТвои руки умеют лечить, твои руки умеют битьУ меня нет выбора — но я всё равно выбираю тебя»— The Civil Wars, «Poison &amp; Wine», 2009📍 Где мы: Бленхейм — тот же вечер, понедельник 29 марта 1920, после конфронтации гл. 21; спальня герцогини → ужин в семь → ночь. Параллель: коттедж под кедром, та же ночь.Нэн пришла заправлять на ночь — и Роззи спросила не потому, что не знала.— Он уезжал сегодня? — Он всё утро был на площадке. Даймлер брал сам. — Отвечай, Нэн. Куда?Нэн два года умела молчать лицом. В этот раз она не стала.— К миссис Мейсон, — сказала она. — Сам. Первым делом.Роззи улыбнулась. Улыбка вышла злой, короткой, на одни губы.— Ну что же. Я так и думала. К своей шлюхе. Не удивлена.Вот и всё, что осталось от её плана: не «выгонит», а «побежит утешать». Значит, любит. Значит, модель верна, неверен был удар — бить надо не по волосам, а по витрине. У мужчины, которого не выгнать, есть одна вещь, которую он хранит свято: свет. Её и следовало бить.— Нэн. Садовника ко мне.Сад герцогини — её сад, её первое и единственное место в этом мире — она приказала вырвать до последнего цветка, до последнего дерева. Садовник стоял серый от ужаса; приказы герцогини в этом доме не отменялись с первого дня — это было её право, и она им распорядилась.Так рушат не чужое, — сказала бы она, если бы кто-то спросил. Её вещи. Её право. Гори всё.За ужином она опоздала на четверть часа — и вошла в той осанке, с которой входят на эшафот королевы.Лакей Мерфи подал суп. Она попробовала ложку — и швырнула тарелку на пол. Суп разлился у ног Мерфи; Мерфи не двинулся, слуги в Бленхейме умели стоять.— Вы ужасно готовите, — сказала она внятно, для буфетной. — Эти помои я есть не буду. И жить в этом борделе тоже.Крис доел свою порцию — до последней ложки, не торопясь, с видом человека, которому подали лучшее, что готовит этот дом. Ни один мускул на его лице не шевельнулся; этим лицом он четверть века кормил Англию, сегодня оно досталось супу.— Хорошо, — сказал он.— И я приказала вырвать все цветы в саду старой герцогини и все деревья, — сказала она. — Это моё право, и я так делаю.Сад, — отметил он. Список получил строку — шестую: ваза, стекло, кровь, бутылочка, ножницы, сад. Единственное место, которое она полюбила в его мире, она убивала сама, и он не станет её от этого спасать: мёртвые деревья стоят дешевле живых уроков. Рассаду его ведомость вырастит заново к сентябрю. Той, кто смотрел на голую землю из окна по дороге в Лондон, — заново не вырастет ничего.— Хорошо, — повторил он.Она поднялась — громко, звякнув кольцами о стол, голосом на всю буфетную, на весь дом, на весь Вудсток:— К сожалению, я вынуждена подать на развод с вами. До свидания!И вышла. Тишина осталась стоять на столе третьим прибором.Развода не существовало — в законе, в её деньгах, в её положении: суды двадцатого года дают развод жене за её голословие с той же охотой, что и вечность. Это был не иск. Это был залп по людской, и он знал, куда упадут осколки: к Пасхе, к сезону, к первым же гостям Сандерленд-хауса.— Десерт можно не подавать, Мерфи. Спасибо.Он допил вино. Потом поднялся, не глядя на буфетную, и по дороге в кабинет дал Биггсу одну строку:— Правду. Её светлость переутомлены дорогой, доктор предписал Лондон, сезон всё исправит. Правда дешевле вранья: вранья приходится покупать всё, правде платят один раз. И к Пасхе всему дому премия — если в Вудстоке до отъезда будут говорить только о погоде.— Слушаю, ваше сиятельство.Жёстким он не был. Он не повышал на слуг голос — это её язык, и он им не владел. Его жесткость была вся в том, что за ужином не дрогнуло ни одно лицо: скандал умирает без зрителя, а сплетня — без провианта. Против людской бессильны все армии мира — значит, никакая не нужна. Нужно, чтобы город не высовывался ровно одни сутки.Ночь он держался три часа.Потом встал с кресла в кабинете — и не постучал. Ни в её дверь, ни в закон. Терпение было последним, что он себе оставил, — и сегодня она израсходовала его за один день: при слугах она сказала слово «развод», при садовнике — «вырвать», а ему в лицо — «мелкая крыса». Красную линию она перешла ещё утром, чужими волосами; вечером она перешла все остальные.Она сидела у зеркала, в халате, расчёсывала волну на бок. Увидев его в дверях, не обернулась — только в зеркале.— Мне плевать, ублюдок. После того эпизода с твоей мелкой крысой между нами кончены любые отношения. Либо ты меня отпускаешь, либо я уничтожу всё здесь.— Уничтожить всё? — сказал он. Голос был не герцогский — нижний, из шестнадцатого года, тот, которым не разговаривают. — Начни с главного. В этом доме главное — я.Он пересёк комнату — как в марте, «тем, кто бежит», — и она не успела ни встать, ни сказать. Он взял её за плечи и повалил на постель — не грубо: точно, всем весом, безоговорочно.— Отпустить, — повторил он, стягивая с её плеч халат. — Я тебя отпускал — дважды. Ты шла за брата — я тебя отпустил. Ты уходила к лаудануму — я тебя отпустил на счёт сорок. Сегодня очередь твоя: я тебя больше никуда не отпускаю. Ни в Лондон, ни в Лахор, ни из-под меня.Халат он сорвал, как рвут бинт: быстро, чтобы не тянуть. Сорочку под ним — так же. Она дралась молча, зло, в полную силу, как в ночь у даймлера; ногти нашли его плечо, и он не отстранился — взял её запястья в одну ладонь, прижал к подушке над головой и смотрел, как она задыхается от бешенства, которое уже не было бешенством.— Смотри на меня, — сказал он. — Мёртвых можно не смотреть. На живого — смотри.И вошёл — не по сантиметру, без разведки, без «будет больно». Как берут высоту, которая надоела: с ходу, всю, до дна. Она выгнулась и не закричала — только воздух вышел из неё коротко, весь, до конца.Он не жалел её и не торопился. Каждый толчок входил глубже предыдущего; она была узкой, горячей, тесной — и он вбирал её не так, как берут: так зачитывают вслух книгу, которую два года читали украдкой, по чужим страницам. Свободной рукой он взял её грудь — грубо, всей ладонью, как берут своё, — сжал, склонился и накрыл сосок ртом. Он знал её тело лучше, чем она сама: два года он вёл его, как ведут графы, — и теперь не листал, а зачитывал наизусть.— Ненавидь, — говорил он ей в такт, глухо, своё, не для неё. — Кричи. Швыряй. Режь. Коли — но подо мной — моё — два года, Роззи, — два года я тебя держал в конволюте, — теперь держи — я.Она дралась молча до последнего — бёдрами, животом, всем, что ещё слушалось её, а не его. Но тело её — предатель, купленный с потрохами ещё в марте, — шло навстречу раньше неё, забирало его глубже, чем она позволяла; она текла, и знала это, и ненавидела себя в эту секунду сильнее, чем его. Рот её молчал — единственное, что в ней не умело кричать. Зато из глаз, от самого первого движения, текло само, без её подписи: она не плакала — её просто смыливало; тело, не привыкшее к такому — второй раз за всю жизнь, второй раз вообще, — жгло между бёдер, как после первой ночи, только глубже, и она текла слезами, не издавая ни звука.Он не остановился и не ускорился. Он опустил ладонь между ними — туда, где её тело отзывалось громче всего, — и прижал, и держал ровно, в такт, как держат ноту. Этому языку он выучился на ней одной; другого языка любви у него не было, и сейчас он говорил на нём без акцента.Она кончила молча. Её выгнуло под ним дугой, рот раскрылся — и не выпустил ни звука; тело забилось под ним, внутри, вокруг него — жестоко, долго, в полную силу, — и он пережал её запястья и дал этому пройти сквозь неё до конца, не отпуская ни её, ни этого.— Вот так, — сказал он в самое ухо, глухо, и это не было нежностью. — Опять без подписи, Роззи. Как всё моё в тебе.Он был тем, от чего двадцать пять лет держал фасад: тяжёлым, длинным, безжалостным, ровным — как всё, что он в жизни доделывал до конца. И когда пришло его, он не отстранился — впервые за двадцать пять лет дисциплины: вошёл до конца и кончил в неё — весь, до дна, с коротким звуком, которого не слышал ни один человек на земле.Она лежала под ним мокрая, чужая, дрожащая — и он не остановился. Не мог. Он снова вошёл в неё — теперь медленнее, глубже, по самому дну, так же безжалостно, и её тело, которое уже сдалось, снова потянулось за его счётом, и она закрыла глаза, и он позволил: свою руку он переложил ей на горло — не сжал, просто держал, большим пальцем на пульсе, — и говорил ей, под собственные стоны, глухо, в самое ухо, всё, что нельзя, всё, что копилось:— Моё. Хоть так. Хоть так, Роззи. Я не отдам тебя никому — ни отцу, ни мёртвому, ни тебе. — Он не говорил этого голосом — он выдыхал это в её кожу, в такт, под собственные стоны, как в упор не говорят признаний. — Уничтожай меня, Роззи. Начни сегодня. Хочешь — на ножницы. Хочешь — на стекло. Меня можно резить — я неживой с четырнадцатого. — И он кончился в неё и во второй раз — не отстранившись, не соврав: то, что двадцать пять лет звалось у него дисциплиной, умерло сегодня на пороге её двери.Потом была тишина, в которой было слышно, как в стене тикают часы его прадеда.Он лежал на ней — весь вес на её груди, лицом в её мокрую шею, и не мог отдышаться. Так не лежат с жёнами. Так лежат на полях, которые взяли.Это нездоровое, — сказал он себе — голосом ведомости, которая за всю войну не придумала для этой ночи ни одной графы. Он шокировал себя: не тем, что сделал, — тем, что узнал в себе исполнителя. Двадцать пять лет он верил, что внутри витрины стоит хотя бы прихожая с манерами. Внутри стояло вот это — и оно ждало её, всё это время, два года, как ждут того единственного, кто имеет право это отпереть.— Ты, — сказал он в её шею, не поднимая лица, — пробуждаешь во мне самое тёмное и отвратительное. Я не знал, что оно есть. Думал — витрина, а за ней хоть прихожая. За ней стояло вот это. Ты одна видела. Я не могу без твоего яда, Роззи. Без него я — позолота. С тобой — живой. Не знаю, что страшнее.Она молчала долго. Потом заговорила — устало, в потолок, голосом, из которого ушли все этажи, кроме нижнего, человеческого:— Я не могу по-другому. Я родилась дочерью колонизаторов в прекрасном, но диком Радже. Меня учили, что женщина должна корпеть за свою честь и свой род: у женщины ничего нет, кроме них. Бастарды и любовницы — это продолжение грязи этих мужчин и этого общества. Я не могу их не ненавидеть. — Она помолчала и вдруг сказала: — Крис. Давай ты просто отпустишь меня: так будет легче и для твоей дочери, и для тебя. Ты не будешь со мной счастлив. Ты запачкаешь свои яркие крылья, которые так любит свет Лондона.Крис — так его звал только Джейми. Имя ударило его в грудь ниже всех слов, что она успела сказать ему за два года. И «дочери» — не «крысы», не «мелкой», не «ублюдка». Он два года собирал её слова, полный конволют, и такого не было ни в одном конволюте.Она просила не за себя. Впервые за всю войну она просила за него — без маски, без расчёта, без свидетелей, и от этого было хуже, чем от всех ножниц.— Крылья, — сказал он. — Я запачкал их до тебя. В четырнадцатом, когда научился покупать молчание. В шестнадцатом, когда научился убивать. Свет любит не мои крылья, Роззи. Свет любит мою витрину. Ты — единственная, кто видел, что за ней, и не отвернулся. — Он прижался к ней, щекой к её мокрой щеке, и это было ближе, чем всё, что он делал час назад. — Я не отпущу тебя сегодня. Не потому что не слышу. Потому что ты просишь за меня то, что я сам себе не дам. Подожди один день. Завтра — Лондон. Там не будет ни этого дома, ни сада, ни коттеджа за окном — только мы вдвоём. Дай мне месяц Лондона. Скажешь после «отпусти» — я подам машину сам, с водителем, с деньгами, с моим согласием. Отпущу. Второй раз предлагать не буду — буду столько, сколько понадобится. Я тебя не тороплю, Роззи. Я тебя никуда не тороплю.— Это ничего не решит, — сказала она устало. — Но ладно.Кулак простыни так и не был построен в эту ночь. Она засыпала под его весом, он — на ней, и оба не знали, чьё дыхание считал первый уснувший.До Лондона оставалась одна ночь. Сезон открывался без выходных.В коттедже под кедром в этот час сиделка мыла на кухне последнюю чашку, а Айви, не пущенная к ручью, рассматривала мать поверх простыни, как рассматривают новую книгу.— Мама, а где твои волосы?— Отрезали, — сказала Элси.— Кто?— Одна дама.— Белая дама? — Айви подняла брови: белая дама из колыбельной жила там же, где папа, где много-много окон горит.— Она самая.— А она придёт ещё?— Нет, милая. Его светлость сказал: ни шагу.— А папа приедёт?— Спи, милая.— Ты теперь мальчик!— Голове всё равно, милая. Спи.Айви заснула быстро — детям слово «спи» зачитывают целиком. Элси сидела и гладила её спинку, потому что гладить она умела.Волосы она подобрала с крыльца сама, рукою, в фартук, и не выбросила. Она не знала, куда их деть; знала только, что она всё четыре года расчёсывала их на ночь и в них спали её лучшие дни, а теперь они лежали серым тяжёлым клубком в ящике стола, и в доме от этого стало на одну тайну больше.И было ещё одно, чему она не знала имени и слова не подбирала — она подбирала гладкие слова всем, но не этому. Сегодня утром она видела тьму — в упор, под ангельской улыбкой, с ножницами в руке. В Вудстоке таких не бывало. Это было из-за моря: из жары, из резни, про которую солдаты в пивной рассказывали шёпотом. Она не знала слова «Лахор». Она знала слово «дьявол».И впервые в жизни Элси Мейсон испугалась не за себя и не за дочь — за него. За светлого. За того, кто чинит крыши и платит за свечи и любит всех, кто дешевле. Демоны жрут именно таких.— Ни шагу, — повторила она в темноту, как молитву, которой не знает конца. — Ни шагу от неё. Возьми его в свой Лондон, только целым.</p></section><section><title><p>Сезон</p></title><p>«Когда ты одинока и жизнь теснит тебя в угол —Можно всегда уехать в город.Когда на душе тяжело, весь этот шум и спешка,Как ни странно, лечат — знаю по себе…»— Petula Clark, «Downtown», 1964📍 Где мы: Бленхейм → дорога → Лондон, Сандерленд-хаус; вторник 30 марта 1920, утро → вечер. Параллель: ручей у Вудстока, то же утро.Утро вторника началось со стука сундуков. Нэн укладывала оба — её и его, как и обещала в понедельник, — и лица у неё при этом было такое, что Роззи не стала спрашивать.Сад она видеть не хотела. Шторы в её спальне так и остались задёрнутыми с вечера; за ними, за стеклом, за гравием лежала голая чёрная земля, вспаханная по её приказу, и смотреть на неё было незачем: сад умер вчера, и она приказала себе не думать о нём сегодня. Так делались её дела, и так делала она сама: сначала решение, потом тишина.Она хотела одного — чтобы дом оказался за спиной. Впервые за два года в этом желании не было ни плана, ни ловушки, ни второго дна: просто дорога, просто Лондон, просто подальше. Проклятое поместье можно было оставить так, как оставляют поле, на котором всё посажено чужими руками.У крыльца ждал даймлер — вымытый за полночь, тёмный, с открытым ветровым стеклом. Крис стоял у подножки в дорожном костюме: свежий, выбритый, невыносимо выспавшийся человек, у которого, кажется, не было вчера ни сада, ни ножниц, ни ночи.— Ваша рука, — сказал он.Она подставила — усталость сделала её послушной, что случалось с ней редко. Он взял её ладонь, быстрым, точным движением, которому учатся не у ювелиров, а у людей, привыкших успевать, надел ей на палец кольцо — то самое, январское, обручальное, всё это время жившее у него в жилетном кармане, у часов, — и сказал с той самой, чуть наглой улыбкой золотого принца, с которой его позировали для «Татлера»:— Тебе так больше идёт, красотка.И подмигнул.Роззи посмотрела на кольцо, потом на него — и только утомлённо качнула головой. Бодрость его была как погода в мае: не спорят, пережидают.— А где твоё «вернёшь, когда решишь»? — спросила она.— Ты решила. Мы едем.Вторым пунктом, до Лондона, он распорядился ещё в кабинете, стоя, быстро, как диктуют телеграммы: Биггсу — дом, счёта, премию к Пасхе; миссис Прайс — сиделку, доктора, вдвое; садовнику — рассаду к сентябрю: когда её светлость вздумает взглянуть на свою землю, пусть земля встретит её травой. В коттедж он не поехал. Он постоял у окна кабинета ровно секунду — окно смотрело в ту сторону, где за кедром стояла крыша, — и не поехал.Прощание — это подпись, а он никогда не подписывался. Всё, что там могло понадобиться, было куплено, оплачено и привезено раньше него; деньги приезжают в Вудсток раньше новостей и не требуют прощальных сцен. Не было куплено только одно, единственное, что там могли попросить глаза, — и на это у него не было права: ни уехать с этим, ни оставить его там. А «в другой раз» нельзя подменять прощанием: прощание без обещания — обман, и обманывать трёхлетних он не умеет. Трёхлетних. Взрослых — сколько угодно, и зачастую с удовольствием.В десять, как было сказано, даймлер выехал с гравия на дорогу.Она заснула через двадцать минут — сидя, щекой к стеклу, в перчатках, даже не сняв их. Ночь взяла своё: тело, из которого вчера выжали всё, спало без сновидений, глубоко и мрачно, как спят после кораблекрушения. Он вёл сам, ровно, любуясь ей исподтишка, как любуются погодой, которая выдалась. Один раз, на повороте у Вудстока, она приоткрыла глаза — в окне чернела полоса голой земли там, где сад подступал к самой дороге, — и отвернулась к другому стеклу. Он сделал вид, что смотрит на дорогу.— Спи, — сказал он. — Я разбужу тебя в Лондоне.В это же утро Айви водили к ручью — не пустили, а водили: миссис Прайс утром сказала «куда попало не ходить», и дорога к ручью отныне проходила по счёту взрослых. Айви шла впереди няни, прыгая через трещины в мостовой, как через речки, — и увидела машину первой.— Машина папы! — закричала она на весь Вудсток. — Нень! Машина папы!Даймлер шёл по мосту через ручей — чёрный, блестящий, на ходу; у него было своё расписание. В нём сидели двое: за рулём — папа, рядом с ним — дама. Айви узнала даму — дама была белая, дама жила там же, где папа, там, где много-много окон горит, — и Айви закричала «папа!», и замахала обеими руками, всем телом, как машут с плугов в Вудстоке, — так, что надо было быть глухим и слепым, чтобы не заметить.Никто не махнул в ответ. Машина прошла мост, взяла поворот и ушла — блестящая, чужая, не снижая хода.— Нень, — сказала Айви, задрав голову. — А кто эта дама?— Это герцогиня, мисс, — сказала няня. Голос у неё был такой, каким говорят в этом доме обо всём: гладкий и без единой лжи.— А почему папа с ней, а не с мамой?Няня посмотрела вслед машине. Людская знала всё первой: знала про волосы, про сад, про слово «развод», прозвучавшее над супом в понедельник; знала и то, что в Лондон едет па́ра, оба сундука. Ей платили за гладкие ответы — и она дала тот, что остался:— Его светлость уехали в Лондон по делам, мисс.— А мы?— Мы — домой, милая.— А папа приедёт? — спросила Айви, уже спускаясь к воде, где жила её настоящая жизнь.— В другой раз, мисс, — сказала няня.И Айви успокоилась — совсем. На языке трёхлетних «в другой раз» означает «навсегда»: слово, которое не возвращают, возвращаются сами. Дорога опустела. На ней не осталось ничего, кроме маленькой тени, которую никто в машине не заметил — ни герцог, ни герцогиня. Тени без веса и без прав не замечают даже самые зрячие глаза.Лондон начался с дыма.Он висел над предместьями с самого утра — густой, угольный, послевоенный, — и Роззи вдохнула его, как вдохнула бы морской воздух. Дальше было всё, что она успела забыть за два года ссылки: трамваи, лязгающие на поворотах; омнибусы; клаксоны; разнорабочие, орущие у биржи труда; мальчишка-газетчик, выкрикивающий заголовки, в которых не было ни её имени, ни её сада. На перекрёстках мужчины продавали из кепок спички, по пенни коробок; у одной из таких кепок не было руки, ею державшей. Крис не остановился и не повернул головы — монета ушла из приоткрытого окна, коротко, на ходу, как дышат, — и Роззи увидела это движение, которое он не показывал ей, а просто сделал.Чёрного в городе было больше, чем красного: вдовы, три года как вдовы, стояли в очередях, шли с корзинами, сидели у чайных — Лондон носил их, как траурную вуаль, и никак не мог снять. У Вестминстера через всю Уайтхолла стояли леса: там, где в ноябре стоял фанерный кенотаф, строили каменный — городу понадобился памятник целому поколению, и резец уже ходил по нему, а под лесами лежали цветы, свежие, мокрые, принесённые в семь утра, никем не посланные, самовольно.И во всём этом — в дыму, в гаме, в мокром асфальте, в очередях за спичками — Роззи чувствовала себя спокойнее с каждой милей. Это было нелогично и потому верно. В Бленхейме тишина была заряжена: каждый угол, каждая трещина, каждый взгляд смотрели на неё с приговором. Здесь шум ничего не значил. Город кричал на двадцати языках — как базар в Лахоре, который она помнила с детства, — и никто в этом криче не знал ни её имени, ни того, что она натворила вчера, ни того, что она сделала с садом; город просто жил, не глядя на неё, и от этого хотелось жить тоже. Камень, который всё это время висел над ней в поместье — тёмный, тяжёлый, вросший, — тронулся и свалился с души, где-то между Хаммерсмитом и Парк-Лейн, со стуком, который никто, кроме неё, не услышал.— Добро пожаловать, — сказал Крис, не оборачиваясь. — Тут лучше, чем там.«Там» он не стал уточнять. И она не стала спорить.Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, Мэйфэр, открыли раньше них — телеграмма уехала ещё в воскресенье; дом встретил их тёплым, пахнущим воском холодом начищенной лестницы, гербом на решётке, дворецким, двумя лакеями и линией горничных, выстроенных по старшинству. Роззи поднялась по лестнице так, как не поднималась два года — легко, на голодном до города дыхании, — и первым делом, ещё в перчатках, прошла в свою комнату.Комната была большая, светлая, с высокими окнами на деревья, с постелью, на которой никто никогда не умирал и не воевал. Ей хотелось одного — закрыть за собой дверь и остаться одной: за целую комнату тишины, которую никто не заряжал, которую не нужно слушать, как слушают пол в Бленхейме, — поймать её, как ловят поцелуй.Дверь за ней прожила открытой четыре часа.Вечером, когда она сидела у туалетного столика и медленно, почти счастливая, вытаскивала шпильки, в комнату вошли двое: он — и его камердинер с двумя подушками и ночным прибором на подносе. Камердинер поставил, поклонился и ушёл. Роззи обернулась через зеркало, качаясь.— Что?! — злым голосом сказала она. — Это разве было не только поместье?!— Нет, — сказал Крис с яркой улыбкой, укладывая подушки на её постель, к изголовью, хозяйским, безапелляционным жестом. — Тебе нельзя доверять. Так что выбирай свою сторону кровати.— Что?! Я не буду...Она схватила первую книгу с ночного столика и швырнула в него — с плеча, наотмашь, со всей рукой. Он отпрянул легко, на полфута, не переставая улыбаться, — книга стукнулась о косяк и упала на ковёр, — и рассмеялся: весело, молодо, на весь дом, на весь Лондон, так, как смеются люди, у которых всё схвачено и впереди целый сезон.— Вот теперь я тебя узнаю, — сказал он, поднимая книгу с ковра и кладя на столик обложкой вверх, как кладут карты. — Сезон обещает быть интересным.</p></section><section><title><p>Наедине с Конан Дойлем</p></title><p>«Как же мне хочется, чтобы ты была здесь —мы всего лишь две потерянные души, год за годом кружащие в одном аквариуме,всё по той же старой земле.И что мы нашли? Те же старые страхи.Хотелось бы, чтобы ты была здесь»— Pink Floyd, «Wish You Were Here», 1975📍 Где мы: Лондон: Сити, Ковент-Гарден, Уайтс на Сент-Джеймс-стрит, Грин-парк, Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит; первые две недели сезона, апрель 1920. Кульминация — вечер пятницы, 16 апреля.Сезон открылся с Пасхи — первой Пасхи с четырнадцатого года, которую Лондон встречал не по сводкам, а по погоде.Город вышел из зимы, как выходят из госпиталя: худой, с кашлем, живой и непозволительно весёлый. Уголь ещё пах войной, на Уайтхолле в лесах поднимался каменный кенотаф — цветы под его лесами лежали каждое утро, никем не принесённые и никем не убранные, — но выше Гайд-Парк-корнер начинался другой город: фокстроты, новые шляпы, американские деньги и жажда жизни такая, какая бывает только у людей, которые точно помнят, во что она обходится.Утро принадлежало Сити. Крис жил от телеграммы до телеграммы: заводы Армстронга, четыре года клепавшие орудия, перековывались на вагоны и моторы; тракторная линия Остина обещала вспахать то, чего не вспахали реквизиции; нефтяная контора дышала итальянскими телеграммами — на взморье, в Сан-Ремо, победители собирались делить турецкое наследство, и одна строчка про Мосул стоила дороже всех балов сезона, вместе взятых. Эскадрильи, оставшиеся без войны, учились возить почту — Лондон — Париж за одно утро; в киношной конторе подписывали контракт с американцами и все делали вид, что не понимают, отчего это золотая жила. В Палате он снова говорил про крыши — крыши раньше статуй, — и «Таймс» цитировала его через строку. Уинстон читал лекцию о бюджете; Крис досидел до половины и оставил ей свои аплодисменты.После полудня начинался сезон, и сезон был его ремеслом. Первый выход — опера: Ковент-Гарден за войну успел побыть мебельным складом и теперь пел так, будто вычёркивал эти годы из афиши. Потом бал у леди Кэмпден — американки, у которой деньги не успели устареть, а дом — надоесть; оркестр играл «I'm Forever Blowing Bubbles», и весь Лондон забывал под этот фокстрот войну — так, во всяком случае, было напечатано на нотах. Свет, прилетевший поглядеть, как живёт пара, о которой из Вудстока долетело страшное слово «развод», не увидел ничего, кроме локонов, жемчуга и идеально поданных локтей; сплетня не пережила зрелища. Народу нужно, чтобы золотая пара была золотой, — скандал роскошь, а на роскошь после войны брали мало. В клубах её светлость успели за тот вечер перекрестить: герцогиня Роза — имя, из тех, что печатают на флаконах. Сама Роззи отдавала свету спину, затылок и четыре реплики за вечер — и свет был очарован.А по четвергам серый роллс снова высаживал герцогиню у миссис Леонард, как высаживал всю зиму.Все думали, что она ходит на сеансы за Джейми, — и все были правы ровно наполовину. Джейми можно было заказать: молодой человек в военной форме, ямочки, смеётся, — медиумы носили этот заказ, как портные носят хорошо снятую мерку. Роззи слушала чужой голос про чужую форму и не верила ни слову — и ходила всё равно, потому что не ходить было хуже. В пятницу она заехала в Сесил-Корт, в лавку Уоткинса, где пахло пылью, воском и старой бумагой. На прилавке лежала новинка, о которой говорили все полки: сэр Артур Конан Дойль, «Живое послание» — человек, выдумавший самого дотошного сыщика в истории, писал теперь, что мёртвые живы и ближе, чем кажется; полгорода готово было ему поверить. Рядом стоял толстый «Раймонд»: лорд, чей сын погиб под Ипром и вернулся к отцу голосом, через стол, на сеансах. Роззи купила обе.Никто — ни Нэн, ни миссис Леонард, ни муж, который знал всё на свете, — не знал про вторую половину.Мать нельзя было заказать нигде. У неё не было ни формы, ни мерки, ни фотографии на чужих каминных полках; в Лондоне не осталось ни одного живого человека, который слышал её голос, — кроме самой Роззи. Чтобы позвать её, не существовало слов, кроме одного, а это слово из двух слогов не произносят вслух при чужих. Дома, заперев дверь и оставив одну свечу, Роззи вынимала планшетку с буквами, клала пальцы на дощечку-сердечко и сидела неподвижно. Она не спрашивала пустоту ни о судьбе, ни о воле Божьей, ни о том, что будет; она просто хотела поговорить — так, как говорят дома: ни о чём и обо всём. Пустота молчала на двух языках.В пятницу он ужинал в Уайтсе.Клуб встретил его, как встречают май после скупой зимы: старики отрывались от стаканов, наследники — от карт, и к его столу само собой подсело человек восемь. Крис был душой этого застолья, как всегда: двадцать пять лет практики без единого сорванного вечера. Он рассказывал про Сан-Ремо — как победители делят нефть, не вставая из-за стола, и почему это самое английское, что он видел за год; про бюджет, про тракторы, про американцев и их сухой закон, отчего Лондон на ближайшее десятилетие объявлен всемирной чайной. Англия смеялась, и Англии было хорошо.Рупи возник у его локтя с бокалом и с лицом человека, который хранил новость всю неделю и больше не мог.— О тебе справлялись, старина. — Он произнёс это тем тоном, каким докладывают о перемене ветра. — Мэй Трент. Звезда сезона: «Глобус» стоит с ног на голову, за билеты дерутся. Она спрашивала о тебе — и, заметь, не о здоровье. — Он подмигнул. — Вся наша компания идёт в пятницу за кулисы, а оттуда — ужин к ней домой. Что насчёт того, чтобы нам всем вместе не навестить блистательную звезду сезона?Крис не пошевелился. Он проверил себя — машинально, как проверяют часы по гудку: желания на месте не оказалось. Не запертого, не подавленного — просто не было, как не бывает в кармане монеты, которую давно разменяли. Три года назад такой вечер кончался бы у Мэй Трент, и он знал бы чем, и шёл бы с удовольствием. Теперь на этом месте лежала пустота, и в пустоте было больше покоя, чем во всех ложах Лондона.— Передай мисс Трент, что я стал скучным, — сказал он тем голосом, каким в Уайтсе заказывают бутылку. — Врач запретил мне ярмарки. Сердце, знаешь ли. Довоенная трубка.Сказать правду он не мог: в Уайтсе «верен» звучало бы как диагноз. Грехи в этом городе списывали не глядя — святость обсуждали месяцами; он предпочитал репутацию скучного, скука — единственная сплетня, которая никому не нужна.— Да ну тебя. — Рупи был единственным человеком в Англии, знавшим, с чего всё началось, — с обещания, данного у смертного одра, — и потому считал своим долгом выручать друга из витрины, пока не поздно. — Двадцать пять лет, а живёшь, как псалтырь. — Он понизил голос до той громкости, на которой в этом заведении говорят сокровенное. — Раз уж на то пошло: раз наша вожделенная герцогиня Роза тебе не даёт... — он повёл бокалом, обозначая флакон, — то почему бы не получить удовольствие в другом месте? И кто знает — может, её светлость и не будут против принять твоего наследника от какой-нибудь другой дамы. За определённые денежные и прочие плюсы. — Он наклонился ближе, счастливый своей осведомлённостью, как мальчик с чужими часами. — Как моя тётка. Но никому об этом ни слова, ради Бога.Крис поставил бокал. Это заняло полсекунды, и полсекунды было много.— Стоп, — сказал он.Голос опустился на пол-октавы — на регистр, который Рупи слышал один раз в жизни и не за карточным столом. За соседними столами стало тихо — той клубной тишиной, когда восемь человек вдруг обнаруживают, что им безмерно интересны собственные карты.— Ты пьян, и я тебя люблю, — сказал Крис почти ласково. — Поэтому останется здесь, как анекдот, который не смешной. Про мою жену — больше никогда. Ни трезвым, ни пьяным, ни здесь, ни в каком месте. — Он допил то, что оставалось, и улыбнулся — от этой улыбки у Рупи отлегло от сердца и стало немного стыдно, что было даже лучше. — И про наследников — тоже. В моём роду их делают в браке. Единственная традиция, которую я не намерен обновлять на итальянский манер.— Да я же по-дружески...— Я и отвечаю по-дружески. — Крис встал, расплатился — за себя и за Рупи — и ушёл раньше, чем следовало.Уайтс решил, что принц остепенился с возрасту. Это была самая полезная сплетня недели, и ей дали жить.А он шёл домой через Грин-парк. Злость сошла где-то у середины: платаны стояли в первой листве, газ горел рыжим, из Мэйфэра доносился далёкий оркестр — кто-то праздновал юность на всю улицу, и ночь работала за него всю работу милосердия. Рядом, до самой Кёрзон-стрит, шло слово «наследник». Рупи произносил его, как «шляпу» — названием из магазина. В их мире детей покупали, как свечи: платили не за свет. Тётка Рупи растила чужого ребёнка за плюсы и называла это, надо думать, устроенностью; как это называл ребёнок, у него не спрашивали. Крис знал этот счёт наизусть — восемь лет он платил по нему сам. Аккуратно. Не за свет.Он не прогонял это слово с дороги. Тьма знала, что делала.В Сандерленд-хаус он вернулся в первом часу — на своих ногах и в отменном настроении: коньяк остался в Уайтсе, весна пошла рядом. Дом стоял тёмный и тёплый; под её дверью горел жёлтый свет.Она сидела в кресле с ногами, завернувшись в шаль, как в бурю, и читала — по-настоящему, по-детски: локон падал на страницу, палец ходил по строчкам. На коленях лежала книга в коричневой бумаге с тиснением Уоткинса.— Неужели Конан Дойль, — сказал он вместо приветствия, прислоняясь к косяку. В голосе у него оставалось полбокала и вся весна. — Полгорода сейчас читает, как выжить после смерти. Вторая половина — как выжить после сезона. Никак не мог понять, которая из них ты, Роззи.— Оставь меня в покое, — сказала она, не поднимая головы. Лёд был подан безупречно, как всегда по ночам. — Ты мне не интересен.Он рассмеялся — тихо, дурно, с удовольствием человека, получившего отличный материал.— «Ты мне не интересен»? — Он спародировал её голос с точностью, за которую в другом месте платят. — Твоё тело в поместье говорило по-другому, о, Роззи.Она успела открыть рот — книжка уже летела к дивану: он перехватил её на лету, швырнул обложкой вниз и в ту же секунду поцеловал её — в губы, не спеша, как забирают своё. От него пахло коньяком, чужим табаком и ночью.Она толкнула его в грудь — коротко и всерьёз.— От тебя несёт, животное. Иди к своим актрискам.— И оставить тебя наедине с Конан Дойлем? — Он отступил на шаг и развёл руками с притворным ужасом. — Никогда, Роззи. Никогда. — Он снова наклонился к ней, и голос у него стал почти издевательски счастливый. — Мы живы. Пришла весна, и эта проклятая война, наконец, закончилась. Пришло время праздновать пору нашей юности, которая чуть отложилась из-за немцев и их планов.— Боже, что ты несёшь... — Она округлила глаза с изощрённым раздражением, доставшимся ей от тринадцати лет. — Удивительно, что ты так популярен. У современных людей совсем нет вкуса.— Вкус у них отличный, — сказал он с удовольствием, опускаясь на подлокотник её кресла, как садятся на чужую землю. — Я двадцать пять лет изучал их меню: они едят то, что подают, и хвалят то, что дорого. Ты вот не ешь вовсе — потому и вкус, милая. А разница между мной и твоей новинкой проста, как счёт: Дойль пишет о том, как разговаривать с мёртвыми. Я — живой и стою ближе.Она посмотрела на него снизу вверх — долгим взглядом, в котором смешались все её взгляды за два года, — и уже открыла рот, чтобы ответить что-то ледяное и окончательное. Это было последнее, что он мог бы вспомнить про этот вечер, если бы его спросили: потому что дальше он целовал её — голодно, горячо, как целуют в двадцать пять лет в первую весну после войны.Шаль соскользнула на пол. Планшетка с буквами, забытая на краю стола, уехала к стене. Свеча вытянула тени до потолка и погасла. Книга сэра Артура осталась на диване раскрытой — на словах о том, что мёртвые живы и ближе, чем кажется, — и была, как выяснилось, совершенно права: в темноте, через некоторое время, в лондонском доме Мальборо стало слышно стоны — двух проблемных, но молодых людей. Живых, тёплых, с завтрашним утром.Вот она, весна после войны.</p></section><section><title><p>Письмо</p></title><p>«Я бы сказал „прости“ —если бы думал, что это изменит твоё мнение.Но я знаю: на этот разя сказал слишком много, был слишком жесток...Я стараюсь смеяться над этим,закрыть всё ложью,стараюсь смеяться,пряча слёзы в глазах —потому что мальчики не плачут»— The Cure, «Boys Don't Cry», 1979📍 Где мы: Лондон — Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, Сити, подвалы за Лестер-сквер; май и июнь 1920 года. Кульминация — один июньский день: полковой архив, письмо, восемь часов до приёма у Кэмпденов.Весна перешла в лето, а Лондон так и не выдохнул.Город лихорадило — празднично, благодарно, как лихорадит выздоравливающего. Он торопился жить, будто каждый день был последним, и никто не мог бы доказать ему обратное: своды Ковент-Гардена ещё помнили мебельный склад, но пели так, будто хотели вычеркнуть эти годы из афиши; в Аскоте цилиндры стояли плотнее, чем в четырнадцатом году; на Уимблдоне французская девчонка Ленглен переигрывала всех в платье, которое стоило дешевле, чем корсет её соперниц, и трибуны были ей за это благодарны. Дягилевские балеты собирали такие очереди, что за билетами посылали лакеев с ночёвкой; джаз играл в подвалах за Лестер-сквер, туда спускались, приглушив голоса, как в заговор, — правда, в этом заговоре танцевали. «Шими» произносили шёпотом, как название болезни, которую приятно иметь. Лишних женщин, о которых газеты писали целыми статистиками, в бальных залах не было видно: они были заняты — танцевали.Крис отдался волне единственным известным ему способом — целиком. Он таскал Роззи повсюду: на приёмы, на балы, в ложи, в подвалы за Лестер-сквер, где оркестр из Нового Орлеана играл так, что хотелось продать родовой дом, — и Крис прикидывал в уме, почём родовой дом, под какую музыку его продавать и не слишком ли тесна лондонская гостиная для настоящего джаза. Свет, в апреле окрестивший её «герцогиней Розой», к июню продал это имя с такой наценкой, что Роззи оставалось только не портить курс: она отдавала свету спину, затылок и ровно столько реплик, сколько стоила тишина, и свет был очарован. Город по-прежнему делал с ней то, чего не могли ни капли, ни целые месяцы Бленхейма, — держал её на поверхности. Возможно, именно поэтому он и не оставлял её одну: её лечила толпа, и он прописывал толпу ежедневно, как прописывают воду.А ночью — или утром, или прямо после бала, в спешке, которую не позволял себе даже в двадцать, — он брал её. Он держал своё слово «жить» так, как держал все свои слова: до конца, не считая издержек. Два года пустыни — свадебной, военной, семейной — кончились, и он пил, как пьют после пустыни: ежедневно, жадно, не спрашивая у воды, откуда она, и не думая о том, что бывает после воды. Человек, который всю жизнь считал последствия вперёд на три хода, этим летом не вёл счёта вовсе. Его ведомость — та самая, где каждому событию отводилась графа, — была пуста, и он принял это за счастье. Тело её, два года державшее осаду, капитулировало первым: она злилась на него по утрам, как на дезертира, а к вечеру оно снова дезертировало — на его сторону, со стонами, которые она сама отказывалась признавать своими.В конце апреля — тихо, как истекают вовремя не предъявленные векселя — миновал срок, назначенный им самим в марте. Слова «отпусти» никто не произнёс: ни она, ни он, ни стены. В Лондоне не было ни одного дня, когда её вещь можно было бы вернуть владельцу, — и владелец не напоминал. Из всех его обещаний это было первым, которое он не выполнил, и он записал его в ту же пустую ведомость, где не вёлся счёт.Так длилось до середины июня.Это случилось в среду, в полдень. Крис с утра уехал в Сити — подписывать нечто, называвшееся «меморандум о намерениях» и стоившее дороже, чем звучало, — а к Сандерленд-хаусу подали коляску лорда Руперта Крейтона.Рупи вошёл в гостиную, как входят в чужую церковь: с шляпой в руках и не зная, куда её деть.— Полк пишет историю, — сказал он вместо приветствия. — После войны все пишут истории, Роззи, это новое национальное ремесло. Мы разбирали ящики — вещи, которые вернулись из Франции ещё в восемнадцатом и с тех пор лежали в депозитах. Полевая почта, — он говорил быстро, глядя на свои перчатки. — В те недели она не летала. Немцы прорвали, штаб снимался, мешки уходили назад — и не всё из них ушло потом. Это лежало в мешке. Оно не потерялось. Оно просто два года ждало очереди.Он положил на стол конверт — казённый, серо-жёлтый, замусоленный по углам. Адрес был написан карандашом, крупно, с завитком на первой букве: «Мисс Розмари Спенсер».— Я не читал, — сказал Рупи. — Клянусь. Я видел только имя.Он знал этот почерк так же хорошо, как она, — и потому стоял ещё секунду, не находя, что сделать с шляпой, потом нахлобучил её и ушёл, не попрощавшись. В дверях он остановился.— Прости, — сказал он и не объяснил, за что.Она осталась в гостиной одна — посреди ковра, в летнем платье, с непокрытой головой, — и не притронулась к конверту, пока не отъехал стук колёс. Потом села. Конверт лежал на столе и весил больше, чем стол.Почерк, который она знала лучше собственного, — прямой, детский, с этим завитком на «М», с которого когда-то начинались все её дни. Она вскрывала конверт долго, потому что пальцы не хотели. Бумага была серая, полевая, сложенная втрое; она пахла уже ничем — только ящиком и двумя годами; запах войны не доживает до третьего года. Она развернула лист, и июнь кончился.«Роззи, дурак моя маленькая. Здравствуй.Пишу ночью, накануне. Завтра мы идём наверх — у нас это называется „наверх“, будто там чердак. В такие ночи все Черчилль пишут письма, которые, может быть, никто не прочтёт, — это у нас семейное, как порода и долги. И тебе я врать в этом письме не стану. Тем, кого не любят, врать можно — тебя это не касается.Первое: я не святой. Я не был святым ни одного дня, а ты считала меня святым все четыре года, и я не поправлял — святость была единственной валютой, которую ты принимала. У меня были женщины до тебя, и я не всегда был к ним добр, и оправдываться я не стану, потому что виноват не в женщинах, а в том, что позволил тебе любить меня набело. Ты любишь не такого, какой я есть, а такого, какого я тебе показывал. Это не порок, Роззи. Это просто счастье по завышенному курсу. На нём можно прожить всю жизнь — я видел, люди живут, и неплохо.Второе: люблю тебя. Больше всего, что я умею, — больше полка, больше охоты, больше отца, что несложно. И больше Криса. Вот в этом и вся беда, поэтому читай дальше медленно.Третье. Если со мной что-нибудь случится — живи. Выйди за кого-нибудь тёплого: за человека, который смеётся с тобой одинаково, кто оставит тебе твою температуру и не полезет тебя спасать. Только не за Кристофера. Я люблю брата, Роззи, — умру, и то, кажется, не без него. Но я видел, как он на тебя смотрит. Ещё на охоте, в шестнадцатом. Ты не заметила, а я заметил — я всегда замечаю всё, что тебя касается. Так не смотрят, когда влюблены. Так смотрят на то, что решили купить навсегда. Он не влюблён, Роззи, — он решил. Крис ни разу в жизни не влюблялся: он всегда только приобретал — завод, коня, картину. Отец называл это породой. Я называю это тем, чем оно есть, и меня оно пугало уже тогда, в шестнадцатом, а слов у меня ещё не было. С ним ты будешь как в склепе, только с музыкой: у них там всё по первой форме, и музыка хорошая, и мёртвые лежат свои, фамильные. И запомни главное. Если он тебе что-нибудь пообещает — а он пообещает, он же старший, — он выполнит. Он единственный из нас выполняет обещания до конца, Роззи. Это самое страшное, что я могу сказать о собственном брате. Не дай ему себя спасти.Если вернусь — разорви это письмо, и я буду дальше врать, что никогда его не писал: у меня это хорошо выходит, ты знаешь. Если не вернусь — значит, последнее, что я сделал на земле, было врать тебе, что всё будет хорошо. Оно будет, Роззи. Ты — Спенсер, вы живучие. Живи тепло, не выходи за Кристофера — и мы с тобой в расчёте.Целую. Твой Джейми»Она дочитала — и письмо выпало из её рук само, как выпадают вещи из рук, которым больше нечем их держать.Единственная просьба. За два года у неё забрали всё — имя, свободу, тело, спальню, Лондон, — и ни разу не спросили, чего хочет она; единственный человек, имевший право просить, попросил об одном. Одном. Выходи за кого-нибудь тёплого. Не за Кристофера. Она могла бы выполнить его, даже не зная: можно было не ехать на тот смотр в ноябре, можно было отказаться, можно было сбежать до свадьбы — тысяча «можно было бы», и все до единого были в её власти, и все до единого она променяла на месть. Счёт сочтён, сказала она мёртвым в феврале. Сочли не те. Мёртвый и не просил счёта — он просил тепла, обычного, живого тепла, а она два года носила ему на могилу самое холодное из всего, что у неё было: фамилию его брата.И сегодня утром — она вспомнила это с такой ясностью, что её согнуло, — сегодня утром она снова позволила Крису трогать себя. Позволила! Она схватилась за это слово, как за последнюю ширму, и ширма упала: тело её не позволяло. Тело её — просило. И оно дрожало, и оно говорило под ним не «нет», и стон там, в подушке, был не его выдумкой. Она два года звонила в пустоту, припадала к планшетке, платила медиуму за двери, которые не открывались, — и вот пустота ответила. Через два года, через ящик, через Рупи, с завитком на первой букве — ответ был: не надо было. Я не хотел этого. Я никогда не хотел, чтобы ты стала его.Ваза поехала с каминной полки первая. Вторая догнала её на полу. Розы — июньские, белые, вчера ещё стоявшие ровно, как гвардия, — легли в воду и в осколки; она шла по спальне и не видела её, и била то, что под руку, и под руку попадалось слишком многое. Потом кончилось то, что можно бить, и она упала на кровать — лицом вниз, в подушку, как падают с высоты, — и её трясло, и она не слышала себя, потому что слышать себя было нельзя.— Ты не хотел, — повторяла она в подушку, и подушка отвечала. — Ты не хотел, чтобы я... а я... а я...Так её и застал июньский полдень — сиротский, стеклянный, с розами на полу.Крис возвращался из Сити в настроении, которого сам себе не позволял с четырнадцатого года: американцы подписали, сенатор обещал быть у Кэмпденов вечером, меморандум о намерениях оказался намерением платить, и лондонский вечер впереди стоял тёплый, как вода после пустыни. Он взлетел по лестнице через две ступеньки — мальчишески, непозволительно для герцога, — с белой орхидеей в руке, потому что у цветочника на Кёрзон-стрит оставалась одна белая орхидея, а у него в кармане было самое дорогое утро года, — и толкнул дверь её спальни.— Роззи, у меня американцы подписали...Он осёкся — и остановился на пороге, потому что дальше в этой комнате говорить было некуда.По полу стояла вода и лежали розы — белые, сорванные, затоптанные; в осколках зеркалилось июньское солнце; на ковре темнели следы бега. Ваз было две — обе фамильные, обе мёртвые. Роззи лежала на кровати лицом в подушку, и плечи её ходили ходуном — не как у обиженной. Как у той, у которой отняли всё, и она сама не знает, зачем после этого дышать.— Я отсутствовал три часа, — сказал он вместо «здравствуй». — В Бленхейме на такой разгром у тебя уходил вечер. Лондон тебя ускорил, Роззи. Я почти горжусь.Ответа не было. Он вошёл — и в два счёта посчитал комнату: вода, стекло, цветы живые с утра, хозяйка плачет навзрыд, дверей шкафа никто не запирал, лауданумовой бутылочки в этом пейзаже нет. И — среди роз, на сухом островке ковра — лежал серый листок, сложенный втрое, исписанный карандашом.Почерк он узнал через всю комнату.Он не помнил, как пересёк спальню. Он помнил, что орхидея осталась где-то позади него, на полу, — потом, задним числом. Письмо он поднял двумя пальцами, как поднимают чужое, и развернул — стоя, над розами, не дожидаясь стула, потому что в таких делах не садятся.«Роззи, дурак моя маленькая...»Он прочёл письмо один раз — глазами. Второй — вслух, одними губами, потому что читать Джейми молча было нельзя: Джейми писали только для голоса. Брат называл его по имени — полным, «Кристофер», — так, как называют не брата. Так вызывают. И — «так смотрят на то, что решили купить навсегда».Его собственное «моё», сказанное ей у капота в марте — выстраданное, взвешенное, самое честное из всех его слов, — оказалось напечатанным рукой Джейми за два года до того. Мёртвый переписал его живого набело. И был прав во всём: в склепе, в музыке, в обещаниях, которые выполняют до конца, — прав так, как бывают правы только мёртвые, потому что мёртвые не меняются и их правота не стареет. С этим нельзя спорить. С этим вообще ничего нельзя — ни спорить, ни жить дальше по-старому: письмо лежало в его руках, как заряженное, и держало на прицеле всё, что он построил за лето.Зимой, в Бленхейме, он тайком читал её письма — все, до единого, как читают чужие шифры, — и не нашёл в них ничего, кроме зимы и поручиков, и решил, что безопасен. Главное письмо лежало не в Бленхейме. Оно два года ждало очереди в мешке полевой почты, чтобы войти в её спальню и забрать её целиком — назад, к себе, с гарантией могилы. Два года он подозревал каждый её вздох в принадлежности Джейми — и вот подозрение легло на бумагу, подписано, датировано апрелем восемнадцатого: она всегда была его. Даже её месть была по нему: даже февральский «счёт» она приносила на его могилу. Джейми и мёртвым оказался первым — сказал ей последнее слово раньше, чем живой успел накопить сумму первых.И это последнее слово отменяло всё. Фокстроты, подвалы, воду после пустыни, стоны в тёмном доме, «мы с тобой будем жить» — распоряжение брата, написанное в ночь перед выходом наверх, было сильнее его лета. Оно уже работало: она лежала на кровати лицом в подушку, и лето в её спальне кончилось, не начавшись.Он сложил лист — неторопливо, по сгибам, — и разорвал его пополам. Потом ещё раз. И ещё. Он рвал медленно, аккуратно, на восемь частей, и каждую — ещё пополам, и клочки сыпались из его рук на ковёр, на воду, на розы, — и он знал, что делает: это была первая вещь, которую он отнял у неё нарочно. Он, который брал в этом доме всё остальное — по праву, по договору, по безразличию к чужому, — впервые взял то, что она любила. Он отдал себе отчёт в этом в момент, когда клочок с завитком на «М» упал последним, — и не остановился.— Что ты делаешь?! — Роззи стояла на кровати, не помня, как вскочила; голос сорвался на крик. — Что ты делаешь?! Это всё, что осталось от него!— Тебе это больше не надо, — сказал Крис. Голос был ровный, лёгкий, ниже на пол-октавы — тот регистр, который она слышала от него трижды за всю зиму. — Тебе он больше не нужен. У тебя есть я.— Как ты можешь?! — Она стояла над ним сверху — растрёпанная, с заплаканным лицом, страшная в своей правоте. — Что за жестокость?..— Жестокость, — повторил он, взвешивая слово, как монету на ладони. — Знаю. Принц умер, Роззи, если ты не заметила: погребён — во тьме ревности. Зато — правда. И хватит рыдать. Ты уже переспала со мной, так что, чёрт возьми, прекрати убиваться по призраку, когда рядом стоит тот, кто тебя любит.Он взял её за запястье — не грубо, непреклонно — и повёл через спальню, через осколки, в гардеробную, где медно блестела ванна, и пустил воду, не спрашивая. Он раздел её, как раздевают малых и раненых, — молча, без жадности, и отмывал тёплой водой, мягкой губкой, и она кричала в голос, и он не прерывал, потому что крик — это тоже движение, это лучше, чем камень. Потом её вдруг затихла, потом её согнуло — сильно, сразу, всем телом, — и её вырвало. Желчью: желудок у неё был пуст с самого утра, и он это знал, — и он придержал её за плечи, и держал, пока её не отпустило, и смотрел поверх её головы в медный бок ванны, и считал: желчь на пустой желудок, воды она почти не пьёт с недели, у орхидеи был тот же цвет, что у её лица. Он складывал симптомы в столбик — привычно, как складывал сводки, — и столбик ему не нравился.Он подал ей полотенце сам. Оно едва заметно дрожало в его руках — так дрожит поверхность воды, по которой прошло что-то тяжёлое, — и он отдавал себе отчёт в этой дрожи ровно настолько, чтобы голос её не слышал.— Собирайся, — сказал он. — Сегодня приём, Роззи.Она подняла на него глаза снизу вверх — мокрую, жалкую и абсолютно, ископаемо ненавидящую.— Какой приём, — она не спрашивала; у неё кружилась голова, во рту стоял железный привкус, и внизу, под рёбрами, тянуло и крутило, — я никуда не пойду.— Конечно, пойдёшь, — сказал Крис. — И будешь там герцогиней.Он подал ей руку. Он вообще-то не имел привычки подавать ей руку — она заметила это даже сквозь тошноту, — и приняла её автоматически, как принимают протянутое в темноте: не потому, что хотела, а потому, что стоять одной было нельзя. Он поднял её — легко, как поднимают то, что легче, чем кажется, — и обнял, и прижал к себе, мокрую, в полотенце, и говорил ей в мокрые волосы, ровно и тепло:— Это для твоего же блага, моя Роззи. Пусть призраки остаются в окопах и братских могилах. Мы с тобой будем жить.Куски письма так и остались лежать среди роз — мелкие, серые, со светлой изнанкой, как первый снег, которого в этом доме никто не поднимет. Он поднимет. Он знал, что поднимет, — но не сегодня.Внизу уже запрягали. Приём не спрашивает у герцогинь, как они себя чувствуют; приём получает герцогинь. За окнами Лондон продолжал лихорадочно жить — так, будто каждый день последний, — и Крис, стоя в дверях спальни и глядя, как Нэн расчёсывает мокрые волосы его жены, дал себе слово успеть всё.</p></section><section><title><p>Диагноз</p></title><p>«Отлично, всё начинается с землетрясения —птицы и змеи, аэроплан...Это конец света, каким мы его знаем.Это конец света, каким мы его знаем.Это конец света, каким мы его знаем, — а я чувствую себя прекрасно»— R.E.M., «It's the End of the World as We Know It (And I Feel Fine)», 1987📍 Где мы: Лондон — приём у Кэмпденов в Белгрейвии, Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, холостяцкие комнаты Рупи в Пимлико; вечер после письма и следующий за ним день, середина июня 1920 года.Приём у Кэмпденов удался — по всем лондонским счётам сразу.Триста свечей, оранжерея, вынесенная на ночь в зал целым фургоном пионов, и духота, которая не спадала даже к десяти. Англия приехала в белых тафтовых платьях, обмахивалась концертными программками и каялась в погоде — погода была сегодня первой дамой этого дома, и с ней обходились, как с дамой: жаловались, но не спорили.Герцогиня Мальборо держалась безупречно.Так держатся люди, которых годами гоняли по плацу: тело помнит построение, когда голове уже нет до этого никакого дела. Спина — отвес. Подбородок — на уровне вечности. Локоть мужа принят, как принимают вешалку, и отпущен, как отпускают вешалку, у первой колонны. Четыре реплики за вечер, и все четыре — точного каратного веса: «Какими талантами». «Вам идёт эта комната». «Он был лучшим из нас». «Разумеется». Свет, полгода гадавший, выдержит ли золотая пара свой первый сезон, получил ответ — и в восторге зевал.Она была бледна — чуть-чуть, на полтона, не больше, чем вся Англия под этим небом. Хозяйка дома тронула её за запястье двумя прохладными пальцами и сказала то, что говорила в этот вечер каждому второму:— Душа моя, духота. Вся страна растаяла. Погодите, к пятнице грянет — и все оживём.Роззи улыбнулась ей ангельски. В бокале у неё стояло нетронутое шампанское; во всём, к чему она сегодня прикасалась губами, стоял железный привкус — как будто по чашам разливали не вино, а воду из-под ножа. Она не показывала этого. Этому тоже учатся годами.Через зал, у окна, стояла Мэй Трент и смотрела на герцога — так смотрят на дверь, в которую однажды вошли и не вернулись. Крис не заметил. Он вообще теперь почти ничего не замечал в залах, кроме одного затылка в лиловом.Крис улыбался — как всегда: легко, ровно, по-королевски безотказно. Он танцевал с хозяйкой, с женой посла, с кузиной принца; он обещал леди Кэмпден энциклопедию в десяти томах, если она скажет, чем этот вечер отличается от вчерашнего, и Англия хохотала и просила записать. Свет, который в апреле приходил смотреть, не разводятся ли Мальборо, в июне приходил смотреть, как им хорошо, — и это было его любимым зрелищем лета.Даже человек, который днём разорвал на куски письмо своего брата, — даже он улыбался безупречно. Витрина ничего не знает про витрину.Они уехали, как полагается, — не первыми и не последними. В карете Роззи откинулась на сиденье и закрыла глаза; Крис не сказал ни слова. На крыльце он взял её под локоть, и она позволила, и это не значило ничего. Так день закрылся с обеих сторон.Дома она не пожелала доброй ночи. Она прошла мимо спальни прямо в ванную и заперла дверь на ключ — привычка войны, которую не отменяет ничто.Выворачивало долго. Желудок был пуст, как барабан: на приёме она не съела ничего, и тело сводило судорогой поверх пустоты, выбрасывая одну желчь — горькую, тёмную, до слёз. Плитка была холодной; свеча за дверью положила на неё лиловую полоску. Время шло — а ей казалось, что стоит: между судорогами лежала тишина без даты.Из зеркала на неё смотрила бледная девушка с волосами, ещё уложенными по-вечернему, — чужая. «Нервы, — сказала она себе на языке аи, коротко и зло, как ругаются дети Раджа. — Просто нервы». Слово «малярия» она отложила до утра: у малярии — озноб, а горела она только там, где боялась.Есть она не могла. Бульон на спиртовке отдавал тем же железом; она выпила воды и сидела на плитке, пока не перестало трясти.А потом — то, чего она не объяснила бы ни одной знакомой даме, ни ае, ни самой себе.Она вышла из ванной, миновала кресло, миновала свой край кровати, все четыре кулака незримой простыни, все свои порядки — и легла. Рядом с Крисом. Не попросив его уйти, не отгородившись, не сделав ни одного движения, из которых состояла её часть этого брака. Просто легла — как ложатся туда, где есть хоть что-то, что держит форму, когда больше ничего не держится.Его дыхание было ровным. Четыре месяца это дыхание было её бессонницей — метрономом чужого присутствия, звуком, который она презирала ровно до того, как перестала его замечать. Тьма, в которой не осталось ничего своего, кончалась там, где начиналось оно — ровное, чужое, живое. Сон пришёл туда, куда его пустили: без перехода, без сторожевой десятиминутки, на середине вздоха. Она уснула, как выключают лампу.Крис лежал с открытыми глазами и слушал, как она дышит.Комната была убрана. Он увидел это ещё при входе, а теперь смотрел, не поворачивая головы: розы исчезли — все, до последнего лепестка; осколки обеих ваз исчезли; пол вымыт, покрывало свежее, воздух выветрен. Служанки прошли здесь утром со всей своей лондонской безжалостностью: вынесли чайные огарки, вчерашнюю пыль, стёкла, стебли — и то, что лежало среди роз серыми клочками со светлой изнанкой, как первый снег.— В этом доме, — сказал он пустой комнате, — даже завещания выносят с утренним мусором.Никто не ответил. Жена дышала — глубоко, по-детски, с тем провалом в выдохе, какой бывает только у истощённых до дна. Он ведь собирался когда-нибудь поднять эти клочки — украсть их у себя самого, вернуть слову брата существование хотя бы на бумаге. Теперь красть было нечего и не у кого. Он отнял у неё письмо, чтобы оно перестало быть, — и дом докрал остаток: на общих правах, по расписанию, с общей корзиной. От последней воли Джейми не осталось ничего — кроме одного экземпляра, наизусть, в голове у спящей, и одного, в его собственной.Это должно было значить победу. Оно значило — кладбище.Он не стал каяться и не стал считать. Гнев, с которым он входил в эту комнату днём, выгорел весь, до фитилька, и на его месте осталась усталость — старая, полостная, из тех, что копятся годами и предъявляются счётом разом. Он повернул лампу вниз, лёг на спину и уснул — глубоко, всем телом, без переговоров с собой. Караул, не спавший третью ночь, сдал пост без смены.Утром она ела.Это обнаружилось раньше, чем она сама это заметила: руки двигались у неё сами — тост, масло, ещё тост, ложка мёда, — быстро, нервно, с упорством прислуги, которой три месяца не платили. Она ела и смотрела на собственные руки, как на заговорщиков.Кофе отдавал железом — густо, до ломоты в зубах, как будто его заварили вместе с ложкой. Она выпила чашку до дна, не почувствовав ни глотка, и налила вторую.— Событие сезона, — сообщил Крис из-за «Таймс». — Герцогиня Роза ест, как кавалерийский офицер. Я никому не скажу: слухи о твоём аппетите погубят нас обоих.— Ты невыносим по утрам.— Верно. Ещё говорят, бледность твоя — тоже событие: вся Англия спорит, жара это или гроза. Я держал пари на грозу. Уинстон поставил на тебя — он вообще ставит только на верное.Он шутил — как всегда: легко, с газетой и джемом, улыбкой на полсекунды раньше, чем надо. И весь столбик, который он складывал третий день — желчь на пустой желудок, вода с недели, железо во всём, — стоял у него за спиной, некрашеный, с гвоздём сверху, и он старался на него не оборачиваться.У его приборного ножа лежала вчерашняя карточка: Рупи, помятая, с полковым вензелем — та, что легла в серебряное блюдце прихожей в тот самый полдень. Серебряные блюдца честны, они хранят всё. Крис убрал карточку в жилетный карман, к часам.— У меня скучное утро, — сказал он, вставая. — Сити, американцы, телеграммы. К чаю буду.На пороге он оглянулся — она ела, не замечая, что ест, — и не сказал ничего. Улыбнулся и вышел; за ним закрылась дверь, и коридор за ней был очень длинный.Пимлико встретило его запахом чужой выпечки, чужого мыла и солнца по пояс. Дом, где квартировал лорд Крейтон, стоял у чёрной лестницы: пять ступенек вниз от уровня улицы, медная табличка «Комнаты» и кольцо на верёвочке.— Лорд Крейтон не принимает до обеда, — сказала хозяйка, не отрываясь от корыта.— Теперь принимает, — сказал герцог Мальборо и прошёл мимо неё так, что она ещё полчаса выбирала из воздуха остатки «Бленхейм Букет».Дверь наверху была не заперта — в этом доме запирались только от кредиторов.Рупи спал на полу.Кровать — железная, узкая — стояла у стены, заправленная по-казарному, нетронутая; до неё не дошли. Спали они на сброшенном тюфяке поверх дамской шубы, переделанной в одеяло: Рупи — в носках и одной рубашке, и рядом — девушка с несмытым театральным гримом, золотым под веком, как раздавленный грош. На полу стояли две кружки, джин и почему-то одна вишня.Крис взял стул, повернул его и сел верхом, лицом к спящим.— Рупи, — сказал он негромко.Просыпание заняло у Рупи четыре секунды: от улыбки до памяти. На памяти он сел. Грим у девушки дрогнул: она проснулась тоже, но выбрала стратегию — замереть под шубой и притвориться вещью. Надо сказать, у неё хорошо получалось; за это её, вероятно, и держали в кордебалете.— Крис, — сказал Рупи. Голос был ровный, глаза — нет. — Который час?— Час, когда друзья приносят извинения. Ты принёс свои в среду — помятым конвертом, в серебряном блюдце. Я пришёл сегодня.— Я не читал его, — сказал Рупи в матрас. — Клянусь мамой. Я видел только имя и...— Знаю. — Крис говорил негромко и почти ласково. — Единственная клятва в Англии, которую я принимаю без проверки. У меня вообще очень короткий список безусловных вещей: репутация скучного мужа, любовь к жене и слово Крейтона. Не заставляй меня его сокращать.Рупи сел нормально. Он был худ, помят, и на нём было написано, что третьего дня он принёс в чужой дом вещь, не понимая до конца, какую, — и понял на месте, по лицу получательницы.— Полк пишет историю, — сказал он. — Ящики идут из Франции, вещи разбирают порциями, при полковой церкви. Его вещмешок лежал при знамени. Я поднял его как брат по оружью, Крис: там письма, платки, никакой печати. Увидел имя — и понял, что это то самое. Мёртвым возвращают их вещи. Я не мог не принести.— Мог, — сказал Крис. — Мёртвым отдают их вещи живые, у которых спросят. У Джейми остались мать, брат, полк — по порядку. Ты выбрал четвёртую позицию списка. И ты знал, что делаешь, когда сказал на пороге «прости» и ушёл, не объяснив. Не оправдывайся: оправдываются после, а ты успел до. Это было единственное твоё достоинство в этом деле, и я его тебе зачитываю.Он говорил всё так же негромко, и от этого в комнате было хуже, чем если бы он кричал. Он встал и положил на нетронутую кровать карточку — помятую, с вензелем.— Теперь слушай меня внимательно, потому что второй раз я это не повторяю. Если в этом наследстве — в ящиках, при церкви, в архиве, в чьих угодно руках — найдётся ещё хоть что-нибудь с её именем: четверть слова на клочке бумаги, счёт за перчатки, палочка от веера — оно идёт ко мне. Сначала ко мне. Только ко мне. Это не просьба.— Крис, я нёс её как...— Ты один раз в жизни слышал этот голос, — сказал Крис тем самым голосом, на пол-октавы вниз, и Рупи, слышавший его один раз в жизни и не за карточным столом, встал раньше, чем понял, что встал. — Я даю его тебе второй раз, чтобы третьего не было. За прошлое я тебя не караю: ты сделал для мёртвого то, что делают для мёртвых, и я не умею карать за верность мёртвым. Но за живое платят вдвое. И последнее. В Англии теперь нет никакого письма. Ты его не читал, я не читал, её светлость не получала. Для всего света оно не долетело. Если я услышу обратное — словом, пьяным словом, полсловом, — учитывая, что ты самый честный шёпот этой страны и камень за щекой у тебя не держится, — я приду снова. И тогда это будет не разговор.Он повернулся к выходу. На девушку под шубой он не посмотрел ни разу — но у самой двери сказал, не поворачивая головы:— Мисс. Вы спали днём и ничего не слышали. Люди, которые спят днём, живут долго.Дверь закрылась без звука — хлопать герцогами в этом доме не принято. Внизу он вежливо кивнул хозяйке и заметил, что лорд Крейтон скверно спит и винить следует матрас. Наверху ещё минуту было тихо; потом девушка в шубе осторожно спросила, кто это был.— Никто, — сказал Рупи. — Герцог Мальборо.В этот же час Роззи запирала дверь своей комнаты на ключ — с той стороны, откуда ещё никто и никогда не входил к ней без разрешения.Сеанс она готовила, как готовят побег: стол от окна, три свечи, планшетка с дощечкой-сердечком. Из ящика письменного стола вышли ароматические палочки — сандал, индийские, из лавки Уоткинса: маленькое греховное лакомство, пахнущее детством, кантами и водой из арыков. Она зажгла две, потому что одна — это гадание, а две — это разговор.— Джейми, — сказала она дыму. — Ты велел разорвать письмо, если вернёшься. Ты не вернулся. Письма больше нет — я не виновата, ты видел. Значит, я спрашиваю напрямую. Скажи мне, что делать дальше. Ты всю жизнь знал, что я всё делаю не так; я слушаюсь. Скажи хоть раз, что делать.Дым стоял столбом и не хотел идти никуда. Планшетка лежала ладонью кверху, как рука, которую больше никто не держит. Пустота молчала на двух языках.А потом в комнату вошёл запах — целиком, как входят хозяева. Сандал поднялся к потолку, раздался, стал сладким, мокрым, чужим; Лахор качнулся и ударил её изнутри, снизу живота, той самой волной, у которой не бывает дна и просьб. Она не добежала до вазы — добрела только до умывальной. Третий раз за сутки: третий, если считать, а она всегда считала.Она сидела потом на полу между свечами, прислонившись к кровати, и дыму было всё равно. Голова была тупая и лёгкая; за стеной, невидимый, стоял город, в котором у неё не было ни одной родной души, кроме собаки и мёртвого жениха, и оба молчали.— Ну скажи, — попросила она пустоту уже без слов, одними губами. — Что делать-то?В дверь постучали — коротко, по-нэновски, не дожидаясь ответа.Нэн вошла с подносом: имбирный чай, сухие тосты, лимон. Третий день на этом подносе было одно и то же, и Роззи ни разу не спросила, от чего. На локте у Нэн висела корзина для белья — утренний обход, синий пергамент сортировки.— Я, наверное, умираю, Нэн, — сказала Роззи, не оборачиваясь. Голос был драматичен, с той полной свободой интонаций, какая возможна только при своих. — Может, это и к лучшему. Может, это и есть тот ответ, который я искала.Нэн поставила поднос на стол с точностью весов.— Смерть вам, барышня, не грозит. Кроме ваших нервов и малярии, вы здоровы как лошадь — и сами это знаете. Вы вообще самый крепкий человек, какого я в жизни видела, если убрать весь драматизм. Так что это вы говорите лорду Кристоферу, а не мне. Он-то считает вас хрупкой розой. А я с вами с детства и знаю: вы ни разу даже не простудились. Только сами себя доводите.— Вот и нет! — Роззи обернулась, раздражённая, как всегда с Нэн, — и избалованная, как всегда, по праву тринадцати лет. — Сейчас мне правда плохо. Меня постоянно тошнит, болит живот и грудь, я не могу нормально есть. Я не притворяюсь!— Конечно, конечно. И я не думаю, что притворяетесь. — Нэн отмерила ей чаю, не глядя на чашку. — Только давайте подумаем, чем таким вы все эти месяцы активно — хочу сказать, я удивлена, не ждала от вас такого, — занимаетесь, чтобы к такому приводить. Думаю, вы ещё и чуть поправились. Совсем малость.— Что за бред ты несёшь?! — Роззи привстала, ещё более раздражённая: вес был предметом её раздражения отдельным, старым, с тринадцати лет. — Чем я могу заниматься таким, чтобы мне было так плохо?!Нэн посмотрела на неё, как на идиотку, — долгим, ровным, крестьянским взглядом человека, который с этой семьёй ел из одной посуды тринадцать лет.— Как сказал бы священник: это отношения между мужем и женой. Я скажу понятнее. Вы трахаетесь с лордом Крисом как кролики, и, кстати, не жалуетесь при этом на хрупкое здоровье — уже больше двух месяцев. Так что очевидно: вы забеременели от всего этого вашего «разврата». — Она дала слову лечь и долила чаю. — Вот вам и секрет вашей рвоты. Женских дней у вас тоже нет два месяца, но это в вашу картину болезни не укладывается, а исподнее вы, ваша светлость, не стираете — так откуда вам знать.— Да как ты смеешь… — Роззи вспыхнула от ворота до волос.И осеклась на полуслове.Слова выстроились — быстро, без её разрешения, все сразу, как выстраивается шеренга: тошнит по утрам. Живот. Грудь. Есть нельзя — а ест. Вес. Два месяца. Нет дней. Каждый солдатик по отдельности был нервы; шеренга целиком была...Румянец отхлынул так, будто его слили.— О нет, — сказала она. — Нет. Только не это.Нэн тяжело вздохнула — по-крестьянски, всем корпусом, вздохом человека, который нёс этот камень два месяца и теперь смотрит, как он наконец лёг.— Вот поэтому я вам и не говорила. Ваш ответ на всё — истерика.Ответ был справедлив: Роззи почувствовала, как воздух кончается. Комната поплыла; она вцепилась в спинку кресла, чтобы не уйти под воду, и не удержала ни крика, ни смеха — вышло то и другое сразу, без слов, только дыханием, — а стена была далеко и окна не открывались.Дверь открылась без стука.Крис вошёл на середине её выдоха — ещё в пальто, ещё с улицы, ещё со своим вечным выражением человека, у которого удалось утро. Он увидел её лицо — и остановился.Нэн привычно, от пояска, поклонилась ему.— Что случилось?Нэн выпрямилась и сказала — прямо, коротко, как вколют:— Её светлость беременна. Поздравляю.И вышла — сразу, не дожидаясь ни благодарностей, ни гнева, как выходит человек, который сделал выстрел и знает, что стрелял в упор. Дверь закрылась. В доме стало слышно время.За окнами Кёрзон-стрит жил своим июнем: тормоза, земляника, чей-то велосипед. Роззи стояла, вцепившись в кресло, — не плача, не крича, с лицом цвета гипса. Крис не двигался от двери. Улыбка — его вечная, вымуштрованная, безотказная улыбка — умерла, не родившись; перчатки он так и держал в руке.«Не дай ему себя спасти», — сказал мёртвый — в комнате, где не осталось ни клочка его руки, только наизусть.«Мы с тобой будем жить», — сказал живой — три дня назад, над ванной, вслух.Теперь в комнате было трое, и у третьего не было ещё ни имени, ни голоса — только срок: два месяца. Первой не выдержала тишина: внизу, в людской, хлопнула дверь, и дом жил дальше, ничего не зная. Наверху двое молчали так, как молчат перед первым словом всей жизни.</p></section><section><title><p>Решение</p></title><p>«Ты могла бы стать моим непреднамеренным выбором — жить в этом затянувшемся мире... Я буду рядом, как только смогу. Я буду рядом, как только смогу» — Muse, «Unintended», 1999 📍 Где мы: Лондон — Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, будуар герцогини. Тот же полдень, что в конце прошлой главы, — без перерыва, без скачка. Одна комната, один час, один разговор. За окнами Кёрзон-стрит жил июнь. Катились автомобили, перекликались газетчики, где-то за углом пищала шарманка — и весь этот шум, честный и продажный, прилипал к стеклу и не проходил внутрь. В комнате стояла тишина. Не покой — именно тишина: то, что остаётся в воздухе, когда человек сказал своё слово и вышел. Крис не двигался от двери. Перчатки он всё ещё держал в руке. За двадцать пять лет у него были слова на всё. Речь на смерть деда — в семнадцать. Тосты, которыми закрывали скандалы. Соболезнования, от которых наследники плакали от благодарности. Слова прибывали по первому требованию — сытые, вымуштрованные, вовремя, как посыльные из хорошей конюшни. Сейчас не было ни одного. А под рёбрами, где этим словам полагалось стоять наготове, стояла радость. Он не сразу узнал её — в его хозяйстве для неё не было полки. Двадцать пять лет у него было два рода имущества: купленное и унаследованное. Всё, что у него было, он либо брал руками, либо принимал из рук мёртвых; он и жену взял по договору — и собирался держать слово до конца, не выходя за его строки. Этот не проходил ни по одной из двух граф. Этот был его — сам, целиком, во всех графах сразу: первое, что не сделка и не мавзолей; первое, что будет носить его имя не по завещанию, а по рождению. Оно стояло в нём во весь рост, тёплое и безбожное, — и её полагалось убить прежде, чем она дойдёт до лица, потому что на другом конце комнаты, вцепившись в спинку кресла, стоял человек, для которого это же слово звучало приговором. Он убивал её, как делал всё остальное, — безупречно. Держал лицо. Считал её дыхание. Делал в голове справку: лауданум, малярия, два месяца, белый цвет — гипсовый, худший из его двухлетнего каталога её бледностей. Записку врачу он начал сочинять про себя уже на четвёртой минуте и не успел ещё ни к чему прийти. Роззи не слышала улицы. В голове было пусто, и в этой пустоте стояло одно слово — большими буквами, как пишут на афишах и в заголовках: огромно, белым по чёрному, на весь видимый мир. БЕРЕМЕННА. Остальных слов не существовало: они сгорели все, сразу, как сгорают декорации. «Я умираю» — она столько недель держала это готовым, как держат зонтик, — но готовое больше не годилось. Умирать было нельзя. Умирать было запрещено. Внутри сидел срок — два месяца — и запрещал. Мысли подходили к слову и останавливались на краю, не обходя, а молча. Оцепенение кончилось у них по-разному. Первым вышел Крис — не потому, что было легче, а по устройству: из таких состояний он умел выходить по счёту, и на четвёртом счёте мир снова имел форму. Кроме одной вещи, которую форма не брала. И ещё потому, что она не могла — это было видно по её спине. Спина сказала ему больше лица: если она заговорит первой, то криком. В их браке это было старейшее распределение обязанностей — первым говорит он; оно работало с января и ни разу не спорило. — Что ж, — сказал он наконец. — Теперь понятно, почему Уинстон поставил на тебя. Голос был его, обычный, лондонский, с обложки. Слова вышли по инерции, из тех двадцати пяти лет, когда у него всегда было наготове. — Он вообще никогда не ставит на плохое. Шутка легла между ними и осталась лежать, как чужая вещь. Улыбки при ней не было — она умерла у порога и больше не воскресала. Он услышал собственную шутку со стороны, впервые за двадцать пять лет, и понял, что она звучит как реквизит из спектакля, который отменили. Роззи очнулась не от слов — от запаха. Имбирь. Рука, без неё, протянулась к чашке и подняла её: тело знало распорядок Нэн лучше, чем голова знала свой собственный. Она выпила, не чувствуя вкуса; выпила второй глоток по инерции, как пьют лекарство, — и с этим глотком к ней вернулся голос. Слабый, идущий из-под воды, из-под всей её жизни: — Крис… что мы будем с этим делать? Это же можно как-то ре— Она осеклась. Слог вышел до половины и остался стоять в комнате, недостроенный. Это было хуже целого слова: недостроенное всегда страшнее достроенного. Она услышала своё предложение целиком — так, как оно прозвучало для него, — и на середине слова узнала голос. Не свой. Отцовский. Так в доме её детства говорили обо всём, что имело цену и счёт: у всего неудобного есть решение. Она не договорила не из осторожности. Она испугалась не мужа — она испугалась, что звучит как отец. Крис услышал «ре—» целиком. И услышал, чем оно было. Это не была её воля — он знал её голос и знал этот: так звучат не желания, а сорванные нервы. Два месяца яда. Недели без сна. Утро, в котором под ней не осталось пола. Она не хотела этого слова — она задыхалась, и слово было её выдохом: она просила не о том, чего хотела, а о том, чтобы кто-нибудь выдохнул за неё. Это ничего не меняло. Он вырос в мире, где такие выдохи доживают до адреса и цены, — слово, вышедшее в комнату, полагалось убить при свидетелях. В его мире это слово знали все, и на каждом этаже оно называлось по-разному: наверху — «привести в порядок», внизу — «избавиться». Доктора, которые этим занимались, держали безымянные таблички и брали за молчание вдвое. Женщины платили здоровьем, мужчины — репутацией, иногда наоборот, и всегда — молча. Он вырос в доме, где это называли порядком, и знал цену порядка наизусть. — Договори, — сказал он очень тихо. — Раз уж начала. Она не смогла. Слово, которое легко жило недостроенным, умерло бы, если бы прозвучало. — Ре-шить, — договорил он за неё, ровно, без нажима, как поднимают упавшую вещь и кладут на стол на виду. — Я понял. Он положил перчатки на край стола — мягко, без стука, как вещь, за которую не собираются больше браться. — В этом городе можно всё, Роззи. Он на этом и построен. Скажи слово целиком — и к вечеру у тебя будет адрес, имя и цена. — Он говорил ровно, почти любезно — но не предлагал. Он называл, как называют оружие, выкладывая его на стол: чтобы в комнате видели, что здесь оно стрелять не будет. — Только дальше начинается то, чего в «можно» не пишут. Решать будут не те, кто просит. И рисковать будет не тот, кто платит. Он смотрел на неё и видел, как она складывает это в себе — не слова, а урок: она просила его, как просили у его отца, и он ответил ей, как отвечал его отец, и за это ему было тошно, и тошнота ничего не меняла. За весь этот час он не сказал ни одного лишнего слова. Первый раз в жизни. — Но… — голос её вдруг задрожал и поехал, как по мокрой гальке. — Но… зачем нам это? У тебя же уже есть… И это слово тоже не прошло. Оно доехало до середины и задохнулось — по той же причине: в этом слове тоже звучал не её голос. «Бастард» было словом её детства, из-под отцовской лестницы, из мира, где все делились на чистых и мусор. Она задушила его на лету — но то, что он успел родиться, услышали оба. Крис знал, каким словом она не договорила. Он три года жил с этим словом в одном доме. И была секунда, когда по его лицу прошло что-то короткое и живое — не витрина, не насмешка; движение, для которого у него не было ни названия, ни практики. Оно вышло изнутри и не успело дойти до глаз. Роззи видела это выражение впервые в жизни — и прочла его единственным доступным ей способом: он радуется. Стоит и радуется, как на скачках. Это дотлело в ней последним. — Есть, — сказал он. Он не назвал — в этом доме не называли никогда. Но оба знали счёт наизусть. — Есть, — повторил он. — Три года есть. И три года я плачу по этому счёту аккуратно, как по всем остальным. — Он говорил без ревности и без жалости — он перечислял, и от этого было страшнее, чем от любого крика. — Ты сейчас предложила мне удобную арифметику, Роззи: один есть — значит, другой не нужен. Так считали в моём роду всегда. Детей — как свечи: по этажам, по расходу; платили не за свет. Я вырос за этим столом. Двадцать пять лет я сводил этот счёт сам — деньгами, домами, удобными адресами — и называл это порядком, потому что у меня было хорошее слово для всего. Он поднял на неё глаза. — Не здесь, — сказал он. — Этот счёт я больше не сведу. Он помолчал и добавил — совсем тихо, и это была самая неосторожная фраза его жизни, и он произнёс её, зная это: — У меня в жизни было два рода вещей, Роззи: купленное и мёртвое. Живого и своего у меня не было никогда. Этот — первый. Она слушала его, как слушают приговор. А потом сделала то, что делала всегда, когда взрослый мир прижимал её в угол: полезла в детство. Там, на самом дне, лежало лицо. Лахорское, единственное её нетронутое имущество — ангел с пухлыми губами, которым в этом мире прощали всё: разбитую вазу, потерянную пони, папину ярость, мачехину грацию. Она надела его, как надевают последнюю чистую рубашку, наклонила голову набок и посмотрела на него снизу вверх — так, чтобы он увидел то, что двадцать лет видела вся Англия, кроме него. — Ну, пожалуйста, Крис! — голос вышел мягкий, юный, на полтона моложе её самой. — Давай что-то сделаем с этим! Пожалуйста! Последнее слово она почти донесла — и не донесла: от нервов оно треснуло и поднялось выше, чем она хотела, — почти криком, коротким, некрасивым, простуженным звуком, которого не было ни в одной из её витрин. — Пожалуйста! И тишина после. И шарманка, доигравшая за углом. За два года она вручила ему на хранение всё, что у неё было: «животное», «ублюдок», «нахуй», «крысу» в подушку, осколки, четыре полосы на его запястье, — и он хранил, не выбирая и не возвращая. «Пожалуйста» в этом списке не было. Она берегла его два года — и истратила сейчас: на смерть третьего. Он смотрел на её лицо ангела и понимал, что впервые в жизни видит её всю. Она просила не мужа. Она просила взрослого — любого взрослого, — как просят отменить грозу: девочка, которой сказали «решай сама» про то, что в её мире не решают сами. Джейми просил её: не дай ему себя спасти. Она просила его: спаси. Оба знали Криса лучше, чем он сам, и оба оказались правы — он уже знал, как это будет называться. Решаю за двоих. Опять. И впервые в жизни он знал цену вопроса заранее: судить его будут оба — живая и мёртвый, — и он всё равно не собирался проигрывать этот суд. Потому что на другой чаше лежало слово, которое в этом доме называли порядком, — и рядом с ним её «пожалуйста» весило меньше, чем она думала, а рисковала она большим, чем могла понять. Он пересёк комнату — впервые за этот час. Взял у неё чашку — осторожно, двумя пальцами, как берут треснувший фарфор, — поставил на стол. Накрыл её пальцы своими. Руки у неё были холодные. Такие холодные руки, наверное, были у девятилетней девочки на пароходе, когда Лахор остался за кормой, а впереди было море, туман и чужая страна. — Нет, — сказал он. Самое короткое слово его жизни шло дольше всех. — Ты просишь меня впервые за два года. Я запишу это «пожалуйста» в тот же карман, где лежит «никогда не ищи». — Он говорил тихо, почти в её похолодевшие пальцы. — Исполнять не стану. Она дёрнулась — он держал. — Ты спросила, что мы будем с этим делать. Ничего, Роззи. С этим ничего не делают. С этим — живут. — Он сказал это ровно, как ставят часы. — Мы с тобой будем жить. Теперь уже не только мы. Он усмехнулся — первый раз за час, криво, в сторону: — Я знаю, как это называется, когда я так говорю. И знаю, кто знал это лучше меня. Мой брат предупреждал тебя: единственный из нас, кто выполняет обещания до конца. — Он не отвёл глаз. — Так вот, Роззи: я обещаю. Этот ребёнок будет жить. Я никогда в жизни не обещал ничего лучше. Он выпрямился, и голос встал на своё обычное место — то самое, из которого он двадцать пять лет управлял всем, что можно было сосчитать: — Сегодня я напишу одному человеку. Он приедет завтра к девяти — и это не доктор с безымянной табличкой; он молчит, как исповедальня, и принимал роды у половины палаты лордов. Дальнейшие распоряжения я сделаю сам. Это — единственное, что я умею безупречно. За окном шарманка доиграла и переехала на другую улицу. Внизу, в людской, хлопнула дверь: дом жил дальше, ничего не зная. Чай остывал. В комнате было трое. У третьего по-прежнему не было имени — зато теперь был врач на девять часов и отец, сказавший «нет» собственному счёту. А Роззи смотрела на его руку на своих пальцах, и ангел сходил с её лица медленно. Под ним поднималось что-то, чего Крис не знал. За два года он выучил все её лица — этого ещё не было в коллекции, и на этот раз он не стал угадывать.</p></section><section><title><p>Весна нашей жизни</p></title><p>«И я был бы тем, кто держит тебя, кто целует так, что перехватывает дыхание»— Sarah McLachlan, «Possession», 1993📍 Где мы: Лондон, Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит. Конец августа 1920 — два месяца после главы 28. Четвёртый месяц беременности на исходе; до конца января — пять месяцев. Один вечер: театр, поздний подъезд, малая гостиная при двух лампах, полночь.Двенадцатого августа, по обычаю старше любой моды, свет уехал стрелять: надёжные — в шотландские верески, менее надёжные — в Каус на яхтах, безнадёжные — в Диепп, к морю и игорным столам. Лондон вымер так, как умеет вымирать только высший свет, — не смертью, отъездом. Кёрзон-стрит по утрам подметала пустоту, и Крис остался в этом городе нарочно: пустой Лондон был лучшей ширмой, какую нельзя купить ни за какие деньги. Никто не видел его жену — ни в ком, ни в чём, ни в каком месяце. Свет, если бы даже хотел, не узнал бы: свет стрелял куропаток. Объявление отложили — до шевеления, до осени, до поместья.Роззи эти два месяца была кошмаром для прислуги, и лондонская, не знавшая её с колыбели, как знала бленхеймская, выучила это быстрее, чем устав. Кроме Биггса и Нэн в доме не осталось человека, которого она не довела бы до слёз за неделю: горничной, перекладывавшей вещи «так, чтобы не нашла», — выговор; повару, у которого бульон три недели кряду «не бульон», — истерика при Нэн; посыльному, перепутавшему адрес, — слёзы горничной, которых он так и не увидел. Младшая горничная съехала через десять дней; Нэн платила ей за молчание из хозяйской же кассы. Мейсенский гарнитур с июня был неполным; вторая чашка уцелела лишь потому, что Нэн за тринадцать лет выучилась стоять между своей леди и посудой.Причины знали двое, и Нэн была вторым из них. Истерики рождались не из капризов — из страха, которому нельзя было дать имя при свидетелях. Она боялась родов, как боятся семейного проклятия: её мать умерла, рожая; других женщин её рода она не знала, но этого было довольно. Она просыпалась среди ночи с ладонями на животе — так держат то, о чём не знают, живо ли оно. Ребёнок молчал. Не шевелился. Пембертон в последнюю среду сказал «скоро», Нэн сказала «скоро», — само оно молчало, и молчание стояло поперёк горла: живое ли? её ли? чьё?А глубже страха лежало третье, чего не знала даже Нэн. Миф, выстроенный в ту июньскую ночь, стоял на одной ноге. Тело росло — и росло по чужому счёту: по счёту мужа, его средам, его пилюлям, его концу января. Зеркало было на стороне мужа. Карты с начала августа врали: она мешала их со всей злостью, и ей всякий раз приходила одна и та же третья карта. Днём, в хорошем настроении — а лето стояло хорошее, ей было восемнадцать, и кровь играла, — миф держал. К ночи он оседал, как оседает за день букет.Нэн тринадцатый год решала проблемы своей хозяйки и в эти два месяца зарабатывала жалованье, как на войне: увольняла, утешала, премировала, молчала. Она одна в доме вела обе бухгалтерии — его счётную книгу и её колоду; обе с июня сходились всё хуже.Крис в этом Лондоне был в ударе. Палата расходилась к сентябрю, комитеты заседали: его крыши — «дома для героев» — шли чтениями, и он провожал их, как провожают конвои, до последней запятой. Сити не расходилось никогда: телеграммы, заседания, августовские ссуды под осенние поставки. Приёмы он давал для тех, кто остался, — сити, министерских на карандаше, ветеранов из его домов, — и принимал такие же; газетчикам выдавал по одной шутке в неделю, и те печатали её, как печатают хорошую погоду. Англия после ужаса войны узнала, что у неё есть принц, который смеётся, — и принц не разочаровывал: витрина работала на полном свету.За витриной шло то, для чего у него не было графы. Беременностей он в жизни видел много — все чужие, все спрятанные: в его мире дети случались двумя способами, скандалом или наследником, и оба прятали одинаково усердно; про первых ходили слухи, про вторых врали родословные. Он вырос за тем столом и знал цену обоих способов наизусть.Эта была первой, на которую он смотрел изнутри. Легально, в его доме, без стыда, без охраны, без «привести в порядок» наверху и «избавиться» внизу. Его Роззи — с его семенем внутри. Его. Не брата. Каждый вечер он видел, как оно растёт: шёлк, который в июне ничего не держал, к концу августа держал округлость — маленькую, ещё невидимую чужим, видимую двоим. В его хозяйстве всё росло по смете; это росло само — без сметы, без его подписи, без него, и всё-таки из него. Первое, что росло само. Он считал недели, как квартирмейстер считает конвой; конец января лежал в книге отдельной строкой, на которую он не смотрел дважды, потому что смотрел трижды.А между ним и третьим стояла колода карт и тишина третьего сорта. Он не спрашивал — он складывал. Столбик, сложенный к последней среде, был коротким: спокойна; спит; месяц без бурь; Пембертон доволен ходом; шевеление — вопрос недель, и, когда оно случится, живое разберёт её миф быстрее любого слова на любом языке. Можно было оставить это живому. Он выбрал сделать сам — с любовью, чтобы живое не сделало жестоко. Так он это оправдывал. Тьма в нём не оправдывалась: она просто знала своё дело.В тот вечер они были в «Его Величества», где четвёртый год шёл «Чу-Чин-Чоу» — Али-Баба и сорок разбойников для почтенной публики, спектакль, который всякий видел третий раз и на который всякий ходил, как ходят к проверенному повару. Роззи смеялась в первом акте громче всех, и Крис поймал себя на том, что уже второй месяц покупает билеты на чужой смех — на её.У колонн, на выходе, стояла девушка лет пятнадцати, худая, из тех, кто продаёт последние цветы чужого сада.— Фиалок, миледи? Летние, не февральские — духу в них половина, зато дёшево…Роззи наклонилась к корзине, и что-то в ней — лето, восемнадцать, третье, что росло само, — потянулось к худой девочке с недешёвыми глазами. Она купила все фиалки и не взяла сдачи. Жалость была в этом месяце особенно дешёвой: гормоны брали своё.В машине, по пустой Кёрзон-стрит, он рассказывал ей анекдот — про верблюда из второго акта, который съел цилиндр суфлёра, из-за чего труппа третий год судится из-за цилиндра, а не из-за верблюда, — и смеялся по-настоящему, тем смехом, который витрина не выдерживала.Дома, в малой гостиной, при двух лампах, он досказал и рассмеялся снова.— Ты можешь хоть раз не шутить? — спросила Роззи.Раздражение в её голосе было скорее вымученным: под ним у неё было хорошее настроение — лето, молодость. Но Крис слушал точнее, чем она говорила. Два месяца шутка была единственной валютой, которую её миф принимал в оборот: за столом, в машине, на ступенях театра — всё, кроме шутки, стояло под охраной. Он зарегистрировал: раздражение витринное; под ним ей хорошо; она устала не от него — от приставаний к себе самой. И услышал приказание.— Могу, — сказал он. — Хоть раз.За весь брак это было второе приказание, которое он исполнял с удовольствием. Первое, он помнил, было «проваливай».Он посмотрел на неё — на неё, потом ниже, туда, где под шёлком обозначилось то, чего в июне не было, — пересёк гостиную, взял её за талию, как берут фарфор, и посадил к себе на колени.Роззи застыла.— Зачем это? Это не твой…Оборванное местоимение повисло в комнате. Миф впервые сказал её голосом — вслух, при нём.Крис не ответил сразу. Свободной рукой он аккуратно убрал из её причёски выбившийся волос — жест, который обдумывал неделю, как обдумывают фланговый обход. Решение было принято в среду, при Пембертоне: спокойна; спит; месяц без бурь; достаточно успокоилась; беременность стабильна. Ждать дольше — значило отдать миф живому на разрыв.— Роззи, милая, это мой ребёнок, — сказал он ровно. — И мы оба это знаем. Ты спала только со мной — так что это я сделал тебе этого малыша. Не мой мёртвый брат.Роззи побледнела в один такт — так, как бледнела всегда: изнутри, мгновенно. Фиалки выпали из её руки на ковёр.— Я… я…— Ты беременна от меня, твоего единственного мужчины, и ждёшь нашего сына или дочь, — говорил он тихо, нежно, и именно потому жестоко: нежность в его тьме была тем же оружием, только без предохранителя. — Ты моя, Роззи. И этот малыш тоже мой. — Его ладонь легла на её живот, на шёлк и на то, что было под ним. — И мы с тобой празднуем весну нашей жизни этим новым цветком, который куда лучше всех маков Фландрии. Не надо жить в самообмане, ведь я, который любит тебя, всегда рядом.Маки он отдал, не выбирая: свой военный цветок — против чужих четвёрговых. Ему показалось — или не показалось, — что это честно.Он чуть наклонился — с ней на руках, не выпуская, — и поднял фиалки с ковра. Поднял сам, не думая; он никогда не поднимал вещей — за осколками в этом доме приходила Нэн. И подал ей.Роззи взяла их автоматически.Ей стало ужасно грустно — так, что заблестели глаза, и она не знала почему, и от незнания было страшнее. Фиалки пахли вполсилы — летние. Под его ярким светом — он светил, как светил всегда, на полном накале, и ей некуда было отойти — вспомнилось письмо, которого больше не было в природе и которое она знала наизусть: Джейми просил её не выходить за брата — потому что знал, как тот на неё смотрит.Любовь светлого принца оказалась такой тяжёлой, что под ней было трудно дышать. И почему тогда женщины вроде Элси так её хотят?Крис поцеловал её — не так, как целуют после спектаклей: с исступлением, на полном накале, так, что у неё перехватило дыхание, — и не отрываясь, обнимая, сказал:— Чёрт. Так люблю тебя. Я должен беситься из-за твоего характера, но я его люблю, как и тебя. Чем больше я живу с тобой, тем больше хочу, чтобы это никогда не кончалось.И прижал её к себе, и закрыл глаза.Признание было вторым за весь брак. Первое он украл — в её комнате, в ночь, когда думал, что теряет её; крал, как крадут из горящего дома. Сегодняшнее не было кражей: он сказал его в минуту, когда взял у мёртвого третьего, — и, как всегда в этом браке, по счёту платить предстояло живой. Он знал это. Он знал и то, что сделал минутой раньше: выбрал её самый спокойный месяц, снял конструкцию, на которой она стояла, и назвал это подарком. Он не раскаивался. Тьма участвовала с полной отдачей, и он не держал её за руку — она шла своей охотой.Ладонь его лежала на её животе; под шёлком было его — первое живое и своё, из него выросшее без сметы и без подписи. Вся его жизнь состояла из контрактов с конечными сроками; «чтобы никогда не кончалось» было первой фразой, которую он хотел без даты окончания, — счётная книга не предусматривала такой графы, и он не знал, куда её писать, и не собирался выяснять до января.Её грусть он не мог расценить. Теперь в его хозяйстве было две вещи вне сметы: её улыбка — и её грусть. Обе её; обе без цены; не знать цену он не любил больше всего на свете — но на сегодня, до утра, он позволил дому стоять неучтённым.Высоты, взятые ночью, на рассвете берут обратно — это он знал лучше всех в этом городе. Завтра её психика возьмётся за миф заново: психики не сдают укреплений, они их перестраивают. Он знал эту войну, второй год. Но эту ночь он имел — с фиалками в её руках, с её дыханием под своей ладонью — и с третьим, впервые сказанным целиком.В этой полуночной комнате сияющий и блистательный лорд Кристофер добровольно и с полной отдачей признавался в любви к тьме. Как истинный Эрос, он не мог не тянуться к Танатосу Розмари.</p></section><section><title><p>Первое движение</p></title><p>«Почти два года я ничего не чувствовал… Но, когда я рядом с тобой, — я снова…»— OneRepublic, «Feel Again», 2012📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр, Лондон — начало сентября 1920 года; Бленхейм, Оксфордшир — тот же сентябрь.Сентябрь пришёл в Лондон не как месяц — как сводка.Полтора года назад, первой весной мира, Англия гуляла: не снимала флагов, ставила столы на газонах, пела в подземках — победа ещё пахла порохом и казалась вечной. Теперь газеты печатали не победы — арифметику. Цены с четырнадцатого года удвоились и не собирались извиняться; заказы, которые весной казались бесконечными, отменялись телеграммами; доки стояли без фрахта, шахты бряцали стачкой, и казначейство повторяло, как молитву, своё «правило десяти лет» — большой войны десять лет не будет, значит, можно не платить. Англия открыла, что выиграла войну и не знает, как жить в мире. Радость первой весны сменилась переживаниями об экономике — праздник кончился, началась смета.Крис читал эту смету, как когда-то — сводки: сверху вниз, по строкам.«Армстронг» — орудийные цеха, переведённые на вагоны, стояли перед первым мирным кварталом без военных заказов; армии, оказывается, кончаются раньше, чем аппетиты заводов. Нефтяная строка про Мосул стоила дороже всех балов сезона, вместе взятых, но об этом в свете не догадывались. Авиация теряла деньги с упорством юности: почта Лондон—Париж летала в убыток и в туман. И только кино — единственное — в кризис росло: Крис выписал это в блокнот, как инвестицию. Людям, которым нечего терять, продают темноту зала и чужую счастливую жизнь за шесть пенсов. Дёшево и ходко. Он умел уважать рынок, который честно продаёт забвение: сам когда-то был этим товаром.Уинстон писал из Военного министерства — кузена несло, как всегда: Варшава, Варшава, большевики стояли у Вислы две недели, и Англия ойкнула; теперь писали про «чудо», а Уинстон — про эскадрильи и про то, что воздух теперь дороже пехоты, и если ему не дадут бюджет на самолёты, пусть потом не спрашивают, чем куплена тишина. «Дай мне деньги на воздух, — писал кузен, — или дай мне тишину, но тогда не читай мне мораль, когда я продам её дешевле». Крис улыбнулся в одну сторону рта: семейная валюта у них была одна — остроты вместо нежности. Дома он держал обе.Письмо Гретты из Биаррица лежало сверху — «малыш» в каждой строке: море тёплое, марки дорогие, её мальчик мало спит и плохо ест, и — в самом конце, как всегда, главное: «Приеду зимой. Хочу посмотреть, что ты там построил».Крис перечитал дважды.Зимой. В январе. Его мать приезжала туда, где новые вещи, — так было всю его жизнь. А в январе в его доме будет новая вещь, которой он не заказывал, не покупал и не сможет вернуть. Он отложил письмо на середину стопки — туда, где держат то, что нельзя выбросить и нельзя оставить сверху.За завтраком — стол на двоих, правило живо, имбирный чай у её локтя — он сказал про поместье. Ровно, как говорят о погоде:— Через две недели. Пока дороги сухие.Роззи отложила ложечку так, что звякнуло.— Я не хочу туда.— Никто не хочет ехать в деревню в сентябре, — он не поднял глаз от «Таймс». — Однако вся Англия едет.— Там призраки.— М-м.— Слуги рассказывают! — она наклонилась через стол, и голос пошёл вниз, в шёпот, как в детскую страшилку. — Шаги восьмого герцога по библиотеке в два часа ночи. Серая леди в длинной галерее. Твоя экономка крестится, когда мимо неё проносят свечи!— Дед ходил по библиотеке при жизни, — сказал Крис. — Не вижу причин менять привычку после смерти. А экономку я уволю: она крестится на свечи и не умеет врать складно. Одно из двух.Он не спорил с её картой угроз — он обновлял её. Двадцать недель, Роззи: воздух Оксфордшира, Пембертон на станции в девяноста минутах, комнаты затоплены, сад… — нет, этого он не сказал. Он говорил: дороги, врач, осень мягкая. Она слышала: клетка, сезон, и внутри той клетки —— И твой бастард, — сказала Роззи, — ходит по парку как маленькая хозяйка. Смотрит на окна. Все смотрят!— Гриф на парадной двери, миссис Прайс за оградой, — сказал он. — Гостей не будет до приёма.— Приёма?— В октябре, — Крис перевернул страницу. — Соседи на открытие сезона. Фазан, перепёл, туман по полям, если повезёт. Уинстон приедет, если выторгует себе выходной у собственного бюджета.Он сказал это легко — как говорят о погоде. Но приём был не приездом гостей. Приём был способом сказать свету то, что вслух не говорят: не словами — показом. Платье нового кроя, рука под локоть, герцогиня принимает в октябре вместо того, чтобы прятаться. Свет не любит объявлений — свет любит догадываться первым. Пусть догадается правильно: у него так устраивалось всё, от пароходов до газет, — с той стороны, откуда кажется, что само.Роззи смотрела в свой чай.— А если я не поеду?— Поедешь, — сказал он без нажима, и это было хуже нажима. — Двадцать недель, Роззи. Тебе нужны воздух и врач.Он не солгал ни в одном слове. И не сказал главного ни одним: она боится не призраков и не девочки за оградой. Она боится осени в одном парке с той, что зовёт её «белой дамой». Этого он ей не сказал — карты обновляют молча.Старый дом на Кёрзон-стрит имел один недостаток, за который Крис, в сущности, его и содержал: стены семнадцатого века не умели молчать. Но и это было поправимо — поправимо, как всё, за деньги.Биггс служил в трёх домах до этого. В первом с пятого месяца её светлости велели перекладывать постель раз в неделю — экономия; во втором его светлость к тому же сроку переезжал в синюю спальню и возвращался после родов, возблагодарив природу за сдержанность; в третьем — не ночевал вовсе. Здесь его светлость не переезжал. Здесь простыни меняли дважды в день, и сам график был диагнозом, который Биггс ставил про себя и хранил, как историю болезни, — в верхней галерее головы, где держат то, за что платят молчанием.Прачка читала корзину, как финансист — «Таймс»: факты, цены, ничего лишнего. Горничные — молодые, из осторожных семей — делали вид, что глухи; Нэн платила за глухоту премию, и дом, купленный на глухоту, исправно делал вид, что не слышит ничего: ни тяжёлых шагов из хозяйской половины, ни — после полудня, чаще после полудня — того, как хозяйская половина дышала не в такт.— Живой, — сказала как-то повариха — у плиты, не оборачиваясь. — Лучше мужа, который ходит к жене, чем мужа, который ходит из дома. Первое — грех. Второе — скандал.— По Писанию, — отозвалась старшая горничная, племянница дьякона, — жене должно повиноваться. Значит — повинуется.На этом теология штата была исчерпана. Никто — ни одна душа — не сказал бы вслух того, о чём знал весь дом: что так — с леди в положении — не делают. Джентльмены этого города переходили в соседние спальни на пятом месяце и возвращались к Пасхе, возблагодарив природу. Его светлость не переходил. Его светлость не признавал экономии ни в вагонах, ни в женах, и штат, в общем, решил — за молчание платят, за выводы нет.Роззи не знала, что это не норма.Ей никто не сказал. Весь её курс брака состоял из тётушкиного «терпи и подчиняйся», пансионного «неприлично» и папиного молчания; из телесной механики ей рассказывал один лектор — Крис, без конспектов, с повторением пройденного. Пембертон не запрещал — Пембертон вообще ничего не запрещал, потому что приличие было конвенцией, а не медициной, а конвенции её никто не учил. И Роззи думала: так и должно быть. Что мужья — всегда так. Что «всегда так» — это её «так». Часть её — может, самая лахорская, может, самая живая — давно уже не различала, где кончается «должно» и начинается «ей».Вечер был тихий — из тех, какие Лондон выдаёт в начале сентября: дождь по стёклам, никуда не спешащий, и дом без гостей.Первый раз случился до ужина — у двери её комнаты, быстрый, как кража: сорочка вверх, глаза в глаза, без счёта. Он не считал первый. Первый был наспех, в прихожей света, на окраине ночи.Второй — сейчас.Она сидела у туалетного столика, распускала волосы — тяжёлые, тёмные, они шли вниз с последней шпильки, как вода. Он подошёл сзади, взял из её рук гребень, и она позволила — позволяла уже давно, месяц или вечность. В зеркале она была видна вся: сорочка, открытая шея, усталые глаза двадцати недель. Он смотрел через её плечо.— Смотри, — сказал он.— Куда?— На нас.Он поднял её — просто, под руки, как поднимают то, что легко; встал позади; сорочка поползла вверх. В зеркале — он это видел — не складывалось: леди и так. Это не складывалось у неё в глазах, и это было главное, что он любил в этом зеркале — единственной публике, которой он позволял смотреть.С Роззи он не сдерживался — впервые с восемнадцати лет, впервые за все свои двадцать пять. С Элси он восемь лет держал лёгкую версию — и та не выдерживала и её, редкие встречи, долгие извинения после. С замужними леди он держал половину газа из вежливости — как придерживают дверь. С лучшими куртизанками он держал счёт: третий поклон — смена галопа; они брали плату за выносливость, и он платил: приятно было быть честным в нечестном деле. Лондон платил за его выносливость двадцать пять лет; его жена брала её даром, не заметив, что берёт.Он вошёл — весь, до конца, без деликатности, которой она не просила и которой он для неё не имел. Стон у неё вышел громкий, почти воинственный — так не стонут от нежности; так отстаивают право. Дом, купленный на глухоту, сделал вид, что не слышит, — и он вбивал дальше, размеренно, жестоко-ровно, зная то, чего не знала она: она выдержит всё. Она выдерживала всё — молча, правильно… — нет. Не молча. Теперь она стонала громче, чем говорила о погоде, и держалась за столик, и в зеркале смотрела на себя — на леди с животом и задранной сорочкой — с точным, горячим шоком: это она; это — её муж; это немыслимо; и это — каждый вечер.Он наклонился и укусил её за шею — низко, под волосами, крепко. В последний месяц он не мог пройти мимо этой шеи: отметины ложились, как гербовые печати.— У меня от твоих укусов постоянно синяки, ты, животное! — выдохнула она, не теряя такта, и глаза у неё в зеркале были сердитые и мокрые.— Синяки заживают, — сказал он ей в затылок, не останавливаясь. — Подпись остаётся.«Животное» в феврале было приговором. В сентябре — обращением. Слово потеряло злость за полгода, как старая монета — вес; он записал и это, куда-то на самую нижнюю строку счётной книги, туда, где вести уже не вели.Потом он вошёл глубже, до конца, и она приняла его целиком — и крикнула. Громко, на весь дом, торжествующе, как кричат на вершине, которую всё-таки взяли, — и в этот момент он позволил себе то, чего не позволял никогда: ничего не измерять. Ни счёта, ни галопа, ни партнёрши. Нужно быть очень богатым человеком, чтобы позволить себе ни в чём не сдерживаться; он был очень богат двадцать пять лет и ни разу не пробовал. Многие не выдержали бы — и не выдерживали, все двадцать пять, поимённо; она выдерживала и не замечала, и это неразличение было роскошнее её приданого.Она кончила первой — вся, громко, без стыда, потому что стыд её так и не научился приходить вовремя: единственное, что в ней не умело кричать, научилось за лето. Он — следом, в неё, глубоко, не отстранившись: по праву, которому не знал названия, кроме «моё».Простыни были безнадёжны. Она лежала рядом, тяжёлая, распаренная, живая, щекой в подушку, и говорила в потолок:— Ты ужасный и порочный мужчина.— Спасибо, — сказал Крис. — Это лучшее, что ты обо мне сказала вслух.И про себя, разумеется, отметил: в феврале — «ничтожество». В сентябре — «порочный». Он следил за её лексиконом, как за курсом фунта. Прогресс — на четыре с половиной процента.Она фыркнула — уже в подушку, уже сквозь смех, уже сквозь сон — и набрала воздуха, чтобы сказать что-то саркастическое, достойное финала вечера…И замерла.Глубоко под ложечкой — там, где кончалась она и начиналось то, у чего ещё не было имени, — что-то шевельнулось. Мягко. Невесомо. Рыбка в тёплой воде. Крыло бабочки под ладонью. Пузырёк в бокале.Она ждала ударов — так она себе это представляла: толчки, как стук в дверь, как что-то явное. Ей никто не сказал, что первое — это трепет. Пембертон говорил «шевеление», но слово скользнуло мимо, мимо её ушей, мимо её карт — ни одна карта его не приняла.Ещё раз. Сильнее.Кровь отхлынула от её лица быстрее, чем когда-либо в истериках, — истерики были роскошью, это было —— Крис.— М?— Со мной что-то происходит. — Она приподнялась на локте, и глаза у неё были такие, каких он не видел никогда, ни в одну грозу. — Со мной что-то происходит?!— Что —— Что это?! — Она уже сидела, обе руки прижаты к животу, как к перелому. — Что это?! Что это?!Она схватила его руку — рванула, вцепилась — и прижала ладонь к своему животу, туда, под ложечку, держала поверх своей, и рука её дрожала, и вся эта женщина, которая в феврале швыряла вазами в его голову, — дрожала.Он понял раньше, чем она договорила. Раньше вопроса. Телом.Двадцать недель. Пембертон: «скоро». Скоро — наступило.В его хозяйстве всё росло по смете: посаженное, оплаченное, привитое. Это росло само — четыре с половиной месяца без единой его подписи. И теперь оно подало голос — первое в его жизни существо, которое не могло ему солгать. Неприручённое впервые на его памяти оказалось нежным.Он сделал то, что делал всегда первым, — триаж: её пульс, её дыхание, её лицо. Паника — не угроза. Паника — незнание. С незнанием он умел.— Дыши, — сказал он своим нижним голосом, тем, от которого в его присутствии переставали гореть склады. — Со мной. На четыре.Она задышала — зачёт, четыре, его счёт, — потому что подчиняться спасению она умела лучше всех на свете. Он дышал за троих; выходит, к этому его готовили все его войны.— Это малыш, Роззи, — сказал он. — Он постучал.Она смотрела на него.— Двадцать недель. Пембертон говорил — скоро. Вот оно. — Он не убирал руки; её ладонь лежала поверх его, и под обеими что-то шевельнулось снова, терпеливо, как стук в дверь изнутри дома. — Он сказал «здесь». В первый раз.— Он… — её голос был шёпотом, и в этом шёпоте не было ни карт, ни мифа, ни религии — ничего, чем она до сих пор держала ребёнка на расстоянии вытянутой веры. — Он сам.— Сам, — повторил Крис.Слово, которое он не смел произнести первым, — сказал он про себя, — сказала она. Про то, что росло само, — впервые вслух, и он записал его туда, где не вёл больше никаких ведомостей.— Там… есть, — сказала она. Не спрашивала — проверяла. — Живой. Там есть.— Есть, — сказал он. — И громкий, судя по всему. В тебя.Она издала звук, который не был ни смехом, ни плачем, — из тех, что издают, когда рушится последняя стена и снаружи, вместо врага, — сад. Испуг никуда не делся — она была из тех, у кого испуг не растворяется, а записывается в ожидание; но под их ладонями, под четырьмя ладонями, снова трепыхнулось, и она выдохнула:— Ещё. Опять. Он снова…— Он умеет, — сказал Крис. — Говорят, они это делают по ночам, когда матери легли.Пол он не угадывал — запретил себе в первую же секунду; угаданное — это обещанное, а он не обещал никому из своих до срока. Но руку не убрал до тех пор, пока она не уснула — в ночь, в своей комнате, в самом центре его; и лежал рядом, слушая два дыхания, из которых одно было за стенкой её кожи.В комнате было трое. У третьего по-прежнему не было имени.Зато теперь у него был голос.За восемьдесят миль от Лондона сентябрь делал другую работу — тихую, в земле.Элси вышла с корзиной к служебному крыльцу, когда солнце как раз легло на длинную галерею. Волосы — она по-прежнему не привыкла — отросли с весны до подбородка: не дотягивали до узла, и на работе она прятала их под косынкой, закалывая, как пёрышки. Дорис догнала её у угла, с угольным ведром и с новостью — новости у Дорис всегда шли при ведре:— Все леди нынче так стригутся, Элси, — сказала она, — вот так, до подбородка. Как с картинки. Спасибо её светлости, — добавила она и хихикнула, по-деревенски прямо, не заметив, куда ударила.— Иди с углём, Дорис, — сказала Элси. — Он у тебя стынет.Наказание, оказалось, было модой. Мир обернулся так быстро, что женщина, ходившая за ножницами с его санкции, сделала ей причёску с журнальной картинки. Элси не знала, куда это положить, и не стала класть: у неё и так полные руки.Через низкую решётку был виден сад герцогини.Элси стояла и смотрела — корзина к бедру, солнце на плечах, — и смотрела бы, наверное, долго. Данмор распоряжался тачками, как батареями: вон туда, второй ряд, не топтать. Земля была вскопана, выровнена и выглажена — Элси подумала своим обычным утюговым умом: выглажена, как дамское бельё перед отъездом, — ни складки. Новая трава шла рыжей щетиной. Ящики с астрами и хризантемами стояли вдоль дорожки — «к её приезду», сказал Данмор кому-то, и Элси услышала. По краю двое парней сажали луковицы, на весну: мелкие, тёмные, в землю — тюльпаны, наверное, или то, что позднее.Весну сажают в сентябре. Элси это знала лучше всех: к отъезду всегда готовятся заранее.Цветы росли для той, кто вырвала сад. По корням. С его словом — с его распоряжением, конечно; Данмор не носил бы тачки иначе. И Элси не понимала, за что именно болит под косынкой: за сад — или за него. За сад, который вырвали, или за него, который — опять платит, опять строит, опять терпит то, что вырывают. Тьма не пьётся вечно, думала она, глядя на грядки. Никто не пьёт тьму вечно, и его терпение — не море, оно кончается, как кончается всякое английское терпение, — вежливым заявлением докторам.Доктора нынче умеют лечить нервы. Санаторий — это тоже крыша, только с докторами; за крышу платят, а он никогда не бросает оплаченного. Устанет от яда — устроит её туда, где тихо, и дом вздохнёт, и он вернётся — в Бленхейм, к окнам, к себе, — и, может, не сразу, может, не скоро, но однажды, осенью или зимой, будет стоять вот тут, у решётки, где она стоит сейчас…Хоть изредка. Хоть на порог. Ей хватило бы и порога.— Мама!Айви бежала от коттеджа — в передничке, с жёлудями, полными карманов; жёлуди стучали, как маленькие колокола. Она тормозила у решётки, уцепившись пальцами:— Мама, а чьи цветы?— Герцогини, милая.— А герцогиня — это белая дама?Элси присела — на корточки, как всегда, чтобы глаза в глаза; так ровнее ложатся ответы.— Она самая, детка.— А папа приедет?— Осенью папа возвращается домой, милая. Большой дом готовят.— Один?Пауза была — на один выдох. По всей её учёбе, по всем её годам глади и отглаженной правды без лжи, ответ был готов: «Спи, милая», «Не один», «Папа не ходит один, у папы есть конюх Том». Гладко. Безопасно. Правда — без единого шва.— Не знаю, милая, — сказала Элси. — Пока не знаю.Айви посмотрела на неё снизу — удивлённо, в упор, долго для трёх лет: мама всегда знала всё. Мама знала, когда будет дождь, и что в супе, и куда уходит солнце, и почему у большого дома много-много окон. Мама не сказала «не знаю» — ни разу.— А цветы чьи? — спросила Айви опять, зачем-то, снова.— Герцогини, милая, — сказала Элси и встала, и взяла корзину. — Беги с жёлудями к миссис Прайс. И не клади их в карманы мокрыми.Она шла к бельевой, и шаг её был ровный, и руки держали корзину ровно, и всё в ней было ровно, кроме того, что не глажат.Надеяться — это как гладить, думала она. Ткань не меняется. Но под рукой она тёплая.Надежда не умирает от фактов, — думала Элси, глядя, как Данмор сажает хризантемы для дьявола. — Она просто просит полить.Утюг остывал. Нужно было гладить.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+VcUYp1OqBpjcUYooosDYjL7U3bUlKBwaYJECrzzUgWnbcGlU0XGQuhD5oUc1M3NIEx2pbgIBxS4pcGjBoEN20bakwKMCncLjMUYp233o2+9DYXG4puKkIpuKBkeMUYzT8ZoxigVyPHPSlI4p9NNAELCgCpGFCigZHijFS0UAR4oxTt3tRu9qAJ9h9Kft9ql2e1O2H0pEkAT1pCv4VbhxHIrGNZADkq2cMPQ4IP5EV758BvBHw0+I+mXkNzpGoWWr6ftMyJflo5kbOHQEZXBBBBzjKnPOADsfPG0+lLsNes/tGfDS3+HviqzXSzcNo+o2/mW5nILJImBJHnvjKNnA++BzjJ8y8selFxlULmk2Yq35YHau/8AgH4Ah+IXjxdKvfPTTbe2kubx4WAcKBtQAkEZLsnHcbvrRck82CUu3FfRnx2+H/w2+Gek6e9vpmp6jqWotItsk16VjRY9u922rk8ugCjGck5458AuVE1w8kcCQKzEiNCxVc9huJP5k0DKix57Uhjx2qyqkDkUpAoAq7eaNtet638Jbuw+AGk/ELyZVupr1nukdSu20k2pA5BOMblBBAywuF7LXl2wDtigCptPpS7KtFQe1WNKntLa5DXlgt7CSNyGVozjvgjofqD9KAuZhFIVr7B8CfAj4X+KvB2leIraHW44dQgWURNehjEx+8pbYM4ORnHOK+ZvGd14Xn1OeDwrpE1rp8cjLBcXNw0k0yAnDEcKuRg7cEjpuOKAucqFwelKR7VpaPJZ218kmoacdQtujQLOYmb/AHWAOD9QRz0r3f42eE/gn8Opf7Jgs9a1rXiodrRNQCR26noZX2nDEHIQAkgZO0MpLFufOm32puzNaF80U9w0sFpHaxnpEjMwH4sSf1rrfhTa+F9W8XaV4f8AEmjTzxajdx2iXNpdNFIjyOFUkHKsuSAQApxzzjBLgcCRSbfavrr4p/BL4Z+BvBGpeKHsdZvEskXEH24IZGeRI1G7acDLjJweK+WNRaCe4L21nHaR9o0Zm/MsSSaLjbM3afSkxVkx47V9G/AH4M+EvHPw9j1/xBZalaztdSQwtBc7UuI0wPNAKnGXLqRnGUPTpQ2F7nzQFzRt9q9F+L1n4P0LxbqXh3wvo85SwlNtLeXl27tJKvD7UUKFAbcvO7O3PGcVwXlilcLForntTttSYpdvtQIi216x+zH4jt/B3ivWfEN8ubG302OK5O4jy45b21iaTgHO0OWx3xjvXleK7HwNEH8E+P2PbSLYD8dRtP8ACgD66/aS8GL4u+F98tuha90wfb7QgZZyitvjGASdyFgFGMsF9K+FSuK+6f2Z/GS+KvhbYQTOWv8ASALG5zgEhAPKcckkGPaCTjLK3pXyd8cPCI8G/EvVNJt4mjsJGF1Y+nkSZKgZJJCncmSedhNAzhtua+pv2SrVPDd5ZaRNDjUvEenS6vcB0ZWjto5FjtQM8fMTcPx1UxGvnjwDoC+JfGWmaJLcC2t7ibN1OWVfJt0BeaTLED5I1dv+A17X+zrrsfiD9o3UdVgt/slrc2M0dpbhAPIt4xGsMfHHyRxov4UBc1f27olDeCSFGcagOP8At2r5kAxX05+3Z18F5znGoH/0mr5kwfWgGxrrmtjwJ4bk8V+MdL8PRSiIXtwFlm4/cxAFpJDnsiBmP+7WWBmu58JQwaH8O/EXiiQhbu//AOJFpYOwk7wHupAD8wAh2x5H/PzQFz7W0MeF/iJ8Jli0yIR6Dqlg9nChgCtAihosBTkBkZeD6qCK/PjxBpVzo2t32kXqqt1Y3MltOFOQJI2KsAe4yDzX0r+w94qCS654MuJThgNQskx6YSUZz/1zIA9HNc3+2h4Qi0n4g2viO2hKwa3ARL83/LxCFVjjGACjRd8khjQB8/EUgWp2QdhimhfUUCsffn7Nyx/8KR8LlRnFsT/5Eevz8jXESf7tfoD+zapHwS8Lhh1tGx/39evl39mf4TSfEDXRf6vFOnhzT2AuGX5ftMoAIgDduCCxHIBA4LAgGYPhaD/hA9ItfGt99n/ty7Uv4ctJUWQx4JU38iHICowIiDD5nG7G1Pm4a+muL28mvbu4lnuZ3Mkssrl3kcnJZiTkkkkk13Hxz8Pa94c+Jmq2fiGZbi4kfzbe4SMxxy254iKL0VVVQgQEhNm0cLXDbfegCAiuo+D6A/FzwaD/ANB+x/8AShK5tlrpvhFx8WPBx9Nfsf8A0oSgR9hftXoG+A+vMR0Ntj/wJhr4UKivu79qzH/ChddGMszWwH/gRF/hXw1ZWlzfXsFlZwSXF1cSLFBDGuWkdjhVA7kkgUxs2vAHhuPXL65vdTa4t/D2kxfatXuogNyR5wsaE8ebI2EQHuckYVsfWf7KesXfiXwHrOrTqsKLrT29pbRn93aW6WtuscSf7Kr+JOWOSST8u+Pbuw0qxtvA+iTW9xaafJ52pXkDFl1C+wVZwxwGijBMceAP43/5aGvpP9iYg/CnU+Omvyn/AMl7ek9ASPlz4vD/AIuv4u/7Dt6fp+/euV2+9db8Xl/4ut4u/wCw5e/+j3rldtAmXAh704ofSpxHT9lAFTZXaeBUP/CA+P27f2daD/yeg/wrlNntXd+Abfd8M/iLMRwljYjP1vov8KAN39lXxc3hv4kR6TcS7LDXgLR88gTjJgbAGSdxKY4/1ntXqn7Yfg99R8H2fiqCL/SdJkCXLqqjNu5AGTjc22QoFXPHmOfU18rxST208dxbSvBPE4eORDhkYHIII5BzX3j4P1ez+JfwntZ9QCSw6rZNBfpGNuHIMcoXuvzBip64wfego+PtAT/hGfhfquvMJI9Q8QudIsTuKbbVNsl1IOMMG/cxdRw8g7EV1H7IJ/4vLboejWM4P0wD/SuW+LN1ZjxDB4c0qUS6X4dtl0y3lVdondCzTzY3EfPM0jZB+6V9K6j9kr5fjNZn1s7gf+OUAdx+3Vh5/BgxjC3/APO2r5oCDuK+mv24xun8Hn0W/wD/AG2r5rxQTIjCqOgr134iaBoFvZaB4Sm8caTpc+hWPl6hZzW1xKyX8reZcHfDCytglI/vHAiA7VzXwa0+GXxiut31v5+neH7eTV7pN4XzPJXdHHkgg7pPLXGDkE1yuo3l1qOoXOo30pmu7qZ555W6ySOSzMfckk/jQB6D8M4/D/gvx7o/iaP4kaGwsbgPIi2F9mSI/LIozb4yULAHsTntX03+0T4fTxt8H9SNk6XE1rGup2LIxYP5aktjH3t0TOAO5K18MsK+1v2VvFja78KLeynkV7zRXNlICw3NGPmibA6DYQg/65mgdz4lKA1GUx2ruvjL4TXwb8RtW0SGIpZrN51n94jyH+ZAC3LbQdhPcqa4xlHpQI+7f2b+Pgr4Y/2bZ/8A0a9fNHwX+Lt14Z8fQzXoS28L3iraPZRgmOyh3Fo2jGcnYzMWPLPudm3O26vpP9nN8fBrw5x0t5P/AEc1fCcC/uU/3R/KgZ9y/tDfDqD4jeCCdOCPrVgrXGmSI64lyBuiyeNrgDByAG2nOM5+FpImRirZDA4IIwQa+s/2SviOup6UvgXV7nN7YoW0+SR+ZoB/yz56lOw/udBhCa5P9rX4ZPpeot490WBzp95JjU1ROIZycCUkdpDwSR9/nJLgAEfOpSuj+FKY+KnhDH/QdsT/AOTCVhbD6iuj+Fa7fil4SOQf+J5ZH/yYSgD64/aokz8CNZGPvvbj6f6RHXytpcU/gbwhF4gPmQeItdgdNK+6GtLI5SS655DSfNGh4wvmMOdhH1t8dV0WT4Y6m3iGSRdMiaGW4SPO+cLKrCFSOhdgqbv4d27oDXxH4l1W613XLvV7zy1muXzsiXbHEoAVI0X+FFUKqr2VQKBmSVr7A/YpwPhVqmWA/wCJ9N1/697evkTbX1v+xltX4XajuIGddm6/9e9vQF7nzT8XFz8VvF2B/wAxu8/9HvXLbPauw+Kyq3xR8VsnIOtXZ/8AIz1zOw+lAWNARj1o2D0qwIzR5TUCK8UcXnoJ2kSIsA7IoZgPYEgE+2RXrHgfxP8AC3QvA+veHNQi8WagdcVBcTpZQQhBGSYto89uVclsk4JAyMDny8Rk+1bfjLwpfeFpNLS+vdPuf7T06HUrc2zyECGXOzdvRSGO08c0AYurwaXHeFNJu726tgP9ZdWiwPn02rJIP/Hq9E+EfxVm8DeDvEWilLh5LxDLprxBcQXJQoXbPbAQ9/uYx8xNcx408H6j4Vk0pL67sLn+1NOi1KA2ruwEMhYLu3ouG+U8DNWdY8CXOjXejW+q+IdBtBrGnw6hbyO1yUSGXO0uVhJB45wDigDjyinhRtHYdhXp3wR8VeCPAPiFfEWpP4gvrz7O0SwQ6fCEjLYywcz5bgEfdHX8uA1PT5tP1K6sJyhltpnhcocqWUkHHtxVYR7mC5C57npQB7d8Z/iZ8O/iTpFnBJa+J9OvbF2a3uBZQSKFcAOhXzxwdqHOeNvfpXikUWlm+Ky3d4llniVbVWlxj/nmZAP/AB+uq0r4f3mp32t2dl4h0CWTRbOe9uzuuQoihIDlSYOTyOK5FIfMkRDIkYJwXYEqPfgE4+goA9e8HeL/AIRaD4A1nwtLZ+Mr6TWo1W8vjbQRsSmfL2IJyFCk7sEkkk5JGAPJtZi0uG82aTd3t1bbc+Zd2qW75/3VkkGPfdXV2Pw6vrzVPEOmWniHQZbjQLW5u70brkDy4GCybT5PzHJ49axvB/hbU/FV9c22nmCKOytZL28uJ32x21umN8jYBYgZHCgnngGgDnyK9h+BHxD8GfDltSubqTxLfzX6JG0MNjAkaBSxzkz5YndxwMc9c8cHN4Ru4/Ax8YpqemT6aNSOm7Y2m80zeX5nRo1G3bznP4Vz233oA9n+NXxB+G3xIW0vkh8U6ZqtpGY1uPsFvIssR5COPPB4bJBB43NwcjHkOnpo8l0w1G9v7e2B+WS3s0mcjnqrSoAen8RrdTwPrEvw8l8c201ncaXb3gs7mONn8+3cgEM6lAoXLIMhjy4HriPwT4L1Txd/ar2FxZ2kGlWL3t1cXZkWNUTkrlEY7iAxAxyFb0oA9y8EfHr4d+FfCdj4ftNK8TPFZQrEkhtoMsckliPO7kk14F4oi8Ji+ml8MXOr/ZnkZkt760jjMKc4XesrbyOBnC59K2vhB4ej1rxkiXFppOqWtnbzXdxZX13NbR3EaIchZI43YEZDcjnGO9UdYs7Cbwbptzay6KtzYyG1vWt5pzcXbStLJHKY3jVAqqmz5STnBP3gAAYei6pqGi6ta6tpV09rfWkqywSpglWHseCPUHgjgg19J2H7SnhjUfDjWPjDwxqLzzRGG6hs0jmglBGG/wBZIpAOT8pzgdzXh0vgO7t/Dvh7xBfa9odlp+vNMts8zzlozE+x/MCRNgA9wTVbUPBeq6V4uvvDOuXFlo9zYI0lzNdyMYUUJvU5jV2O4FduFJJYDAJoHcd4uX4fTXE9z4VuPE1sjtmGyv7GFgnH3fOWckjPTKE46knmnfDi+8KaN4i0zXddudaeSwuEuktrKziYO6NuQeY0owMgE/Ke44zmp1+H94NO8OahceI/DtraeIpJorGaeW5VQ0UgjbzD5HyDcRyeMckgVQ8J+EL7xHputaha3+nWsWj2wubhbtpVZkOR8gRGB5HcjqKBHsPxW+NPgjxn4EvvDiWniGzknEeyZ7OBlBWRXwQJh124/GvnhlroPEfhe/0TSdH1iS4s7zTdYjkeyurZ22OY22yIQ6q6srEA5UA9iRT9f8J3uj+E9B8Sz3+nT2euCY2yQNIZE8pgj7wyKBgnHBOe3HNAGDaJatcKLuWaGDne8UQkYfRSyg847ivfPg98XPh38PfCraHFD4p1AyXT3U0zWUCB2YIuAvnnACoo6nJyehwPIvDvhK+1vw5r+vQX2n29pocUUlyLhpA7+YxVAgVGBJIxyR1HbJE3gjwRqXi7TtbvNK1DS1k0a0e9ns55JFuJIVHzNGoQq2On3hyR60DuaHxR1PwR4j8RX3iHQZtbtJr1/Nls7mwiCCUj5mEgnJ+ZsnG04ya4nZWnJpGzQYtVOpWG6W4aFLLc/wBpwoUmQrt2hPmABLZJyADg4q7aBGhspduau/ZvanfZwO1A2jP2Zr0v4yHTBH4F+22d3NJ/whem4MNysYAxJgYMbc++a4PyAvOK0tf1rV9eNkdWukn+wWqWdqFt44/LhTO1PkUZAyeuetK4jqfj+qfaPA/lhlT/AIQ+x2hmyQN0uB0H+fSrPxUl0KKLwb/bGn3V1IfANqluyXAWNJGinWJim3Jw5U/eHTp2PG+I9c1jxDLaS6vdLObO1S0twsEcQjhTO1AEUDAyetWb3xZ4gv7iwmvZ7G6bT7dLW1E2mWrrHEn3E2mPBAyeoNMDlGjKgArt9qksLK5v7+3sLGBp7q5lWGCJesjsQFUdskkCtDVrq71PU7rUtQm8+8u5nnuJdoXfI7FmbAwBkk8AAVpeHdXtdH0XWFGm2V3qN4iW9vJcwLKLdCH8x1DAjdjaoyONxPagaR13wuubbUfEfxR1Gyh8q1u/C+sXEKd1RnVlH5EV5XZWVzfX1vY2UJmuriRYoYgeXdiAqj3JOK6bQfF2uaHcTyWLWAS6ga1u4m0+HbcwMRvifChgrYAO0qfQinR+LtT0u68RQeGJBpOlazNJutRGkhSEmQRoGZSVKpKy7lIPNAzpPhVdLqPiL4majEpVbvwpq0yg9cO0bfyJrJ+BI1GTxfc6XbRQvpupafNba08xKpBYkAyylhwhUAYY8bsDvXP6DrmsaCl+NJu1tvt9o9ndE28UheF/vJl1JAPGcY6D0puk67q+l6XqOmWF55FvqcSxXmyJA8qA5278b1U9wCAw4ORQSdlqS6af2c7gaUt2LIeOXEJuSvmsv2IbWYKMAkYyBnnua8yaEHpxW8Nc1n/hFV8L/bEGjrd/bBbi2iBM20rvLhd5ODjr04rK2UAeifA/U7FNS/4RHWnP9jeJ2uNPuO+yR0i8iUDB+dZAACfu7ye1aHgTSJvDOqeL/C1/CI9RtvDGptf/ACjmRlXYAwY70CBXUkAgyyDHc+a3F7dz2NpZO0AhtCxi8u2jjfJOTudQGb/gROO2K09K8XeItL1zUtatb6I32qCVb6SazhmEwlbdICroVAY5yAB1x04oA6L9nOKI+OrwTKXjOj3gZQcEjy+eea43UF0q90y3GhaTfQSWqySXzyyi4JQsipIzKihFywXGMZI5y+KseF/EWs+GL6W+0S6jtrqaFoJJGtopcxt1XDqwGcDoKa+vatJo02kGW0js53V5lhsIInl2/dDSIgdgDztJIzzigZ2vjKOxHwM+Fh1JLmSESasTHA4R5B9qGVDkEKcd9rfSuO+I3iW78b+Mb7xJfW0VrJclVSCIkrFGihVXJ5JwBk9yScDOKi1HX9b1Dw9p3h+8vY5NM0xpGsoBaxL5PmHc+HVQ5yeTk9qyylAjufHsSj4G/C8Y6f2v/wClYqT4OxxN4S+IRmV2jGh/MqttJG/PXB9PSuU1LXdZ1LQ9M0S9u45NP0oOLKFbaJPK3kF/mVQxyQCck5PNP0DxFregWmoWmk3cUEGowiG6R7WKXzE5+XLqSByehGePSgDpfGUFvrHwW8Na5pby2em6PeyaOdNlAkIuJF8951lwC28AEq3CnheM1Y8R3OnQfBb4Y/2tpcl7aF9YEvlSmOZFF0uTGfu7uf4lYcDpXIatrmsapYWmn3l4DZWaFbe1hhSGGPPVtiAKXPd8bj3Jq9B428Sw2ekWi3dk0OjFzpySaXasLcuQWYZjyWJAbccndznPNAHfX/haLwVoXxj8LxXDXcVpFpbRyOAG2vIsoDdiQHAJ4zjOBnFeZ/C/UL/QPG2n+IbGRoRpj/aLmXy96rB91ww4HzBtg5GWdQCCQasWvi3xNb2uswLq7TDW9o1JrqCO5e42525eVWYYyehHPPpWdBqF7BpNxpUUkAtLlleYG1jLsV6fvCu9R14BAPcUAdX8adDt7TV9O17RGDeF9atBPo6qRttlH+tt9o4VkkZiQM8vkksWrgNtdEPE2ut4Sj8JtfI+jR3BuI7d7aJikn95XK71PJHBHU+prKEZPegDp1tPalazz2ro1sG/u08WJ/u1ncqxyxs6a9oVGcZrqjp4P8FQSWODjbRcdjmfs/qKjNsAeldDJYc5AqJ7M+lCYjAa3HpUTW9b0lof7tRm1PpTuBvaB4b0CeDwxNfvp0bmK41DUYJGuhPdWsUku5RsBRSEt5SCChORnsTzkPhO7muYYjc2Fvcz2ct8LdpyWihS3a4BfrsDRgFdx53Lz94iYm+EscovrvzIoWt0YzNlYmBVoxzwhDMNvTDH1pk0mouoRr+8IWJoUBmYhI2XayDnhSuAQOCBimBFceEtTt/tpnMCR2bSpNIGLKJIkRpEyB1UyRx+7yKBkbmWRPBOrS3AtrY2810IPOkiRyTEPMjiw5xhW3yqpXOVOcgDBMs19rM0FxBLrGpPFdM73CNdOVmZwAzMCfmJCrknOdoz0FNF5q6XbXy6rqH2tjzcG5fzDiQSj5s54kAf/eAPXmhsmxWbwzOmoW1ib608y+Mn2BhvZboLM8KldqkgO8bhdwHTJwCDUdx4XvV0OTW4JrW7sorqW2keBzuUxiHc5VgD5eZ413Y+8cHGVzbN3qryQytqV75kEnmwubhiY33l9ynPB3MzZHOWJ71CWvRZ/Yvtc/2XJPkiQ7MnaSdvTPyr+Q9KXMOxTt9AvriFZYp9MCOMgSalbxtj3VnBH4ioLnS5be8itp57NfMI/epcpLGgJxlmjLAY798c1Ze1HoadFC8Tb42ZHHRlOCPxp3AtXHgy9toHkkv7AuptV8tGdiWubcTwKCF2kupZQQcBkOSFwxpatoR0u6tIp9QtGhuld0uUDmMKs8kLP93cV3RMRgElSvGSVFiSa/neaSe8uZWnmWeUvKx3yKDtdsnlhubDHkbj6mnxnzr83OppNf7gxcPMdzEg4JY5ON3J9eRkZzTEPm8F3sGo3NhNf6elxZyOl5GXfdbqjTeZIy7dxVUgMh2gnbJHxkkCtF4Y1CSO3djDD58L3CrKWDLEkBndyMdBFtfjOQ64ycgWZrnU7jVp9WkvZxfXDSNLMjlGYyAh/u4wCGII6YJHSpRqGuBFjTV9SVEGEVbpwFHl+UMDPH7v5P8Ad+XpxTAp6P4Xk1aGwey1C1LahepY20ciurNKzBcH5SBgMjEgnh1xk5AiXw1dGzmvJbm0ght1j88zSbGjeRZGjjKnBLssTMAueMd+Ktxyagkscq3t0Hina5iYTNmOYlSZV54c7V+Yc/KvoKfJfazJb/Z31XUDCIlhCG5fb5aqyqmM/dAdwB0G4+tIZzqwHjHNOEA7ritIweWuSO4FVrxcFvVVL4+mP8f1phuV/s/sKRrY/wB2tEIA6x45DEH2HOP6VZFsT3BpNjMcW+B2FL5YHatV7bjoKj+z/wCzTA9R+x4oFp7V1R0znAFMfSJSMhc/QVhcqxyzW46Faia0B5/pXQTafIjcxmoWtSP4TRcLHPy2fHH8qgeyJH3a6U2ue1AtR/douFjlHsD6VE1j7V17WYP8P6VEdP8AT+VFwOQex56U37B7V1j6eAeRTPsXt+lO4jlDp/tTfsPP3a677APT9KT+zx2Si42jk/7P4+7TG07HYV2P2D/ZFRS2AAyRTTFucedP/wBkU02P+yK6l7MZ6U37GvpTbCxzAscfwiop7YKh+XByAD2rqpLPAyFzWTqaJEY3lJVGO11A+5/t+2P6immIxGjdo2YDlMMy/wCzjB/WmQt8ykDO4Aj8gT/P9asXLul1LEVYStbsGyQAWBXofff+S9ucNslYSSuFZfJhbAxwxJPbv/q8fj71Yiw1uEOSBzWfePsVVBIZnA6dRuGcVrXpjtooS5IjMbeY+OhHBP5/yrmtVlItkVlUukyqDjnDFRn+XNKwXNS4gEts5U4YcKfftWVOqyvvV8JcwOd+PunaCP8AH/gNdSsLJYiZgx5JAAzg54/L+VcvrCRWhmjK/umCTh1xgIZQTz6/vGH+6V7k0wbsLpGLiQTbuEQ5B/vAhT0+lakKneAy43nIPbBz/hWRbhrW5kRAVeYQzOhX7jEy7unPYH88cVuwlZtSiQKgCxsqc8Hpn8iCKBDzbBxxTPsprVs0jkiQqBtZc/nUrWwBqXoVY+g49PTGHjA+gqaKzt1XBAq4ZNykMKiCDNZbFGde6PDIMqBWPdaEBnpXYxRAjGadJbR7ckZoaGefPozdgDQmkPuA2iuylto92QCM01bdQeFosByP9ksOqg0h0vI4AFdgbQHsKPsS91FIRw1xphDYwKrtp5HYV3c2npywUVXk05P7lDGcULHB+6KRrP8A2a7B9NQ/w1A2mgnhaLgcm9sf7tRtZhh0rq30sdhUL6eF/hphscpLYc/dFQtY4/hrrmsAf4aa2n/7I/Ki5Jx8towX5AN2ehGQfasPWtOkuLORoY08xcr5THB3d0ORxngZPPINdzqGmTPGXUbVU5BB+YH6VyOqq0kaag6GGYOkL200oQyOCpDKTj5h1HOCMhsDlbQzlZ1t71tPuZS213ltZd6jAcjktzgEOu3GerAdciqWlYl0XTb2QAS3qqZQW+YshjUD1yfbj5iOprU8YvbaXpMmswx79Ku8TKM8wTRSbiu3r96JflUcbZScVH4ds3NwlrDACVju7aBXI3RiBoYnfI6AssjAjqTjHNWiSbWbVXmVc+ZECFaLja4bKuDzggdc+4rjpdPmkhs42/efaJUtGKg5R0lbzV57kq5Gf7tex6po9s+mNPayDKRYT5iysh6jn19fb6g+aC2kuL+2SN5VWXUlu/KTgxI1tcR9u+bfrkHnHXJIB0Vojz2MLyLxNGEjUdOmTj6gj8hXE+OrSSM2rHy5GlSSI4B27TsYkjjH3GHGOCD349a0OyCajexSOsj205jK4GEVlEi46Y4bHv8AQVwfxCsre9sNbVbh4WtbI3UTB2wigiXp0B3JMPptz1pkmdBYyyeK5oI0QybbWdWY/KzfvBn8Njk49qs6bs8i1mt9zLLEFiYjDMWwR+Stk/nV7Sg+na9f6l5ElxLZ2qafDHu5aVf3iIR/fPnoue209ATVrwlpM7GNbqCNjp58lZVPytcNtLuFwBn5lAwDyGJxxQBp6baYgCCJUC8YHQf41wvjzWJNP8QPa9CsaE/MepGfWvYbey2wqpT5h1+bcSfUmvBfH7/avF+oSeZN8spj4iyML8o5z6ChalH2p5b+lOVSByK1RGnpTZIVPSsCmzN3N24pyzdn6VNLAd2BSLanuKBjUKNxjNWI4kIGFFEUBXoo/KrsEfAzgUIVyqYPRRSeQe4Fa0UOR2qXyEx0FVYNzDaEEYKiont1Pat57VTyAKryW2M4FJoVzDeBR2phgX0rRuEA7VAy+lJjKTQoqliOBWTrrNa27TpGGiUFnPpjn+WT+FbF0YyhikbaH4znGKyN801vHbphnDNGxIBDBdynP5GgG7FHTrhLi5uIcFTHIyknkEgngfgP51pfZv8AZrj9LvZBfTy3Q8tYJYgyAYYSui5yOmd8gA54z+Xa2ZZlKtyVxn0piMi/ksQfKlZt/YJk9/8AJ/CsKa4sVzczgXZY4Rk+X7p4OCSO/UnBz6V02qtHDcQowUeadpUjJORwPxwaxpbC3RSsEjWlu6FnWJV2t67gQR1znGDyOaYHl/xOtI7XQ/F2kzwMIbvS7jU7V+AYpoVwwUdVRvMiOOBueXqCKv8Aw702Sey1i98uRNty2mWaR/dRFcneB/D+8mYEdhEvpgWvi5BfaZoVxcOqPbLazwyiBf3Qt5VEU4KclFUMkvykj9z7iqf7PV7I/gHQVcyNFaxTbkKgGa6lmc5znd8qF2PUESg9UOLtcSR20xtJh9mijZIANkkce3ABcrgnoDlc49sV5chtrf4p6Pdz+esuoaZcK1sHBLSR3a+Xgd2Ikljz15bgc16vezxza89jt81bmFtshwwSQEAoCBwQNz45PDHoK82u3S3+Ifgm5JmZhc65bxZBYAmf92Aep4I4OR9OxYD0NLWOxtZ/PnSO+f8AfTuHzukPJVSw+6vyqBjIAFcF46jk1Xw1JZwqn26fTrto2AOJFELrxx1IOCDj72cg4rrNYgujGfI1CKSJRmZryAS/eIGAy7dq55JOTgjp35rXLkeGvElidQ8uayM90DKnBieWHcVKgZ2FhI27+HvgDNNIDnvBGpyeLNV8Q+ILq0lhhtdSiaGGXGPPeGK3YkjugQkYJH731Ard8CQ3d3pH9oLHIz3jG5YkkInns0y7fcJIg/SuT8KXI07wZ4+slCzR2t1qEdvPuA3tFahCPY7I+vfcfTNer+A4jD4Q0mzgjKxQ2kY8wpt81yoLP+PXPqTQwJJoRZaRcTSu/wC6hZ2YMSxwCSc+tfMOqtC185uL5xLgFstyeBzya+lfiHqsOkeG5zM4BuFeBQR1YxvgZ7c4r5xvbKxuLqSS4mCtnAwNwwB6g04ibPumbVYDF+6bcd+3Hr7j8jUthfRzwLIW4ZQw+hGa+c7LxxqUJhWG5ST5jkEHnk4z+Z/Otey+Imox7d/lfugse1WPQf44rPkZVz35JY5M7DnGM1KK8SsPHuoRo8iCNNz7styOB0rWtviNqDsztHGU3HChcED0FLlaC562nUVYjjzwK8sh8dTP8zgoOTxVz/hYvkhVRVYdXNC0A9QDJGpLtj0qZVzzXkd18RHnmJSKLjkAE4Yben8qvWvj6XyEd2Vo2UIStMD01niHV8VTubmKOPcxrzZ/GE4lTDqOcdfpWPf+IL663Q/avlU5LE4zn3pMD1S5KOgdTwaoXEmzbxnJxXm9l4qvrNjI1x5ke0LtPYDjii4+IczhttqjrHsYtkjnPNCi2B2ur3cMRjinLBJOo2khgR3rm4dQlnuZjB5TPa6g8CMEKlg0AlII7ZMh/EfSudk8fzLEI7iCMhcOzKTwcg9fxP5Vyd/4+ZPEmoeREVRBa3bnzFwTudJOcd0jVfpkelFgOvsxbnWmslha5lj1id2ixncPLWXJz0CtOnODwMDO4A9noMiwL5Ny7CUhVGUOXPOT+ef0rw6DxdJa/ErUZLYnz5kgkAHWMugWQn2P2eAc/wBa6CTx2812J55I4WXGdp4DbjyPXgD8zVcoGz8Q9fXz7hRH5dxDIqpu4VyHHBPuM4x6nqARUOm6k9xolpbM7brm2QPgYaNujnnn7zgZ5+77VwnjnXrjULeXyoYg6BGWQfe3o2c5/D9a47w5rtzDpVufM3RCIquOAq5OGH+e9VyE8x7P4p1CG58I2cdw8V8LmzlsLuHGH3SR+V+e4gdPfpzXlXwi1dLjw14b02NysFlDerPIIukrTeZsyT12EHd/tcZIOM7TvExltYYTukeNp2kk3kbxlgOmOQO/v9c8N4Mv3sIJFV2D280xXkcBkRTwe/y4/wAKpRFc+gtY8XQWHib5wrTaexNo0UUex2Xd97g43AyRlsjAcniuQ1XW7fUviH4VlsA00N/c3l9DMo4NxPahAoUjgbgh4/vGvPFvrwPJO84kmMbiRc88kg/T/DFZOn6jeWmr6G1nMsC2lw3kOwyU3DHTvjAx75p8oXPrfxJr2l6Iv2LcgkIVZdzdSc9eQN35Y/IV41qniW01LxlJFqEfnWUDqXhcblZfInDgc8KSxxwMAgHBWuZ1TxPe3JiFxGtwqRscYLHqcnnknnJJPJ5rmdQ1PUZFluYoPMb+zQpJydseHUnjngSD/wDVRyiub3hjUjp/wq115o0dLqOZIQcf6yS2JLkY6/PjP0wK9++G2vLqGiotxcwySwAiQxk7UIznJPp0/D8vlq6maLwhdLJCzGZY1jhBOxPkRd2OpOB7j611cetvFpDWemW04inlMkzCcsHbjjpjsTxVco+Y9X+Lus2+oeFpEj3nFwkiHacbQHHp7GvFLi4nM7tF90nNX9Q1+5vopIzFGd0ADHJOAM89f9rH4etZiajawKI5bYO46kE4pWJudss001x5cYVWTBXA+vHv2HrWlp9lLMu2Pb5YQOCerZ7g/hWTZ3P2u6JmvpbeGS4S4eJhkwsqEYGcHByePxqre+ItUj1kppcUVzaq6qhE+JpMYJKrnpxjketRz3OqOHlJ2TOt08XKNEuxpAdwZAhyvpn9K2IkuI7qGB08vzgShJ4wBmuB0vxJPa61Lfj/AEi8eJlu0hud7Q5f7wGSOoHA6Z606O/1a81Fbe0t7m5JmdrOZ5GcxeYm1t3OOvQHjrS5gqYf2cuWTPSrdJnztfOCR/P/AArVbT7lkKROuG6Z4zgGvOrbXNcutJuLGeAWsoSV5gxVg0eWU4bORg8ZHp25qvpl/rEIgWfXbHyYZF2+ZdMQFZD36deh9s1LYlTVtWd7/Y+p/JGnzdckHFXrlJdKsIbi9ngjg3hGdpQoUk4wSe+e1cTC2uXl6ktnq94sjy7LW6tZ45IcyAFhtJwQMjr6cUup6zqllGIHkjlG6Xz7O9nRHZg2fNXIydzDgqCoJP0pNmkMLKo7Q1fax6N/ZtxK4Vtsb7DIucnI7n/PtUWoW0NoiLNfRL57bV8xgD0J6fgfyrhLy/029uoml8Q30RSBssdUTEZLFjg87scHHI4FUPE+qx6MLC2sb23u5ItrNHfHz2UbgS25TzgFRjI43HscS6kerOiOXVpu0Yu/ozu7lLF7NZBfo4ZmUbcjlc5/l171HFa6MLCKe61ZbdpAizYQkIxBJyc+2K4HVdd0WK3v5dMluZbi42NbQyFSbZ1BA8snkbc5Gc4wfTFdJ4R0DxFeXGnmW+F7Bcwl7i1+zK0QcKCjFiPlb/ZBzjngdXGpF6RZFfAV8P8AxYteqE8Uat4es7mOzivESJ4CXmcFU3gjaPc9fyPpXG6lLocl5qV3JdMnm6SXVCxYHymc7Sfcug/4DW9qXgW0i1PTbu8nu4LtpJftHn7yryxgvuBYD5SARnjqMH1wPDmnWeuQTXdnqovIoo5zdpct5UvzDkIoyMY7gnoBx1rRaHIqbnsTvd6ZZ+Ibq8nvUW1a1tI1JZhuLSSFV5HHykknoB+FatzaxahMtraRyI00+yC43Ao8a4Jbrlhzxgd/rjMufDml3Fyb6W9j1Kykk8mC0BKklGG7qDghfMwAMZBAzkZo+PrOHw5an+yl1MwxTq/lqMBlfjZydxJPXAHAz0xQ5pFxoe00hqwt9sWt3FrqGrxxoIMxTwqH8zaxBxn6D1znP1h8O6fDBpsdi7WNrJskkWWW52u67uAAc+nt1rX0PSdM1nxFPM9zJfW0lpJHIl1OCbMqVB+XPJ/iOR/D7iud8S+IZ9Lt7h7W4hkjXbFYGKyicAqR5jSMRnr0+o6daftEXDBSnLlXQ0NSm0/Q9Ktg8cTLLZMZxHIGkSSQLk46FcowxuyC3GRnHndvPcafcX93FDNHBezMsbMnBiLZx+YX8M816z4Us7rxFoFte6npNzNLZIyXYEhC3ClWYqVbGwYYHuMnA54C6R4aE6wT6hax2cc6+dZWgJaNT5irxnuAXGOxwTjs1K5hKnyvl6nnGoajdX0s1xc28NtcMHZsLtBUkAds5AGeSetYksN1a3FnMIgJoZVUxyD5TksQTntgj8q9e0vQDPeW2n3lo/2b7ItxLPPdKfmyy7MKp7dBzwMdq3fEvgfw1YaVJrKLEGgiEi2MbeYsi5wGIcc43E4G3jpzRzE2j1PFNVS+UGynjNvP5TGIlsiRSfc/Qd6ijt72I3Ju9yxNYtAnzbd5IGMAk56Dp6dgK9t8H+FZrHS7V7zw+/iRbry3SdbdIkghKjATdwyj1GM9qyviVpN1Y6Pp2k2SadK6h7gmTyo5EG7cVXvgAgZB5yOKamWqPPKyZ5Fc6ffRQNYIqkthZcHnBP5DJx69PTrv6Xc21rbN58EcqqDEkjPsKuQ3Qd+wwc+3ORW3pcFpeaxJdXSkwfaY12oD+6YIcFnyM52+mDt6Yxn0G/8ACeifZWnt5NEsrMSRtdR3BV/LAydoJHVjkfN3J69znI5LaHm1kkN1FFcRGztkZXaVWjSRhluANwwT14Pp0HFQTC2Vy0Ytpd5JbdYxSFSGII4XA6ZwOOfet6eG1l1e7RNf07y7oMPsduuMxlcHY5ADMDk8Z4A6dk0jwZocVq0STXcjpK4k8yQIVbcTtx7AqPrms1W5vhOqWFUHapdFLwLo2jQyPLrE9xfanHcN5jSENGVKhI9rZycll9fuDoDXSnRdNR3v7fw5NPd5h8m5ZNotmGOV52lQjKenbHevRrLRLBdJW5u9FXTI7a6S4kEaR78IwYAknJHG3IBI5xj5Sat1430/ToYbefw/I0l6hk3KGaVjuCFf9oj5evPPHQVfKuhzyqzk7tnHR+GdL0i4tkeKxk1CW4L3shti4KLh84B5P7xCPU8cYyO/0bwxpOoRpqVgmo2UT7YY1VFO4As2855Hbr7Vq6J4f0IXdxqV3o13M10yTObmFkEWxFVVbGOPlGcnrmmeMvFWneHra6vG0+0hlEJNtECSpbk4RB8o69TjI/KplKMFdl0qdXETVOCcmyNvA2gf6TpgsrJ/PDMJnBO0HO85ORu3MTjgZPbnFLVvAPgq0D3N3p8NrplrbkPIJApCBcH5OME+pyea8zvfiBrt9axrZ6hc2xOfMbzzuYYzjO75cgHgYzj8K4HXNXmtlWziKBc5bCjp6dPx/CuCeYRTairn2+B4LqSpqrianLtojobi+sdK1BpPBD6hpFjJtwDcHzGIz8xIPB56ZOPfisS5vHFw8rSs8rfMsrksxJ7Enr6fTNVrG4LOpLZBAAqrqF0jHah5dxx/dFeXOpKo7s/RqGAwuBpL2cbfm/UjFw0Ea9S0e7qenJP9arzalc3t6TNIN3Y7QSB/kVW1CXFy8S8Dgj8hUFqyrdMSeMH+VOMdLnBVrL2iitk7HSaXIJLqOSU8xSjac4AGD3zWjb+MNd0vW7e70G6livJDs2Jz5qE4VCvR+/UHnBHY1zunyhmDFs4YE/Tr/WoNNumttTF2T8yI20/3Tt/xog7O5pi3CpS5Grpnu2g3N14gsPEOvWt/OiRW4jm0iNsRqdgbdtUNjdtJV+O4OcEVdstLk0bXNK0/SNDi0M3No2qQTRRH98YVRmjbO0EMZcg8kbRjqQviPgnUbrSruXUIpGK+WYpUDYWRGHKsO69O3GM8YBr03wJrkAsJNa1LVra5SBntLOCSQiaNM8KMn5j8seCAcBQCcZr1qOJU/dkfl+cZBVwz9rQjeD6LodTr07t4ru9G0+1u59QuE3QSGJUjjeF4WLBjgYEjHpu5I9TWPf2sYeaPVbq50/dqYSGSSUOGdUGUdmk+6ckHIwSxzWTpFlr+naeusy317aGwgfT9Ngvo8Rq3lt8m7IUYOCflJOw56V5L408Tav4l1GC2nv7i8DlZbWOaRfkkK4KI2TkZ9cZPYGuqT5TxcPhVN80nZLfue4eB7DQdW0XU7jS2uLOW4aRw3mIyWzu7KjlVYlciMHAAGQRkgcbfizXdFn0e1vo7jVBewQJdi3ghUAsNhMbsfQM6nBOOevf5T0ie9trmW0adrWK7QCVip2yIGBxwDldyj64r6r+H/gzSLPTbzQfEWuGW9uo1Mi2+5UVGjVTlmB5JDZJxn0ohK48VQUEpxle5naR4pjaXU7hPDfmFpvtDWSXDTy3S+QqruKgDhlyTjuDg8mtXWL/wvaWWla4UsrCFJkt/skrMzfvyC6FDggkKTzgApg8V02ieEfA3h3V3+z2980kW3fcyHaoyRzn5WfAPXJxkdjXzv8crHU9a1SDXoI9Ogt5w4thDNu2RIzEeYefnJLHqc5xngAuUuUzwtKFWT55WS/E9ot9M0HVrmGFPs1xpdzZzW9xDbRuhtrlHHBAICghjjOD8oPIPHm/j7xPpnhjxFPD4dmvJpYMwy/aWV4E55XYchjkkZ4wV/i5rmPgjqniDRtXnu5Li5t9NmjlkkkKlILuVfugSMMZBJxgHuMGuf8ZGXULy7vCyiaSTzHDEL5hYklgP5/UVx1q8laK0ufS5RktGcp15rmilovMTUvHGvSxy2o1W8ispM/6NHMUiGTk4RcKBnnAFN0jxTq0cUoXUJXEZBhEuJAmPQNkDtxXEX7zRXBhkQiQds/yNWfDyS3l7GgBUE5YlgBgAkjJwOgPWpdOfLzXOunjqEq6o+zXpY918IazoGvyS6Z4i8u21DUYQGmmc7JpGZ9r7QNqk+bzk87FORk1P8ZrbW00WxkmsgzgxpdOECu0mFVORj5cl8ZHV8ZwRXi51S6Gri6aIRukikKR0VcYHPtXtl3rMGrWOg6vdXkU8kX7+7jEhbEIkMsIwBgMmAuB/dJPStqMnKPK9zx8zhRwuIVehHTs+h4St3rEmtBY/tD3krbRGqkuCeMbfX8K9Z8D+Dtbk0MSLrVzpjPKxeB5NrA8Dlc5U8YweeM9xXo2s+HPh3feIY/ENxpsssrxRtb3ETvtZ45VXc3IzlCuG5zgnnitDVtDub3WL3UP7Y1uSO7l82NYLPzY412qNqsD0yCe3X8TrGiupx1s1m1Za+ptw/wBiKjwf2fvtnbazzTyMCwY5OxAeOOuRntViXwfYvq7zabc6Y0kifKFkkd4QADkYYkEgj68dK4K1vrbwjqMb3tzdpPcW8jxWcJ+e4dQMLjaRtwe/fGM9tU+N725v7qK2sDCuyOJJFdsIuC7Op65OcHrwo966Dx9z1Dw/bWC+H1tNVe7vmTChZomhAORwQCST9T3r51+ImtWvifxleajCPJt438m2jJ4MS8BgevJ5+h9q6Dxn8TJbCH+y7aaa5meLEru5URe2BwW7nt0BzyB5W94k0TbPukEvzyBxx/nmvHzCtzPkifp/BOUSoc2KrR1a09Au5Gtb0FSu0HABOAM98/55rmNSu/PvppAdwLYB9q09WleNZBvEqupCncTjPbPeuYMqiuKjTvc+izfGKFqaNV7x1tFiDcqcZ9qpiZtw5qlJNwBUfnAc10KieJVzOTtd7GldzbpUdTzjB+tQGbDNt79apzXPA5qOOfkk1pGhoclTMLzepqQXjwsGGDjsaa+oboim0ZJ5bvWa0wPSgMCKfsUiP7Tm1y3Oi0+9XYyMWAIyQD/rG6DP5k1011ZwWng9JnY+erbo1EnDZIBJGOe/0/nyOjWiyqsshJ3NhEwefr/LA9/xv+MbpvtkUCy7zHGA3GNpPbH0x0+nauWULy5UfQUMTy4Z1KnXRHQeCfG1zot1bJqvm6npcEvnfZZJThJMk7485CvknnHILDvmuk8RPpsdxaanaeG7HUbRg12+yydvIjDqWHIwAAWBGAASTxk15VpRU5aQrkfd3HHOa9n/AGd/En9l3Oq6Ncra3MOpoCttcIX3OAQcAcYKZyScnatelh5te6z43OsHCdJ4ino1vbqYnhnwxqVxEf7O8P29897AUgHkM32YqwUsoU8gqR833sJnjBx1nhnQvHFzfajFo9pdO10rrfSyEwxksDlcykcbiAVHOFxjrXs/hjW9SvLddMgjtrS2iGwvGm0RxjogGQAMDAAqXU9WsbGQwxXt5M5+VY3bbGCSMHoD6HkYrvSsfFOT6nI32l67psSwa/4l061RUU4LyFsKTyPkyeDjOea4LxFqegaXbxzaVnWGs2kMjmEOkqeUyFVUbmVcMDkkY+YjGK7bx1ftqNxMYbSZlgRYyCSyjgk5ZevLE/ia8futCbSLifUrO3IWRNiwJNlMYOd3OQDle2MZ4ptXC7WzNTxZdS6vo8EEQgtbKMTEKNzliX+dg7FvlyVGM5+XtjFeZ+KLdz5TqZ2XGxnlXAznqOPf3+tanhWK00+6K3t3LKXOQi7T5aAEDPJHzYAwOmBWlqun/wBqSQzWEQV1Qm3tUUpHjcfmA6ZBJ54z74NcGJw0pS54n2GRZzQhQ+rVnZ9H0PMLozCB45IBIFySCM4xx+HWqs14ziFFiSKONSqogwADn8+td1e+Frm10OK+E9s7+dNFLbnO5RHvOSemCUIx3yvXOAzQPA5k8Qy22qxMkUMccnkqcmRX3YywyF+6c56UQjJ6NEYuvRUnOE0/zONthJcSNIOSo3H6V7d4H8Orongu31LVtOsnm1CdbmATRuxjhCk/Nt7Mhc4IIweoOKp+A/DunaE811LaNqZEuyK52L5cWARnBzyeCecjjpzW/wCJJ9Qu5IPsNy7nezKIWGW+Rhggg+v15rphScHc8bGZgqseSKMfUdf0mTS7ea+uZ76Wy06KKZEdzFIwLpuKrg43KM5JBBHvXb+H9Xu5NP8ANi0iK5hkkeSF4VWIbGYsvyHdjg9M9McV5VonhTUJL2Y3+n3Okxuvkywyt84V2PzYYAnsN3OSD6V7xofhrXk02KOz8Hl4lA/e3V6A8uQCHwxzyCPxzwOlbWPJR554v8E23gfRLbxzpenXNjJp15DLfAOzfard3CyI24sSct949ACeuMew69eTeEvCep3t1pelRWsMYc74RI8hOFUHGOpKjkgjOeK5D4xeO9J8Q/ADW59IhaW1vIIRC4bKZM8fBHGD1HrkY7YC/GfVby/+H95axeRErukkqucFhvB/PdtPvzWdWTjTbR3ZfRjVxdOEtm0eC3BnuZDctLvkk++7SEl+e/PXn+VRh/KdUxsZxnqCD+XFQSySwsApQE9QeRVWW8mJw4ZiDzgV87uftzrQpL3dC1q6wC1IAbzieCDgY+nc9OmO/Xty10SrZIrbkl8yIxytvB6diKz5bcT3Dm5lIUhj5iruJIBxxx1OAT755rpoWjufO5vJzfNAx5ZSxqvJdAAqfzqO73qSCMEHBz2qnkk5r1IU01c+CxeMqRbSNOxtrq/ciFSwH3mPCr0/Hqe3qKjuUmtJjFNuUqSOnBx1pkd0y2gQgcAgEcHB4x9MZH4/Sq9xKZG3Nye/v71pynmrETXUsLchvvcVb04PcXCxDuQM+lY4rpfCWlG8uYpbkyQ2YYebKF5C55xn/OazrRUY3PTy6pVxFdRtc1lvf7OkjuDEJIxlYwTwcD/6/wDk1kvdtNM8spLu7FmJPUk1Z8T6jHePBDBH5cMAwi4wMYHP1OKyIziuSMFa59HisZL2ns07pG3ZqCv3gcZ3EV1vw8vJrLxppN0Jiuy/iUtu2gKXG4ZzzxuBA65I5B54S1lVTljivSfg74Zu9X1G015mt206wvQTBIGLs6AMMDGCNxXqemeKcabbshV8ZTpUG57WPqO6fUpoo0t7Vn6NmI7mbkDBx9APeqGp2etS2ohk09kcKQnmRkAjOSM9uvv196gbxVcx2UzQAJIRyFwjFuxyPy6VDYeM9QV/s/myug6s8eOPu9/fP616lj4Bu5CuqWum6e9vEXn+0tuViSIlYqBkY6ngdcAe+eMnU9Os7mLfdW0VvNIufNtyADnuy8jP5V20tpYagwuo7iAXcozcOIUBwB3PVuP8Ks6doPhe3f8A0o3F/cD7q7cK30VSR+Z59qdxNHh0Hw1lm1y8u3nt5IJoUSF9pQxushcnA3A54B559uldDaeAoyzzXGptGqINkFqFVGCkZQhhjnBx6Fj6jHv6eH9NaKO5ttHiULn91Kqxgc9179O9V7fzd4to/Ks5EVXlhtAmY1YnB46g7Wx2OD6VFxpHgXi34d2VzDJbS3tt4eaTm1Y/vNxA3ZY8/wAWeeD2BGOeM+H9ks3ia10zT4bp9U1G0aOTajbA0c8i5+7kIQQxbOFAck8Yr6T8R+IpPC7olzc/ZsxvILmVYzlgS20AfMWKjOFU8KST0B5DTfiTpviXU20RfF7PqDozCylsGt2OAfmGcbsDkd8AnAHNGw5F7X/htoOk6UthbahqZYyb55RcNiZ8Yb93nYq/7oDcAbq09I0zwXoyQT2WjfaLuIg/apfmORjkL90HcODgketXdD0e5uQv2rVIZLVOp480tjlcHGOvUn0q3qOnaYtpvVXjeNsBd6ykgepHA+mKdxFJL6e41+PUYI0fLrt8+NXcEDB2sRn8se9XL1Nce6d0hvXDHO4RMAc85FZ0mvJY3Ud1DY20MyqRG4QAr09P881ct9f1HUVa4VpvvbTsXIz+XvSA+WvhhYzX/wCzjdabKqrFq/i600+CWQdGdrdmIPsFb6c817r8aPDWm6X8HtVu5N897bGDMgXCktMgIx3AD9f8MUvjXQtF0iD4Z+C9GnXT7K28RpewwM38FrBPM5b1JYLknklj610Hj2407xh8PtU0OS9Ef2l1jDiM4RkdXXPOeqgVlUXNBo7suqRpYunOeyaPkWwtDKXlSB/LKkqM449cD6H8qpX67nZWt5DjodpyBWxLcz21xcWck2yS2LxvlCFRu6bTgk5BHTIx0rE1DVHlYssjEsPmzxk+oAxj6V4PJJM/apV6Tpb7mTOrKxzu+uDUCTiM4YHbuzuq05uJQxyQCOprPnikRSA27+ldFNdD5rFtxfNFE13DBNCsrxLuzjIH3h2/r+lZ66RDP5zrIybUJAAzz2pglnVHiwSG7e9TWt28cEkXP7wAEg+lda9pBaM8WpPDYmd6sChd6TexyKiR+cT0EWSeuOnX/IpYtD1aa0lu0spBbxY3SP8AIOSQMZxnkHpV3+0/KYsGByNoAqC91W5ulRHkJRBhFzwvOeB9TW0KtS2x41bA4NO8Zv0L+lWenafKkt0n2yRR0cYQfQHr+P5Ut9rEhtTbK2cgAhRjoMD61htJKRy/FOj5qHC7vJ3OujjeSn7KhHlX4koBcln6mnIKEBNaum6Re6lcx22mWdxfTyAkRW0Dyv0J6AZ6A/kaTHTg0uZlBa+hv2YbVrjQNXupCkGmQTKfNcYw4UmT8Auw15P4c8Ea/qvi208Ptot9CXnX7U0imIRRg4kYkjAAB64PJAAJIB+k73R9B8L/AAt1/wANeHY2g26bdSM8hJeWQwkb2OMFuF5GAMcYrWlDW5xZliIez5E73OB1DQNUvfhnc/Eu5u7u31swjVbaFZT5Nvaglkh2rw6tHjcSM57gZz6svhfU5s/Y1jOCRlm2g/n0rzzxz4p0nQP2e9H0d2E19rXhu3htUHYNCis7jsMHIPUkdOuPZvh7q+n+I9DsNX0rUBJp9yhaF9pBUZKkMCeCCGH4dxXUeAkULXwVq8Vwkc9zAI2/1skauwRe/YAn2z1rqrO/s9Mi+zaZpzRonyme4Ay5zgkkDoeOhIrRuLdvs7wQ3XoHDjk8ZxgcA9PXrXI299Yw/NukllV8iJx+69MHnnHB/HpigDTvtc1i+jjgtLdY7lTwVAdduQSP0xmuH+IHiiz8OX0fi/VNFkfxLBaxadbrBkz3TyO5+zrtBXjCsD1IJGCcCupXUoYJpbmSC1VWIbDKMA5GOnp29M1434LvZPFvxE1TxpqZM2lWV1LbaLDExKRluHl27cfOAB9487x/dqWNOx0mn+B/EOv6jZeM/E/imaw8QvEG+y20atb2yMhCwbHzk85YnqcjtuPUeLtCsfFXhtdH8QkS3ihXivLZRDLBOuNs0TE5Rg2D174OQSDMl8Jo1dAjOfuBcg59DSeLLh9G8IXWsXFqYFhVAWYAkFyFDDPBwWHGCD3xSbsM4rwl4su7qOfw94m1C1g8SadN5F3C8qxfaOBtnjXIyrKVJwBgk8AYzqLrZR3UKTg4+f8ApXx74u1i91fxJc6rdE+fM253XA3k8k5A9z9Ole+/Crx3B4g8M6XpesWIudQlnjtVvndsKEBZgSp3GQxr8u/IJ3HJwUq07knrOnhtTPySRW6JguSSfwH5Hjp9K6V/E2j2QS0+ztJ5Shcyxbjx7nt6VStrvR1kt4LGygs4UKlwE3SYXHAJJP4nk960LnX7MMqwRWgQLjMkfJPrQB8fweLdee6sb+fW766uLAu9s9zO0xjLptfBYnAYHkV2vhD4tHS7kS+INLS+hkdWlkhk2PggZO0/K2ef7vf6V4q14RGiqelMe6dzzxwP5Yrx4OcXdM/S8RTwFWPLKmvXqfQ3i/wXpPxSv4vEHw91fS1LQqt1YXLPFOjkksxTBGctg7flLZOTya8Sms1WZ1hkWWJSQJlBCuM8EAgHnrggGrPw+8Tap4Y8RW+s6TOkN1bkkeZyjrj5kZe4I+h9MHBHa/ES00PxXePrvgSBozNK323RtwNwkzEkvEucujcnCjK4JwBwpOPO7palYOf1ZKFR3h0fbyf6HAS7AjAKDj0NZF3I5JVFAz6V1L2FxZzC1v1jS6jXJtwwLKeo3eh9Qe36YGqBfP8ALXbhOPl5FZQdpHo41KpS50zPt4AWyXAYdBjr+Na0WgGXSvPVkMkpXYgz0xz26/4jGc1HpGmS6hKyoDtRk3ndjgsBge5zXbXttDHdw2hE6LCpOOCSwHH+yMDAx+A9TpKcjjwWApzTnUjoecatpMcCJtk3scj2wOh/GsxbQ9cYA6mur1m7N/fSXjwrFCoCxxjn147Z784qnIR5McW1D5n+J/rmtYVZWPNxOX4ec3KGiMHylHHUU9YlC7v0q+1rh2R1KuO2KalndSW89xHbyvDbgNM6oSsYJCgse2SQPqa05mzhnQjS1ehXCgYr0n4Lt4s0LxxaJaadcw212Yxema3KqbYnlwzYxj7wIPJUDnpT/BngC1l0u71LxBbX6zWzxtFbxyqiT7gNqlgCeSQDgjGRivSfidqGsad4Ta80S80y1iVBi4upxG4IJOxEKFWJVcckHrgZwa3hSe7PLxeYQS5Iq56WmoQNdx2klzGk0xbyFkLKJAB82DjHQ9DWtbafaarY3FpeXkDC4jkgcW5ywJUqQWHQjJBxnuOD0+Srzxh4j8ReBpDqFvqV21nN58GowzJGI5VztO1VXJAJGBzjnir3gP4i3rRaNYatqTwWttPLdXV0J8SXMu4su5uCnzPz6jg8Ma6LHg7HP/EltU1fTfB13FaSiybRLXT7WbqkjQrtkHXgh9+c44GenNfSn7L1ikHwml0mLVQb6K5mRgUJjSRlUgZG0uo77W9QD3rxjw3qtjaeDZ9ItdPa/nlvJ7OyRrhiBE7mRWAOQeGLjgZwfcn0T4G6lPofh67TU3t4E066khMFtbAKgUK+cKNzEh92OpzwDTA6HQvFOt6Fe6t4X8Y6nBDqWkRLLHcBmYX1u5CxuHcgsUYNE+4HLEZbOd3Oz/GCyim0WQy20NvJcST6nDsZ5fIWMumMhU3OQVGTkHGO+PPfFeraXNrw13QY5LRJJ5YbRp7pmgZQrjYVPMILFJVWQYGSRwuK5PS9I1HU7yGa5MsOjXN1JbLO0oJgEeGaRgfu87WP3eQRwOKlge6/HjxpbW+g3NpY291HNfQ+e32Zm+SDesKkg4MYdtmfl7uow2Wro/BPhk6boWm6Q0ol8u1QXbs21WlYZcrx0LZ57DaOgAHmF7ZWut654as/MmlbXruLWL4RkBraztowLWKRQABlZEDf9NAxHUV9Laa+mSTLHgPPbqqSkOcq5UNz9QwOPehFblPwP4dkttRjvE/fL1bnIQ7eOv0/nVz4h6YdQsNRjkmu5ftdpJBJarOFjK7Tt2huBJy2GyBlhuztQrtaVr+nT6ej6eFmt5oleOSKQMGVhlXUjIIIxg//AFq5/W7trmXy7WN3ZFy3HOB3o3A/PXxRZ3Flrt1aPG5KP8gKMD5eMqTkZAxg89jX1F8C/Cy+GPBUD3lyJptRjiunjEW3y9yBthzk5BYg9uOg5z6BqlvZpqZupbG2hvwpjEzQjeFJB2luuMgHr1FY87/apDBbQu8p+6qAsT69PQZNUkSGoXSQz5gYqDUUequ65FxEvJGG61tad4NnnRr3VLhIreNvnhQhnbBGRkHaBjuCa14F8P2MQgj02xVck/vW+YnOCehz09adxM+ATN0xSrN/tVmmVg2G61JG5JAAyTXI6SR7sca5dTqNJMe37RIThD8oxkE+9LFeT2kwmtJ3inyHDIcbCDkfiOtU7WZLK0Ib5p2IIAPA+v6VT85iTuJ561h7PW59BPFx9jGD3tqfQGk614a8W6hZkaTHJqH2YS3k8i7GQgBdpZcFj6H+EAdDwMnxL8JgEW40TW0k8yXHlXihAi4JJ3r16Djb39q4/wCFuqXEtzJo1lL5N7d/NDK4BRNikntnkA5HOcdjzXp1lqb6tBHZBfLljKx3C90kHBXPfnPP5e3XGnGXxI+Ynja+HqONKT5e25S8EeB59DjuJdR1G2d5ItitaMSMFgcliAQeMYx/KtLRvCenaT4otYPtMrWd1DJLG0mHZHRlLIWPIDBlIx/zzbJPFVdX1200nWYdDZvmMDPt7nGNo5GOQWOc8Ac9a5LxD4hurDRGlku/M1m11CCeM7x9/wAsl1C9Anlhs4z98d6aoQWyM62a4qrvM0fEHhSy8S+KNa1K31RbHTYp1t4WEXm+dKsaiQ9VAAbCgg4ODwMc8Np3hO91bXtY02yu4XGlyKm+QFfMUlsEKu7H3c/j1rqdIv8AUr6Kz0+xSxhs7SNRI8sUjShmO7fhSF8x8k9TjLc/MQYfh5FdXPijxd9muJJHiukA2xj94Q8w5wMDjPbrin7KHYmGZYmKspHWWXw30GPSYLy/v7nVLtAilIsRJGOThhksehAbIHPToRjeMbfT7jwhY3VrarZaXcXMck3kKq5jIJyB35AwSMDOc7c1P4x1VYdEhZ9NuJt8cQdoVIUmRSSyvyANuQT05rlDqUM7aV4ZhCTaYtzE6ys2FeNpjGULDsBKFPOP3eQeeXGCWxhWxVavLmqSudt4J1y68RtdW800UEMARlEaKr5G3GRk54+XPI/d54yBUninwhBb+bqV6b3W5HkJtoLtvNigOCcbem3qecjp6ZrzXwRcR3erzRQTwQvO8RMjYAVCfmG0jDH7oxxknrXeXPi8W3ht31SKG3xfTwwLbXLFb7y0j+Rx1ji5UsyBSdwCldzsKbsc9jnfHOv3/hSX+yYpLKeYx5MMCqFiH92QdAMbuBj3OMZ8y1GWxK+ZFPLJNKQZEW3CohPOBk54zjtWt4g8T+JL9yrXAsYyyu8Vkq20Tuqqu/YgUZ+XJJySSfes/wDt64ux5eup/aqk5M0pxcryucTcseFxhtygE4APNPcC3oWsXdprds4jiMoAEfmklSWUru56Hke4OeBXf674wOmeF3e2ImurtRHI4RfmkMYUlh7KvTnpj1rzLWtM+zCK7SZJbOZA1qzOAzqQfyIPBBPBBGT1qFdQeCFGSTE5Y5cDlQeuPqP50CubEEdpa6C19eRwyi5ZIyjqRNGApyUceufpkDINW9Out9kmg22pXUsklxHZQu8QEccDmQuQME5Bds8jIkPpXLXN1G1z5+GGVK4I6NjHB9s8UQzOt9FOcwN5ZO9ODnkbvrmgD6D+H10v/Czr27SQ3kFlFDpEVyrAgoxeYksOMhlVTjHU8gDB0NR8Z3vg74h+NLtr6OOM6fD9ihclg1w0BER2Dk/MpBJwVGO3A8I8O+JLjR9RsgzOtnb3qXFxEo3bjuUk4P8AENuAMjlRmt+z1ix1zxvc634g8N6hrEF4QyW1rcMD5SqUGVClnYKB0ZOQegPCSKbsdTo9z418S+BrGzGj68/h/TUjjih0tOLkqSpd3B8xlVuNkakDOeqYP1X4CsJ9C0GK0mj0e3j8sCCDTYGjSAdwWdv3hPB3bU5JyMmvHvg14vtdQ0hrextdM0u3gfy4dNRZFlRyT95yMSHj+HnBGa9i0xjNEq3OwnuEJ259OefX8xQC1K/irTlmt447aNp7lnDu5yWIxjA7YH496j0nwzbae8MyXE7vJgFQBjtn/gPbBPY10trFGu4xwb1OOcDAI9fx/wA+ta6vRa3YXYpZl/d8dPr7/wCeKXMMpa1Yi00qQ3Fw0TsNyybcgMfRRg+n+eB4x4jngOqOuoSX7yKMIbeMbSuTjOM85zn/AAxXsmo6jZzIVv5WAwdsKqck56Z/Cubl1S3V90SRQI/zBJIlcgdBz9AB+FNOwHwMRuPqxrS0e2ZZjPPtWONCxBPJ7D9SKY06q7NF8hbg4qJpGbvWUpXR6FGnClLmbu0T3Nx5spKqFHTimI7etPtbK5uMmGKRwM5IGBx/M+1bmm6FCdPlub5bhJVIMaRkNvH+e+e/Sko3NHWtdyJvAV4+ieMNMvLu0mVWYrGSCud6sgPOOMkjPTg16zf+I9P0rVtJ1OefZBJIWuIgCWkURsARjnO5k9yAB6CvEb3U7m8gX7Y7bdo8tgfmJ9OPUgfTP53b7WZ7rUNN1G7U5j2KsWMDYjDgDvxj9K2itDzatRylc6r4m+IGbXpr6a2EV3e23lJay/M1vGMYbPILHaR22+/DHnNFt3v/ABCYFnMRuwVkmdDIXcoWI5BBJGQT/tk4wcCfxteWmsalFfWt27kQeVkq2QVB3OD027T9c469aXRJRoNvaXV1ctI4u0nWAH7hIIfknurc/Tqaexne56jp+lTaUg+zxSzs3+seVy7tx98k/T9cdOKrfAq4nh8e+LXeLexuwJN3VR5s5PcY/wA8HFJ4a8Zwan9pWGOaOVGIaV3wFbAwAMcng54GOMk5rkPDt7Jbar4vlimLNLeKGfuxMkmCPTrn8KBbHa/F3VILjQTo8MqSHT5J44TGxy+2VGiU4IJxFLhuOSvHQ58esNQl0kTSII9t1bfuYWZm8tvNikBHpkoDzjjnutXfFV632xrdkieAoXZc5OflDH6kIgHHH0rlowYnEnG3gK+SAD/kZ/CgZ1emifRNX0e/gZUMjI6hlCbgI42JyOdpMjjI6hTXTeH9Tku/jb4IS3gtjpst3aW8MM0cc8bxSTbHJVl2kks+DjIIGMbVNeYvPJcSrJdTuyRosfJ52ggbR6cE8exrofCV+5Nhc2d4trr2jzi70tpI1ZJSjCQRDj74cF1DZViSvUgNIHtHk21vrPxOu9Q8VX/gG0l8eSW9r4ks4ZJWeSOW4ZrPZEyyBcMkpP3QY0zzsrmdd+Httrnxd8b2/iTUdD8J3MLalfLpCTTyeUFtmuIpVaKB42hwyscFXIDAIDgVw134914y6vZ+IdPstXt9S1R9WurG/SWONL5gytMoidGVvmYFc7DxlTtXGfcaj4p8WeI9S8QXWoXMl9cxySahd7/LVYmXy2B24Cx7SIwgwCCqAcgVaQmyPW7ZLTwxZMt4b5YdSureC5jL/ZpI0WJgYw6qw+Z2JyAfmGQK52Z3mnMjkbmPYdK0tevbO6eC2s0kis7WFYotzfM5yWZ29yzHGB90KOcZOaVw27P0xTAspLHBI2ULNtYDJ9RgH8P1qG2bGQzn58IwH93g8/kPyokAYrkZB/jpiDBOOWPC9ePf8qkZp6Jpj6hOIYJo1l3YJfhVHr7/AEr27wPFaaRpEcEUa5UYc8nJHfnp1P8A9avHdDt7Rni/0cSYX940jDaSeeB+nbvXeadPHE6pGdqgAAew6VSRLZ6I17ZS7/LjXa/LcdT0z+QH5V1/h7xvf2siCaRZ4lB4KgHGOmcZ/wA/n44l86yb0br1FadjqQlQNuwadgufSukeMNMvt3ls0RYbsFcc45wR9DU02o2U8puEDOIxks56nPQA/wCH5V4Bp+qSQsCjg+o9a67TPEMRCB4Xe4cn7rH8B/n/APXDiUpHpk1ra3K+b9hBaRWVmd8bRng8jj8at2WhacluN6LKxOSXj3H6da4XQ9Z8mOSWaYgyPgIzEn1JIPbHH1rpLPXfOgErNEhY5wxYGlYo/P1UzzVqzsZ7uYRW6bj3J4C+5NfSmnfscfEaORvtmr+EZIiP4by5yD/34rQ0/wDZK+JNpMxTWfCXl42qBd3Gf/RFTY6XXjBWirngscMulaaYbbE2SWJY4wxA5H5Vn3Otun2eRLOaOLqxJz6g/wAwea+k5/2UPiRKuDrXhT/wKuP/AIxWfN+yF8SWtzCNb8I/7Obu44/8gVaOSTcndnzXq17b3KxSQLtnHzO2e4HA5/nz0rJuriScuwJVS4baCcAnr15r6Vb9jH4oFgyeIPCC45/4+7gc+n/Hv+tNP7F3xPL5fX/BwU9cXVyT/wCiKbYHz9pt3HBp0007eY7IYkUc4X0+hP8AnsWzajLfSyXLJgnCBfMIAB6j36N+dfRafsZ/EuMrt13whgLjH2q55Pc/6ilt/wBjX4mQRkJr/hDceo+1XGD7f6igTdjxnwbexRaVcRyRMT5pKyZwDkAeo7jPWqFpfGy1zUxHtJnkDg44HXj64Y//AF+le/zfsh/FPyfLh13wemep+2XOf0gqm37G/wAUTN5p17wcX45+2XOSR/270AfPt+rXV/MSMqqjknA6ZP8APFUrp1eJhEu8YC5bAIySeBmvphP2PfiaLYxnXvCO5iHf/Srghj2/5Ydsmqz/ALG/xTlUs3iDwfuPGftdz0HA/wCWHtTGfMLE42k4XvT4ZWj27CMfxmvpNv2Lvihlf+J94NwOo+2XPP8A5L0kX7F/xRSXd/b3gw47G7uf/kepFc8e8P69rNsVk823uoViWJI7+1iuxGi9AglVggH+zioNU1C9niCzXEjW4dpBAuFhiY9SsYwq546AdK95t/2P/ipFGU/tvwa3Xn7bc9/+3eif9j/4oSRsg1zwcB2H2u5/H/lhVXA+X7+HZKWUfI3INOeF2ljj8zcMcd9or6ai/Y5+J+4GbXfB5Cj5Qt3c/j/ywqd/2PviZsIXW/CCnGATd3HH/kCkI+XLmLZIqFyU9+1FjCZ7gfLu2jLc44r6Vl/Yw+Jpx5eveD+hB3Xlz/8AGKt2v7G3xHik3nW/CB4xgXVx0/78UDPBLIeSq7PlYDGa0o7hyBmvd/8AhkX4jD/mO+FP/Am4/wDjNWbX9k34iRfM2t+Fi3bFzP8A/GapMVjxa1zLCBk5NadlEIyBmvZof2XPH6Lg6x4Y/C5n/wDjNTj9mLx+ORq/hnPY/aZ//jNVdEpHksMyq/XNbWmarBbk7twLdTn+Vegj9mX4hA5/tjwyf+3mf/4zTx+zR8QR/wAxbwz/AOBM/wD8ZpOxRzNr4t2D/j2hIGMHbyfrUs/je5RgAtuPlGehz+ddEP2a/iH/ANBjwyP+3qf/AOM0n/DNXxD/AOgx4a/8Cp//AIzUDuf/2Q==</binary></FictionBook>
