Стальной рыцарь. Укротитель Алексей Свадковский, Анатолий Матвиенко Приключения воспитанников Новосибирской академии продолжаются на суше и на море! Пока Иван Соболев истребляет инопланетных монстров в Китае, другие защищают российский Север. Там тоже горячо - даже во льдах и на снегу. ==================== Глава 1 Глава 1 Глава 1 Ставки сделаны. Вне игры остаётся лишь курсант Жора Карасёв, спустивший всё до гроша. Нервно дёргается, трёт побледневшее лицо и вдруг решается: — Ставлю ядро! В прокуренной каптёрке второго этажа казармы повисает тишина. — Жора, ты уверен? Остановись! — первой её нарушает Жанна, курсант из числа таких же кандальников. — Ядро — твой последний шанс! — А я и не собираюсь его проигрывать, — зло огрызается Карасёв. — Не может невезение продолжаться долго. Шанс, говоришь? Так у меня шанс сейчас — тридцать два против одного! Хоть раз придёт карта. И вообще, какая разница… С ядром или без ядра — один хрен погибать. Он прав и не прав одновременно. Да, мы — кандальники четвёртого уровня одарённости, некоторые — даже пятого, низшего. После шестимесячных ускоренных курсов получим погоны подпоручика и отправимся в действующие части на тех же лёгких мехах, что и прибыли в училище. Если повезёт и долго не будет прорывов, то протянем год, от силы полтора, причём без разницы — насколько ты Одарённый. А вот с появлением тварей пережить первый бой удаётся не всем, второй — тем более, третий… Удар третьего, скорее всего, уже примет на себя новое пополнение, мы его не увидим. Сгущаю краски? Наверно. Лучше не питать иллюзий. Поэтому последний месяц в Новосибирске используем на полную катушку — бегаем в самоходы, тащим в койку Жанну и её подружек с женского этажа, проносим водку в казарму, иногда дерёмся по пьяному делу. Словом, нарушаем устав самым изобретательным образом, зная, что больше трёх суток на губе наказания не будет. В штрафники отправлять кого-то из нас генералу Куропаткину, начальнику Новосибирской академии, не выгодно, у него горит план пополнения строевых частей, да и мало он вообще занимается курсантами. Чаще отсутствует. А педагоги, начальники курсов… Те вообще смотрят на нас как на живых (временно) покойников, а о покойнике по русскому обычаю — или хорошо, или никак. Значит — никак. Помогают усвоить минимум навыков, чтоб мы ушли в мир иной, прихватив за собой как можно больше чешуйчатой нечисти. Исключение составляют только особо одарённые вроде Соболева, с них пылинки сдувают. Ваня хорошо проставился с победы на дуэли — по бутылке водки на каждые три рыла, но сам не присоединился. Не из заносчивости, что у него второй или даже, говорят, первый уровень, и нечего якшаться с нами, низшими Одарёнными, нет. Просто — женат на соседке со своего этажа, и его отношения с супругой, если смотреть со стороны, запросто отобьют у любого желание жениться. Хотя… Жизнь пилота меха настолько коротка, что даже вступление в брак означает всего лишь постельную интрижку на несколько месяцев, потом, не исключено, вскоре оденут деревянный макинтош. Если останется на что одевать, душ из слюны ядоплюя может растворить человека в ноль, саламандра сожжёт, и только пепел разлетится по ветру. К тому же супруги не обременены детьми, девушки-пилотессы не беременеют во время службы, не мучаются периодическими недомоганиями. Словом — идеальные партнёрши для утех, знаю, проверял. Но только не тогда, когда получают статус жены и начинают предъявлять права, как в случае с Викторией, отныне — тоже Соболевой. Та подала конкретный пример другим девицам. Жанна конкретно клеила Жору Карасёва и тоже тянула расписаться. Я уверен — в надежде получить похоронные за мужа. Тот, пессимист до мозга костей, точно не задержится на этом свете. И всё же обалдела от его безрассудства. Ещё бы. Он прибыл с довольно потёртым лёгким мехом, лет 12 от роду, ядро наполовину выработано. Четвёртый уровень позволяет ему шататься на этой машине довольно долго без отдыха, часов где-то шесть-восемь, но одарённость не даёт никаких других преимуществ, у Жоры лекарский дар. Довольно полезный, если выгнать его из меха и пустить в тылу ординарной инфантерии — лечить легкораненых солдат, на которых никто не вздумает тратить живу. В боевом мехе — так себе идея, но надо же кем-то затыкать дыры в боевых дивизионах. Теперь о ядре. Жору, как и многих наших других, семья продала в армию помимо его воли, он отрабатывает за сынка из графского рода. Господа графья купили мех, отжалев, наверно, тысяч восемь-десять. А вот на ядро парню не скинулись. Как извернулось весьма небогатое семейство Карасёва, сумев скопить на ядро тысячи две-три, дешевле стоят только почти непригодные, понятия не имею. Возможно, взяли кредит под будущие похоронные любимого сыночка и братика. В надежде, что с ядром протянет больше, или просто совесть мучает. А он, проигравшись в пух и прах, поставил ядро на карту. Нет, не прав ни разу. Потеря ядра снизит его шансы. И сократит без того короткий остаток бренного существования. По отношению к родным проявляет самую чёрную неблагодарность. Нас шестеро в каптёрке, свидетелей его отчаяния. Жанна, она довольно ничего, Нина — рыжеволосая пышка, Игнат, Сергей, Федосий и я. Внешний вид пацанов значения не имеет, как и то, что я выше всех ростом. Куда важнее, какие приходят карты. — Ставлю ядро! Против всего на столе. Тем самым лишает нас выбора. Мы сдвигаем золотые кругляши, серебряные монеты и ассигнации на центр стола. Жалкий противовес — каких-то две сотни рублей. Конечно, каждый мог сказать «пас», отдав половину. — Минуту! — Игнат поднял указательный палец вверх. — Жора, ты и так всем должен. Я не хочу, чтоб оставался должен и ядро. Неси банку, ставь на стол. — Не веришь моему слову? — взвивается Карасёв, мелкий шкет-забияка, отчего его любые воинственные выпады всегда смотрятся забавно. — Что ты! — Игнат весь из себя сама любезность. — Очень даже верю. Но вид ставки на сукне больше впечатляет. Неси-неси. Ведь, если передумаешь и пасанёшь, придётся ядро продавать и отдавать нам в банк половину. Ополоумевший курсант только ругнулся, не смущаясь компании двух девиц (они — не барышни, а боевые товарищи, без пяти минут подпоручицы… подпоручки), и опрометью кинулся к себе. Несёт нетронутую опечатанную банку. Странно. Вчера ещё получил, но так и не открыл? Его проблема. Начинаем. Очередь сдавать у Нины. Она не понтует в этом круге, не рискует деньгами, но и не выиграет. Раздала. Как только вся колода из тридцати карт легла перед понтующими, по пять у каждого, мы поднимаем их и впиваемся глазами. Один я, наверно, смотрю не на карты, а в лица соперников. Профессионально хранить понт-фейс никто не умеет. Стараются, но что получится у жалких дилетантов по сравнению с тренирующимся с детства? Я и проигрываю-то, лишь бы остались желающие сесть со мной за стол. Игнат. Брови ровные, лицо расслаблено. Но предательски дрогнул правый мизинец. Не конкурент. Сергей мимо воли начал ёрзать. На что-то надеется. Жора изо всех сил прячет ухмылку. Что-то к нему пришло. Уже заранее предвкушает, что уйдёт с высоко задранной головой — и ядро вернув, и сгребая весь банк со стола, кроме трёх червонцев Нины. Федосий, Жанна? У них так-сяк. Пора и свои смотреть. Уп-с… Прикатило. Играем. По правилам понта выбор такой: раз или пас. Третьего не дано. Нина смотрит на Федьку, ему начинать. — Раз! — решается он. Жанна объявляет «пас» и забирает половину своих ассигнаций из кучки, чуть сокращая выигрыш победителя. — Раз! — объявляю я, влив в голос притворную толику сомненья. Игнат отвалился, Сергей остался. Итого трое в деле. Жора, естественно, тоже присоединяется. Жёстких правил в каком порядке вскрываться не существует, могут и все вместе перевернуть карты. — Шеренга! — радостно провозглашает Карасёв, больше не сдерживаясь. Ну… Сильно. Девятка, десятка, кавалер, королева, все — черви. Пятая карта не сыграла, ну и ладно, я бы тоже на его месте бросил «раз» и не волновался. Сергей и Федосий разочарованно бросают свои на стол. Тоже неплохо, но шеренгу не бьют. Мой черёд. — Три единорога. Снова тишина, потом сдавленный вой Жоры: — Ди-и-имка… Ну а что ты хочешь от меня теперь? Подарить тебе ядро обратно? Ты же снова его поставишь на карту, идиот недоделанный, суицидник хренов! Заранее предвижу упрёки. В том числе уколы собственной совести. Отвечу ей: мне ядро нужнее. Пусть тоже кандальный, как сидящие за столом картёжники, но я хочу воевать. Бить тварей. Для меня долг — это не только когда занял денег. Долг перед Государём и Отечеством тоже кое-что значит, Карасёву не понять. Я сгребаю выигрыш, придвигаю банку к себе. Ядро в ней тёмно-малиновое, искрящееся лёгкими прожилками, беспрестанно перемещающимися. Выглядит отменно. Но его подбирали под лекаря! А я — кинетик… — Матерь Божья, заступница… — несётся с противоположного конца стола. Вообще-то, азартные игры — грех. И вспоминать Святую Деву в тоске от карточного проигрыша ну никак неуместно. Но мне плевать, я немедленно срываю крышку и впиваюсь в трофей. Кучки золота, серебра и банкнот сейчас интересуют меньше всего. Как это описать? Яркая вспышка перед закрытыми глазами. Куда ярче, чем от фотографического магния. Внутренним зрением вижу тонкие нити, связавшие меня с ядром. Ощущения… смесь острой, обжигающей боли и невероятного, неземного наслаждения. Мазохист на моём месте кричал бы «жизнь удалась», но я не мазохист, и когда более нет мочи терпеть, перерубаю контакт — словно срываю себе пласт кожи с руки. Открываю глаза. Перед ними — муть, через которую проступают лица сокурсников, кроме Жоры. Тот упёрся лбом в стол и рыдает. А на что ты надеялся, садясь против чемпиона курса? Чтоб я отдал шестьдесят рублей, половину всего выигрыша за вечер, сказав «пас»? Извини, понт — такая же жестокая игра, как и вся жизнь. Сделал ставку — отвечай. — Дима… Ты — в порядке? — Игнат встряхивает меня за предплечье. — Вроде… А что? — Судя по банке, ты едва ли не половину ядра в себя заправил! Сипишь, хрипишь. Ого! Ядро — третьего уровня. Пардон за мой французский, вполне себе ядрёное. Его три-четыре дня стоило бы усваивать мне, жалкому четвёрочнику, не торопясь. Лучше — неделю. Так, с налёту, вообще запросто сжечь нервную систему. — У меня остался мех, — вдруг снова прорезается Карасёв. — Ставлю мех против всего! — Ставка не принимается, — качает головой Сергей. — Во-первых, ядро ты уже не вернёшь, Димыч к нему приложился, остатки вряд ли кому сгодятся. Во-вторых, без меха ты не воин, а дезертир. И все, кто помог тебе мех сбыть, с тобой пойдут под трибунал. Не говоря о том, что его изношенный, латанный-перелатанный шагоход с кровожадным именем Хомяк мало кому интересен. Поскольку ни у кого из присутствующих денег не осталось, я получился единственным противником. Конечно, деньги за карасёвский мех, пусть хотя бы тысяч пять-семь, мне ни разу не помешают, но Серёга прав: у меня появятся отличные шансы загреметь под трибунал и нынешние невесомые кандалы сменить на настоящие стальные. — Ставка не принимается, курсант Алёхин прав, — говорю до странности изменившимся голосом, кашляю — не помогает. — Прости, Жора. Там ещё водка осталась, выпей. Полегчает. Осталась лишь потому, что не закончили процесс пития. Не допить водку может лишь мёртвый пилот, но тогда её мигом прикончат товарищи — за упокой души коллеги. * * * На следующее утро — Курсант Тышкевич, выйти из строя! Делаю три шага, притоптываю ножкой и впиваюсь пожирающим взглядом в командира учебного взвода поручика Антипенко. Стойка смирно, спину выгибаю до хруста. Тем самым пытаюсь скрыть, что меня качает. Сто грамм водки — мелочь, а вот поверх водки принять полбанки ядра… Мама, роди меня обратно. — К капитану — бегом! — Есть! Бегом моё колыхание задницей в такт неровным шагам назвать трудно, но таков отходняк. Покидаю утреннее построение с подъёмом флага и развиваю максимально доступную скорость. Лишь удалившись с плаца, перехожу на шаг. Поступали мы зимой, навалилось лето, удивительно жаркое, даром что Сибирь, край морозов. Гимнастёрка пропиталась влагой, а желудок властно требует еды, хоть на завтрак я сожрал свою порцию и Карасёва, тот куда-то запропастился, а затем смёл весь хлеб, оставшийся на столах и запил водой из латунного крана на улице — всё равно мало. У крыльца штаба часовой не удостоил меня вниманием, и я спешу внутрь — к двери с фамилией Горохова. Открываю. Капитан внутри, сидит за столом и хмурится, Карасёв скрючился на стуле, совсем не напоминающий именинника. Значит, начальство в курсе: из Жоры третьеразрядного пилота не выйдет никогда. — Ваше благородие! Курсант Тышкевич по вашему… — Садись, Дмитрий. — Есть, Евлампий Поликарпович. Жора молчит, вопросы кидает только офицер. — Вчера пил? — Чисто символически. Помилосердствуйте, мы все за Соболева болели. Все рады. — Кто принёс водку в расположение Академии? Так Соболев и принёс. Можно признаться, он — герой дня, его точно не упрекнут. Но, три дюжины чертей, не выношу доносы и доносчиков. — Не могу сказать, ваше благородие. — Не знаешь или не можешь сказать? — Не могу. Помилосердствуйте, Евлампий Поликарпович. — Просьбы о милосердии оставь на потом. Хотя «потом» уже пришло. Как ты посмел взять ядро у товарища? Ситуация, вчера совершенно очевидная в пылу карточной баталии, внезапно предстала в ином свете, повёрнутая другим боком от ледяного тона капитана. А, что теперь… Вижу по неуловимым штришкам на лице командира: нет у него намерения проглотить и прожевать меня без хлеба. Хочет разобраться. Поэтому выдаю как есть: — Курсант Карасёв поставил ядро в качестве ставки на круг понта, когда моя ставка уже лежала на столе. Я бы потерял половину, сказав «пас». — Сколько потерял бы? — Примерно шестьдесят рублей. Горохов кривится, словно уронил себе на сапог шарнир от ноги шагохода. — Креста на вас нет, негодяи! Это — без малого половина моего месячного денежного довольствия, выдаваемого, кстати, ассигнациями. Ухари чёртовы! Через несколько дней приезжает ревизия из Санкт-Петербурга, перевернут академию вверх дном, заглянут в каждую щель. А у меня курсанты пьют прямо в казарме, пропивают ядра, играют в запрещённые азартные игры… Позор! — Разрешите обратиться, господин капитан? Были ещё случаи проигрыша ядер? — Нет же… Одного более чем достаточно. Чем ты себе думал, Тышкевич? — Мозгом, господин капитан. Осмелюсь предположить: я куда более настроен воевать против тварей и прочих врагов Отечества, чем курсант Карасёв. Я хоть и причислен к кандальникам, поскольку отбываю урок за семью Потоцких, но прибыл сам на сборный пункт. Жора… Нет, он — хороший парень. Но его бы в тыл да в лазарет. Мы даже подумывали засадить ему пару снарядов в ходовую меха. Типа случайно. А без меха он — курам на смех, пардон за каламбур. В маршевый батальон и в часть пешим строем. Там Отечеству полезнее. — Курсант Тышкевич! — ревёт Горохов, и тут он действительно распаляется, не играет спектакль. — Вы совершенно не в том положении, чтоб решать — что Отечеству полезно, а что нет. Но самоуправно сорвали план ускоренной подготовки по академии, минимум восемь вас должно выйти с третьим уровнем одарённости. Семь есть, этот дурень должен был стать восьмым, впитав ядро… Он аж задохнулся и умолк. Не грех ввернуть пару слов. — До выпускных осталось время, господин капитан. Я освоюсь и выползу на третий. — Не дури головы. Ты — кинетик. А ядро прислали для лекаря. — Знаю. Но усваивается легко. Вчера под сорок процентов принял — и как огурец. Только жрать хочу. Сила и лёгкость в теле — необыкновенная. Глядите. Кладу на стол портсигар с открытым замком, отступаю на шаг. Серебряная крышка откидывается, одна из папирос взмывает в воздух и втыкается мне в пасть нужным концом. — Огоньку не найдётся? — Ошалел⁈ Курить в штабе? Но фокус — хорош. Не так уж и хорош. Я его проделывал и до приключения с ядром, сейчас сложнее — концентрация размывается. Но при Горохове полёт папирос не показывал, он впечатлён. — Так… На три дня освобождение от занятий, от увольнений, от нарядов… И от алкоголя. Я распоряжусь поставить тебя на усиленное довольствие. Завтра и на третий день заканчивай с ядром. Потом проверим, что получилось, — он взял говорильный камень. — Вестовой! Ко мне. В наряде был курсант полного цикла, прибывший в академию уже с ядром и с мехом среднего класса. Третий уровень плюс способность к росту, такой выслужится и сделает карьеру… если не погибнет в первых боях, не набрав опыт. Чуть высокомерно поглядывая на меня, кандальника-скороспелку, ведёт к столовке. Высокомерно, но не свысока. Мои шесть футов росту, или, как сейчас модно переводить в метрические единицы, метр восемьдесят, для пилота меха неудобны, машины спроектированы под коротышей или хотя бы средних. А что я валю пилотскую малышню на единоборствах, в бою пользы не принесёт. Удар пяткой в лоб только озадачит инопланетного рептилоида, но никак ему не навредит. Что ещё… Могу в зубастую пасть засунуть папиросу. Или швырнуть ему в морду камушек, чтоб больше разозлить. У меня интересный и нечастый дар, но абсолютно бесполезный на войне. Вот был бы электриком, металлистом, огневиком… Лучше всего — ментально Одарённым, чтоб приказал твари сдохнуть, и она покорно сложила все семнадцать лапок и крыльев. Жаль, что таких сильных ещё не рождалось. — Слушай, парень… Такое дело. Я вчера начал ядро усваивать. Чуть копыта не двинул. Расскажи, как у тебя прошло? — Расскажу. А где ядро взял? Его же на базаре не продают. — Верно заметил. Там, где взял, больше нет. Колись. — Ну, мне лет четырнадцать было. Под надзором отца. Он у меня огневик-стихийник, тройка. Купил мне ядро, дал включиться. Через пять минут за волосы оттянул, но всё равно я едва не сдох. Мне восемнадцать, и я крепче. Тем не менее… Тот же Игнат мог оттащить. Всё, на второй заход ныряю с секундантом, обговорив детали. А курсант щебетал, рассказывая про ощущения, не всегда приятные, но незабываемые. Так и дошагали до столовки, общий зал пуст до разноса кастрюлей и хлеба к обеду, мы сразу двигаем на кухню. Застаём самое приятное время на ней. Суточный наряд убрал столы, сейчас закончится мойка посуды, после чего повар-фельдфебель, шесть курсантов и два солдата-срочника сами сядут заморить червячка размером с удава. Знаю, дважды ходил в наряд. Второй завтрак — единственное в нём, о чём вспоминаешь без содрогания. Достаётся сало, часть мелко крошится на расплав, остальное нарезается длинными и очень тонкими ломтями. Берётся здоровый противень, на нём растапливается сало, бросается наструганная картошка и много-много тонких кружков репчатого лука. Когда картошка прожарится, а лук примет золотистый оттенок, во всё это разбиваются яйца, сэкономленные с завтрака. Чуть-чуть соли, пока яйцо не схватилось, сверху пронзительно-зелёный свежий лук, он как раз первый поспел, и укроп. В правую руку — ложку, вилок для курсантов отчего-то не предусмотрено, в левую руку зажимается ломоть чёрного ржаного хлеба с полосками сала, а то и солёные огурчики припасены… Наверно, у каждого, ходившего в армии в наряд по кухне, от воспоминаний слюнки потекли! — Так нет ничего с завтраку. Изволили подъесть подчистую, — брешет фельдфебель, услышавший наказ Грохова подкормить ещё одного страждущего, а сам становится спиной к горячему цеху и даже локти растопырил, скрывая великолепие за спиной, но разве он в силах перекрыть одуряющий аромат жарящейся с луком картошки? — Приказ капитана! — повторяет мой провожатый, сглотнув, ему уж точно не перепадёт. — Вон, картошка жарится. Накормить! Столько, сколько попросит. Смотрю на курсантов, понимаю их чувства. Хорошо, что сменятся. Иначе вознамерятся плюнуть мне в миску. И до лампочки, что Одарённые — сплошь дворянские дети, только из обедневших семей. Барончики мелкие. А случается даже из графской семьи, подобно мне. Зато белая кость, полный курс дрессировки. Ускоренные в их глазах — младшие братья по разуму. И такому, то есть мне, уступить дефицитное кушанье? Будь я кем-то среди них и обладая каким-то убойным даром, мечтал бы шарахнуть нахала электрическим разрядом или заморозить ему пипиську. А мечты имеют свойство сбываться! Семь бед — один ответ. Не дожидаясь полной готовности, сгребаю себе серьёзную часть картошки, едва ли даже не четверть, хватаю четыре буханки хлеба и ем. Нет, не ем — жру. Бескультурно, жадно. Хватая картошку и хлеб двумя руками, запихивая в рот. Если бы моя бывшая наставница по этикету пани Ядвига Мушиньска увидела, как суёт пищу в хлебальник её старательный юный воспитанник, потеряла бы веру в человечество, заломив руки: «Матка Боска, цо то бендже?» А я, никогда не злоупотреблявший, вдруг начинаю понимать любителей закинуть за воротник, имевших глупость попасть в зависимость. У меня усвоение ядра пройдёт, метаболизм стабилизируется. Им же, добровольно спустившимся в ад ради коротких периодов алкогольного забытья, приходится терпеть муки в каждое похмелье! Наверно, вампирам тоже хреново без человечьей крови, если вампиры существуют. Хотя, узрев проникающих через пробои тварей, я не удивлюсь и вампиру. Точнее, сначала снесу ему башку, потом начну удивляться. Мой провожатый удаляется, взяв честное слово, что с кормушки сразу брызну в казарму, он не в силах смотреть на чревоугодие и не есть самому, пайки у нас скудные. А я наворачиваю. — Парень! Ты, часом, не болен? — спрашивает фельдфебель, скрывая раздражение под видом участия. — Ничуть, — прочавкал я, принявшись доедать последнюю четвёртую буханку. — Поглощаю ядро. Похоже, перехожу с четвёртого на третий. Аппетит — просто взрыв какой-то. — Ого… — это уже от курсантов летит. Полный курс — это троечники и изредка второй уровень, я вдруг из грязи ввинчиваюсь в их ряды. — Простите, пацаны. Так вышло. Приду в себя и проставлюсь. Я не нахлебник. — А какой дар у тебя? — спрашивает блондинчик. Что за он, каковы его уровень и таланты, не разобрать. Без пяти минут господа офицера идут в наряд как рядовые из села, на подменку получают хабэшную куртку и штаны без знаков различия, не стиранные со времён Петра Великого. Когда подменку напяливаешь, первые минуты морщишься от гадливости. Потом проходит. В армии надо уметь разделывать монстров, потрошить внутренности, а оттуда столько неаппетитного вываливается, что подменка, впитавшая потливые выделения сотен курсантских туловищ, кажется меньшим из зол. — Кинетик. Без специализации. Воздействую что на металл, что на камень, что на спичку. Но — слабо. И ядро лекарское. Прилив сил чувствую, а вот что выйдет — хрен знает. — Так давай проверим, — тот же блондинчик закатывает рукав и показывает ссадину на предплечье, довольно свежую, кровь едва-едва начала сворачиваться. — Сейчас… — я со скоростью литерного состава отправляю в пасть остатки трапезы, опрокидываю в себя черпачок чая, стакана явно мало. И придвигаю к себе руку пацана, любезно предоставленную для опытов. Если какую-то лекарскую одарённость я и получил, то ни грамма знаний, как ей пользоваться. Сейчас вот начну лечить понос слабительным… Всмотрелся в ранку. Потом закрываю глаза, сохраняя зрительный образ, и тянусь к нему внутренней силой. Упс… Наверно, просто толкнул его кинетикой, но одновременно к предплечью потянулась тончайшая золотистая нить, видимая при крепко зажмуренных глазах. Как только она приросла к ранке, осторожно посылаю по ней малую толику силы. Открыл глаза. Ровно ничего не происходит. Все молчат, ждут. Закрываю. Ниточка никуда не делась. Попробуем добавить… — Ой, больно! — курсант отдёргивает руку, разрывая контакт. И правда — может быть весьма болезненно. Хлопая глазами, я созерцаю результат своих стараний и не могу подобрать слова извинений. Мало того, что объел их, так сейчас и этого курсанта достал, не оправдаешься, что тот сам позволил. Красный рубец на руке буквально вскипел, над ним вроде бы дымок или пар взвился. Парень начал тереть поражённое место… и замер с открытым ртом. — Рот захлопни — муха залетит, — подсказывает фельдфебель. Было от чего удивиться. Как только курсант соскрёб ногтем остатки запёкшейся крови и сукровицы, под ними оказалась чистая кожа — лишь белая полоска на чуть загоревшем теле. — Пацаны… Простите, но после этого опыта жрать снова хочется. — Лучше бы у Сени рука сама зажила, — бурчит один из курсантов, но насыпает мне ещё картошки с луком, а к хлебу придвигает кусок сала. Напихавшись, бегу в отхожее место, брюхо уже, похоже, переварило и усвоило завтрак. До полдника и обеда что-то там осталось по времени, скорее спать! * * * Неделей позже Листик с результатами испытаний Тышкевича лёг на начальственный стол. — Определённо третий уровень. Открыт к повышению силы и навыков! Хоть что-то в вашей академии удерживает меня от рапорта на высочайшее имя о преобразовании сего заведения в училище для младшего состава. Кражи, злоупотребления, разгильдяйство! Куропаткина — ко мне, живо. Генерал-лейтенант, глава ревизской комиссии из Санкт-Петербурга, впивается глазами в полковника Кузнецова, назначенного временно исполняющим обязанности после отстранения бедового генерала. Столичный тип смотрит обвиняюще, и во взгляде его читается: все вы одним миром мазаны. Кузнецов прекрасно понимает, что в отсутствие Куропаткина шишки посыплются на оставшихся. А что делать? Сглотнул и доложил: — Ваше превосходительство! Куропаткин, воспользовавшись, что о его низложении не успели поставить в известность средний и младший состав, учинил побег на дирижабле. В кабинете словно грозовая туча повисла. Облечённому полномочиями питерскому генералу нет необходимости владеть даром управления электричеством. И без того испепелит всех громом и молниями. Только вот империя от этого не получит большее число пилотов. ---------- Глава 2 Глава 2 Глава 2 Скоро — учения. Очень странные, о таких даже не слышал. Проверяется готовность армии воевать против братьев-землян на таких же шагоходах. «Наших», то есть Русскую императорскую армию, изображают выпускники полного курса. Первым номером, ну кто бы сомневался, идёт барон Кисельбах. Без ландскнехтов, к нему на подхват никто не просится. Итого шестнадцать мехов, то есть один супертяж барона, пара чуть легче, остальные середнячки разного типа. Все пойдут на собственных, они лучше, чем добитые экспонаты из академии. «Троечники» и «двоечники» готовятся долго, они — как шадевры ручной сборки, мы — массовая продукция быстрого приготовления. Нас много, целых три десятка, вот и будем изображать условного противника. Но, блин, воюем без Соболева с его прикрытием в виде Вики и Давида. Ходят слухи, что генерал Куропаткин в последний день перед отставкой, если даже не перед арестом, увёз их куда-то на дирижабле… Не знаю, до курсантов не доводят, но факт: нашей главной тройки в строю нет, как нет их шагоходов. Сел бы я играть за стол при условии, что у противника все единороги на руках, а мне крупнее кавалера никто не сдаст? Ищите дурака в другом месте. Но в военной академии мнение курсанта никого не интересует. К тому же понятен интерес полковника Кузнецова, временно поставленного на место Куропаткина, и его зама Судоплатова. Намерены продемонстрировать московским ревизорам, что выпуск чего-то стоит. Вечером собираемся в каптёрке помощника командира взвода. В той самой, где Жора спустил мне ядро. — Правила вроде как гуманные. Вместо снарядов в пушках среднего и крупного калибра, то есть всё, что от тридцати трёх миллиметров, заменяется на имитаторы, стреляющие краской. А ниже тридцати трёх лёгкая броня держит, — Игнат Шершов, наш старший, положил на стол копию приказа об учениях. — Как-то слишком сладко, — не верит Жанна. — У нас мелкий калибр, у них — крупный. Мы бьём боевыми, нас только раскрашивают. Не может быть. В чём подвох? Жора, ты первый видишь всё плохое. Посмотри приказ. Карасёв пробегает глазами содержимое листа и швыряет обратно на столешницу. — Вы — слепые? По холодному оружию ограничений нет! То есть мы прыгаем как обезьянки, в нас шмаляют, но если зажмут и повалят — прощай, молодость. Тот же Генрих своим клевцом разберёт моего Хомяка на гайки. — Значит, быстро двигаемся, — не понял его беспокойство Игнат. — Если мех заляпан краской как результат попадания в семьдесят пять миллиметров или даже сто, финита ля комедия. Поднимай манипуляторы вверх и дуй за полигон. Типа на кладбище. Главное не влезть в ближний бой. Во мне начинает закипать дух противоречия. — Курсант Шершов! Разрешите обратиться. Команда слить бой, изобразив сопротивление, нами получена? Пусть неофициально? Он смущается. Воспитанница института благородных девиц, а не помощник комвзвода. Это у барышень нормально: «Ой, что вы, я не такая, ни за что в жизни, ну ладно, только разочек, пожалуйста, прошу — не глубоко, и чтоб маман не видела». В армии нет ни времени, ни возможности разводить пожиже. Да — это да. Или нет — это нет. Третьего не дано. — Мне дали понять. То есть «да, но не на всю глубину». А я не согласен! Если начнём как неудачники, так и в настоящем бою сольём. Как говорил Портос в любимом моём французском романе Александра Дюма: «дерусь, потому что дерусь». А ещё, мой дед — крылатый улан Речи Посполитой. Говорят, был настолько Одарённый, что мог брошенное копьё вести на лету и чуть подправить удар — ровно под шлем врага. Отец не воевал, он больше по хозяйству, мама вообще без дара, пусть и из знатной семьи — не повезло. Зато подарила мне двух старших братьев и три сестры. Вот из-за необходимости вывести в свет столько душ и приходится идти служить. Средний брат Томаш — за нас, Тышкевичей. Я — за магнатов Потоцких, за большие деньги. После шестьдесят третьего их так ненавидят, что из губерний Северо-Западного края никто бы за них не вписался. Отец решился на сделку — и со Станисласом Потоцким-старшим и со своей совестью — лишь потому, что мы в какой-то дальней родственной связи. Есть оправдание: выручаем «своих». Фиговый листок, а не оправдание, особенно для знающих, как обветшал наш родовой дворец в Логойске. И то, вырученные за меня деньги пойдут на карьеру старшего брата Юзефа и какое-то приданное для сестёр. На ядро, увы, не хватило. Не отчаиваюсь. — Игнат! Серёга! Жора! Давайте хоть прикинем расклад, построение. На нас смотрят. Скоро распределение по частям. Если рухнуть на песок, закрыть кабину манипуляторами и вопить в говорилку «убит-сдаюсь», оно точно не добавит плюсиков в реноме. — Длинный прав, — поддерживает меня Жанна. И мы садимся думать. * * * На следующее утро За сутки до ристалища выходим на полигон. Поручик Антипенко едет в мехе среднего класса, чтоб показывать «делай как я», пацаны и девочки кто в своём, кто в «учебных пособиях», если собственная машина даже хуже казённой. Моя Рыся, шагоход наилегчайшего класса «Кот», вполне ничего. Магнаты Потоцкие долго торговались с отцом, так или иначе задумавшим меня отдать на службу. Папа выбил приличный мех и ядро для меня, но с ядром Потоцкие кинули. Якобы из-за того, что заплатили за Рысю больше ожидаемого. Отец обещал сам наскрести, но куда там… До выпуска точно не успевает. Потом привезёт, в строевую часть? Боюсь, ждать до смерти. До скорой. Я успел отбить телеграмму: всё в норме, самообеспечился, лиловое яйцо с лекарским даром само прикатилось ко мне в руки. Без понятия, кто и где его добыл, из какой твари извлечено и каким образом инопланетное произведение помогает врачевать земных обывателей. Ядро прижилось и изменило меня классно. Нет, внешне тот же самый Дима Тышкевич, худой и тёмно-русый, с впалыми щеками, немного печальный — как все кандальные. Пожалуй, только усы, до обидного светлые, юношеские, вдруг потемнели. Зрею как мужчина, но это естеством предопределено, никаких чудес. А вот внутри… Пока гнали машины своим ходом на полигон, снял руки с рычагов, а ноги с педалей. До лампочки, что на педалях каучук, а на рычагах эбонитовые ручки, чувствую их одинаково. И могу управлять — одной только силой мысли! В восьмитонной Рыси усилия на рычаги и педали мизерные, это вам не тяж. С каждой минутой чувствую, насколько ценен приз. Парадокс, но кинетка усилилась! Работает не мощнее, зато тоньше. Словно из головы проросли нервные окончания, вцепившиеся в рычаги и педали. Даже чувствую тяги, идущие от рычагов к клапанам гидравлики, но отсеиваю ненужное, ощущая непосредственно ноги аппарата. Через какое-то время, когда ворота полигона замаячили перед стеклом кабины, вдруг понял, что сознание более не контролирует рычаги и кнопки. Мозг прямо связан с ядром, с ногами. И собственного тела почти нет, оно не шевелится. А я иду, иду, иду… — Взвод! Не растягиваться, не отставать! — несётся из говорилки голос Антипенко. — Трое задерживают движение, господин поручик, — отвечает Игнат, идущий замыкающим, он как овчарка подгоняет отставших в стаде. Я, наоборот, пытаюсь сдерживать аллюр. Никто пока не должен знать о моих возможностях. Тем более сторонники быстрого и «почётного» поражения от старших по уши в краске. Так, руки. С ними сложнее. Своими из плоти и крови не расстаться даже на время, ими кручу перископ. И одновременно у меня две дополнительные руки — манипуляторы с 20-миллиметровыми скорострельными пушками, временно снабжёнными с вкладышами под винтовочный патрон. Пробую… Снялись предохранители без участия кожаных рук. Но пока остаётся выбор — или оперирую своими, или манипуляторами. Возможно, научусь режиму Шивы — работать четырьмя верхними конечностями одновременно. Не сегодня. Рядом с перископом пристроен кронштейн под фотокамеру. Она у меня дорогая, только сама триста рублей затянула, отец бы ни за что не дал, но дядя ассигновал две сотни, папе ничего другого не оставалось, иначе потеря лица перед родственниками. Остальное барахло собирал постепенно: запас фотопластинок, химические реактивы, красный фонарь, фотографическая бумага, вспышка, запас магния к вспышке… Хочешь разорить человека — подари ему фотокамеру. Умный продаст, но если попадётся дурак или, что ещё хуже, высокородный вроде меня, кому условности не велят расстаться с подарком, то — всё, труба ему. Фотографическое дело вытянет и высосет последние рубли. Да и вообще странно — такие увлечения у панича. Нам что полагается — охота, балы, верховая езда, рубка на саблях. К отрочеству у каждого на мизинце шрамы или вообще палец отрублен под корень. Но, к удивлению папы, мамы и прочей родни, я быстро остановился в растратах и даже начал зарабатывать… …Перед стеклом кабины открывается полигон — обширная пустошь с небольшими холмиками. В стороне виден бетонный бункер для наблюдателей, стоянка за ним заполнена — три мотоповозки и мотоциклетка. А также конный экипаж, что лишнее — кони, если не привычны, шарахаются от пальбы, пугаются. Поручик, тоже обративший внимание на прибывших, не преминул «взбодрить»: — Господа курсанты! На учениях присутствуют заместитель начальника академии, начальники курсов и ревизоры из Генштаба. Проявите должные умения. При распределении по частям зачтётся. Кто-то, быть может, и повёлся на его посулы. А я, взращённый среди интриг, берущих начало с 1863 года, всегда высматриваю второе дно. И, как правило, нахожу. Руку на отсечение, старшие офицеры высматривают: нет ли у нашего скороспелого взвода какого-то припасённого сюрприза, что поставит под вопрос блистательную победу старшего курса. А если нам готовят сюрприз, непременно запечатлею. Камера моя — особая, последний писк парижской моды. У неё в кассете четыре фотопластинки, и не нужно для их замены нырять под чёрную накидку. А также снимать крышку с объектива, механическая заслонка сама откроется и закроется. Аппарат сложный, нежный, зато успел себя окупить. Шляхта, что польская, что польско-литовская, народ гонорливый до невозможности. Как только фотография в девятнадцатом веке распространилась по Российской империи, все магнатские семьи захотели свои фото — побольше да покрасивше. Но вот беда — по нашим землям прошла черта оседлости, и так случилось, что фотографические услуги начали предлагать одни евреи. Помню, были на приёме в Несвиже у Радзивиллов, те захотели увековечить себя с гостями и порознь, велели кликнуть фотографов. А пришли два еврея с камерами на треногах, оба в кипах, пейсы засаленные. Радзивилл изволили ножкой топать, слюнкой брызгать, кричать грубое слово «курва» и ещё некоторые по-русски, он из русского языка только бранные и выучил. «Чтоб ноги жидовской больше на моём пороге не было!!!» А я тут как тут: ясновельможный пан, распорядитесь послать за моим саквояжем в экипаже Тышкевичей. Там французская фотокамера, и сам я, как вам угодно убедиться, ни на грамм не иудей'. Вот так дурацкий предрассудок владетельного пана помог мне поднять первые двадцать рублей. И пошло, и пошло… «Приличный литовский паныч с французской снастью», я снимал хуже опытных евреев-профессионалов, зато из шляхты. Стало быть — свой. А мне плевать. Ходил к логойскому Мойше, давал ему целковый за урок, и Мойша посвящал меня в премудрости. Спрашиваю его как-то: ничего, что взращиваешь конкурента? Тот вздыхает: ой вей, ты ведь снимаешь господ, к которым бедному еврею путь заказан. Но твой рублик лишним не будет. Всё, воспоминания откладываю на потом, начинается… Взводный разбивает нас на две равных команды. Половинка с Игнатом во главе идет от бункера, мы начинаем с противоположной стороны. В пулемётах только патроны винтовочного калибра, задача — поцарапать броню оппонентов. Глупее не придумаешь, если и на основных учениях займёмся только поглаживанием брони тяжеловесов, а они нас раскрасят маркерами, невзирая на царапины. Игра в поддавки. Но, господа хорошие, вы не учли меня — непокорного и, вдобавок, начавшего осваивать ништяки, полученные от ядра. Командовать второй группой поручик приказывает Жанне Ползуновой. Она не глупа, достаточно хитра. Как пилот не уступает большинству пацанов… Но женщины в Русской императорской армии да на командных должностях — откровенный моветон. «То абсолютне неможливе», сказал бы мой отец, наверно — самый пророссийский в роду Тышкевичей, оттого постоянно получавший упрёки в «непатриотизме» и от Радзивиллов, и от Потоцких, смирившихся после 1863 года, но не переставших мечтать о «незалежности». Отец никогда не верил многократно слышанному с амвона: «власть от Бога». Он вообще не доверял никакой высшей власти — ни государя-императора, ни круля посполитого. Людям на земле, от крестьянина или мещанина до «простого» графа, глубоко всё равно, считал он, «вшистко едно» (всё едино), кто там на самом верху и в какой державе жить. А поскольку Санкт-Петербург оказался сильнее Варшавы, стоит его держаться. Стабильная власть — наименьшее зло для подданных. Тем паче перед лицом инопланетного вторжения что-то делить между собой точно не нужно. Но власть, переданная женщине… Даже немка Екатерина Великая — исключение, подтверждающее правило. И тут Антипенко ставит над пацанами Жанну, ни разу не отказавшую никому из парней взвода, пока та не взяла курс конкретно на бедного Георгия. Её поимели все! Хуже выбора сделать невозможно. Как стрелки-пилоты девушки котируются, но только не начальствующие. Выходим на рубеж. Три зелёных ракеты, сближение! А я отстаю и, укрывшись за холмом от любопытных глаз, начинаю проверять новые возможности. Выясняю: Рыся, оказывается, способна бежать быстрее тридцати километров в час! Правда, сил из меня тянет куда больше, чем при спокойной ходьбе. Тяжи вообще переносят вес на одну ногу, выносят вперёд вторую, переваливаются на неё массой тела и только тогда двигают первую. Максимум четыре километра в час. Пушки закреплены или на манипуляторах, или даже на лицевой части корпуса. То есть для переноса огня во фланг эти десятки тонн нужно тоже повернуть. Учтём… Резко наклоняю Рысю вперёд и только тогда выбрасываю ногу, чтоб избежать падения, вторую, механизмы жужжат и стучат в непривычном для себя темпе, температура в гидравлике быстро растёт. Так что Рыся годна только для коротких перебежек. Не скрою, пару раз падал вперёд, повисал, пристёгнутый к креслу ремнями, поднимался. Набил бы шишек, но на броне они не вспухают. — Все одновременно по моей команде… Огонь! Голос Жанны в говорилке напоминает — потеха началась. Один я, наверно, застрял. Не проблема, сейчас нагоним. Увидев силуэт её меха впереди, сменяю бег на обычный неуклюжий шаг, догоняю «командиршу» и вскидываю манипуляторами над плечами машины, которая уже приняла на себя первую порцию металлических горошин. Броню не пробьют, но оптику запросто могу повредить. При особо неудачном стечении обстоятельств — попасть в сочленение, продырявить шланги гидравлики. Как говорил фотограф Мойша, таки оно нам надо? Стреляю поверх жанкиного меха, чуть высовывая перископ для хотя бы приблизительного наведения на цель, если прилетит — одно стёклышко сменить не проблема. Делаю паузы, чтоб пулемёты не перегреть, одновременно поражаюсь дебильности происходящего. Стоим как идиоты ровной шеренгой друг напротив друга и поливаем товарищей очередями. Неужели кто-то так будет воевать, если мехов, заточенных на борьбу с тварями, выпустят против Русской императорской армии? А маневр, укрытие от огня с использованием рельефа местности, фланговый обход — азы тактики для кавалерии и инфантерии? Не, даже не слышали, не про нас это. Патроны заканчиваются — и у оболтусов Игната, и у нас, клевретов Жанны. — Отбой! — заканчивает великую битву наш поручик и приказывает выстроиться двумя командами у бункера, теми же составами, что воевали. Плетёмся под светлы очи высокого начальства. Оглядываю «однополчан». Карасёв едва ноги переставляет, истощился, бедолага, без ядра, хоть вроде бы часами тусил на своём мехе и не уставал. У Серёги всё стекло кабины в трещинах, ещё бы десяток попаданий — и пули выковыривали бы из него самого. У Азамата один манипулятор висит без фиксации, из сгиба капает чёрная гидравлическая жидкость. Повоевали, пся крев. Неужели и в строевых частях служба поставлена столь же бестолково? Строимся. — Проверить постановку оружия на предохранитель. Кабины открыть. Из мехов спуститься. К смотру приготовиться! Бронещитки я давно убрал, теперь толстое стекло ползёт вверх, впуская в кабину тёплый летний воздух, обильно сдобренный кислым пороховым дымом, запахами раскалённого металла и закипевшей смазки. С высоты Рыси спускаюсь на бетонные плиты, снимаю шлем и по-уставному запихиваю под локоть левой руки. — Сми-ирна! Перед глазами, точнее — чуть ниже меня, плывут погоны с большими звёздами и даже пара эполет. Их обладатель, насколько я слышал — генерал-лейтенант Пищагин из Питера, возглавляет ревизоров. Судоплатов, Горохов и Антипенко трутся за его спиной, там же свита ещё из нескольких незнакомых старших офицеров. — Смотрите, господа. Этот мех не получил ни единого попадания, — генерал пристально смотрит на Рысю, большую железку, но только если рядом нет чего-то класса «Носорог» или выше. — Или специально отстал, патроны выпалил в небо? Назовитесь, курсант. — Курсант Тышкевич, ваше высокоблагородие! Осмелюсь доложить: стрелял по целям как все, попадал. Но использовал укрытие. А мог бы, действительно, и не ползти на передний край, правильно подсказал эполетный, стрелять по птичкам в вышине. Кто проверит? Фотокамера на полигоне — у меня одного. И то ни разу не щёлкнул. Начальственная эскадра удалилась, чтоб потом вынести вердикт: уровень подготовки удовлетворительный, если учесть, что стреляли проходящие лишь шестимесячный курс, победу в учебном бою одержала команда Ползуновой, поскольку у неё одной в строю сохранился мех без пулевых отметин. Краем глаза вижу, как Жанка, вытянувшаяся через пилота справа от меня, аж расцвела майской розой, заслышав похвалу. Она не въехала, но я-то понимаю: парней специально унизили, сказав, что баба воевала лучше них. Тем самым ещё меньше шансов на успех в завтрашней баталии. А мне не терпится в ангар — приступить к подготовке меха для куда более сурового испытания. Но сперва — поесть. Ядро, излив часть своей силы на движение, требует много. Даже не представляю, как заряжаются ядра мехов. Несколько часов неподвижности, и они полны, не нужно никаких щей, бифштексов и компотов, словно черпают энергию из воздуха. Мне бы так… * * * Спустя два часа. — Господа, я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — начинает совещание генерал Пищагин. — Ревизия ещё не окончена, но уже сейчас готов назвать её предварительный итог, он крайне неудовлетворителен. Офицеры академии, собравшиеся в штабе по приказу Пищагина, ни на что другое особо не рассчитывали. Максимум — на некоторое снисхождение. Судя по тону генерала, эти ожидания не сбываются. Запущен наиболее пагубный сценарий. Ревизор говорит всего минут десять. Коротко, по существу. Из-за казнокрадства Куропатника материальная часть академии развалена. Мехи устарели и находятся в аварийном состоянии, треть надо немедленно утилизировать и снять ядра, машины опасны и для курсантов, и для обслуживающего персонала. — Рыба гниёт с головы, но гниение распространяется на всё тело, — продолжает Пищагин. — Учебный процесс поставлен плохо. При всех стараниях полковника Судоплатова общее наплевательское отношение к службе со стороны Куропаткина расхолодило преподавательский состав. Вероятно, Новосибирская академия — худшая из императорских, и её репутация разлетелась широко. Именно поэтому сюда не поступают самые Одарённые молодые люди. Зато в Новосибирск переводят нарушителей дисциплины из других учебных заведений, чтоб как-то дотянуть до диплома. После разноса повисает тягостная тишина. — Разрешите обратиться? — полковник Кузнецов встаёт, одёрнув китель и поправив саблю. — Ваше высокоблагородие, прикажете готовиться к закрытию академии? — Не смейте даже думать такое! Учебных заведений не хватает, выпускников — тем более. Я доложу в Генштабе о перечне необходимых экстраординарных мер. Тем из офицерского состава, кто плыл по течению за Куропаткиным, придётся оставить Новосибирск, вам даётся шанс искупить вину в строевых частях. Мы поможем с кадрами, со снабжением. Хочу надеяться, что следующий выпуск покажет лучшие результаты по сравнению с сегодняшними… полуфабрикатами. И чтоб я не слышал вздоха облегчения! Остающимся в академии предстоит за три месяца восполнить разрушенное годами. Позже совещались в узком кругу. — Господин полковник! — Пищагин прищуривает один глаз, благодаря длинному носу генерал похож на диковинную птицу. — Этот ваш Тышкевич. Крепкий третий уровень. Хитёр, образован. Из действительно благородных. Не находите ли, что имеет смысл отсрочить его выпуск и перевести на основной курс? Кузнецов замешкался, и эту паузу использует Антипенко. — Разрешите мне высказать своё мнение как взводного? Тышкевич — из Северо-Западного края, смешанных кровей. Отец польско-литовского рода, Одарённый, кинетик. Мама — русская, одарённости лишена. Семья потеряла часть пахотных земель в 1864 году в наказание за поддержку бунтовщиков. — Вы считаете Тышкевича неблагонадёжным? Почему тогда он вообще поступил в академию? — удивляется генерал. — Если бы мы не брали сомнительных, то не выполнили план приёма. Оттого панич с Запада заехал аж в Новосибирск, — признаётся Кузнецов. — Поручик, во взводе курсант дал основание заподозрить себя в неверности короне? — Никак нет. Начитан, замкнут. Имеет аналитический склад ума. Несмотря на мой запрет, в казарме имели случаи азартных игр. Тышкевич — чемпион по понту и преферансу. Господа, как только он наденет погоны подпоручика, не садитесь с ним за зелёный стол. Боюсь, он недостаточно откровенен в разговорах с офицерами академии. Его душа — потёмки. — Но вы же имели с ним доверительные беседы? В том числе о лояльности к империи? — уточняет Пищагин. — Так точно, ваше высокоблагородие. Он рассказал о беседе со Збигневом Потоцким, за которого отправился на сборный пункт — добровольно, но фактически в статусе кандальника. Разговаривали о чести и патриотизме, молодой Потоцкий презрительно отзывался о патриотизме русском. По словам Тышкевича, Збигнев считает русский патриотизм прибежищем идиотов, оправдывающих свой особый уклад жизни и готовность пренебречь личными интересами ради абстрактного блага империи. Кстати, ровно также Потоцкие относятся к патриотизму в любых других странах. Они готовы поддержать только ту власть, что выгодна им самим. Да ещё чтоб поддержка не обошлась слишком дорого. Отправка Збигнева Потоцкого в русскую армию — это как раз пример «слишком дорого», дешевле откупиться. — Про Потоцких достаточно. Записные мерзавцы, известные, — перебивает генерал. — Так что — Тышкевич? — Он убеждён, что верность — фундамент чести шляхтича. Не изменять, на их языке — не здрадзиць, это краеугольный камень его воспитания, да и всех других паничей в семьях, где чтут древние традиции. Он принёс присягу на верность Российской империи и государю, уверяет, что физически не в состоянии её нарушить. К тому же считает, что возникшая независимая Польша, если наша и объединённая Германская империи вдруг откажутся от польских земель, не выстоит перед тварями, людей просто сожрут в тысячу глоток — и шляхту, и простонародье, и евреев. — Присягу не нарушит… — протянул Судоплатов. — Но приказ Ползуновой не выполнил, не выдвинулся со всеми. Фактически наш картёжник смухлевал. — В тексте присяги, господа, нет ни слова о подчинении женщинам, — ввернул Горохов, и присутствующие не поняли — сказал он в шутку или всерьёз. Подводя итог, Пищагин не решил настаивать на продолжении учёбы Тышкевича, согласившись с его выпуском по ускоренной программе, и перешёл к другим проблемам академии, коих накопилось чрезвычайно много. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Стальной рыцарь. Укротитель ----------