<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Позорный дар</book-title><author><first-name>Полианна</first-name><last-name>Романова</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/polianna-romanova</home-page></author><annotation><p>Мёртвые не лгут. Лгут те, кто их находит.</p><p>Судмедэксперт Виктор Лосев умирает над недописанным заключением и открывает глаза посреди обряда инициации – в теле восемнадцатилетнего княжича Святослава Ратмирова. От наследника огненного рода ждут пламени. Но на инициации одна за другой гаснут свечи, по гербу ползёт иней, а из-под пола доносятся голоса мёртвых.</p><p>За такой дар Святослава ссылают на родовой погост. В первую же ночь его зовёт из могилы утонувшая княжна. Её убили. Следующей жертвой должен стать отец Святослава – тот самый, который только что от него отрёкся.</p><p>За двадцать лет работы Лосев научился выяснять, как умер человек. Теперь он может спросить об этом у самого покойника.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>proza</genre><genre>molodezhnaya</genre><genre>uzhasy</genre><genre>detektivy</genre><date value="2026-11-18">18.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-18 21:03:03">18.11.2026 21:03:03</date><id>pozornyi-dar</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Позорный дар</p></title><section><title><p>Глава 1. Холодная Инициация</p></title><p>За двадцать лет у секционного стола я понял главное: мёртвые не врут. Врут родственники, врут свидетели, врут следователи, которым нужно закрыть дело до пятницы. Врёт даже медицинская карта, если её заполнял участковый терапевт за пять минут до конца приёма. А мёртвый лежит перед тобой честный, как прейскурант. Всё, что с ним случилось, написано на нём самом. Нужно только уметь читать.</p><p>Я умел. Меня зовут Виктор Сергеевич Лосев, мне сорок семь лет, и я судебно-медицинский эксперт. Не патологоанатом, хотя путают нас все: родственники, журналисты, сценаристы сериалов и даже некоторые следователи. Патологоанатом работает в больнице и выясняет, от какой болезни умер человек. Меня зовут, когда к смерти есть вопросы. А ещё ко мне приходят живые – снимать побои, так что работа у меня разнообразнее: патологоанатом живых не видит годами.</p><p>Так вот, я именно судебно-медицинский эксперт. Точнее, был им до вечера четверга. Но об этом по порядку.</p><p>В тот вечер я засиделся в бюро на Тарном проезде. На столе лежали одиннадцать незаконченных заключений, а совесть у меня была одна, и к девяти вечера она изрядно поистёрлась. За стеной гудел холодильник на сорок мест, заполненный примерно наполовину: середина октября, сезон грибников и семейных ссор на дачах ещё не закончился, а сезон гололёда ещё не начался. В коридоре санитар Гоша, бывший десантник с руками, напоминающими ковши экскаватора, и душой библиотекаря, мыл пол и слушал в наушниках Бунина. Гоша уверял, что после Бунина покойники кажутся ему спокойнее. Я не спорил. После Бунина мне все кажутся спокойнее, включая живых.</p><p>Дома меня ждали фикус и кредит за машину. Жена ушла восемь лет назад к стоматологу и на прощание сказала, что устала жить с человеком, от которого пахнет формалином. От стоматолога пахло гвоздичным маслом. Видимо, так пахнет семейное счастье. Фикус остался со мной. Он был единственным живым существом в квартире, которое ни разу не попросило меня сменить профессию. Дочь Катя выросла, уехала в Питер, рисует там интерфейсы для приложений, названия которых я не могу выговорить, и звонит мне по воскресеньям. Говорит, что только у меня на вопрос «как прошла неделя» ответ начинается со слов «поступило четырнадцать».</p><p>Последнее заключение в стопке было про женщину двадцати девяти лет. «Утонула в ванной в состоянии алкогольного опьянения», – написал в направлении участковый, и почерк у него был уверенный, как у человека, который всё для себя решил ещё на лестничной клетке. Алкоголь в крови действительно был. А ещё были мелкие кровоизлияния под кожей на внутренней стороне плеч: четыре с одной стороны и одно с другой. Так ложатся пальцы, когда человека держат. Сильно, долго, за обе руки, лицом вниз.</p><p>Мёртвые не врут. Врут те, кто их находит.</p><p>Я дописал: «Обнаруженные повреждения могли образоваться от воздействия тупых твёрдых предметов с ограниченной контактирующей поверхностью, каковыми могли быть пальцы рук…» – и тут в груди у меня кто-то аккуратно сел на корточки.</p><p>Именно так это и ощущается. Не удар, не вспышка, как пишут в романах. Как будто на грудину присел кто-то тяжёлый, неторопливый и устроился поудобнее, собираясь задержаться надолго. Потом заныло левое плечо. Потом нижняя челюсть, будто я весь день грыз орехи. Ладони стали мокрыми и холодными.</p><p>Сердце у меня было неважное, и я знал это так же точно, как знал, что напишут в моём собственном заключении: кардиосклероз, гипертрофия левого желудочка, стенозирующий атеросклероз коронарных артерий.</p><p>Терапевт советовал меньше нервничать, больше гулять и бросить курить. Из трёх пунктов я выполнил один, и тот частично: перешёл на сигареты подороже. «Острый инфаркт миокарда, – поставил я себе диагноз. – Передняя стенка. Обширный». Ставить диагнозы себе – последнее дело. Но, если честно, ставить их было больше некому.</p><p>Я попытался встать. Стул отъехал, и пол вдруг оказался гораздо ближе, чем я привык. Где-то в коридоре Бунин рассказывал Гоше про тёмные аллеи, и Гоша, судя по звуку, протирал плинтус с той нежностью, с какой другие гладят кошек. Я позвал его. Вышло тихо, сипло и совсем не по-командирски.</p><p>Странно, о чём думаешь в такие минуты. Не о жене. Не о маме, которую похоронил шесть лет назад. Не о фикусе, хотя его было жалко – поливать его теперь некому. О Кате я подумал коротко и почти спокойно: она взрослая, у неё всё хорошо, и до воскресенья она ничего не узнает. А потом я подумал: «Только бы вскрывал не Шаповалов. Он вечно путает правое с левым и пишет «сердце обычной формы» про сердце, которое видно с порога».</p><p>А ещё я подумал о той женщине в ванной. Заключение не подписано. Участковый уверенный. Утром придёт кто-нибудь другой, увидит в направлении «несчастный случай» и подпишет «несчастный случай». И четыре пятна на одном плече и одно на другом так и останутся там, где их никто не прочитал.</p><p>Это было последнее, что меня разозлило в той жизни.</p><p>Говорят, перед смертью видишь свет. Врут. Я видел темноту – плотную, тёплую, как одеяло. А потом в темноте зажёгся огонь. Он был впереди, совсем рядом, ровный и живой, и мне вдруг очень захотелось протянуть к нему руку.</p><p>Я протянул.</p><p>И огонь погас.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первое, что я понял: мне не больно.</p><p>Второе: я стою.</p><p>Третье: на меня смотрят человек пятьдесят, и ни один из них не похож на бригаду реанимации.</p><p>Я стоял в огромном зале с высокими сводами. Стены были из тёмного камня, отполированного до блеска то ли мастерами, то ли временем. Между узкими окнами висели портреты в тяжёлых рамах: суровые мужчины в мундирах, суровые мужчины в доспехах, суровые мужчины в кафтанах. В общем, все суровые.</p><p>Женщин на портретах было мало, и выглядели они так, будто им тоже не дали слова. Над камином во всю стену распахнул крылья герб: золотой сокол на алом поле, и из-под крыльев у него рвались языки пламени.</p><p>В центре зала, прямо передо мной, на кованом треножнике стояла каменная чаша размером с хорошую раковину. В ней горел огонь. Не дрова и не газ – просто огонь, ровный, густой, почти без дыма, словно его налили туда, как вино.</p><p>А над огнём находилась моя правая рука.</p><p>То есть рука, которая меня слушалась. Потому что моей она не была. Свои руки я видел двадцать лет подряд по десять часов в день, в перчатках и без. У меня на среднем пальце была мозоль от скальпеля, на тыльной стороне ладони – белый шрам от осколка ампулы, а на безымянном пальце – полоска светлой кожи, которая за восемь лет так и не загорела. Эта же рука была узкой, юношеской, с длинными пальцами. Ни мозоли, ни шрама. На мизинце – тяжёлый перстень с тем же соколом, что и на стене.</p><p>«Так, – сказал я себе спокойно. Спокойствие у меня профессиональное, его выдают вместе с дипломом. – Гипоксия коры головного мозга. Агональный период. Сейчас мне покажут туннель, потом свет, потом я умру окончательно. Интересно только, почему мозг выбрал такие декорации. Я никогда не любил исторические фильмы».</p><p>– Не дёргайся, – сказал кто-то у меня в голове.</p><p>Голос был старческий, скрипучий, с командирскими нотами – так говорят люди, которые привыкли, что их не переспрашивают.</p><p>– Руку держи. Ратмировы на Инициации не дёргаются.</p><p>«Слуховые галлюцинации, – отметил я. – Вербальные, императивного характера. Классика».</p><p>И тут в голову хлынуло чужое. Не мысли даже – обрывки, как кадры из плохо смонтированного фильма. Этот же зал, только украшенный к празднику. Мальчишеский голос в коридоре: «Слава, ну ты чего, трусишь?» Женское лицо, светлое и размытое, словно его сто раз рассматривали на фотографии и сто раз забывали. «Мама». Отцовская спина в дверном проёме – всегда спина, никогда лицо. Слово «Инициация», которое повторяли неделями, пока оно не стало тяжёлым, как камень. «В восемнадцать лет просыпается кровь. Положишь руку над очагом – и огонь рода примет тебя». И страх. Острый, детский, как заноза под ногтем: «Только бы огонь. Пожалуйста. Только бы огонь, как у Ярополка». А потом – холод.</p><p>Холод пришёл снизу, из-под пола, поднялся по ногам, по позвоночнику, к затылку. И этот чужой страх вдруг стал тихим. Тише. Ещё тише. Он ушёл куда-то в темноту, как уходит звук, когда закрываешь дверь, и больше не вернулся.</p><p>Я знаю, как выглядит смерть. Я видел её тысячи раз, в разных обличьях, и ни с чем её не спутаю. Мальчик, в чьём теле я стоял, только что умер. Его звали Святослав, ему исполнилось восемнадцать, и он очень хотел огня.</p><p>Он ушёл. А я остался – как жилец, которого вселили в квартиру, не дождавшись, пока вынесут прежнего хозяина.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Огонь в чаше вёл себя странно.</p><p>Судя по обрывкам чужой памяти, сейчас он должен был взметнуться к моей ладони, лизнуть пальцы и вспыхнуть золотом. Вместо этого он лёг. Прижался к камню, как собака, которая увидела в руке хозяина палку. Стал ниже, темнее, почти синим.</p><p>Первой погасла свеча в настенном подсвечнике справа от меня. Потом – вторая. Потом они гасли уже по всему залу, одна за другой, ряд за рядом, с тихим сухим треском, будто кто-то шёл вдоль стен и прищипывал фитили пальцами. Запахло воском и дымом.</p><p>Мне стало холодно. Не как в октябре на улице, а как в нашем секционном зале, где в любое время года плюс четырнадцать и сотрудники ходят в свитерах под халатами. Я выдохнул, и изо рта у меня вышло облачко пара.</p><p>Кто-то в зале ахнул.</p><p>Я посмотрел туда, куда смотрели все, – на камин. По тёмному камню, от пола вверх, ползла белая паутина. Иней. Он полз неторопливо, со вкусом, как плесень по забытому в холодильнике хлебу, добрался до герба и покрыл золотого сокола от когтей до клюва. Огненные языки под его крыльями побелели. Теперь сокол выглядел так, будто его только что достали из морозилки.</p><p>– Матерь честная, – сказал голос у меня в голове. – Сто лет такого не видел. Да что там сто – никогда не видел.</p><p>И тут заговорили другие.</p><p>Сначала один – далёкий, женский, тянущий слова: «Холодно-о… Кто там? Кто пришёл?» Потом второй – мужской, сварливый: «Опять шумят. Сколько можно шуметь…» Потом десяток. Потом больше. Шёпот шёл не от людей в зале. Он шёл снизу, из-под каменных плит, на которых я стоял, – глухой, многоголосый, как гул поезда, если приложить ухо к стене в подземном переходе.</p><p>– Не обращай внимания, – буркнул старческий голос. – Склеп под нами. Шестнадцать поколений Ратмировых. Все болтуны, все с претензиями. «Хорошо, – подумал я. – Значит, у меня не просто галлюцинации, а галлюцинации с родословной».</p><p>Я наконец посмотрел на людей. Это было единственное, что я умел делать в любой ситуации: смотреть. Двадцать лет работы приучают замечать то, что человек не хочет показывать, потому что тело всегда выдаёт хозяина. Живое тело тоже, просто чуть хитрее.</p><p>Прямо напротив, в первом ряду, стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Рост под метр девяносто, плечи борца, тёмный мундир с орденской лентой, ранняя седина на висках. Лицо побледнело, губы сжались в линию, на шее слева вздулась вена и пульсировала часто и тяжело. «Гипертоник, – машинально отметил я. – Давление сейчас под двести. Года через три – инсульт, если и дальше будет так смотреть на людей». Смотрел он на меня. Так смотрят на машину, которая сломалась на выезде из салона, причём машину брали в кредит и всем соседям уже рассказали.</p><p>Память Святослава подсказала тихо и без выражения: «Отец».</p><p>Рядом с ним стояли двое молодых людей. Старший – копия отца, только без седины, и глаза у него уже сейчас прикидывали, что из случившегося можно извлечь. Ярополк. Младший, лет двадцати, с красивым капризным ртом, кусал губу, чтобы не рассмеяться, и получалось у него плохо. Ростислав. У таких, как он, с детства каникулы, а взрослая жизнь так и не начинается.</p><p>Чуть в стороне стоял мужчина помягче, с усталым интеллигентным лицом и грустными глазами. Он один смотрел на меня не с ужасом и не с насмешкой, а с жалостью. Дядя Всеволод, подсказала память, и в этой подсказке впервые было что-то тёплое. Мой покойный учитель, профессор Анисимов, говорил, что жалость – самая дешёвая из эмоций, потому что ничего не стоит тому, кто её испытывает. Но я не стал на этом задерживаться. Мне было не до профессора.</p><p>Дамы в вечерних платьях и жемчугах жались к мужьям. Одна из них, полная, в бордовом бархате, медленно закатила глаза и начала оседать на руки соседа. «Вазовагальный обморок, – определил я. – Уложить, приподнять ноги, расстегнуть ворот». Никто ничего не расстегнул. Соседу было не до неё: он пятился.</p><p>И только один человек в зале не испугался. Он стоял у стены, худой, в чёрной длиннополой одежде, похожей на рясу, но скроенной лучше любого костюма. На груди у него поблёскивал серебряный знак: глаз в треугольнике и под ним раскрытая книга. Лицо узкое, бледное, с глубокими тенями под глазами – лицо человека, который много постится и мало спит. Когда погасли свечи, все в зале подались назад. А он – вперёд. Так подаётся вперёд коллега, когда на соседний стол привозят интересный случай.</p><p>Память Святослава вздрогнула и сжалась: «Синод».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Нечистый дар, – негромко сказал человек в чёрном.</p><p>Он произнёс это ровно, почти буднично, но в тишине каждое слово упало, как ком земли на крышку гроба. Шёпот в зале сначала смолк, а потом зашелестел с новой силой, только теперь шептали живые: «Нечистый… могильщицкий… у Ратмировых… позор-то какой…»</p><p>Дама в бархате, которая было пришла в себя, услышала это и снова потеряла сознание. На этот раз её поймали.</p><p>– Святослав, – сказал отец.</p><p>Голос у него был ровный и тихий. Это было хуже, чем если бы он закричал. Я знаю этот тон: таким голосом родственники в коридоре бюро спрашивают, когда можно забрать тело. Всё уже решено, осталось оформить бумаги.</p><p>– Убери руку от очага.</p><p>Я убрал. Рука послушалась с некоторым опозданием, как машина, у которой барахлит сцепление. Пламя в чаше тут же поднялось, порозовело, а затем вспыхнуло прежним золотом, словно облегчённо вздохнуло. Огню моя рука явно не понравилась. Тут мы с ним были солидарны: мне она тоже пока не нравилась.</p><p>Свечи не зажглись. Иней на гербе не растаял.</p><p>Я стоял в центре зала один. Люди вокруг медленно, будто случайно, отступали, и пустое пространство вокруг меня росло – так расходятся прохожие вокруг лужи на тротуаре. Ярополк отвернулся первым. Ростислав – последним, с таким лицом, будто ему подарили билет в первый ряд. Дядя Всеволод шагнул было ко мне, но отец, не глядя на него, поднял руку, и дядя остановился.</p><p>Мне было восемнадцать лет и сорок семь одновременно. Мне было холодно до самых костей, и я вдруг понял, что этот холод не от зала. Он был внутри, в груди, в том самом месте, где ещё недавно на корточках сидел кто-то тяжёлый. Только теперь сердце билось ровно, сильно, по-молодому, без единого перебоя. Новое здоровое восемнадцатилетнее сердце, про которое никто никогда не напишет «кардиосклероз».</p><p>Лучший подарок, который мне когда-либо делали. И самый дорогой: за него кто-то заплатил жизнью.</p><p>Шёпот под полом не умолкал. Сквозь него пробился один голос, тот самый, старческий, командирский. Только теперь в нём было что-то кроме хрипотцы. Что-то очень похожее на осторожность.</p><p>– Ну, здравствуй, – сказал голос у меня в голове. – А ты ещё кто такой? Мальчишка-то ушёл.</p><p>Если история зацепила, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять новые главы.</p></section><section><title><p>Глава 2. Позор рода</p></title><p>– Виктор Сергеевич Лосев, – ответил я.</p><p>Вслух говорить не стал: поводов считать меня сумасшедшим в зале и без того хватало. Просто подумал, обращаясь к голосу, как обращаются к человеку за стенкой.</p><p>– Судебно-медицинский эксперт. Умер, судя по всему, минут десять назад.</p><p>Голос помолчал. Потом хмыкнул.</p><p>– Лекарь, значит.</p><p>– Не совсем. Лекари лечат живых. Я работаю с теми, кому уже не помочь.</p><p>– Мертвецкий лекарь, – с удовольствием подытожил голос. – В теле мальчишки с мертвецким даром. Господь у нас, выходит, шутник. Я всегда подозревал.</p><p>Вокруг меня тем временем происходило то, что в протоколах называется «массовым скоплением граждан с последующим рассеиванием». Гости вспоминали, что их ждут дома дети, собаки и неотложные дела государственной важности. Дамы уводили мужей, мужья уводили дам, и все старательно не смотрели в мою сторону – так не смотрят на пьяного в вагоне метро: вроде и не страшно, но лучше не встречаться глазами. Отец ушёл, ни разу не обернувшись. Братья – следом. Человек из Синода задержался у стены дольше всех, разглядывая иней на гербе так, будто собирался взять с него соскоб.</p><p>– Губами не шевели, я и так разберу, – сказал голос. – Мне уже сто восемь лет как не нужны уши.</p><p>– С кем имею честь?</p><p>– Наконец-то вежливый человек в этом доме. Платон Андреевич Ратмиров, генерал от инфантерии, кавалер Георгия третьей степени. Прадед. Портрет третий слева от камина. Тот, что с саблей и усами.</p><p>Усатых с саблями в зале висело штук шесть, но генерала я нашёл сразу: он единственный смотрел с холста так, будто художник был у него в подчинении и нарушил устав. Тяжёлый подбородок, бакенбарды, взгляд человека, который брал крепости и не видел в этом ничего особенного.</p><p>– На портрете я моложе, – сообщил генерал. – И стройнее. Художнику хорошо заплатили.</p><p>– А где мальчик? – спросил я. – Святослав.</p><p>Генерал ответил не сразу.</p><p>– Ушёл. Хороший был мальчонка. Тихий, книжки читал, со мной иногда в склепе разговаривал – думал, я не слышу. А я слышал, да ответить не мог. Ждал, когда кровь проснётся. Вот, проснулась. – Он помолчал. – Сердце у него оказалось слабое для такого дара. Холод его забрал. Я держал, сколько мог. Да куда там.</p><p>– А меня, значит, холод принёс.</p><p>– Тебя, значит, принёс. Зачем – не спрашивай. Я сто лет мёртвый и до сих пор не понял, зачем меня самого на свет пускали.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Из зала меня увёл старый камердинер Прохор – маленький, сухой, с лицом, на котором морщин было больше, чем записей в трудовой книжке, и такими бакенбардами, будто он донашивал их за генералом. Всю дорогу по коридорам он крестился, мелко и часто, через каждые три шага, и при этом умудрялся почтительно придерживать передо мной двери. Профессионализм, подумал я. Тоже, видимо, выдают вместе с дипломом.</p><p>Комната Святослава оказалась на третьем этаже, в конце коридора, дальше всех от лестницы и от отцовского кабинета. Это было первое, что я о нём узнал: в этом доме его держали подальше. Высокий потолок, книжные полки до карниза, узкая кровать, письменный стол у окна. На столе – аккуратные стопки тетрадей, ноутбук, недопитая чашка чая и рамка с фотографией, повёрнутая лицом вниз.</p><p>Я перевернул рамку. Молодая женщина в светлом платье сидела на ступенях какой-то веранды и смеялась в объектив. То самое лицо, которое память подсовывала размытым. На фото оно было чётким. Мать.</p><p>У двери висело зеркало. Я подошёл и посмотрел, как смотрю на всех, кто поступает ко мне впервые: без эмоций, сверху вниз.</p><p>Мужского пола, на вид восемнадцати – двадцати лет. Рост около ста семидесяти восьми сантиметров. Телосложение астеническое, питание пониженное. Кожные покровы бледные, губы с синюшным оттенком. Волосы тёмные, густые, чуть вьются, глаза серые. Черты лица правильные, в мать – только масть отцовская. Особые приметы отсутствуют. Если не считать того, что внутри у объекта – сорокасемилетний судебный медик с больным, как выяснилось, чувством юмора.</p><p>Я поднял руку. Отражение подняло руку. Я подмигнул. Отражение подмигнуло, но как-то неуверенно, будто ещё не решило, стоит ли со мной связываться.</p><p>– Ну что, Святослав Мстиславович, – сказал я ему вслух. – Будем знакомы. Я постараюсь тебя не подвести. Хотя, честно говоря, ты меня в очень странное положение поставил.</p><p>Отражение промолчало. Ему было восемнадцать, оно имело право.</p><p>Холод никуда не уходил. Я натянул свитер, висевший на спинке стула, сверху накинул плед с кровати, допил чай – и только тогда сообразил, что чай не мог остыть до такой степени за час. По краю чашки стояла тонкая корочка льда. Похоже, мой дар распространялся и на посуду.</p><p>На столе завибрировал телефон. Обычный смартфон в потёртом чехле, только вместо надкушенного яблока на корпусе был выдавлен двуглавый орёл и надпись «Связь-Империал». Значит, интернет здесь есть. Это обрадовало меня больше, чем молодое сердце: с интернетом можно разобраться в чём угодно, кроме собственной жизни.</p><p>Телефон разблокировался по отпечатку чужого пальца, который теперь был моим. На экране висело сорок три уведомления. Двадцать семь из них пришли в семейный чат «Род Ратмировых». Последним сообщением в нём была картинка от Ростислава: мужик в ватнике опирается на лопату у свежей могилы, а сверху подпись «Когда на Инициации всем дали огонь, а тебе – трудоустройство». Под картинкой стояли четыре смеющихся смайлика от людей, которых я не знал, и один «палец вверх» от Ярополка.</p><p>Отец в чате не писал ничего. Дядя Всеволод написал: «Ростик, удали немедленно».</p><p>Ростислав не удалил.</p><p>Я закрыл чат и открыл поисковик. Он назывался «Ведомъ», с твёрдым знаком на конце, как вывеска дореволюционной аптеки. Я набрал: «нечистый дар».</p><p>Через полчаса я знал о мире больше, чем Святослав успел узнать за всю жизнь, – он искал в интернете совсем другое. Основное уложилось бы в абзац школьного учебника. После Смуты, когда царский род пресёкся, власть удержали двенадцать великих родов с даром. С тех пор Империей правил Совет родов, а император был при нём кем-то вроде председателя с правом решающего голоса. Дар проявлялся по крови, в восемнадцать лет, и делился по Уложению о дарах на «чистые» и «нечистые». Чистые – огонь, лёд, сталь, буря, исцеление, слово и ещё с десяток. Нечистые – всё, что касалось души, сна и смерти. Носитель нечистого дара не считался преступником, но был обязан в течение тридцати дней пройти регистрацию в Синодальной канцелярии. До регистрации пользоваться даром запрещалось. Уклонение каралось «помещением в обитель до вразумления». Сколько длится вразумление, Уложение не уточняло.</p><p>В разделе «Известные носители» про дар говорить с мёртвыми было три строчки. Последний зарегистрированный случай – сорок лет назад, некий мещанин из Твери. Дальнейшая судьба: «неизвестна».</p><p>Мне это очень не понравилось. Я двадцать лет заполнял графу «причина смерти» и знал, что «неизвестна» в ней обычно пишут не тогда, когда не знают, а когда не хотят знать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Братья пришли через час. Без стука. Ярополк вошёл первым и встал посреди комнаты, заложив руки за спину. Сразу было видно, у кого он учился стоять. Ростислав привалился к дверному косяку с бокалом в руке: в бокале было что-то янтарное, и, судя по тому, как Ростислав его держал, бокал был не первым.</p><p>– Ну, – сказал Ярополк. – Доволен?</p><p>Я сидел на кровати в свитере и пледе и, наверное, выглядел как беженец из районной поликлиники.</p><p>– Чем именно?</p><p>– Ты знаешь, что творится? – Ярополк говорил тихо и зло, отцовским голосом, только без отцовской выдержки. – Мне уже трое написали. Трое! Отец собирался в этом году выдвигать меня в Совет родов, а теперь над нами смеётся вся Москва. Ратмировы – огненный род триста лет. Триста лет, Слава! И тут ты со своим… со своей…</p><p>– Лопатой, – подсказал Ростислав и хихикнул в бокал.</p><p>Мне было восемнадцать, и мне полагалось обидеться, покраснеть, может быть, даже заплакать. Святослав, судя по тому, как сжалось что-то в груди, когда открылась дверь, так бы и сделал. Но мне было ещё и сорок семь, и за двадцать лет я видел столько чужого горя, что научился различать, когда люди кричат от боли, а когда от испуга. Ярополк кричал от испуга. Он боялся не за меня и даже не за род. Он боялся, что отец однажды посмотрит на него так же, как сегодня смотрел на меня.</p><p>– Ярополк, – сказал я спокойно. – Я не выбирал этот дар. Ты свой тоже не выбирал. Просто тебе повезло больше.</p><p>Он открыл рот и закрыл. Такого от младшего брата он явно не ожидал. Тот, видимо, обычно молчал и смотрел в пол.</p><p>Ростислав отлип от косяка.</p><p>– Ты чего такой разговорчивый стал, могильщик? Мертвецы научили?</p><p>Я посмотрел на него внимательнее. Двадцать лет, а под глазами уже отёки, которые к утру не проходят. Кожа сероватая, белки с желтизной. Указательный и средний пальцы правой руки чуть темнее остальных. Мелкий тремор, когда он подносил бокал к губам. И красная сеточка сосудов на крыльях носа, слишком ранняя для его возраста.</p><p>– Тебе бы меньше пить, Ростислав, – сказал я. – У тебя печень уже обиделась. Ещё года два в таком темпе – и она перестанет с тобой разговаривать. А я, как выяснилось, смогу.</p><p>Ростислав поперхнулся. Бокал дрогнул, янтарное плеснуло на ковёр. Ярополк посмотрел на брата, потом на меня, потом снова на брата, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, кроме злости. Любопытство, кажется.</p><p>– Тебя отец зовёт, – сказал он наконец. – В кабинет. Сейчас.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кабинет отца был обставлен так, чтобы входящий сразу чувствовал себя просителем. Тёмные дубовые панели, огромный стол, за которым можно было бы провести вскрытие, кресло с высокой спинкой и два стула для посетителей, на которых, похоже, никто никогда не сидел. Над столом висела карта Империи с родовыми землями, закрашенными в разные цвета. Владения Ратмировых были алыми и занимали больше места, чем показалось бы скромным.</p><p>Отец стоял у окна, спиной ко мне. Дядя Всеволод сидел в углу на диване и мял в пальцах незажжённую сигарету. А в кресле у камина, вытянув к огню длинные ноги в чёрных брюках, сидел человек из Синода. Огонь в камине при моём появлении заметно поник. Синодальный это заметил.</p><p>– Отец Никодим, – представил его дядя, потому что отец молчал. – Дознаватель Синодальной канцелярии.</p><p>– Мы знакомы, – сказал отец Никодим, не вставая. Голос у него был негромкий и приятный, как у хорошего врача. Хорошие врачи тоже умеют сообщать плохие новости приятным голосом. – Заочно. Я присутствую на каждой Инициации в великих родах. Обычно это скучнейшая обязанность. Сегодня впервые за много лет я не жалею, что приехал.</p><p>– Рад, что развлёк, – сказал я.</p><p>Дядя Всеволод быстро взглянул на меня. Отец не шелохнулся.</p><p>– Святослав Мстиславович, – продолжал Никодим, – по Уложению о дарах вам надлежит в течение тридцати дней явиться в Синодальную канцелярию для регистрации. До этого пользоваться даром вам запрещено. Совсем. Если к вам обратится покойник – а он к вам обратится, – вы его не слышите. Если слышите, вы не отвечаете. Если отвечаете, я об этом узнаю. Понятно?</p><p>– Понятно. А если я пройду регистрацию?</p><p>– Тогда вы будете пользоваться даром под надзором Синода. Это не так страшно, как звучит. – Он улыбнулся одними губами. – А если не пройдёте или не явитесь, будет страшнее, чем звучит.</p><p>– Обитель до вразумления, – сказал я. – Я читал.</p><p>Никодим впервые посмотрел на меня по-настоящему. Так смотрит эксперт, когда тело на столе оказывается не тем, что написано в направлении.</p><p>– Вы очень спокойны, Святослав Мстиславович, для юноши, который час назад опозорил свой род перед половиной Москвы.</p><p>– Я много чего видел.</p><p>– В восемнадцать лет?</p><p>– Я рано начал.</p><p>Пауза повисла в кабинете, как пар над остывающей ванной. Дядя Всеволод перестал мять сигарету. Генерал у меня в голове крякнул: «Аккуратнее, лекарь. Этот поп умнее, чем кажется. Они там все умнее, чем кажутся. Иначе бы не выжили».</p><p>Никодим поднялся, оправил рясу и протянул мне визитную карточку. Плотный картон, тот же серебряный глаз над книгой, номер телефона и ни одного слова.</p><p>– Тридцать дней, – сказал он. – Я буду навещать вас. Где бы вы ни находились.</p><p>Он поклонился отцу, кивнул дяде и вышел. Огонь в камине облегчённо выпрямился.</p><p>Отец обернулся.</p><p>Я ожидал крика. Или пощёчины: по памяти Святослава, отец был скор на руку. Но отец просто посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни гнева, ни боли. Была усталость – как у человека, который сделал всё правильно, а результат всё равно испорчен.</p><p>– В Тихом Поле есть родовой погост, – сказал он. – Последний смотритель умер весной. С завтрашнего дня эту должность занимаешь ты.</p><p>– Мстислав, – тихо сказал дядя Всеволод. – Он мальчик. Ему сейчас нужна поддержка, а не ссылка.</p><p>– Ему нужна лопата, – ответил отец, не повернув головы. – Раз уж так распорядилась кровь.</p><p>– Ты понимаешь, что о нас будут говорить?</p><p>– О нас уже говорят. – Отец снова посмотрел на меня. – Должность почётная, Святослав. Смотрители погоста всегда были из рода. Жалованье тебе будут переводить. Машина отвезёт утром. В Москву ты приезжаешь только с моего разрешения. В этот дом – тоже.</p><p>Я смотрел на него и ставил диагноз, потому что больше ничего не умел делать в таких ситуациях. Он не ненавидел сына. Он его боялся. Так боятся всего, что нельзя исправить приказом. И ещё где-то очень глубоко, под мундиром и орденской лентой, ему было стыдно. Не за сына. За себя – что не может поступить иначе.</p><p>А ещё я подумал, что в этом доме никто не заметил, что Святослав умер. Мать его умерла давно. Отец смотрел мимо. Братья смеялись. Если кто-то сегодня и оплакивал мальчика, который очень хотел огня, то разве что я – посторонний человек, который даже не успел его узнать.</p><p>– Я понял, отец, – сказал я.</p><p>Он вздрогнул, будто ожидал другого, и отвернулся к окну.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром у подъезда стоял чёрный «Руссо-Балт» с гербом на дверце – тяжёлый, угловатый, как старый сейф на колёсах. Шофёр, молчаливый мужик с бритым затылком, укладывал в багажник два моих чемодана. Всё, что Святослав нажил за восемнадцать лет, уместилось в них с запасом. Книги я брать не стал. Взял ноутбук, фотографию матери и плед: холод так и не отпустил.</p><p>Провожающих не было. Прохор перекрестил меня с крыльца и тут же скрылся за дверью, будто боялся, что я попрошу его поехать со мной.</p><p>Я уже садился в машину, когда по ступеням быстро спустился дядя Всеволод. Без пальто, в одном пиджаке, растрёпанный, как человек, который проспал и бежал.</p><p>– Слава, погоди.</p><p>Он протянул мне свёрток. Внутри оказался шарф – толстый, шерстяной, тёмно-серый, связанный вручную.</p><p>– Это мой, старый. Ты вчера весь синий был. – Он неловко усмехнулся. – Огневику шарф ни к чему, а тебе пригодится.</p><p>Я взял. Шарф ещё хранил чужое тепло. Пожалуй, это было первое тёплое, что я держал в руках в этом мире.</p><p>– Спасибо, дядя.</p><p>– Я поговорю с ним. – Он кивнул на окна второго этажа, где за шторой угадывался силуэт. Или не угадывался: может, мне просто хотелось его увидеть. – Он остынет. Он всегда остывает. Звони мне, если что. Что угодно, слышишь? Деньги, вещи, просто поговорить.</p><p>Он обнял меня – коротко, крепко, по-мужски – и отступил. Я сел в машину. Шофёр захлопнул дверцу, и дом Ратмировых поплыл назад: особняк с колоннами, кованая ограда, золотой сокол над воротами. Дядя Всеволод стоял на ступенях и махал рукой, пока мы не свернули с Пречистенки.</p><p>Я намотал шарф на шею. Стало чуть легче.</p><p>Мы выехали из центра, миновали заставу и потянулись по шоссе на запад, мимо серых октябрьских полей и мокрых берёз. Шофёр молчал. Я тоже молчал. Перстень на мизинце холодил кожу, и я машинально покрутил его.</p><p>– Не крути, – сказал генерал. – Голова кружится.</p><p>Я чуть не подпрыгнул.</p><p>– Вы же в склепе. Мы от Москвы уже километров тридцать отъехали.</p><p>– Склеп – это где кости, – наставительно сказал генерал. – А перстень – мой. Я его сорок лет носил, не снимая. В нём меня больше, чем в гробу. Где перстень, там и я. Так что привыкай, лекарь: я теперь с тобой надолго.</p><p>– Утешили.</p><p>– Я не утешаю. Я генерал.</p><p>Он помолчал. Машина как раз проехала мимо указателя «Тихое Поле – 40 вёрст». Вёрсты, отметил я. Ну конечно.</p><p>– Шарфик-то тёплый? – спросил генерал.</p><p>– Тёплый.</p><p>– Ну-ну, – сказал генерал. – А дядюшка твой мне никогда не нравился.</p><p>Если история зацепила, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять новые главы.</p></section><section><title><p>Глава 3. Погост</p></title><p>Тихое Поле оказалось селом в одну улицу. Улица начиналась у шоссе, а заканчивалась у церкви, будто дальше идти было уже некуда. Вдоль неё стояли крепкие бревенчатые дома с резными наличниками, у каждого второго – спутниковая тарелка, у каждого третьего – лодка на прицепе, хотя ближайшая река, если верить навигатору, текла в шести верстах. Церковь Покрова стояла на холме, белая, с облупленной колокольней, а за ней по склону начинался погост.</p><p>Шофёр остановил «Руссо-Балт» у ворот, выгрузил чемоданы прямо на мокрую траву и впервые за всю дорогу заговорил:</p><p>– Мне велено сразу обратно, ваше сиятельство.</p><p>– Понимаю.</p><p>Он посмотрел на погост, потом на меня, потом снова на погост и перекрестился – не мелко, как Прохор, а широко, по-шофёрски, с запасом. Через минуту машина скрылась за поворотом, оставив после себя запах бензина и ощущение, что меня сдали на хранение.</p><p>– Ну вот, – сказал генерал. – Добро пожаловать. Родовой погост Ратмировых, с петровских времён. Тут лежат все, кому не хватило места или чести в московском склепе. Младшие сыновья, вдовы, бедные родственники, управляющие, верные слуги. Ссылка для живых и для мёртвых.</p><p>– А вас за что в московский склеп?</p><p>– За три войны и одну очень удачную женитьбу, – с достоинством ответил генерал.</p><p>Моросило. Октябрьский день уже начал сдаваться, хотя было едва за четыре. Я поднял воротник и огляделся, как привык оглядываться на любом месте происшествия: сначала общий план, потом детали.</p><p>Погост был старый и устроенный по сословиям, как вагоны поезда. Ближе к церкви, за чугунной оградой с литыми соколами на столбах, лежали Ратмировы: чёрный гранит, мраморные кресты, маленькая часовня под замшелой крышей. Дальше, за оградой, начиналось кладбище попроще. Купеческий ряд – с массивными плитами, на которых фамилии были выбиты крупнее, чем имена. Мещанский – с железными крестами и выцветшими фотографиями на эмали. И совсем дальше, у леса, деревянные кресты сельских, покосившиеся в разные стороны, как подвыпившие гости в конце свадьбы.</p><p>Справа от ратмировского участка белел другой, огороженный кованой решёткой с позолотой. Белый мрамор, плачущие ангелы, скорбные девы с урнами. Ангелы стояли на каждом втором памятнике и были похожи друг на друга, как будто их заказывали оптом в одной мастерской со скидкой за объём.</p><p>– Зарецкие, – пояснил генерал. – Соседи. Их усадьба за рощей. Своего погоста не завели, жмоты, лежат у нас при церкви. И, конечно, под ангелами: у Зарецких к ангелам фамильная слабость, они их ещё при мне на каждую могилу ставили.</p><p>Дом смотрителя стоял у самых ворот. Двухэтажный, бревенчатый, когда-то, наверное, нарядный, а теперь похожий на старого пса, который ещё сторожит, но уже не лает. Крыльцо просело на один бок. На левой ставне был вырезан сокол, правая ставня отсутствовала. Из трубы шёл слабый неуверенный дым.</p><p>Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил человек с ружьём.</p><p>– Стой! Кто идёт?</p><p>– Смотритель, – сказал я. – Новый.</p><p>– Смотритель, говоришь…</p><p>Он прищурился. Был он невысокий, широкий, как комод, в ватнике поверх выцветшей армейской гимнастёрки и в валенках с галошами, хотя снега ещё не было. Седая щетина, седые брови, а на носу тот рисунок сосудов, который у Ростислава только намечался, а у этого человека давно закончил строительство и сдан в эксплуатацию. В левой руке он держал ружьё, в правой – пластиковую бутылку из-под минералки с какой-то прозрачной жидкостью.</p><p>– Мне сказали, младшего ихнего сиятельства пришлют, – подозрительно сказал он. – С этим… с даром.</p><p>– Он самый.</p><p>Человек вскинул бутылку и плеснул мне в лицо. Хорошо плеснул, от души, как плещут на каменку в бане.</p><p>Я стоял. Вода стекала за воротник и дальше, по спине, туда, где и так было холодно.</p><p>– Не шипит, – озадаченно сказал человек.</p><p>– А должен?</p><p>– Кто ж его знает. Батюшка говорил, нечисть от святой воды шипит.</p><p>– Я не нечисть. Я смотритель. Можно я войду, а то вы меня окончательно освятите, а я с дороги.</p><p>Он подумал, опустил ружьё и вдруг смутился.</p><p>– Вы, барин, на ружьё не глядите. Оно не заряжено. Патроны я ещё в прошлом году на рябчиков извёл. А вода заряжена, батюшка в субботу освящал. Фомич я. Сторож. Унтер-офицер запаса.</p><p>– Святослав, – сказал я. – Смотритель запаса.</p><p>Фомич хмыкнул, оценил шутку, ещё раз на всякий случай перекрестился и взял мои чемоданы. Чемоданы он нёс легко, будто в них лежали не вещи, а воздух. Руки у него, отметил я, не дрожали. Ни капли. Пить человек, может, и пил, но руки держал при себе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Внутри дом оказался лучше, чем снаружи, и хуже, чем хотелось бы. Большая кухня с русской печью, лавки вдоль стен, стол, покрытый клеёнкой в подсолнухи. На стене – выцветший календарь с императором, на подоконнике – герань, такая же упрямая, как мой фикус. По углам стоял холод, который в старых домах живёт с осени до мая и считает себя хозяином.</p><p>Фомич подкинул в печь дров, поставил на плиту закопчённый чайник и достал из шкафчика бутыль с мутным содержимым.</p><p>– Для сугреву, – пояснил он. – Вы, барин, синий весь. Как из погреба.</p><p>– Алкоголь расширяет периферические сосуды и усиливает теплоотдачу, – машинально сказал я. – Согревает только ощущение. На деле организм остывает быстрее.</p><p>Фомич посмотрел на меня с уважением и некоторой жалостью.</p><p>– Ну и пусть ощущение, – сказал он, наливая себе. – Мне ощущения хватает.</p><p>Я выпил чаю. Обжигающий, крепкий, с мятой и чем-то ещё лесным. В горле стало горячо, а в груди так и осталось холодно, как будто чай проваливался куда-то мимо.</p><p>– А прежний смотритель? – спросил я. – Отчего умер?</p><p>– Кузьма Ильич-то? От старости, от чего ж ещё. Девяносто два года.</p><p>От старости не умирают, подумал я. Умирают от болезней старости: от сердца, от сосудов, от пневмонии, которая в девяносто два года приходит тихо и уводит под руку. Но спорить с Фомичом я не стал. Для села «от старости» – это не диагноз, а уважение.</p><p>– Он ведь тоже Ратмиров был, – продолжал Фомич. – По бабке. Дальний. Тридцать лет тут смотрителем отслужил. Ходил по вечерам между могил и разговаривал с ними. С покойниками. – Фомич понизил голос. – Только ему никто не отвечал. А вам, говорят, отвечают?</p><p>– Пока не знаю, – честно сказал я.</p><p>Фомич кивнул, будто ответ его устроил, и снова потянулся к бутыли.</p><p>– Внучка моя, Алёнка, завтра молоко принесёт. Она у меня травница, всю округу лечит. И вас подлечит, если вы, конечно, лечитесь.</p><p>– Я больше других лечил, – сказал я. – Правда, мои пациенты обычно уже не жаловались.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>До темноты оставалось меньше часа, и я решил обойти погост. Привычка: на новом месте сначала осмотр, потом всё остальное. Фомич отговаривал, ссылаясь на погоду, на сырость и на то, что «на ночь глядя к ним не ходят». Потом понял, что я всё равно пойду, вздохнул, взял фонарь и бутылку со святой водой и пошёл следом, держась на полшага позади, как адъютант.</p><p>Мы вошли в ворота.</p><p>Сначала было тихо. Капли стучали по листьям, где-то в роще каркала ворона, под ногами чавкала глина. А потом, шагов через двадцать, я услышал шорох. Будто в соседней комнате включили радио на минимальной громкости и забыли настроить волну.</p><p>Шорох рос. Распадался на голоса. Голоса множились.</p><p>«…кто пришёл? Кто там пришёл?..»</p><p>«…опять дождь, опять всё зальёт, сколько раз говорила – дренаж нужен…»</p><p>«…Матрёна, ты мне три рубля должна! С самой коронации должна!..»</p><p>«…а который нынче год? Год-то который?..»</p><p>«…Ванечка, это ты? Ванечка?..»</p><p>Кто-то тянул без слов протяжную песню, сбиваясь и начиная заново. Кто-то плакал. Кто-то спорил о цене на овёс, и спорил, судя по горячности, лет двести. Голоса шли со всех сторон, из-под каждой плиты, из-под каждого креста, налезали друг на друга, перебивали, звали. Это было похоже на вокзал в час пик, если бы все пассажиры на нём одновременно обратились именно к тебе.</p><p>А вместе с голосами пришёл холод.</p><p>В Москве, на Инициации, мне было холодно. Здесь мне стало по-настоящему плохо. Холод поднимался от земли, как вода в затопленном подвале: по щиколоткам, по коленям, по бёдрам. Пальцы онемели за полминуты. Зубы застучали так, что я прикусил язык. В висках забилось, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я ухватился за чугунную ограду, чтобы не сесть прямо в глину.</p><p>– Барин! – Фомич подскочил, ухватил меня под локоть. – Барин, вы чего?</p><p>Я не мог ответить. Голоса заполнили голову, как вода заполняет лёгкие, и в этом было что-то настолько знакомое, что я едва не рассмеялся сквозь стук зубов. Я двадцать лет писал «смерть наступила от механической асфиксии вследствие закрытия дыхательных путей жидкостью». Никогда не думал, что можно утонуть в голосах.</p><p>– Не слушай всех! – рявкнул генерал, и его голос прорезал хор, как командный окрик прорезает шум строя. – Слышишь меня, лекарь? Как на плацу: полк орёт, а ты слушаешь одного. Фельдфебеля! Выбери голос и держись за него. Остальных – в строй, в задние ряды!</p><p>Выбери голос.</p><p>У секционного стола я двадцать лет работал под радио санитаров, болтовню практикантов, звонки следователей и телевизор в ординаторской, где круглые сутки шли сериалы про полицию. Отключаться я умел. Без этого в нашей профессии сходишь с ума за полгода. Ты смотришь на то, что лежит перед тобой, и только на это. Всё остальное – фон.</p><p>Я закрыл глаза и стал слушать генерала. Только его. Его сварливый, скрипучий, командирский голос, который сейчас ругал меня последними словами, причём словами явно времён русско-турецкой кампании. Я держался за этот голос, как держатся за перила на скользкой лестнице.</p><p>Хор отступил. Не исчез – отодвинулся, как радио в соседней квартире, когда закрываешь дверь. Голоса остались, но теперь они были где-то за стеной.</p><p>Я открыл глаза. Фомич держал меня под локоть и смотрел с таким ужасом, будто я на его глазах начал покрываться инеем. Впрочем, я посмотрел на свою руку на ограде и понял, что так оно и было: на чугуне под моими пальцами расползались белые узоры.</p><p>– Всё нормально, Фомич, – сказал я. Голос вышел хриплым. – Привыкаю.</p><p>– К чему, барин?</p><p>– К коллективу.</p><p>Отвечать мёртвым мне было запрещено. Думать в их присутствии, видимо, нет. Где именно проходит граница, Уложение не уточняло, и я решил не проверять её в первый же вечер.</p><p>Но мёртвые, как выяснилось, на Уложение плевали.</p><p>– Батюшки-светы! – грянул вдруг женский голос, так близко и так громко, что я вздрогнул. – Слышит! Живой слышит! Сто лет ждала, и дождалась! Платон Андреич! Это никак твоего роду?</p><p>Генерал у меня в голове тяжело вздохнул.</p><p>– Не начинай, Аграфена.</p><p>– Я ещё и не начинала! – радостно возмутился голос. – Явился, ирод! Сто лет носа не казал, а тут – нате вам, через правнучка явился! Ну дай я тебя хоть послушаю. Ох, да ты всё такой же, сухарь солдатский. Мальчонка-то, по голосу слыхать, хоть не в тебя, и то хорошо.</p><p>Голос шёл из-за ограды, из купеческого ряда. Я пригляделся: в сумерках там белела огромная плита серого гранита, на которой было высечено крупными буквами: «Аграфена Пахомовна Брюханова, купчиха первой гильдии. Мануфактура и бакалея». Ниже, мельче: «Жила для людей». Ещё ниже совсем мелко: «И для дела».</p><p>– Кто это? – спросил я генерала, не шевеля губами.</p><p>– Это, лекарь, моя молодость, – мрачно ответил генерал. – Хотела за меня замуж. А я женился на княжне Оболенской. Так эта… эта купчиха назло купила себе место у нашего погоста. Думала, меня здесь похоронят, и она мне на том свете в бок дышать будет. А меня в Москву! Так что она сто лет лежит рядом с моими троюродными тётками и ругается с ними.</p><p>– Я всё слышу, Платон Андреич! – обиделась Аграфена Пахомовна. – Не назло, а по любви. Это разница. А тётки твои, между прочим, сами начали.</p><p>Я слушал их и чувствовал, как отступает холод. Немного, на полградуса. Видимо, когда слушаешь одного-двух, а не всех сразу, дар берёт меньше. Это стоило запомнить.</p><p>– Слава, – ласково позвала Аграфена Пахомовна. Она откуда-то уже знала моё имя, и я подумал, что на этом погосте слухи распространяются быстрее, чем в бюро сплетни про начальство. – Ты ко мне заходи. Не бойся. Ко мне все новенькие поначалу ходят. Я тут всех знаю: и кто с кем лежит, и кто кому должен, и у кого в Москве внуки беспутные. Язык у меня, деточка, что телеграф. Мне без разговору никак, я при жизни-то лавку держала.</p><p>– Она правда всё знает, – неохотно признал генерал. – Сплетница, каких свет не видывал. Но память – как у полкового писаря.</p><p>– Вот только новенькая у Зарецких со мной не разговаривает, – вздохнула Аграфена Пахомовна. – Неделю как привезли. Молоденькая, княжна. Утопла, говорят. Лежит и молчит. Я к ней и так, и эдак, и про погоду, и про женихов – ни словечка. Гордая, думала. А потом слушаю, а она плачет. Тихонько так, чтоб никто не слышал.</p><p>Она помолчала. Голос у неё вдруг стал серьёзным.</p><p>– Я, Слава, в гордости толк знаю. Сама гордая была. Это не гордость. Это она боится.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Спать Фомич уложил меня на втором этаже, в комнате прежнего смотрителя, под двумя одеялами и тулупом. Тулуп пах овчиной, табаком и чем-то лекарственным, похожим на камфару. От печки снизу шло тепло, и под тулупом было, наверное, жарко.</p><p>Мне было холодно.</p><p>Я лежал и смотрел в потолок, на тёмные доски с сучками. В окно скреблась ветка. Голоса за стеной не умолкали, но теперь это был ровный далёкий гул, похожий на море, если слушать его из номера дешёвой гостиницы. Я научился его не слышать. Почти.</p><p>И я думал. Думал о том, что сутки назад сидел в бюро на Тарном и дописывал заключение про утопленницу в ванной. Что где-то там, в моём прежнем мире, сейчас Гоша нашёл меня на полу кабинета. Что Катя узнает в воскресенье. Что фикус никто не польёт. Что Шаповалов, скорее всего, всё-таки будет вскрывать, и я ничего не могу с этим поделать.</p><p>И ещё я думал о том, что та женщина в ванной утонула, а здесь, за оградой, неделю назад похоронили утонувшую девушку, которая плачет так, чтобы никто не слышал. Совпадение, сказал я себе. Утопленниц на свете много. В октябре – особенно.</p><p>Я не верю в совпадения. Профессия не позволяет. Но в первую ночь в новом мире я решил сделать исключение.</p><p>Гул за стеной стих. Не совсем – как стихает зал, когда кто-то встаёт, чтобы сказать важное. И сквозь эту тишину, совсем близко, будто прямо под окном, раздался голос.</p><p>Молодой. Девичий. Дрожащий, но упрямый, как у человека, который долго решался и наконец решился.</p><p>– Ты ведь слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Я слышала тебя вечером у ограды. Не притворяйся, пожалуйста.</p><p>Я лежал не шевелясь. Ветка скреблась в стекло. Перстень на мизинце стал ледяным.</p><p>– Меня зовут Лиза. – Голос сорвался и выровнялся. – И меня убили.</p><p>Если история зацепила, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не потерять новые главы.</p></section><section><title><p>Глава 4. Утопленница</p></title><p>– Не отвечай, – быстро сказал генерал.</p><p>Я и не отвечал. Лежал под тулупом, смотрел в тёмный потолок и слушал, как за окном скребётся ветка, а под окном молчит девушка, которая только что сказала, что её убили.</p><p>– Слышишь меня, лекарь? Не отвечай. Попу это не понравится. Тридцать дней, помнишь? Обитель до вразумления. Я тебя только нашёл и терять не намерен.</p><p>– Вы меня не находили, – подумал я. – Меня холод принёс.</p><p>– Тем более. Холод второй раз может не принести.</p><p>Он был прав. Он был совершенно, по-генеральски прав. Человек в чёрном с серебряным глазом на груди ясно сказал: если покойник обратится ко мне, я его не слышу. Если слышу, не отвечаю. Если отвечаю, Никодим об этом узнает. Как он может узнать, я понятия не имел. Но он не был похож на человека, который бросает слова на ветер. Скорее, он был похож на человека, который приходит потом и забирает их обратно вместе с тем, кому они были сказаны.</p><p>Умный человек на моём месте повернулся бы на другой бок.</p><p>Я лежал и вспоминал одиннадцатое заключение. То, что так и осталось на столе в бюро на Тарном, недописанным, без подписи. Женщина двадцати девяти лет. Четыре пятна на одном плече, одно – на другом. Утром кто-нибудь придёт, прочитает в направлении «несчастный случай» и подпишет: «несчастный случай».</p><p>За двадцать лет работы я нарушал правила много раз. Курил на крыльце. Опаздывал на планёрки. Посылал следователей туда, куда их, по мнению начальства, посылать не следовало бы. Но одно правило я не нарушил ни разу: никогда не подписывал то, во что не верил.</p><p>В прошлой жизни я не успел. В этой у меня был шанс.</p><p>– Лекарь, – сказал генерал. Голос у него стал подозрительно тихим. – Ты чего это одеваешься?</p><p>– Иду на осмотр места происшествия.</p><p>– Ночью? На погост? К утопленнице?</p><p>– Другого места происшествия у меня пока нет.</p><p>Генерал помолчал. Потом проворчал что-то про упрямую ратмировскую кровь, которая, оказывается, передаётся даже тем, в ком её нет, и смирился.</p><p>Снизу, из кухни, доносился храп Фомича – ровный, мощный, с переливами, как у хорошего дизеля. Я спустился по лестнице в носках, держа сапоги в руке, и нашёл на гвозде у двери фонарь. Святую воду брать не стал. Если там, у ограды, и было что-то страшное, то вряд ли оно боялось воды. Утопленницы её точно не боятся.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дождь перестал. Небо разошлось, и над погостом висела матовая, словно запотевшая луна. Кресты отбрасывали длинные тени, гранит поблёскивал от сырости. Голоса гудели вокруг ровным далёким фоном, и я держал их там, за стеной, как научился вечером. Это стоило мне усилий, примерно таких же, какие стоит держать открытыми глаза после суточного дежурства.</p><p>Участок Зарецких я нашёл сразу, по ангелам. Ночью они выглядели совсем не так благостно, как днём. Белые, неподвижные, с опущенными лицами, они стояли над могилами, будто конвой, который ждёт команды.</p><p>Свежая могила была одна. Холм ещё не осел, земля была рыжей, глинистой, перемешанной с лапником. Над печальным холмом возвышался временный деревянный крест. Венки – много венков, плотным валом, как бывает, когда хоронят человека из хорошей семьи и молодого: от родителей, от сестёр, от Московского дворянского собрания, от рода Стужевых, от каких-то Оболенских, Шереметевых, Долгомировых. Ленты намокли и обвисли. Живые цветы, которые неделю назад, наверное, стоили целое состояние, потемнели и сникли.</p><p>Я посветил на табличку.</p><p>«Княжна Елизавета Андреевна Зарецкая. 19 лет».</p><p>Девятнадцать. Моей Кате двадцать три. Я постоял, дождался, пока внутри перестанет болеть то, чему болеть было не положено, и присел на корточки у холма.</p><p>– Я тебя слышу, – сказал я вполголоса.</p><p>Всё. Граница перейдена. Где-то в Москве отец Никодим, может быть, сейчас проснулся в холодном поту. А может, спокойно спит. Ну что ж, заодно и проверим.</p><p>Несколько секунд было тихо. Потом над холмом, у самого креста, что-то шевельнулось. Не тень, не туман – ничего, что можно было бы увидеть. Просто воздух стал другим. Плотнее. Холоднее. На лентах венков выступил иней, и мокрый шёлк захрустел, как бумага.</p><p>– Правда слышишь? – спросил голос. Он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. – Это не… Ты не снишься мне?</p><p>– Мёртвым ничего не снится, – сказал я. – Это я знаю точно. По работе.</p><p>Она тихо засмеялась. Смех вышел ломкий, растерянный, но живой – если про мёртвых вообще можно так сказать.</p><p>– Ты странный. Все говорят, Ратмировы надменные. А ты сидишь на корточках в грязи и шутишь.</p><p>– Надменные остались в Москве. Меня сюда сослали как раз за то, что я с вами разговариваю. – Я поставил фонарь на землю, чтобы свет не бил в крест. – Расскажи, что случилось. По порядку. Где, когда, кто был рядом.</p><p>– Ты говоришь, как полицейский.</p><p>– Почти угадала.</p><p>Она помолчала, собираясь с духом. Я ждал. Я умею ждать: в моей профессии это половина работы. Живые свидетели тоже не любят начинать с главного, они ходят вокруг, как кот вокруг горячей миски, а ты сидишь и ждёшь, пока они сами подойдут.</p><p>– Это было двенадцать дней назад, – наконец сказала Лиза. – У нас в усадьбе, за рощей. Был ужин, отец принимал гостей. Человек сорок, вся округа и из Москвы многие. Я ушла… вышла подышать. В парк, к пруду. Там беседка у воды, старая, ещё прабабушкина. Было темно, фонари у пруда не горят с лета, отец всё собирается починить.</p><p>Она запнулась на «вышла подышать». Совсем чуть-чуть, на полслова. Но я двадцать лет слушал родственников и свидетелей, которые рассказывали мне, как нашли тело, где были в ту ночь и что видели, и научился отличать правду от того, что человек приготовил заранее. Девятнадцатилетние княжны не ходят «подышать» в тёмный парк к старой беседке, когда в доме сорок гостей. Туда ходят на свидания».</p><p>Я отметил это и пока промолчал.</p><p>– Я не дошла до беседки, – продолжала Лиза. – Услышала голоса. Двое мужчин стояли у воды, за кустами сирени. Говорили тихо, но там очень слышно, вода звук несёт. Один сказал: «На Михайлов день. На Совете родов. Ратмиров выпьет и не встанет». А второй засмеялся и сказал: «Всё готово».</p><p>– Ратмиров, – повторил я. – Какой именно?</p><p>– Глава рода. Князь Мстислав. Твой отец. Они так и сказали: «Старый сокол больше не взлетит».</p><p>Генерал у меня в голове выругался. Коротко, страшно и, судя по построению фразы, по-турецки.</p><p>Михайлов день, вспомнил я по вчерашнему поиску. Двадцать первое ноября. Совет родов собирается в Москве раз в год, на Михайлов день, и главы двадцати двух великих родов пьют из общей чаши в знак верности клятве. Чуть больше месяца. Тридцать с чем-то дней. Ровно столько же, сколько дал мне Никодим.</p><p>Я не верю в совпадения. Я уже говорил.</p><p>– Что было дальше?</p><p>– Я испугалась. Хотела уйти тихо, назад, к дому. И наступила на ветку. Она хрустнула так громко… – Голос Лизы дрогнул. – Они замолчали. Сразу. Я побежала по берегу, но там скользко, глина. Я упала. А потом меня схватили.</p><p>Иней на лентах стал толще. Я почувствовал, как немеют пальцы на коленях, и сунул руки под мышки.</p><p>– Сзади? – спросил я.</p><p>– Сзади. За плечи. Обеими руками. И сразу – в воду, лицом вниз. Там у берега мелко, по колено. Я даже закричать не успела.</p><p>За плечи. Обеими руками. Лицом вниз.</p><p>Четыре пятна на одном плече и одно на другом.</p><p>Я закрыл глаза. Двадцать лет я читал эту историю на мёртвых телах и ни разу не слышал её от самой жертвы. Это было совсем другое. На столе тело рассказывает о том, что с ним сделали. Голос рассказывает, каково это было.</p><p>– Один держал? – спросил я, когда смог говорить ровно.</p><p>– Один. Второй стоял рядом. – Лиза помолчала. – Он считал.</p><p>– Что?</p><p>– Считал вслух. Тихо. «Раз. Два. Три…» Как будто… как будто время засекал. Я слышала, хотя была под водой. Не знаю, как. Я досчитала с ним до сорока. А потом перестала.</p><p>Мне стало холодно так, как не было даже у ограды вечером. Это был не дар. Это был я сам.</p><p>Люди, которые засекают время, когда топят девятнадцатилетнюю девочку, делают это не впервые. Они знают, сколько нужно держать. Они знают, когда можно отпустить. Профессионалы.</p><p>– Лица ты не видела, – сказал я. Это был не вопрос.</p><p>– Нет. Было темно. И они были сзади.</p><p>– Голоса узнала?</p><p>– Тот, что держал, не сказал ни слова. А второй говорил шёпотом. Шёпотом все голоса похожи.</p><p>– Руки. Что ты помнишь про руки того, кто держал?</p><p>Лиза задумалась. Над холмом снова что-то сгустилось, иней пополз с лент на побуревшие лилии.</p><p>– Холодные, – сказала она медленно. – Очень холодные. Я тогда подумала, что это от воды. Но вода была тёплая, октябрь же, а у нас пруд на ключах, он поздно остывает. А руки – как лёд. Я через платье чувствовала.</p><p>Я запомнил. Холодные руки в тёплой воде. В мире, где по крови передаётся лёд.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– А зачем ты пошла к беседке, Лиза? – спросил я. – На самом деле.</p><p>Она замолчала. Не так, как молчат, подбирая слова. Так, как закрывают дверь.</p><p>– Это неважно.</p><p>– Всё важно. Особенно то, о чём не хочется говорить.</p><p>– Это неважно! – Голос стал резким, почти злым. – Ты хотел знать, что случилось, – я рассказала. Остальное тебя не касается.</p><p>Я попробовал надавить. Не голосом – чем-то внутри, тем, чем вечером держался за генерала посреди хора. Будто протянул руку в темноту и попытался нащупать ответ.</p><p>Холод ударил в грудь, как кулак. Перед глазами вспыхнуло белым, в ушах зазвенело, и я качнулся, едва не завалившись на венки. Под пальцами, которыми я упёрся в землю, глина хрустнула и подёрнулась ледяной коркой.</p><p>– Не дави! – рявкнул генерал. – Сдурел? Мёртвого не допросишь, пока сила не позволит. Сейчас ты их только слышишь. Они говорят то, что сами хотят. Захочет – скажет. Не захочет – хоть лоб расшиби.</p><p>Я отдышался. Изо рта шёл пар, на бровях, кажется, тоже был иней. Кожа на лице горела, как после мороза.</p><p>– Прости, – сказал я Лизе. – Профессиональная деформация.</p><p>Она не ответила. Но и не ушла: я чувствовал её рядом, тот же плотный холодный воздух у креста.</p><p>Я поднял фонарь и посветил на венки. Тот же ряд: родители, сёстры, Дворянское собрание, Стужевы, Оболенские. И с краю, почти спрятанный под чужими, маленький венок из белых роз. Розы ещё держались, только края лепестков потемнели. На ленте не было ни имени, ни рода. Только два слова: «Моей Лизе».</p><p>– Не трогай, – тихо сказала она.</p><p>Я не тронул. Я просто запомнил.</p><p>– Почему ты рассказала мне? – спросил я.</p><p>– Потому что ты слышишь. Больше никто. – Она помолчала. – И потому что ты Ратмиров. Это твой отец. Я двенадцать дней лежу и думаю, что знала и никому не сказала. Не успела. Если он умрёт на Совете, это будет и на мне.</p><p>На ней. Девятнадцатилетняя девочка, которую утопили, засекая время, лежит в мокрой глине и считает себя виноватой в том, что не успела никого предупредить. Я видел много мёртвых. Таких совестливых среди них было немного.</p><p>– Он мне не очень-то отец, – сказал я. – Он меня выгнал.</p><p>– Но ты же его спасёшь?</p><p>Я подумал о человеке у окна, который не обернулся. О вене, пульсирующей на шее. О мальчике, который очень хотел, чтобы отец посмотрел ему в лицо, а не мимо.</p><p>Мальчик этого так и не дождался. Но, может быть, хоть это я могу для него сделать.</p><p>– Спасу, – сказал я. – Постараюсь.</p><p>– Кто мог хотеть его смерти? – спросил я генерала.</p><p>– Да пол-Москвы, – мрачно ответил генерал. – Мстислав тридцать лет никому не уступал ни земли, ни голоса в Совете. Его враги за это время состарились, а их дети выросли и тоже стали врагами. Это ж Ратмировы, лекарь. Нас любят только мёртвые. И то не все.</p><p>Холод становился нестерпимым. Пальцы не гнулись, колени дрожали, и я понял, что если просижу здесь ещё десять минут, то Фомичу утром придётся вызывать не травницу, а прежнего смотрителя, чтобы тот принял у меня дела. Я с трудом поднялся. Фонарь в руке мигал: батарейки, видимо, тоже не любили мой дар.</p><p>– Я приду ещё, – сказал я. – Завтра. Подумай, может, вспомнишь что-нибудь. Любую мелочь. Запах, звук, слово.</p><p>– Святослав, – позвала Лиза, когда я уже повернулся уходить.</p><p>Голос у неё стал совсем тихим. Ветер стих, ангелы стояли неподвижно, и даже далёкий гул погоста будто замер, прислушиваясь.</p><p>– Будь осторожен. Он ещё здесь. Он ходит среди нас.</p><p>– Кто?</p><p>– Тот, кто считал. Я узнала его шёпот, когда меня хоронили. Лиц мы отсюда не видим, только слышим. Он наклонился к самой могиле, когда все уже отходили, и прошептал: «Спи, любопытная». Так шепчут, когда улыбаются. – Она помолчала, и иней на ленте «Моей Лизе» хрустнул, как сухой лист. – Он был на моих похоронах. Стоял у могилы и улыбался.</p></section><section><title><p>Глава 5. Взгляд эксперта</p></title><p>Утром меня разбудил грохот бидонов.</p><p>Я спустился на кухню, завернувшись в тулуп, как ямщик, и обнаружил там Фомича в состоянии тяжёлого утреннего раскаяния и девушку, которая расставляла на лавке трёхлитровые банки с молоком так решительно, будто молоко лично перед ней провинилось.</p><p>Она была крепкая, невысокая, загорелая так, как загорают не на курортах, а в поле, и загар этот держался до самого октября. Тёмные волосы были стянуты в тугую косу, на плечах – мужская куртка не по размеру, на ногах – резиновые сапоги, заляпанные до колен. Лет восемнадцати, не больше. Взгляд прямой и спокойный, без всякого почтения к сиятельствам: так смотрит ветеринар на породистую собаку – порода породой, а лапу дай.</p><p>– Алёна, – представилась она, вытирая руки о куртку. – Внучка. А вы, значит, барин-смотритель.</p><p>– Святослав.</p><p>– Знаю. – Она оглядела меня с головы до ног и обратно. – Вы ночью на погосте были.</p><p>Я покосился на Фомича. Фомич сделал вид, что глубоко погружён в изучение кружки с рассолом.</p><p>– Дед спал, – сказала Алёна, не оборачиваясь к деду. – Он, когда выпьет, хоть из пушки пали. А у вас на сапогах глина рыжая. У нас на погосте глина серая, а рыжая – только на Зарецком участке. Им песок с карьера возили, когда ограду ставили.</p><p>Я посмотрел на свои сапоги у порога. Глина на них была рыжая.</p><p>За двадцать лет я встречал много следователей. Половина из них не заметила бы на сапогах ничего, кроме того, что их пора помыть.</p><p>– Губы у вас синие, – продолжала Алёна тем же ровным тоном. – И пальцы. И вы в тулупе, а в доме натоплено. Дед говорит, у вас дар такой – холодный. Это от него?</p><p>– От него.</p><p>– Тогда садитесь. Будем греть.</p><p>Она сняла с печи чугунок, плеснула в кружку тёмного отвара, и по кухне разошёлся запах лета: шиповник, зверобой, чабрец и ещё что-то, чему я не знал названия. Пока я пил, она наполнила грелку тёплой водой из чайника, завернула в полотенце и сунула мне за пазуху, как заботливая мать сует пирожок в карман сыну-первокласснику.</p><p>Отвар не согрел. Но холод от него будто отступил на шаг: не ушёл, но задумался. Впервые за двое суток я смог пошевелить пальцами ног, не думая об этом.</p><p>– Что в нём? – спросил я.</p><p>– Травы, – ответила Алёна. – Мои.</p><p>– А какие именно?</p><p>– Мои, – повторила она тем тоном, каким хорошие повара отвечают на вопрос о рецепте фирменного соуса.</p><p>Я не стал настаивать. Я уже понял, что в этом доме у каждого свои профессиональные тайны.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После завтрака Алёна ушла разносить молоко по селу, Фомич ушёл лечиться в сарай, а я сел за стол с клеёнкой в подсолнухи, достал из чемодана школьную тетрадь Святослава в клетку, вырвал из неё исписанные страницы и открыл чистый разворот.</p><p>Так я начинал любое сложное дело в бюро. Не с выводов, а с бумаги. Обстоятельства – слева. Объективные данные – справа. Противоречия – внизу, красной ручкой. Красной ручки не нашлось, и я подчеркнул противоречия дважды синей.</p><p>Сначала официальная версия. Её я нашёл в телефоне за пять минут. Московские новостные сайты писали о гибели княжны Зарецкой наперебой, с одинаковыми фотографиями: светловолосая девушка в бальном платье смеётся, запрокинув голову. Я посмотрел на фото дольше, чем нужно, и пролистал дальше.</p><p>«Трагическая случайность в усадьбе Зарецких». «Княжна утонула в ночь приёма». «Тело обнаружено утром садовником у берега пруда». «По заключению уездного врача, причина смерти – утопление; признаков насильственной смерти не обнаружено». «Предположительно, девушка вышла подышать, оступилась на скользком берегу и, ударившись, потеряла сознание». «Семья просит не беспокоить их в дни траура». И последнее, вчерашнее: «В понедельник в Московском дворянском собрании пройдёт вечер памяти княжны Елизаветы Зарецкой. Средства будут переданы в Детскую больницу на Девичьем поле, попечительницей которой была покойная».</p><p>Я записал в левую колонку: «Утопление. Уездный врач. Признаков насильственной смерти нет. Версия: оступилась, ударилась, потеряла сознание».</p><p>Потом – то, что сказала Лиза. Правую колонку я назвал «Показания потерпевшей», потому что более точного определения в моём профессиональном словаре не нашлось. Двое мужчин у пруда. Разговор о Совете родов и о смерти князя Ратмирова. Хруст ветки. Бег по берегу. Падение. Захват сзади за плечи обеими руками. Удержание лицом в воде на мелководье. Второй стоял рядом и считал вслух. Руки холодные, вода тёплая.</p><p>Потом я начал сверять.</p><p>«Ударившись, потеряла сознание». Обо что? На мелководье у глинистого берега нет камней, иначе там не было бы глины. Если уездный врач нашёл ушиб головы, откуда он взялся? Если не нашёл, откуда версия про удар? Я подчеркнул дважды.</p><p>«Признаков насильственной смерти не обнаружено». Тут я, признаться, даже не рассердился. Я знал, как это бывает. Когда человека держат за плечи, сильно и долго, на коже в первые сутки может почти ничего не проступить. Кровоизлияния уходят вглубь, в мягкие ткани, в мышцы. Их видно на разрезе, при послойном исследовании, а не при наружном осмотре. Уездный врач, приехавший утром в княжескую усадьбу, где в гостиной плачет мать, а в кабинете стоит отец с лицом, на котором написано «только не вскрытие», осмотрел тело снаружи, увидел то, что хотел увидеть, и написал то, что от него ждали. Я мог бы назвать по фамилии с десяток таких врачей. Хороших, в общем, людей. Подчеркнул дважды.</p><p>«Вышла подышать». Об этом я уже знал от самой Лизы, вернее, знал, что это неправда. Но я знал и другое: если неправду повторяют газеты, значит, кто-то её им рассказал. Семья. Слуги. Или кто-то, кому очень нужно, чтобы никто не спросил, к кому на самом деле ходят девушки ночью в беседку. Подчеркнул дважды.</p><p>И наконец, самое главное. Я выписал отдельно, внизу страницы, и обвёл в рамку: «Убийцы засекали время. Профессионалы. Действуют не впервые».</p><p>Я посмотрел на исписанный разворот и почувствовал то, что не чувствовал давно, лет десять, наверное. Азарт. Тот самый, который бывает только в начале работы, когда ещё ничего не понятно, но уже ясно, что тело на столе врёт, а значит, кто-то очень постарался, чтобы оно врало.</p><p>Дальше по порядку полагалась секционная. Здесь секционной не было. Тело Лизы лежало в двух сотнях шагов от меня, под рыжей глиной и венками, и я не мог его даже осмотреть. Эксгумация без постановления – это осквернение могилы. Эксгумация по постановлению – это вопрос, на который мне придётся отвечать: а почему, собственно, ссыльный восемнадцатилетний могильщик считает, что княжну убили? Потому что она сама мне сказала?</p><p>Отец Никодим был бы в восторге.</p><p>Значит, тело отпадает. Остаются живые. Те сорок человек, которые были в усадьбе в ту ночь.</p><p>Я закрыл тетрадь и посмотрел на последнюю строчку новости в телефоне. «В понедельник в Московском дворянском собрании пройдёт вечер памяти».</p><p>В понедельник вся Москва придёт почтить память Лизы. И тот, кто считал до сорока, тоже придёт. Он ведь приходил на похороны. Такие люди любят смотреть на дело своих рук. Это я тоже знал по работе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Днём погост звучал иначе. Голоса не умолкали, но становились тише и ленивее, как в больничной палате после обеда. Я дошёл до участка Зарецких, сел на мокрую скамейку у ограды и спросил Лизу про гостей.</p><p>Она отвечала неохотно, но отвечала. Список вышел длинный и пёстрый, как программа благотворительного концерта. Соседи по уезду. Московские родственники. Князь Стужев с сыном Глебом и дочерью Мирославой. Долгомировы в полном составе. Оболенские. Генерал от кавалерии в отставке, имени которого Лиза не помнила, зато хорошо помнила его усы. Начальник московского сыска Кречетов, старый друг отца. И, между прочим, мой дядя Всеволод.</p><p>– Он часто у нас бывал, – сказала Лиза. – Они с папой играли в шахматы.</p><p>Я записал и это. В моём ремесле в списке подозреваемых поначалу все, кто был рядом, включая садовника, собаку и самого покойного.</p><p>– А твой отец? – спросил я. – Мой то есть. Он был?</p><p>– Нет. Он не приехал. Он вообще редко к нам ездит.</p><p>– Братья?</p><p>– Тоже нет.</p><p>Значит, князь Мстислав Ратмиров в тот вечер был в Москве, а о его смерти договаривались в сорока верстах от него, у чужого пруда. Удобно. Тот, кто хочет убить, всегда удобнее чувствует себя на расстоянии от жертвы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Даже не думай, – сказал генерал, когда я вернулся в дом и начал прикидывать, как добраться до Москвы.</p><p>– Я ещё ничего не сказал.</p><p>– Ты думаешь так громко, что даже Аграфена на том конце погоста услышала. Ты ссыльный, лекарь. В Москву – только с позволения главы рода. Нарушишь – это неповиновение. Мстислав тебя за это из родовой книги вычеркнет и будет прав.</p><p>– Сначала пусть доживёт до Михайлова дня, – сказал я. – А там посмотрим, кто кого вычеркнет.</p><p>Генерал засопел, но спорить не стал. Кажется, этот аргумент был ему понятен на уровне фамильной гордости.</p><p>Практические трудности, однако, никуда не девались. Машины у меня не было. Шофёр уехал в Москву через десять минут после того, как высадил меня у ворот, и, судя по скорости, возвращаться не собирался. Такси в Тихое Поле, если верить приложению на телефоне, не ездило вовсе: приложение показывало карту и вежливо сообщало, что «в вашем районе свободных автомобилей нет», с таким выражением, будто в моём районе их не было с самого основания. Рейсовый автобус ходил два раза в день и останавливался у каждого столба. И вдобавок: если я выйду из него у Дворянского собрания в своём московском пальто, к вечеру об этом будет знать весь город, а к утру – отец и Никодим.</p><p>Мне нужен был способ попасть в Москву незаметно.</p><p>Способ вернулся в четыре часа дня, гремя пустыми бидонами.</p><p>– Отвезти вас? – переспросила Алёна, когда я изложил ей суть, опустив про мёртвых, про убийство и вообще всё, что могло бы её напугать.</p><p>Изложение вышло коротким: мне нужно в Москву, в понедельник, тайно, и обратно в тот же день.</p><p>– Я в Москву по понедельникам и четвергам езжу, – сказала она. – У меня лавка в Хамовниках молоко берёт, «Тихопольское». В пять утра выезжаю. В кабине место есть. Только у меня не «Руссо-Балт».</p><p>– Меня устроит что угодно, у чего есть колёса.</p><p>– Колёса есть. – Алёна посмотрела на меня с прищуром, как на корову, которая неожиданно заговорила, причём сразу по-французски. – А зачем вам в Москву, барин? Только не врите, что к зубному. Ко мне так дед в город просится, когда ему в рюмочную надо.</p><p>Я подумал. Врать ей было бессмысленно: она бы заметила. Говорить правду – рано.</p><p>– Мне нужно на вечер памяти Елизаветы Зарецкой.</p><p>Алёна перестала улыбаться. Сняла с плеча пустой бидон, поставила на пол. Помолчала.</p><p>– Лизавету Андреевну я знала, – сказала она наконец. – Она ко мне за травами ходила. С весны. Добрая была, не как другие господа. Всегда спрашивала, как дед, как корова. Мне её жалко. – Она подняла на меня глаза. – Вы думаете, она не сама утонула?</p><p>– Я ничего пока не думаю.</p><p>– Думаете, – уверенно сказала Алёна. – У вас лицо такое. Как у деда, когда он думает, что я спрятала бутыль.</p><p>Я не ответил. Она кивнула, будто именно этого и ждала.</p><p>– Хорошо. Повезу. В понедельник в пять. Оденьтесь потеплее, в кабине печка не работает.</p><p>– А травы, – спросил я, когда она уже шла к двери. – Какие травы Лиза у тебя брала?</p><p>Алёна обернулась на пороге.</p><p>– Сначала от бессонницы, – сказала она. – А потом ещё один сбор. Но про него я вам не скажу. Это не моя тайна, барин. Даже если она теперь ничья.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В понедельник без четверти пять я стоял у ворот погоста в ватнике Фомича, валенках с галошами и дядином шарфе, намотанном до самых глаз. Московское пальто лежало у меня в рюкзаке вместе с костюмом Святослава, который я выбрал вчера вечером среди немногих взятых из дома вещей: тёмно-серый, неприметный, хорошего кроя. Фомич, провожая меня, перекрестил и сунул в карман флягу. Я не стал объяснять ему про периферические сосуды ещё раз.</p><p>Молочный грузовичок Алёны оказался ровесником, наверное, самого Фомича. Маленький, тупоносый, выкрашенный когда-то в голубой цвет, а теперь в цвет, у которого не было названия, с облупленной надписью «Молоко» на будке и бидонами внутри. Мотор кашлял, как курильщик со стажем, фары светили так, будто экономили электричество. Алёна сидела за рулём в той же мужской куртке и вязаной шапке и смотрела на меня с нетерпением.</p><p>– Садитесь уже, барин. Опоздаем, лавочник ругаться будет.</p><p>Я залез в кабину. Печка, как и было обещано, не работала. Это было неважно: мне было одинаково холодно и с печкой, и без.</p><p>Мы выехали из Тихого Поля по пустой тёмной улице, мимо спящих домов и молчаливой церкви. Погост остался позади, и гул голосов постепенно затих, как затихает море, когда уезжаешь от берега. Остался только генерал, ворчащий в перстне про несчастный транспорт, который в его время даже обозникам постеснялись бы выдать.</p><p>Алёна вела машину быстро и уверенно, без всякого почтения к ямам, поворотам и законам физики. На каждом ухабе бидоны в будке звенели, как колокола на Пасху, и я начал понимать, почему у её деда такие крепкие руки. Вероятно, он просто однажды проехался с ней пассажиром.</p><p>На шоссе небо начало сереть. Встречных машин почти не было. Я смотрел в боковое зеркало, мутное, треснувшее в углу, и сначала просто смотрел. А потом начал смотреть внимательно.</p><p>Позади, метрах в двухстах, ехала машина. Тёмная, длинная, без включённых фар, хотя ещё не рассвело. Она появилась сразу за Тихим Полем, у поворота на шоссе, и с тех пор держалась на одном и том же расстоянии. Когда Алёна разгонялась, машина разгонялась. Когда Алёна тормозила перед ямой, машина тормозила тоже.</p><p>На заправке у развилки мы остановились: грузовичок Алёны пил бензин, как Фомич пил всё остальное. Тёмная машина остановилась на обочине метрах в ста от заправки. Из неё никто не вышел. Фары так и не загорелись. Только когда мы тронулись, она тронулась тоже, плавно, будто привязанная к нам невидимым тросом.</p><p>– Алёна, – сказал я как можно спокойнее. – У тебя часто бывают попутчики?</p><p>Она взглянула в зеркало. Потом ещё раз. Лицо у неё стало сосредоточенным, как у человека, который заметил в молоке муху.</p><p>– Никогда, – сказала она. – В пять утра по этой дороге только я да автолавка по средам.</p><p>Я снова посмотрел в треснувшее зеркало. Тёмная машина шла позади, не приближаясь и не отставая.</p><p>За нами всю дорогу ехала чужая машина.</p></section><section><title><p>Глава 6. Вечер памяти</p></title><p>Тёмная машина отстала на Садовом кольце. Просто в какой-то момент её не оказалось в зеркале – так же незаметно, как она в нём появилась. Я перебрал в уме варианты. Отец Никодим, который обещал навещать меня, где бы я ни находился. Отец, который решил присмотреть за ссыльным сыном. Или тот, кто считал до сорока и улыбался у могилы. Ни один вариант мне не нравился, но последний не нравился больше всех.</p><p>Алёна высадила меня у лавки в Хамовниках в начале восьмого, сгрузила бидоны с такой скоростью, что лавочник не успел начать ругаться, и строго сказала:</p><p>– В девять вечера здесь. Опоздаете – пойдёте пешком. Сорок вёрст, барин. В ватнике.</p><p>– Не опоздаю.</p><p>– Все так говорят, – сказала Алёна и уехала, оглушительно грохоча будкой.</p><p>До вечера оставалось двенадцать часов, и первые десять минут я провёл, стоя на тротуаре с закрытыми глазами. Не от усталости. От шума.</p><p>Хамовники, как выяснилось, в этом мире стоят в двух шагах от Старого дворянского кладбища. В моём мире на этом месте находится совсем другое кладбище, а здесь на Старом дворянском за триста лет улеглась вся аристократическая Москва: генералы, сенаторы, министры родовых советов, их жёны, их соперницы и, судя по гулу, их бесконечные претензии друг к другу. Тихое Поле по сравнению с этим было деревенским собранием. Здесь шумел Колизей. Кто-то требовал переиздания мемуаров, кто-то цитировал собственные некрологи, кто-то громко выяснял, почему его положили не рядом с супругой, а рядом с бывшим начальником.</p><p>– Мать честная, – сказал генерал. – Я и забыл, какая тут публика. В этом месте даже мёртвые стараются попасть в первый ряд.</p><p>Я ушёл от кладбища подальше, к Остоженке, и шум отпустил. Нашёл маленькую кофейню, сел в угол спиной к стене, заказал три чашки горячего чая подряд и провёл день так, как провёл бы его перед большим делом в бюро: за чтением.</p><p>Я читал про Стужевых. Ледяной род, один из двенадцати. Старые соперники Ратмировых в Совете: огонь и лёд, как в дешёвом романе, только с настоящими землями, деньгами и мертвецами. Глава рода, князь Арсений Стужев, вдовец, сын Глеб – двадцать лет, известный дуэлянт, «три поединка за последний год, все завершились в его пользу». Дочь Мирослава – восемнадцать, «первая красавица сезона», Инициация весной, дар «чистый, высокой силы». На фотографиях она стояла рядом с отцом, высокая, светлая, и смотрела в объектив так, будто объектив ей что-то задолжал.</p><p>Я читал про начальника московского сыска Кречетова. Пятьдесят восемь лет, тридцать лет службы, репутация честного человека, что для начальника сыска в любом мире – редкость, близкая к аномалии. Вдовец, одна дочь.</p><p>Я читал про Зарецких. Небогатый, но старый род, дар слабенький – ясновидение погоды, над которым посмеивались даже в самой семье. Лиза была старшей из трёх дочерей.</p><p>К шести вечера я переоделся в туалете кофейни в костюм Святослава, сложил ватник в рюкзак, намотал шарф и поехал на Большую Дмитровку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дворянское собрание сияло. Белые колонны, хрусталь, натёртый паркет, по которому было страшно ходить даже в чистой обуви. Колонный зал был полон, и полон так, как бывает полон только на мероприятиях, куда нельзя не прийти: никто не хотел быть здесь, но все хотели, чтобы их здесь видели.</p><p>На сцене, в чёрной раме, перевитой чёрной лентой, стоял большой портрет. Лиза – та же фотография, что и в новостях: светлые волосы, бальное платье, смех. Под портретом лежали белые лилии, их было столько, что казалось, будто сцену засыпало снегом. Рядом стояли родители: мать с серым, опустевшим лицом, которую держали под руки две младшие дочери, и отец – прямой, неподвижный, с таким выражением, будто он сам себя заморозил, чтобы не упасть.</p><p>Я видел это выражение тысячи раз в коридоре бюро. К нему нельзя привыкнуть. Можно только научиться не смотреть.</p><p>Я отдал пожертвование распорядителю у входа. Сумма, которую я перевёл с карточки Святослава, была, судя по тому, как вытянулось лицо распорядителя, неприлично большой для ссыльного. Распорядитель посмотрел на мою фамилию в списке, потом на меня, потом снова на фамилию, и рука, которой он протягивал мне программку, дрогнула.</p><p>В зале меня узнали за минуту.</p><p>Сначала обернулась одна дама. Потом её спутник. Потом группа молодых людей у колонны. Шёпот пошёл по залу, как рябь по воде, только в обратную сторону: не от брошенного камня, а к нему. «Ратмиров… тот самый… младший… могильщик… как он посмел… здесь, на вечере памяти… к покойнице…» Полная дама в лиловом перекрестилась, увидев меня, и спряталась за мужа. Муж, судя по выражению лица, спрятался бы за жену, если бы она была пошире.</p><p>Вокруг меня, как и на Инициации, начало образовываться свободное пространство. Видимо, это теперь было моё постоянное состояние в обществе: круг пустоты радиусом метра в два, словно я распространял вокруг себя не холод, а неприятный запах.</p><p>– Привыкай, – посоветовал генерал. – Зато в толпе никто на ногу не наступит.</p><p>Я взял с подноса проходящего официанта бокал с шампанским. Бокал запотел у меня в руке, потом покрылся изморозью, а шампанское внутри покрылось тонкой ледяной корочкой. Ближайший к нам господин с бакенбардами посмотрел на бокал, на меня и отошёл ещё на метр.</p><p>Я стоял у колонны и смотрел на зал.</p><p>По привычке смотрел так, как смотрю на тело при первом осмотре: всё подряд, без выводов. Человек, который улыбался у могилы Лизы, был здесь – почти наверняка. Я не знал его лица. Я знал только шёпот. Но мне не нужно было его лицо, чтобы начать искать. Те, кто убивает, редко чувствуют то, что положено чувствовать на поминках. А тело не умеет притворяться долго. Горе давит на плечи, опускает уголки рта, ломает осанку. Скука делает взгляд бегающим. Страх держит руки при себе. А тайное удовлетворение – оно, как ни странно, выдаёт себя расслабленностью. Человек, которому хорошо, на поминках стоит слишком удобно.</p><p>Я искал того, кому было удобно.</p><p>– Вы смотрите на людей так, будто прикидываете, кто из них умрёт первым, – сказал женский голос у меня за плечом.</p><p>Я обернулся.</p><p>Девушка стояла в шаге от меня, то есть внутри моего круга пустоты, и, кажется, ничуть этим не смущалась. Невысокая, темноволосая, с короткой стрижкой, которая в этом зале смотрелась почти вызовом. Тёмно-синее платье, строгое, без единого украшения, если не считать маленьких часов на запястье, мужских, на кожаном ремешке. Карие глаза, живые и насмешливые. Лет девятнадцать.</p><p>– Я прикидываю, кто из них уже, – сказал я.</p><p>Она приподняла бровь.</p><p>– Это шутка?</p><p>– Наполовину.</p><p>– А вторая половина?</p><p>– Профессиональная.</p><p>Она посмотрела на бокал с замёрзшим шампанским в моей руке, и в её глазах вспыхнуло любопытство – острое, жадное, какое бывает у хороших студентов-медиков на первом вскрытии, пока их ещё не тошнит.</p><p>– Дарья Кречетова, – представилась она, не протягивая руки. – Вы тот самый Ратмиров, у которого на Инициации замёрз герб. Мне ужасно интересно: мёртвые правда разговаривают?</p><p>– Кречетова, – повторил я. – Дочь начальника сыска?</p><p>– Все почему-то начинают именно с этого. – Она поморщилась. – Да. Дочь. Стажёр сыскной части, если быть точной. Внештатный. Отец считает, что это блажь и что через год я выйду замуж и успокоюсь. А я считаю, что через год он сам меня попросит перейти в штат. Так что насчёт мёртвых?</p><p>– Разговаривают, – сказал я. – Но мне запрещено их слушать до регистрации в Синоде. Так что я ничего не слышал.</p><p>– Понятно, – сказала Дарья. – Значит, слышали.</p><p>Она шагнула ближе и понизила голос:</p><p>– Я видела протокол у отца на столе. Тот, что прислали из уезда. Знаете, кто его подписал? Доктор Пальчиков. Он лечит моего дядю от подагры двенадцать лет. Он хороший человек и неплохой врач, если речь о подагре. А тут – «признаков насильственной смерти не обнаружено» на полстраницы. Вскрытие не проводилось, «по просьбе семьи». Отец сказал, что это не наше дело, что уезд – не Москва, что Зарецкие не подавали заявления. А я спросила, с каких пор девушки ночью ходят гулять к пруду, когда в доме приём. Отец сказал, что я начиталась романов.</p><p>Она посмотрела на меня в упор.</p><p>– Вы ведь тоже так думаете? Иначе зачем бы вы сюда пришли, при том что вас, говорят, сослали на погост и запретили появляться в Москве?</p><p>Из всех следователей, с какими я работал, ни один не догадался бы спросить у могильщика с нечистым даром, что он думает о деле, которого официально нет.</p><p>– Я думаю, – сказал я, – что вам стоит говорить потише. Убийцы тоже ходят на вечера памяти.</p><p>Дарья не испугалась. Наоборот, глаза у неё заблестели ещё ярче.</p><p>– Значит, я права, – прошептала она. – Я так и знала.</p><p>– Вы ничего не знаете. И я пока тоже. – Я кивнул на дальний угол зала, где у стены, почти за колонной, стояла девушка в простом тёмном платье и белом переднике. Она плакала, прижимая к губам платок, и никто вокруг не обращал на неё внимания, как не обращают внимания на мебель. – Кто это?</p><p>Дарья проследила за моим взглядом.</p><p>– Глаша. Горничная Лизы. Она с ней с детства. Зарецкие привезли её помогать распорядителям, а она весь вечер вот так.</p><p>– Подождите меня здесь.</p><p>– Ещё чего, – сказала Дарья, но осталась.</p><p>Я пересёк зал. Круг пустоты двигался вместе со мной, как тень в полдень: люди расступались, отворачивались, кто-то демонстративно взял спутницу под локоть и увёл в сторону. Горничная подняла на меня заплаканные глаза и тоже попыталась отступить, но за спиной у неё была колонна.</p><p>– Не бойтесь, – сказал я тихо. – Я ничего плохого вам не сделаю.</p><p>– Вы… вы Ратмиров? Тот, который…</p><p>– Тот. Я смотритель погоста в Тихом Поле. Елизавета Андреевна лежит у нас, рядом с моим родовым участком. Я за ней присматриваю.</p><p>Это была чистая правда, просто не вся. Глаша всхлипнула, и в её лице что-то дрогнуло: страх уступил место чему-то похожему на благодарность.</p><p>– Там хоть… тихо? – спросила она.</p><p>– Тихо, – соврал я. – Красиво. Ангелы.</p><p>Она кивнула и снова прижала платок к губам. Я подождал. Как с Лизой. Свидетели, которые плачут, рано или поздно начинают говорить, если им не мешать.</p><p>– Это неправда, – вдруг сказала Глаша сквозь платок. Шёпотом, торопливо, оглядываясь. – Всё, что пишут. Что барышня вышла к пруду подышать. Барышня воды боялась. С детства, барин. Как маленькой чуть не утонула в этом самом пруду, так и боялась. Купаться никогда не ходила, на лодке не каталась. Мимо пруда по дальней аллее обходила. Она к пруду никогда не ходила. Никогда. А тут ночью… сама…</p><p>Она замолчала, потому что рядом прошёл распорядитель. Когда он отошёл, она добавила ещё тише:</p><p>– И ещё. В тот вечер она перчатки надела. Лайковые, белые, самые лучшие. Которые на Рождество только надевала. Я ещё удивилась: зачем, ужин-то домашний. А она засмеялась и сказала: «Глаша, ты ничего не понимаешь».</p><p>– Вы кому-нибудь это говорили?</p><p>– Кому, барин? – Глаша посмотрела на меня с горькой усмешкой, какая бывает у очень молодых людей, слишком рано понявших, как устроен мир. – Кто меня слушать станет? Я прислуга.</p><p>Девушка, которая с детства боялась воды, надела лучшие перчатки и ночью пошла к пруду. Вода ни при чём. Так ходят, когда тебя там ждут.</p><p>– Спасибо, Глаша, – сказал я. – Это очень важно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На обратном пути через зал мой круг пустоты наткнулся на препятствие.</p><p>Препятствие стояло прямо у меня на дороге и не собиралось расступаться. Высокая, почти с меня ростом, в узком платье цвета серебра. Светлые, почти белые волосы уложены так гладко, будто их отлили из металла. Лицо красивое той красотой, на которую смотреть приятно, но долго – холодно. Серые глаза, светлее моих, прозрачные, как лёд на озере в декабре, когда видно, что под ним, но всё равно непонятно, выдержит ли он.</p><p>Мирослава Стужева. Первая красавица сезона. На фотографиях она смотрела так, будто объектив ей задолжал. Вживую выяснилось, что задолжал ей весь мир, причём с процентами.</p><p>– Ратмиров, – сказала она. Голос низкий, ровный, без единой тёплой ноты. – Странно, что вас пустили. Обычно могильщиков пускают с чёрного хода. И обычно уже после поминок.</p><p>Вокруг нас стало очень тихо. Кажется, половина зала перестала разговаривать, чтобы не пропустить ни слова.</p><p>– Я пришёл почтить память Елизаветы Андреевны, – сказал я. – Как и вы, княжна.</p><p>– Я пришла, потому что Лиза была моей подругой. – Её глаза стали ещё прозрачнее. – А вы пришли… зачем? Посмотреть, где ещё можно поработать по специальности?</p><p>Кто-то за моей спиной хихикнул. Кто-то ахнул.</p><p>Святослав на моём месте сгорел бы со стыда, пробормотал бы что-нибудь и сбежал. Но я двадцать лет разговаривал с родственниками погибших, адвокатами, журналистами и прокурорами, а это, поверьте, школа покруче любого светского салона.</p><p>Я посмотрел на её руку. Она держала бокал, как и я. И её бокал, как и мой, покрылся изморозью. Тонкие длинные пальцы в серебристой перчатке. Ледяной дар, чистый, высокой силы.</p><p>Лёд по крови. Холодные руки в тёплой воде.</p><p>Это было глупо. Это было непрофессионально. Это была ровно та ошибка, за которую я двадцать лет отчитывал практикантов: высказывать подозрение раньше, чем есть доказательства. Но слова сказались сами, тем ровным, вежливым тоном, каким я разговаривал с особенно неприятными адвокатами.</p><p>– У вас очень холодные руки, княжна. Это у вас наследственное? Или от совести?</p><p>Мирослава побелела. Другая девушка на её месте покраснела бы или побледнела, а она именно побелела, и по серебру её платья пробежал тонкий иней. Бокал в её руке хрустнул и треснул. Шампанское, уже превратившееся в лёд, так и осталось в треснувшем стекле.</p><p>В зале стало совсем тихо. Даже на сцене, у портрета Лизы, кто-то обернулся.</p><p>– Лекарь, – тяжело сказал генерал. – Ну ты и дурак.</p><p>Сквозь толпу к нам уже шёл молодой человек. Высокий, широкоплечий, такой же светловолосый, как Мирослава, только волосы у него были острижены коротко, по-военному. Лицо резкое, хищное, с тонким шрамом через левую бровь. Он шёл, не глядя по сторонам, и люди расступались перед ним так же, как передо мной, только по другой причине: передо мной – из брезгливости, перед ним – из страха.</p><p>Три поединка за последний год. Все завершились в его пользу.</p><p>– Глеб, не надо, – тихо сказала Мирослава, но он уже встал между нами.</p><p>Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было ни ярости, ни обиды за сестру. Было что-то другое: спокойное удовлетворение, как у человека, у которого всё складывается именно так, как было задумано. Я отметил это, хотя тогда ещё не понял, что именно отметил.</p><p>– Князь Святослав Ратмиров, – сказал Глеб Стужев громко, на весь Колонный зал, чтобы слышали все, до последнего официанта. – Вы оскорбили мою сестру. Я вызываю вас. Завтра на рассвете.</p></section><section><title><p>Глава 7. Дуэль на рассвете</p></title><p>На меня и раньше бросались с кулаками. Родственники, которым не понравилось заключение. Пьяный сожитель потерпевшей, решивший, что во всём виноват эксперт. Однажды – адвокат, интеллигентный человек в очках, который в коридоре суда вдруг попытался ударить меня папкой с делом. Но на дуэль меня ещё не вызывали ни разу.</p><p>– Принимаю, – сказал я.</p><p>По залу прошёл вздох. Кажется, все ожидали, что младший Ратмиров побледнеет, начнёт извиняться и попросит отсрочки. Глеб Стужев, судя по выражению лица, ожидал того же самого и на секунду растерялся. Ровно на секунду. Потом улыбнулся, коротко и сухо, как улыбаются, когда долгая партия наконец переходит в эндшпиль.</p><p>– По Уставу о поединках между дарованными бьются даром, – сказал он. – Место – Введенская поляна. Время – рассвет. Условия – до признания или до невозможности продолжать. Мой секундант – Илья Долгомиров. Ваш?</p><p>Я огляделся. Круг пустоты вокруг меня был безупречен. Ни одного желающего.</p><p>– Будет, – сказал я.</p><p>Глеб кивнул, взял сестру под руку и увёл. Мирослава не оглянулась. Только на паркете, там, где она стояла, остались два светлых пятна инея в форме узких туфель.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Вы с ума сошли, – сказала Дарья.</p><p>Она догнала меня в вестибюле и шла рядом, быстро, почти бегом, потому что я шёл быстро. Мне хотелось на воздух. Холод внутри после стычки с Мирославой стал злее, будто кто-то подкрутил его на пару делений.</p><p>– Вы знаете, кто он? Три поединка за год. Один – князь Белов, до сих пор в лечебнице, ходить учится заново. Второй – Сабуров-младший, ему пальцы на правой руке ампутировали, отморожение четвёртой степени. Третий вообще уехал за границу, говорят, лечиться от нервов. А у вас даже боевого дара нет!</p><p>– Зато у меня есть вы.</p><p>Она остановилась.</p><p>– В каком смысле?</p><p>– Мне нужен секундант. Вы, кажется, единственный человек в Москве, который сегодня со мной разговаривает. Если не считать тех, кто молчит по другим причинам.</p><p>Дарья посмотрела на меня так, будто решала, ударить меня или обнять. Выбрала третье: достала телефон.</p><p>– Женщин в секунданты не берут. Устав, будь он неладен. – Она уже набирала номер. – Но у меня есть кузен. Митя. Двадцать два года, пятый курс медицинского, трус, зануда и единственный в нашей семье, кто не сдаст меня отцу. Он будет вашим секундантом и заодно врачом. На всякий случай.</p><p>– Медик – это хорошо, – сказал я. – С медиками у меня всегда хорошие отношения.</p><p>Митя приехал через полчаса. Высокий, тощий, сутулый, в очках с толстыми стёклами и в пальто, застёгнутом не на те пуговицы. Он посмотрел на меня, потом – на Дарью, потом – снова на меня и сказал жалобно:</p><p>– Даша, ты обещала, что больше никогда.</p><p>– Я обещала, что больше никогда не попрошу тебя вскрывать лягушку на кухне, – отрезала Дарья. – Про дуэли разговора не было.</p><p>Митя тяжело вздохнул и протянул мне руку. Ладонь у него была влажная, пожатие слабое. Он поднял на меня глаза – и вздрогнул: моя рука была ледяной.</p><p>– Это у вас дар такой? – спросил он с внезапным профессиональным интересом. – А температура тела какая? Вы мерили? А пульс?</p><p>– Пульс шестьдесят два, – сказал я, не считая. Я и так знал. – Ровный, наполнение удовлетворительное. Температуру мерить не пробовал, боюсь, градусник не переживёт.</p><p>Митя посмотрел на меня с уважением, с каким студенты смотрят на профессоров, которые умеют ставить диагноз с порога.</p><p>– Вы учились медицине?</p><p>– Немного.</p><p>Алёна, когда я позвонил ей по номеру, написанному краской на бидоне, ругалась долго, изобретательно и с явным дедовским влиянием в лексике. Потом сказала, что подождёт меня в Хамовниках до завтрашнего полудня, потому что «бросить барина в Москве – это как бросить телёнка на трассе: вроде и не твой, а жалко». И положила трубку, не попрощавшись.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночь я провёл в меблированных комнатах у Лефортова – Митя знал хозяйку, а хозяйка не задавала вопросов людям, которые платят вперёд. Комната была узкая, с железной кроватью, умывальником и окном на кирпичную стену. На стене висела картина с оленем. Олень смотрел на меня с осуждением, как будто тоже считал, что я сошёл с ума.</p><p>Я не спал.</p><p>Лежал, смотрел в потолок и думал так, как думал перед сложными экспертизами: раскладывая всё по полочкам, от общего – к частному.</p><p>Общее было скверным. Глеб Стужев – ледяной дар высокой силы, военная выучка, три выигранных поединка. Я – восемнадцатилетнее тело пониженного питания, без всякой подготовки, с даром, который умеет только слушать мёртвых и морозить чай. Если бы мне на стол привезли результаты такого поединка, я бы даже не стал читать направление. Всё и так ясно.</p><p>Частное было интереснее.</p><p>Глеб – человек. А человеческое тело я знал лучше, чем кто-либо в этом мире. Я знал, где у него нервы, которые идут близко к поверхности. Знал, куда нужно надавить, чтобы рука на несколько секунд перестала слушаться. Знал, какой удар выключает человека быстрее любого заклинания. Двадцать лет я видел последствия этих ударов на столе. Я ни разу никого не ударил сам. Но знал, как это делается, гораздо точнее, чем все московские фехтовальщики, вместе взятые.</p><p>Нужно только подойти поближе. И пережить первые секунды.</p><p>– Не дерись честно, – сказал генерал из темноты. – Ратмировы честно никогда не дрались. Поэтому их до сих пор и не перебили.</p><p>– А как же родовая гордость?</p><p>– Гордость и честность – разные вещи, лекарь. Гордость – это когда ты не просишь пощады. А честность – это когда даёшь противнику шанс. Шанс давать никто не обязан. Иди спи.</p><p>Я не пошёл спать. Но к пяти утра, когда за окном начало сереть, я уже знал, что буду делать. План был простой, как все хорошие планы, и безумный, как все планы, которые приходят в голову человеку, проснувшемуся не в своём теле.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Введенская поляна лежала за старым Лефортовским парком, у самой ограды старого Лефортовского погоста. Просторная, ровная, окружённая чёрными липами, с мокрой пожухлой травой и туманом, который стелился над ней низко, по колено, как дым над пепелищем. Москва дралась здесь на дуэлях лет двести, и я понял это раньше, чем Митя успел мне рассказать.</p><p>Поляна гудела.</p><p>Не так, как Старое дворянское, – тише, но плотнее, злее. Голоса шли не из-за ограды кладбища, а прямо из-под травы. Когда-то, сообразил я, кладбище было больше, и поляна была его частью. Тех, кого убивали здесь на поединках, по старому обычаю не везли в фамильные склепы: хоронили тут же, за оградой, без отпевания. Под травой лежали дуэлянты. Десятки. И все они, судя по звуку, до сих пор продолжали выяснять отношения.</p><p>«…сударь, вы задели мою честь!..»</p><p>«…осечка! У меня была осечка! Это не считается!..»</p><p>«…я требую переигровки!..»</p><p>Я встал на краю поляны и привычно задвинул весь этот хор за стену. Получалось уже лучше, чем в первый вечер на погосте. Но холод от поляны поднимался такой, что пальцы в перчатках занемели через минуту.</p><p>Глеб Стужев уже ждал. Он стоял посреди поляны в белой рубашке, без пальто и без перчаток, словно на дворе был не октябрь, а май. Рядом – его секундант Илья Долгомиров, круглолицый молодой человек с усиками, который явно не выспался и хотел, чтобы всё побыстрее закончилось, всё равно как. Чуть в стороне, у чёрного автомобиля, стояла Мирослава в длинной светлой шубе. Она не подошла. Просто стояла и смотрела, и лицо у неё было непроницаемым.</p><p>Митя рядом со мной дрожал – то ли от холода, то ли от всего сразу. В руках он держал свой медицинский чемоданчик так, будто тот мог его защитить.</p><p>– По Уставу секунданты обязаны предложить примирение, – сказал он неуверенно. – Князь Стужев, не желаете ли…</p><p>– Не желаю, – сказал Глеб.</p><p>– Князь Ратмиров…</p><p>– Тоже нет.</p><p>Митя вздохнул так, будто подписывал собственный приговор.</p><p>И тут у меня под ногами кто-то откашлялся.</p><p>– Позвольте представиться, раз уж вы меня слышите, – сказал мужской голос, молодой, вежливый и очень усталый. – Поручик Николай Бельский, Сумской гусарский полк. Убит на этом месте в тысяча девятьсот… впрочем, неважно, в каком году. За сто лет, знаете ли, даты как-то стираются. Вы, молодой человек, кажется, собираетесь драться со Стужевым?</p><p>– Собираюсь, – подумал я.</p><p>– Скверная затея. Я видел все три его поединка. Отсюда, снизу. Тут, знаете, многое видно, вернее, слышно. Он всегда начинает одинаково. Хотите, подскажу?</p><p>Я медленно выдохнул. В тумане пар изо рта смешался с паром от травы.</p><p>Отвечать мёртвым мне было запрещено. Но поручик Бельский, кажется, в моих ответах не нуждался. Он был из тех, кто сто лет ждал, чтобы кому-нибудь рассказать.</p><p>– Сначала он морозит землю под противником, – быстро заговорил поручик. – Ледяная дорожка, вам под ноги, на вдохе. Вы поскользнётесь, все поскальзываются. Потом он сразу, без паузы, бьёт ледяным клинком. Он его из воздуха собирает, из сырости, за две секунды. Бьёт всегда слева направо, по свисту слышно, у него правая рука ведущая. Белову он так колено разрубил. Сабурову – руку. А сегодня…</p><p>Он замолчал.</p><p>– Что сегодня?</p><p>– Сегодня он молчит, – медленно сказал поручик. – Раньше перед боем он всегда насвистывал. Какой-то вальсок, фальшиво, назло противнику. А сегодня молчит и дышит ровно, глубоко, через нос. Так дышат не перед первой кровью. Так дышат перед ударом в полную силу. Он, молодой человек, сегодня не на признание вышел.</p><p>Я посмотрел на Глеба. Он и правда стоял не так, как стоят на первую кровь, – не боком, как фехтовальщик, а прямо, вес на обеих ногах. Так стоят, когда собираются бить в корпус. Или в горло. И лицо у него было то самое – спокойное, удовлетворённое, как вчера вечером в Колонном зале.</p><p>Он собирался меня убить. Случайно, конечно. На поединке. По всем правилам Устава.</p><p>– Начинайте, господа, – сказал Илья Долгомиров и отошёл к липам.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Всё произошло так быстро, что потом, когда Митя пересказывал это Дарье, он путался и начинал с конца.</p><p>Глеб вдохнул. Земля у меня под ногами хрустнула и в одно мгновение покрылась гладким, блестящим, как стекло, льдом.</p><p>Но я уже не стоял на этом месте. На вдохе Глеба я шагнул – не назад, как шагает любой человек, у которого из-под ног уходит земля, а вперёд и вправо, на мокрую траву, которую лёд ещё не успел захватить. Поскользнулся всё равно, но удержался, упёршись рукой в землю. Ладонь обожгло холодом – не Глеба, моим собственным. Трава под пальцами побелела.</p><p>В правой руке у Глеба уже был клинок. Длинный, узкий, полупрозрачный, словно отлитый из стекла, и по краям его курился белый пар. Глеб развернулся, и клинок пошёл слева направо, на уровне груди, – туда, где я должен был стоять, если бы упал на лёд.</p><p>Я был ближе. Гораздо ближе, чем он рассчитывал. Клинок прошёл у меня над плечом, и я почувствовал, как от его холода свело мышцы шеи.</p><p>А потом я сделал то единственное, что умел.</p><p>Локтевой нерв проходит у человека с внутренней стороны локтя, в желобке между костями, почти под самой кожей. Любой, кто хоть раз ударялся локтем о край стола, знает это ощущение: рука немеет до самых пальцев, и несколько секунд ты не можешь ею ничего держать. Народ называет это место «смешной косточкой». Ничего смешного в нём нет.</p><p>Я ударил костяшками пальцев точно в желобок, снизу вверх, коротко.</p><p>Глеб вскрикнул. Пальцы его разжались, клинок выпал, ударился о лёд и разлетелся на десятки сверкающих осколков. Глеб отшатнулся, схватившись за руку, и на лице у него впервые за всё утро появилось что-то, кроме спокойствия. Изумление.</p><p>Левой рукой он попытался собрать второй клинок. Воздух вокруг его ладони заклубился, засверкал.</p><p>Я не дал ему этих двух секунд.</p><p>Шагнул ещё ближе, вплотную, так, что почувствовал его дыхание, и положил ладонь ему на шею. Сбоку, чуть ниже угла челюсти. Туда, где под кожей бьётся сонная артерия, а в её развилке сидит маленький, но очень обидчивый орган – каротидный синус. Если на него надавить точно и сильно, сердце решает, что давление в организме внезапно подскочило, и сбрасывает пульс. Человек теряет сознание за несколько секунд. Если давить слишком долго, он может не прийти в себя никогда.</p><p>Я знал, сколько можно держать. Я двадцать лет видел тех, кого держали дольше.</p><p>Один. Два. Три.</p><p>Глаза Глеба закатились. Колени подогнулись. Я подхватил его, не дав удариться головой о лёд, опустил на траву и сразу же убрал руку. Пальцы нашли пульс на запястье. Редкий, но ровный. Сорок восемь. Пятьдесят. Пятьдесят шесть. Возвращается.</p><p>На поляне стояла тишина. Даже дуэлянты под травой замолчали.</p><p>– Это… это не по правилам! – первым опомнился Илья Долгомиров. Он подбежал, бледный, и уставился на лежащего Глеба. – Это не дар! Это… это какой-то приём! Лекарский!</p><p>– Устав разрешает естественное оружие тела, – сказал я. Голос у меня звучал странно, будто издалека. – Руки – естественное оружие. Я его не убил, не ранил и не покалечил. Через минуту он очнётся. Условия – до невозможности продолжать. Он не может продолжать.</p><p>Митя, бледный как полотно, присел рядом с Глебом, пощупал пульс, посветил фонариком в глаза и поднял на меня ошеломлённый взгляд.</p><p>– Он правда в порядке, – сказал он. – Вазовагальный… Нет, рефлекторный… Как вы это сделали?</p><p>– Немного учился медицине, – сказал я.</p><p>Глеб застонал и открыл глаза. Долгомиров склонился над ним, что-то торопливо зашептал. Глеб посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде больше не было удовлетворения. Только холодная, растерянная злоба человека, у которого всё было задумано до мелочей, а получилось совсем иначе.</p><p>Я поднял глаза. Мирослава у машины не шелохнулась. Только шуба на её плечах вся, от воротника до подола, покрылась инеем.</p><p>– Браво, – тихо сказал поручик Бельский у меня под ногами. – Сто лет такого не видел. Даже за осечку обидно не так.</p><p>Я хотел ему ответить. И не смог.</p><p>Холод пришёл не снаружи. Он поднялся изнутри, из самой глубины, оттуда, где у меня в груди было новое, восемнадцатилетнее сердце. Всё, что я держал за стеной, – голоса поляны, гул под травой, лёд Глеба, мой собственный дар, который я, оказывается, тратил всё это время, сам того не замечая, – всё это вдруг прорвалось разом, как вода через плотину.</p><p>Трава вокруг меня побелела на метр. Потом на два. Пальцы перестали чувствоваться. Колени подогнулись, как у Глеба минуту назад, только подхватить меня было некому.</p><p>Последнее, что я увидел, – как Митя бросается ко мне с раскрытым чемоданчиком, а над ним, в сером небе, кружится первый снег.</p><p>Я подумал: «Рановато для снега».</p><p>И провалился в холод.</p></section><section><title><p>Глава 8. Плата теплом</p></title><p>Очнулся я среди бидонов.</p><p>Сначала был звук: звон металла о металл, ритмичный, оглушительный, как будто кто-то бил в набат прямо у меня над ухом. Потом запах: кислое молоко, бензин, овчина. Потом тряска. И только потом я понял, что лежу в будке молочного грузовичка, на дне, завёрнутый в два тулупа и одеяло, а вокруг меня, прихваченные верёвкой, подпрыгивают на ухабах пустые бидоны.</p><p>Надо мной, скрючившись на перевёрнутом ящике, сидел Митя и держал меня за запястье. Очки у него запотели, пальто было по-прежнему застёгнуто не на те пуговицы.</p><p>– Очнулись, – сказал он с облегчением человека, которому только что сообщили, что экзамен перенесли. – Не двигайтесь. Пульс сорок четыре. Вы холодный, как… как…</p><p>– Как покойник, – подсказал я. Губы двигались плохо, будто чужие. – Не стесняйтесь. Мне не обидно.</p><p>– Я хотел вас в лечебницу везти. Даша не дала. Сказала, что в лечебнице через час будет ваш отец, через два – Синод, а через три – газетчики. Позвонил по последнему номеру в вашем телефоне. Приехала какая-то девушка с бидонами и сказала, что знает, что с вами делать.</p><p>Я хотел сказать, что Дарья права, и что девушка с бидонами тоже права, и что вообще все сегодня молодцы. Но вместо этого провалился обратно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Потом были три дня, которые я помню кусками, как плохо склеенную плёнку.</p><p>Печь. Меня положили на печь, на лежанку под самым потолком, где летом сушат травы, а зимой спят старики и коты. Подо мной было горячо, сверху – два одеяла, тулуп и ещё что-то тяжёлое, пахнущее псиной. Позже выяснилось, что это была попона, которой Фомич укрывал лошадь, когда лошадь у него ещё была.</p><p>Грелки. Алёна меняла их каждый час: в ногах, под мышками, на груди. Камни, раскалённые в печи и завёрнутые в полотенца. Гусиный жир, которым она натирала мне ступни и ладони так, будто собиралась меня запекать. И отвары. Бесконечные отвары, горькие, терпкие, сладкие, пахнущие то летним лугом, то осенним лесом, то чем-то совсем непонятным, от чего во рту долго оставался привкус мёда и железа.</p><p>Градусник. Алёна сунула мне его под мышку в первый же вечер, вынула, посмотрела и молча показала деду. Фомич перекрестился. Я попросил показать мне. Ртутный столбик замер на тридцати четырёх и двух.</p><p>«Умеренная гипотермия, – отметил я про себя с той же безмятежностью, с какой отметил бы чужую. – Ниже тридцати двух начнутся нарушения ритма. Ниже тридцати – кома. Таких, как я сейчас, привозили ко мне в декабре с остановок общественного транспорта».</p><p>– Сколько? – спросил я вслух, чтобы проверить, правильно ли вижу.</p><p>– Много, – сказала Алёна. – Мало, то есть. Не разговаривайте, барин. Пейте.</p><p>И я пил.</p><p>Снились мне странные вещи. Снился секционный зал на Тарном, только вместо столов в нём стояли бидоны. Снился Шаповалов, который вскрывал Глеба Стужева и диктовал санитару: «Сердце обычной формы». Снилась Лиза, которая плакала у меня над ухом, тихо-тихо, чтобы никто не слышал, а я хотел сказать ей, что слышу, и не мог. Снилась Катя. Она звонила мне в воскресенье, а я не брал трубку, потому что лежал на печи в чужом мире, и телефон звонил, звонил, звонил…</p><p>На третий день холод отступил.</p><p>Не ушёл совсем – он, кажется, теперь не собирался уходить никогда. Но отодвинулся, как отодвигается вода при отливе, и я смог пошевелить пальцами, не думая об этом, а потом сесть, а потом слезть с печи и сделать четыре шага до лавки, держась за стену. Градусник показал тридцать пять и шесть. Для меня теперь это, видимо, и была норма.</p><p>Алёна сидела за столом и толкла что-то в ступке. Она подняла глаза, посмотрела на меня и ничего не сказала. Только плечи у неё вдруг опустились, будто она три дня держала на них что-то тяжёлое и наконец поставила.</p><p>– Спасибо, – сказал я.</p><p>– Не за что, барин. – Она снова взялась за ступку. – Вы дедову попону испортили. Она вся инеем покрылась и рассыпалась.</p><p>– Я куплю новую.</p><p>– Лошади у нас всё равно нет.</p><p>Я сел на лавку и впервые за три дня взял в руки телефон. Он был заряжен: Алёна, видимо, позаботилась и о нём, как позаботилась бы о больном телёнке и его ошейнике.</p><p>Сообщений было много.</p><p>Семейный чат «Род Ратмировых» за эти три дня разрастался так, будто род Ратмировых наконец нашёл общую тему для разговора. Первым, утром во вторник, написал Ростислав: «Говорят, могильщик уложил Стужева!!! На Введенской!!! Голыми руками!!!» Восклицательных знаков было больше, чем букв. Потом Ярополк: «Это правда?» Потом какие-то тётки и кузины, которых я не знал: «Немыслимо», «Позор», «А Глеб-то как?», «Глеб жив?», «Говорят, Слава сам чуть не умер». Потом снова Ростислав, уже вечером: «Глеб жив. Слава вроде тоже. Отец молчит». Отец, действительно, молчал. Ни одного сообщения.</p><p>От Дарьи было три: «Митя говорит, вы чуть не умерли». «Отец в бешенстве, что я ввязалась в эту дуэль. Сидеть мне под домашним арестом до Рождества. Оно того стоило». И последнее, вчерашнее: «Глеб в Москве, жив-здоров, но не выходит из дома. Ходят слухи, что его отец сам в бешенстве, причём не на вас. Почему – не знаю. Узнаю».</p><p>И один пропущенный звонок. Потом сообщение – от дяди Всеволода.</p><p>«Слава, родной. Узнал про поединок, места себе не нахожу. Как ты? Береги себя, ради бога. Отец, конечно, вне себя, но я ему говорю: мальчишка защищал честь. И всё же – зачем ты поехал на вечер к Зарецким? Тебе ведь нельзя было в Москву. Позвони мне, как сможешь. Обнимаю».</p><p>Я перечитал сообщение дважды. Тёплое, заботливое, без единой фальшивой ноты. Ровно такое, какое должен написать любящий дядя.</p><p>И всё же я заметил вопрос. Не «как ты себя чувствуешь» и не «чем тебе помочь». Зачем ты поехал к Зарецким.</p><p>Я двадцать лет слушал, какие вопросы задают люди на опознании. Плохо тому, кто задаёт не тот вопрос. Но ещё хуже тому, кто замечает, что вопрос был не тот, и ничего с этим не делает.</p><p>Пока я решил ничего с этим не делать. Только запомнить.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Вечером, когда Алёна ушла доить соседскую корову, а Фомич – «проверять ограду», то есть в сарай, генерал наконец заговорил.</p><p>Эти три дня он молчал. Не исчез – я чувствовал его в перстне, как чувствуешь человека, который сидит у твоей больничной койки и делает вид, что читает газету. Но молчал. Видимо, даже генералы от инфантерии понимают, когда лучше помолчать.</p><p>– Ну что, лекарь, – сказал он. – Отогрелся?</p><p>– Отчасти.</p><p>– Отчасти – это хорошо. Целиком ты теперь отогреешься разве что в гробу. Да и то вряд ли. – Он помолчал. – Ты ведь не понял, что с тобой случилось на поляне?</p><p>– Я потратил слишком много силы.</p><p>– Ты потратил её, сам того не замечая. Вот в чём беда. Слушай, раз уж лежишь. Я сто лет мёртвый, кое-что успел понять.</p><p>И он рассказал. Не так, как рассказывают учебники, по пунктам, а по-генеральски: с отступлениями, ругательствами, примерами из какой-то кампании, в которой я не понимал ни названий, ни сторон. Но суть я уловил, и суть была такой.</p><p>Дар не бесплатный. Каждый голос, который я слышу, берёт у меня тепло. Немного, по капле. Один голос – терпимо, как сквозняк из форточки. Десять голосов – уже холодно. Сотня – как в прорубь. Но берёт не только слушание. Берёт и то, что я делаю, чтобы не слушать. Стена, за которую я задвигаю хор мёртвых, держится не сама по себе. Её держу я, своими силами, всё время, пока она стоит. На погосте в Тихом Поле я держал её от силы час в день. На поляне – всё утро, от самого рассвета, против сотни дуэлянтов под травой, да ещё лёд Глеба, да ещё поручик, да ещё моё собственное «надавить» на каротидный синус, которое, как выяснилось, тоже было даром, а не одной анатомией.</p><p>– Я не давил даром, – возразил я. – Это был приём. Чистая физиология.</p><p>– Физиология, – передразнил генерал. – Ты, лекарь, Стужева держал за шею три секунды. А он упал, как подкошенный. Ты думаешь, это твоя физиология? Это твой холод в него пошёл. Через руку. Ты его остудил изнутри. Хорошо, что три секунды, а не десять, а то бы тебе Митя пульс не нашёл. У Стужева.</p><p>Я вспомнил, как пальцы нашли на запястье Глеба редкий пульс. Сорок восемь. Слишком редкий для обычного рефлекса. Я тогда отметил это и сразу забыл, потому что падал сам.</p><p>По старой привычке я назвал бы это интересным наблюдением, требующим дальнейшего изучения. Сейчас мне просто стало не по себе.</p><p>– Сила растёт, – продолжал генерал. – Как мышца. Каждый раз, когда тебя забирает холод и ты возвращаешься, ты возвращаешься немного сильнее. Сейчас ты их только слышишь. Они говорят что хотят. Потом сможешь спрашивать – так, что не ответить нельзя. Потом – видеть, как они умерли, их последние минуты, будто сам там был. Потом звать – из любого места, хоть с того конца Империи. А потом…</p><p>Он замолчал.</p><p>– А потом? – спросил я.</p><p>– А потом то, о чём говорить не принято. Поднимать. Так в старых книгах пишут. Я сам не видел. И не хочу.</p><p>Я сидел на лавке, кутаясь в тулуп, и смотрел на свои руки. Узкие, юношеские, с длинными пальцами, на которых ещё не было ни одной мозоли от скальпеля.</p><p>– Откуда вы всё это знаете? – спросил я. – Если в Уложении три строчки, а последний носитель сорок лет назад пропал под Тверью?</p><p>Генерал долго молчал. Так долго, что я решил, будто он не ответит.</p><p>– В нашем роду такой уже был, – сказал он наконец. Тихо, совсем не командирским голосом. – Давно. Триста с лишним лет назад. Его имя из родовой книги вымарали, страницу вырезали, портрет сожгли. Я знаю только потому, что мне мой дед на смертном одре на ухо сказал. А ему – его дед. Так и передаём, шёпотом, от одного старика к другому. Ратмировы – огненный род. Всем так удобнее.</p><p>– А почему дар считают нечистым? По-настоящему?</p><p>– Синод скажет, что мёртвые должны покоиться с миром, а тот, кто их тревожит, оскверняет их покой. – Генерал хмыкнул. – Красиво сказано, правда? А на деле всё проще, лекарь. Мёртвые не лгут. Им незачем. А на лжи, если поскрести, стоят все двенадцать великих родов. Каждый. Мой – тоже. Человек, который может спросить у мертвеца, что было на самом деле, опаснее любого огневика. Огнём можно сжечь дом. А правдой – весь род.</p><p>За окном стемнело. В печи потрескивали дрова. Где-то в сарае Фомич что-то уронил и выругался, а потом запел вполголоса старинную солдатскую песню. Я сидел и думал о том, что за двадцать лет работы никогда не думал о своей профессии вот так. А ведь генерал был прав. Мертвецы на моём столе тоже никогда не лгали. Это делало их неудобными для очень многих живых.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ночью мне приснилась веранда.</p><p>Не секционный зал, не бидоны, не Шаповалов. Деревянная веранда с белыми перилами, залитая солнцем. Ступени, нагретые так, что босым ногам горячо. Запах яблок и скошенной травы. И женщина в светлом платье, которая сидит на ступенях, держит меня на коленях и поёт. Тихо, без слов, что-то протяжное и тёплое. Я маленький, совсем маленький, у меня толстые руки в перевязочках, и я тяну её за прядь светлых волос.</p><p>Она смеётся. Потом вдруг перестаёт петь и прижимает меня к себе крепче.</p><p>– Тише, Славушка, – шепчет она мне в макушку. – Тише. Они услышат.</p><p>Кто – «они»? Я не знаю. Мне три года, мне всё равно. Мне тепло. Мне так тепло, как не было уже никогда, ни в этой жизни, ни в прошлой.</p><p>Я проснулся на лавке, завёрнутый в тулуп, и долго лежал, не открывая глаз, стараясь удержать это тепло. Оно уходило, как вода сквозь пальцы. Через минуту от него ничего не осталось, кроме запаха яблок, которого в кухне Фомича не было и быть не могло.</p><p>Это была память Святослава. Не моя. Первая настоящая, яркая, а не размытые обрывки, которые подсовывало его тело в первые дни.</p><p>И тут я, наконец, проснулся окончательно. Проснулся тот, кто двадцать лет сверял показания свидетелей с данными экспертизы и искал, где они расходятся.</p><p>Мать Святослава умерла при родах. Так сказал генерал. Так было написано на сайте о роде Ратмировых. Так, наверное, знал весь мир.</p><p>Но ребёнок во сне был не новорождённым. У него были толстые руки в перевязочках, он тянул мать за волосы и запомнил песню. Ему было года два, может, три. Новорождённые таких вещей не помнят. Они вообще ничего не помнят.</p><p>Я сел. Сердце колотилось ровно и сильно, по-молодому, но мне от этого не стало легче.</p><p>Если Святослав помнил мать, значит, она была жива, когда ему было три года.</p><p>И значит, кто-то очень постарался, чтобы все считали иначе.</p><p>– Генерал, – позвал я тихо. – Отчего на самом деле умерла моя мать?</p><p>Перстень на мизинце оставался холодным и молчаливым. То ли генерал спал, если мёртвые вообще спят. То ли сделал вид.</p><p>Ответа я не получил. Потому что в эту секунду грохнула входная дверь, и в кухню, впустив с собой облако морозного утреннего пара, ворвался Фомич. Без ружья, без святой воды и, что совсем на него не было похоже, совершенно трезвый.</p><p>Лицо у него было белым, как мой иней.</p><p>– Барин! – выдохнул он. – Барин, вставайте! Ночью на погосте копали! У Зарецких! Могила барышни разрыта!</p></section><section><title><p>Глава 9. Ночные копатели</p></title><p>На место происшествия я пришёл в тулупе, валенках и дядином шарфе, держась за локоть Фомича, как подслеповатый старик за поводыря. Ноги после трёх дней на печи слушались неохотно. Но голова работала, и это было главное.</p><p>– Стой, – сказал я Фомичу шагов за десять до участка Зарецких. – Дальше не ходи. И мне не давай.</p><p>– Это почему, барин?</p><p>– Потому что следы.</p><p>Фомич посмотрел на меня, потом на землю, потом снова на меня – и, кажется, впервые за всё время нашего знакомства не нашёлся, что сказать. Я его понимал. Человек, который ещё вчера лежал на печи с температурой тридцать четыре, сегодня стоит на погосте и не пускает никого к могиле, потому что «следы», – это не барин. Это какой-то сыскной.</p><p>Утро было ясное и морозное, первый настоящий заморозок. Трава побелела, лужи затянуло хрупким ледком, а глина, рыжая и вязкая ещё неделю назад, схватилась и стала твёрдой, как гипс. Для осмотра лучшей погоды не придумаешь. Мороз сохранил всё, что ночью было мягким.</p><p>Могила выглядела так, будто её закапывали в спешке. Холм осел и расползся, рыжая глина вперемешку с лапником легла неровными комьями. Венки были свалены в кучу у ограды, как старые шины у гаража. Временный крест покосился. Лент «от рода Стужевых» и «от Дворянского собрания» не было видно под глиной. Только маленький венок из белых роз, «Моей Лизе», почему-то лежал отдельно, аккуратно, у самого подножия креста. Будто его сняли бережнее остальных и бережнее положили обратно.</p><p>Я отметил это и пошёл по кругу.</p><p>В бюро мы такие осмотры не проводили – это работа следственно-оперативной группы, а эксперт приезжает, когда группа уже потоптала всё, что можно потоптать. Но за двадцать лет я выезжал на места сотни раз и видел, как работают хорошие криминалисты. Хороших было мало. Но они были, и я запомнил главное: сначала смотри, потом трогай. А лучше вообще не трогай.</p><p>Следы были. Мороз взял их в отливку, как в формочку.</p><p>Две пары.</p><p>Первая – тяжёлые сапоги, армейского образца, с рифлёной подошвой и подковкой на каблуке. Большие, сорок четвёртый, а то и сорок пятый. Глубокие: хозяин весил килограммов за девяносто, а может, нёс что-то тяжёлое. Левый след чуть смазан в каждом шаге, носок разворачивался наружу. Хромал на левую ногу, не сильно, но заметно, привычно. Старая травма, отметил я. Колено или голеностоп. Такие сапоги и такую хромоту я видел у мужиков, которые после армии всю жизнь работали руками.</p><p>Этот копал. Его следы были повсюду вокруг могилы, вдавленные, с отпечатками колен в двух местах: стоял на коленях, когда что-то делал внизу. У края ямы глина была продавлена особенно сильно, с характерным упором: здесь он налегал на лопату.</p><p>Вторая пара – совсем другая. Узкие городские ботинки с тонкой гладкой подошвой, без всякого рисунка, сорок первый размер. Такую обувь не носят по погостам. В такой обуви ходят по паркету и садятся в автомобиль у самого крыльца. Следы ровные, неглубокие, лёгкие. Человек ступал аккуратно, обходя лужи. И почти не двигался: я нашёл всего несколько отпечатков, у ограды, у креста, снова у ограды. Он не копал. Он стоял и смотрел.</p><p>Я присел на корточки у одного из этих отпечатков. Тонкая подошва, узкий носок, каблук чуть стёрт с внешнего края. Человек, который носит дорогую обувь давно, а не купил её вчера.</p><p>У ограды, рядом с его следами, в замёрзшей глине отпечатался ровный круг сантиметров пятнадцати в диаметре. Фонарь. Его ставили на землю, светили в яму.</p><p>А у самого края ямы, в стенке, которую копатель не успел толком засыпать, я нашёл то, что в моей прежней жизни называлось трасологией. Следы лопаты. Ровные срезы глины, и на каждом – маленькая выпуклая полоска, как шрам. Зазубрина на штыке, слева. Я провёл по ней пальцем в перчатке. Если найти эту лопату, её можно будет опознать.</p><p>– Барин, – сказал Фомич за спиной шёпотом, будто боялся спугнуть следы. – Вы это… вы откуда так умеете?</p><p>– Книжки читал, – сказал я.</p><p>Фомич не поверил. Но и спорить не стал.</p><p>Последнее я нашёл за участком Зарецких, у задней калитки погоста, которая выходила на лесную дорогу. Калитку никто не запирал лет десять: замок висел на ней для красоты, ржавый и раскрытый. За калиткой на подмёрзшей колее отпечатались шины. Широкие, с крупным рисунком протектора, как у тяжёлого внедорожника. Под ними – тёмное радужное пятно. Машина постояла здесь долго, и масло подтекало.</p><p>Две пары следов от калитки к могиле. Две пары обратно. Машина.</p><p>– Фомич, – спросил я, – во сколько вчера кончился дождь?</p><p>– Так к полуночи, барин. Я как раз в сарай ходил. А потом подморозило.</p><p>Значит, копали после полуночи, когда глина ещё была мягкой, но дождь уже не смывал следы. К утру мороз взял отпечатки и сохранил. Если бы они пришли на два часа раньше, дождь бы их спас. Если бы на два часа позже, промёрзшая глина не поддалась бы лопате. Им просто не повезло с погодой.</p><p>В моей профессии чаще всего ловят не умных и не глупых. Ловят тех, кому не повезло с погодой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Лиза, – позвал я тихо, когда Фомич, по моей просьбе, ушёл за верёвками, чтобы огородить могилу. – Ты здесь?</p><p>Над холмом сгустился холод. Иней на кресте стал толще.</p><p>– Где ты был? – Голос у неё был тонкий, сорванный, как после долгого крика. – Где ты был? Я звала тебя! Я кричала всю ночь! Я думала… я думала, ты меня бросил!</p><p>– Я болел. Три дня лежал без сознания. Прости.</p><p>Она замолчала. Потом всхлипнула – тихо, по-детски.</p><p>– Они открыли гроб. Они открыли… Я слышала, как лопата стучит по крышке. Потом гвозди. Один ругался, что гвозди длинные, хорошие, не поддаются. Потом крышку сняли. И кто-то наклонился ко мне. Совсем близко.</p><p>– Что они взяли?</p><p>– Медальон. – Голос у неё дрогнул. – Золотой, на цепочке, маленький. Я с ним… Он был у меня на шее. Меня в нём и похоронили. Я просила… То есть мама знала, что я его никогда не снимаю, и не стала снимать.</p><p>– Что в нём было?</p><p>– Это неважно.</p><p>Опять. Та же дверь, которая закрылась, когда я спросил про беседку. Я не стал давить. Генерал прав: мёртвого не допросишь, пока сила не позволит. А мне сейчас и на простое «слышать» сил едва хватало.</p><p>– Расскажи, что ещё слышала. Всё. Любую мелочь.</p><p>Она помолчала, собираясь.</p><p>– Копал один. Тот, что тяжёлый. Он дышал громко и ругался сквозь зубы, по-простому, как мужики у нас в деревне. Второй не говорил ни слова. Совсем. Стоял где-то рядом. А когда открыли крышку… когда сняли медальон… первый сказал: «Готово, ваше благородие». И всё. Больше ни слова. Он начал закапывать, быстро, кое-как.</p><p>«Ваше благородие».</p><p>Я мысленно поставил галочку в правой колонке тетради. Второй – дворянин. Тонкие ботинки, дорогая обувь, машина у калитки. Пришёл посмотреть, как вскрывают могилу девушки, и забрать с её шеи то, что ему было нужно. Сам не копал. Руки не пачкал.</p><p>Или боялся оставить на медальоне свой холод. Если у него были холодные руки.</p><p>– Это был он? – спросил я. – Тот, кто считал у пруда?</p><p>Лиза долго молчала.</p><p>– Не знаю, – сказала она наконец. – Он молчал. Шёпота не было. Но когда он наклонился ко мне… Я не знаю, как объяснить. Ты стоишь рядом с человеком в темноте и чувствуешь, что он улыбается. Вот так же. Он улыбался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дарья приехала в начале первого на маленькой вишнёвой машине, которая выглядела так, будто её собрали для кукольного дома, а потом передумали и выпустили на шоссе. Она вылезла из неё в старой кожаной куртке, мужской кепке и сапогах для верховой езды, с огромной сумкой через плечо, и огляделась с таким видом, будто приехала не на погост, а на долгожданную экскурсию.</p><p>– Я под домашним арестом, – сообщила она вместо приветствия. – Отец думает, что я сижу у себя и читаю Уголовное уложение. Я и читала. До десяти утра. Потом получила ваше сообщение и вылезла в окно. Второй этаж, кстати. Там водосточная труба. Где?</p><p>– Там, – сказал я и показал.</p><p>Она посмотрела на могилу, на огороженный Фомичом верёвками круг, на меня в тулупе и валенках – и на секунду перестала улыбаться.</p><p>– Вы ужасно выглядите.</p><p>– Спасибо. Вы очень наблюдательны.</p><p>В сумке у Дарьи оказалось всё, о чём я мог только мечтать. Фотоаппарат, хороший, с большим объективом. Рулетка. Набор линеек с делениями. Пакетики для улик. Перчатки. И мешок медицинского гипса, который она, судя по оттиску на пакете, стащила из отцовской сыскной части.</p><p>– Слепки следов, – сказала она с гордостью. – Нас на стажировке учили. Один раз. Я сделала лучше всех.</p><p>Я видел, как гипсовые слепки делают криминалисты с огромным опытом, и половина из них лила раствор так, что отпечаток потом было не узнать. Дарья делала это аккуратно, неторопливо, с той сосредоточенностью, с какой хорошие хирурги шьют. Обложила след рамкой из картона, присыпала тальком, развела гипс до консистенции жидкой сметаны, залила с ложки, по краю, чтобы не размыть рисунок. Пока гипс схватывался, она фотографировала всё подряд: следы, ямку от фонаря, срезы глины со следом зазубрины, колею за калиткой и пятно масла. Каждый кадр – с линейкой для масштаба.</p><p>Я смотрел на неё и думал о том, что отец у неё, видимо, очень хороший начальник сыска. Иначе не объяснить, откуда у девятнадцатилетней девицы такие руки.</p><p>Алёна принесла обед прямо на погост: горшок щей, хлеб и кувшин горячего отвара. Она поставила всё на скамейку у ограды, посмотрела на Дарью, сидящую на корточках над гипсом в мужской кепке, и сказала:</p><p>– Барин, у вас гости.</p><p>– Это Дарья. Она помогает.</p><p>– Вижу, что помогает, – сказала Алёна таким тоном, что Дарья подняла голову.</p><p>Две девушки посмотрели друг на друга. Это длилось секунды три. Мне за эти три секунды стало теплее, чем от всех отваров, вместе взятых, хотя я так и не понял почему.</p><p>– Вы травница? – спросила Дарья. – Митя говорил, вы его вытащили. Он в восторге. Говорит, вы разбираетесь в фармакологии лучше, чем его профессор.</p><p>– Не знаю, кто такая фармакология, – сказала Алёна. – А травы знаю. Ешьте, остынет.</p><p>И ушла.</p><p>Дарья проводила её взглядом и с интересом посмотрела на меня.</p><p>– Она вас любит.</p><p>– Она меня кормит. Это разные вещи.</p><p>– В деревне – одно и то же, – уверенно сказала Дарья и вернулась к гипсу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Когда слепки были готовы, а Дарья в третий раз за день спросила, почему мы не вызываем урядника, я ответил честно. Почти.</p><p>– Потому что урядник приедет, посмотрит, напишет «хулиганство» и уедет. Это в лучшем случае. В худшем – напишет, что могилу разрыл новый смотритель с нечистым даром. Потому что больше некому. А через час об этом будет знать Синод.</p><p>– А Зарецкие?</p><p>– Зарецким сказать надо. Обязательно. Но не сегодня. Сегодня я хочу понять, что именно мы им скажем.</p><p>Дарья подумала и кивнула.</p><p>– Я скажу отцу. Не про вас. Скажу, что поступил сигнал. Анонимный. Он разозлится, но поедет. Он всегда едет, когда речь о могилах. Он говорит, это последнее, что у человека остаётся, и это надо охранять.</p><p>Я вдруг подумал, что начальник сыска Кречетов мне, пожалуй, понравился бы.</p><p>Оставалось последнее. То, что в моей прежней жизни сделал бы любой хороший криминалист, но что не пришло в голову ни одному копателю могил.</p><p>– Фомич, – позвал я. – У вас в доме есть сито?</p><p>– Какое сито, барин?</p><p>– Мучное. Частое.</p><p>Фомич посмотрел на меня как на сумасшедшего, но сито принёс. Старое, с деревянным ободом, с дыркой сбоку, заштопанной проволокой. Алёна, проходя мимо, увидела его у меня в руках, остановилась и сказала: «Это бабушкино», – таким голосом, что я пообещал вернуть его в целости.</p><p>Копатель закапывал быстро и кое-как. Часть глины из ямы он так и оставил кучей рядом, у ограды: видимо, не хватило сил или времени. Именно эта куча меня и интересовала. Всё, что могло упасть в яму, пока он копал, сейчас лежало в ней.</p><p>Мы просеивали её втроём, по горсти. Я держал сито. Дарья подавала глину в перчатках. Фомич крестился и подсвечивал фонарём, хотя был день: ему так было спокойнее. Глина была смёрзшаяся, комьями, и каждый ком приходилось разминать пальцами. Через полчаса я уже не чувствовал рук. Через час нашёл первое: обломок сигареты с золотым ободком. Дорогие, не деревенские. Дарья упаковала её в пакетик. Потом – несколько гвоздей, длинных, кованых, которыми был заколочен гроб. Потом щепку от крышки.</p><p>А потом на сетке, среди рыжих комочков, что-то тускло блеснуло.</p><p>Я отложил сито и взял это двумя пальцами.</p><p>Пуговица. Маленькая, круглая, с ушком, позолоченная. С обрывком тёмно-синей нитки, ещё продетым в ушко. Значит, не потеряли давно, а оторвали этой ночью: зацепились за что-то, когда наклонялись над ямой, и не заметили.</p><p>Я поднёс её к свету и стёр большим пальцем глину.</p><p>На пуговице был выбит сокол. Расправленные крылья, языки пламени из-под крыльев.</p><p>Дарья перестала дышать. Фомич выронил фонарь.</p><p>– Это ведь… – Дарья подняла на меня глаза. – Это ведь ваш герб.</p><p>Я смотрел на сокола, и сокол смотрел на меня, с той самой высоты, с какой на Инициации смотрел со стены родового зала, прежде чем покрыться инеем.</p><p>– Наш, – сказал я.</p></section><section><title><p>Глава 10. Неожиданные улики</p></title><p>– Синие куртки с соколом на пуговицах, – сказал генерал, пока я вертел находку в пальцах у печи. – Это служба рода. Шофёры, охрана, камердинеры, егеря. Так заведено с моего деда: ливрея у лакеев бордовая, а у тех, кто ездит, стережёт и прислуживает господам лично, – тёмно-синяя. Мундиры у мужчин рода тоже синие, парадные, но пуговицы на них крупнее и с короной над соколом. Эта – без короны.</p><p>Я присмотрелся. Короны над соколом действительно не было.</p><p>– Значит, слуга, – сказал я.</p><p>– Значит, слуга, – согласился генерал. – Только слуги, лекарь, сами по ночам могилы не копают. Их посылают.</p><p>Я положил пуговицу в пакетик Дарьи и убрал во внутренний карман. Там же лежала визитка Никодима. Хорошая компания, подумал я. Синод и улика.</p><p>В Москву мне было нельзя. Отец сказал ясно: только с его позволения. Но генерал, выслушав меня, хмыкнул и выдал то, что у нас в бюро назвали бы юридической находкой.</p><p>– Смотритель родового погоста обязан доложить главе рода о любом происшествии на погосте. Лично. Это не просьба, это родовой устав, пункт… а, неважно, какой пункт, Мстислав его всё равно наизусть не помнит. Разрытая могила – происшествие. Хоть и не наша. Ты не едешь в Москву, лекарь. Ты едешь с докладом. Пусть попробует выгнать за исполнение долга.</p><p>Дарье всё равно нужно было вернуться домой до того, как отец обнаружит пустую комнату и открытое окно. Я сел в её вишнёвую машину, и мы поехали. Алёна, провожая нас у ворот, сунула мне в карман флягу с отваром, посмотрела на Дарью долгим взглядом и сказала мне:</p><p>– Смотрите, барин. Вас в Москве, похоже, не любят.</p><p>– Меня нигде не любят.</p><p>– Здесь любят, – сказала Алёна и ушла в дом, не оборачиваясь.</p><p>Дарья всю дорогу молчала. Только у самой заставы спросила, не отрывая глаз от дороги:</p><p>– Вы думаете, это кто-то из ваших?</p><p>– Я думаю, что пуговица – это пуговица. Её мог оторвать кто угодно, а мог и подбросить кто угодно. – Я посмотрел в окно на огни Москвы. – Но подбрасывают обычно на виду. А эта лежала в отвале, под глиной. Её не подбросили. Её потеряли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Прохор открыл мне дверь и перекрестился так широко, что едва не задел косяк.</p><p>– Святослав Мстиславович… Батюшки… Вас же… Вам же…</p><p>– С докладом к князю, Прохор. По уставу.</p><p>Прохор смотрел на меня так, будто я вернулся с того света. Отчасти, конечно, так оно и было.</p><p>Отец принял меня в кабинете. Он сидел за огромным столом, на котором можно было бы провести вскрытие, и что-то писал перьевой ручкой. Когда я вошёл, он не поднял головы. Огонь в камине поник. Отец это заметил и поднял голову.</p><p>– Ты.</p><p>– Я, отец. С докладом. На родовом погосте в Тихом Поле прошлой ночью разрыли могилу.</p><p>Перо остановилось.</p><p>– Чью?</p><p>– Княжны Елизаветы Зарецкой. Её похоронили на участке Зарецких, при нашей церкви. Неизвестные вскрыли гроб и закопали обратно. Есть следы двух человек и машины. Я обязан доложить.</p><p>Отец положил ручку. Посмотрел на меня долго, тяжело, тем самым взглядом, которым смотрел на Инициации.</p><p>– Зарецкие – не наш род.</p><p>– Погост – наш.</p><p>– Сообщи уряднику.</p><p>– Сообщу. Но устав обязывает доложить вам. Лично. – Я помолчал. – Я ведь не самовольно приехал, отец. Я по долгу.</p><p>Он чуть заметно дёрнул углом рта. Не улыбка – скорее, судорога мышцы, которая давно разучилась улыбаться и теперь делает это только по ошибке.</p><p>– По долгу, – повторил он. – Ты ездил в Москву по долгу и на вечер к Зарецким? И на Введенскую поляну тоже по долгу? Ты понимаешь, что Москва говорит только об этом уже четвёртый день? Что про Ратмировых теперь шутят в каждой гостиной? «Огненный род, а лучший боец у них – могильщик».</p><p>Я промолчал. Возразить было нечего. Шутка, надо признать, была неплохая.</p><p>Отец встал из-за стола, подошёл к окну и встал, как тогда, спиной ко мне. Я уже начал понимать, что это у него не поза. Это у него привычка не показывать лицо, когда не уверен, что оно сделает.</p><p>– Вчера приезжал Арсений Стужев, – сказал он в окно.</p><p>– Требовал извинений?</p><p>– Нет. – Отец помолчал. – Вот это-то и странно. Я ждал, что он будет требовать. Его сына, наследника, уложил на землю мальчишка без боевого дара, на глазах у всей Москвы. А он не требовал. Он спросил меня: «Мстислав, кто надоумил моего сына тебя вызывать?» Он думал, что это я. Что это я подстроил, чтобы позор с моего сына перешёл на его.</p><p>Я стоял и не двигался. Внутри у меня всё встало на место с тихим щелчком, как встаёт на место сустав, который долго был вывихнут.</p><p>Глеба надоумили. Кто-то, кому было нужно, чтобы Глеб вызвал меня на поединок. На поединок, где Глеб стоял не на первую кровь.</p><p>– Что ты ему ответил?</p><p>– Что Ратмировы не воюют чужими руками. – Отец обернулся. – Это ведь так, Святослав?</p><p>Он впервые за всё время посмотрел мне прямо в лицо. Не мимо, не сквозь. В лицо. В лицо, которое было лицом его жены.</p><p>– Это так, отец.</p><p>Он кивнул. Потом добавил, уже другим тоном, тише, будто сам удивился, что спрашивает:</p><p>– Говорят, ты его не покалечил.</p><p>– Не покалечил.</p><p>– Хорошо, – сказал отец. И, помолчав: – Это хорошо.</p><p>В прежней жизни мне такое говорили редко. В этой – вообще впервые. Я не знал, что с этим делать, и поэтому сделал то, что сделал бы на моём месте любой эксперт, когда тело на столе вдруг ведёт себя не так, как ожидалось: отметил и запомнил.</p><p>– Переночуешь здесь, – сказал отец, снова поворачиваясь к окну. – Утром Пётр отвезёт тебя обратно. И, Святослав… Могилами Зарецких пусть занимается урядник. Не ты.</p><p>– Да, отец.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Дядя Всеволод перехватил меня в коридоре второго этажа. Видимо, Прохор успел доложить о моём приезде всему дому, и каждый отреагировал в меру своего характера: Ростислав, судя по хохоту из бильярдной, отправил в семейный чат очередную картинку, Ярополк заперся у себя, а дядя вышел мне навстречу в домашней куртке и обнял так, будто я вернулся с войны.</p><p>– Слава. Живой. – Он отстранил меня на вытянутых руках и оглядел. – Боже мой, ты же синий. Пойдём ко мне, пойдём. Я тебя хоть чаем напою.</p><p>Комнаты дяди были в западном крыле, и они были совсем не похожи на кабинет отца. Мягкие кресла, книги не только на полках, но и на подоконниках, на полу, на столике у камина. Шахматная доска с недоигранной партией. Акварели на стенах – пейзажи, реки, усадьбы в тумане. И огонь в камине: живой, весёлый, потрескивающий. Когда я вошёл, он поник, но дядя щёлкнул пальцами, и пламя тут же выпрямилось, словно его подбодрили. Огневик. Слабенький, по меркам Ратмировых, но огневик.</p><p>У камина, на расстеленной газете, сохли мужские ботинки. Чёрные, узкие, городские. Начищенные до такого блеска, что в них отражалось пламя. Чистили их, видимо, долго и тщательно.</p><p>Я отметил это так же, как отмечал всё в этом доме, и сел в кресло, которое дядя пододвинул поближе к огню.</p><p>– Рассказывай, – сказал он, наливая чай из пузатого чайника. – Всё рассказывай. Мстислав мне ничего не говорит, только рычит. Что там в Тихом Поле? Говорят, могилу разрыли?</p><p>В доме, где новости разносит Прохор, секретов, видимо, не бывает.</p><p>– Разрыли, – сказал я. – Могилу Лизы Зарецкой.</p><p>Дядина рука с чайником замерла на полпути. На секунду, не больше. Потом он долил чай, поставил чайник и протянул мне чашку.</p><p>– Какой ужас, – тихо сказал он. – Бедная девочка. Бедные Андрей и Вера. Мало им горя… Кто? Зачем?</p><p>– Не знаю. Пока.</p><p>Я взял чашку. Чай был горячий, крепкий, с чабрецом. Почти как у Алёны, только без того привкуса мёда и железа.</p><p>– Слава. – Дядя сел напротив и наклонился ко мне, сцепив пальцы. – Можно я спрошу тебя? Только не обижайся. Зачем ты поехал на вечер к Зарецким? Ты ведь знал, что тебе нельзя в Москву. Ты ведь знал, что там будет вся Москва и все будут на тебя смотреть.</p><p>Второй раз. Тот же вопрос, что и в сообщении, только теперь вживую, глядя в глаза.</p><p>– Мне было жаль Лизу, – сказал я. Это было правдой. – Её похоронили рядом с нашим участком. Я смотритель. Мне показалось правильным прийти.</p><p>Дядя смотрел на меня несколько секунд. Потом откинулся в кресле и вздохнул.</p><p>– Ты добрый мальчик, Слава. Всегда был добрым. Только доброта в этом доме, знаешь… не самое полезное качество. – Он помолчал, посмотрел в огонь. – Я тебе скажу одну вещь. Только между нами. Обещаешь?</p><p>– Обещаю.</p><p>– Будь осторожен с Ярополком.</p><p>Я поднял глаза. Дядя смотрел в огонь, и лицо у него было грустное и озабоченное, как у человека, которому очень не хочется говорить то, что он говорит.</p><p>– Он последнее время сам не свой. Ты, наверное, не знаешь, тебя тут не было. Ездит куда-то ночами. Возвращается под утро. С Глебом Стужевым у него какие-то дела, они в одном клубе состоят, я видел их вместе. Долги, говорят, большие. Мстислав ничего не замечает, он вообще ничего не замечает, когда речь о Ярополке. Наследник, гордость рода. – Дядя покачал головой. – А я нынче ночью не спал. Бессонница у меня, ты же знаешь. Подошёл к окну – а в четыре утра в ворота въезжает его машина. Вся в грязи.</p><p>Этой ночью. В ту самую ночь, когда на погосте в Тихом Поле копали могилу Лизы.</p><p>Я медленно поставил чашку на столик.</p><p>– Зачем вы мне это говорите, дядя?</p><p>– Потому что ты один в этом доме, кто меня хоть иногда слушает. – Он грустно улыбнулся. – И потому что, если с тобой что-нибудь случится, я себе не прощу. Ты похож на мать, Слава. Очень похож. Я её… мы все её любили.</p><p>Он встал, подошёл к шахматной доске и передвинул слона. Задумчиво, будто играл сам с собой уже давно и наконец придумал хороший ход.</p><p>– Иди спать, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты устал. Завтра Пётр тебя отвезёт. И, ради бога, не лезь ни во что. Пусть урядник разбирается.</p><p>Второй человек за вечер говорил мне, чтобы я не лез. Совпадение, конечно.</p><p>Я уже говорил, как отношусь к совпадениям.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Спать я не пошёл.</p><p>Я спустился по чёрной лестнице, мимо кухни, где кухарка гремела кастрюлями, мимо людской, где несколько мужчин в тёмно-синих куртках играли в карты и курили. Я задержался в дверях на секунду дольше, чем нужно, и посмотрел на их куртки. На всех пуговицы были на месте. Синие куртки, золотые соколы без короны. Кто-то поднял голову, увидел меня, подавился дымом, и в людской стало тихо. Я кивнул и пошёл дальше.</p><p>Гараж стоял в глубине сада, за оранжереей. Длинное кирпичное здание с воротами на улицу и дверью во двор. Дверь была не заперта. Внутри пахло бензином, кожей и холодным металлом, под потолком горела одна тусклая лампа.</p><p>Машин было шесть. «Руссо-Балт» отца, тяжёлый и чёрный. Красный спортивный кабриолет, который мог принадлежать только Ростиславу. Две служебные машины, тёмно-синие, с гербом на дверцах. Скромный серый седан – дядин, скорее всего. И большой чёрный внедорожник с высокой подвеской, широкими шинами и крупным рисунком протектора.</p><p>Я присел у заднего колеса внедорожника и посветил телефоном.</p><p>Протектор был тот самый. Крупные шашки, характерный зигзаг посередине – я видел его сегодня утром в колее за калиткой погоста, и Дарья сфотографировала его с линейкой. В пазах протектора застряла глина. Рыжая. Та самая, которую Зарецким возили с карьера, когда ставили ограду.</p><p>А под днищем, на бетонном полу гаража, темнело маленькое радужное пятно масла.</p><p>– Чья это машина? – спросил я генерала одними губами.</p><p>– Не знаю, лекарь. Я ж не вижу, я только слышу. Да и при мне таких машин не было. – Генерал помолчал. – А ты глянь на капот. Если там сокол с короной, значит, машина кого-то из господ.</p><p>Я посветил на капот. Маленькая хромированная фигурка: сокол с распахнутыми крыльями, а над ним – крошечная корона.</p><p>Я начал фотографировать протектор. Кадр, второй, третий. Глина, пятно масла, рисунок шин.</p><p>И тут за спиной скрипнула дверь.</p><p>Я обернуться не успел. Чья-то рука схватила меня за воротник и рывком вздёрнула на ноги. Меня развернули и с силой впечатали спиной в холодный металл внедорожника. Телефон выпал и с треском ударился о бетон.</p><p>Передо мной стоял Ярополк.</p><p>В полутьме гаража лицо его было бледным и злым, глаза лихорадочно блестели. Он держал меня за отвороты пальто одной рукой, а другую, свободную, поднял к моему лицу. Ладонь светилась. Не ярко – тускло-оранжевым, как угли, которые вот-вот разгорятся. Воздух вокруг его руки дрожал от жара, и я почувствовал этот жар на своей ледяной щеке, как чувствуешь солнце после долгой зимы. Только это солнце могло сжечь.</p><p>– Ты что здесь делаешь? – Голос у него был хриплым, сдавленным. – Ты что здесь делаешь, могильщик?</p><p>– Смотрю машины, – сказал я спокойно. Насколько это вообще возможно, когда к твоему лицу подносят раскалённую ладонь. – Хорошая машина. Твоя?</p><p>Оранжевый свет в его ладони вспыхнул ярче. Я почувствовал запах палёной шерсти: край дядиного шарфа начал тлеть.</p><p>– Слушай меня внимательно, – тихо, по слогам сказал Ярополк. – Я не знаю, что ты себе вообразил. Я не знаю, кто тебе что наговорил. Но если ты ещё раз сунешься туда, куда тебя не звали…</p><p>Он придвинулся ближе. Горячее дыхание обожгло мне лицо.</p><p>– Не лезь куда не просят, Слава. Ради твоего же блага. Не лезь.</p></section><section><title><p>Глава 11 Родственники</p></title><p>В прежней жизни я не дрался ни разу. Даже в школе. Я был тем мальчиком, который сидел на последней парте, читал анатомический атлас, украденный у матери-медсестры, и которого никто не трогал, потому что связываться с ним было неинтересно: он не плакал и не убегал, а просто смотрел и молчал. Позже выяснилось, что это и есть лучшая защита. От пьяных сожителей потерпевших, от разгневанных родственников и от интеллигентных адвокатов с папками.</p><p>Но Ярополку было не интересно, плачу я или нет. Его ладонь светилась у моего лица, шарф тлел, и запах палёной шерсти становился гуще.</p><p>Я поднял руку и положил её Ярополку на запястье. Не схватил – просто положил. Как кладут руку на лоб больному, чтобы проверить температуру.</p><p>Оранжевый свет в его ладони мигнул. Потом ещё раз. А потом погас, будто кто-то вылил на угли ведро воды. От руки Ярополка пошёл пар.</p><p>Он отдёрнул руку и уставился на неё. На запястье, там, где лежали мои пальцы, проступили белые пятна, как после мороза.</p><p>– Ты… – выдохнул он. – Ты что сделал?</p><p>– Ничего. Просто подержал. – Я снял с шеи тлеющий шарф и погасил его пальцами. Ткань под ними хрустнула, покрывшись инеем. – Через полчаса пройдёт. Разотри руку и не суй её сразу в горячую воду. Будет больно.</p><p>Ярополк смотрел на меня так, будто у него на глазах младшего брата подменили кем-то посторонним. В каком-то смысле так оно и было.</p><p>– Откуда ты это знаешь?</p><p>– Читал.</p><p>– Ты стал много читать, – медленно сказал Ярополк.</p><p>Он отступил на шаг, растирая запястье. Злость с его лица никуда не делась, но теперь к ней примешивалось что-то ещё – растерянность. Как будто он готовился к одной драке, а получил совсем другую и не знал, что с ней делать.</p><p>– Это твоя машина? – спросил я снова.</p><p>Он помолчал.</p><p>– Моя.</p><p>– Ты ездил на ней прошлой ночью?</p><p>– Какое твоё дело?</p><p>– Ты ездил на ней прошлой ночью, Ярополк?</p><p>Он хотел огрызнуться. Я видел, как напряглась у него челюсть, как раздулись ноздри – отцовская мимика, только без отцовского умения её прятать. А потом что-то в нём сломалось, и он отвернулся к машине.</p><p>– Нет, – сказал он глухо. – Не ездил.</p><p>– Но её кто-то брал.</p><p>Ярополк вздрогнул и обернулся.</p><p>– Откуда ты…</p><p>– На колёсах свежая глина. Под днищем свежее масло. А ты стоишь в гараже в одиннадцать вечера и бросаешься на любого, кто подходит к твоей машине. Ты не на меня злишься, Ярополк. Ты кого-то ждёшь.</p><p>Он долго молчал. Потом сел на бампер внедорожника, опустил голову и потёр лицо ладонями. Я впервые увидел его не наследником великого рода и не старшим братом, который ставит «палец вверх» под картинкой с лопатой. Увидел двадцатитрёхлетнего парня, который очень устал.</p><p>– Третий раз, – сказал он сквозь ладони. – Третий раз за месяц. Я ставлю её вечером в гараж. Утром она стоит не так. Чуть-чуть, на полметра. Бак полупустой. Грязь на колёсах. Я спрашивал у шофёров – никто ничего не знает. Я поставил на ворота замок – утром замок открыт, не сломан, открыт ключом. Ключей три: у меня, у Петра и у отца. Пётр клянется, что ни при чём, и я ему верю, он у нас тридцать лет служит. А отец…</p><p>Он не договорил. Не нужно было.</p><p>– Сегодня я решил посидеть тут, – продолжал он, не поднимая головы. – Ночью. Посмотреть, кто придёт. А пришёл ты.</p><p>– Почему ты не скажешь отцу?</p><p>Ярополк поднял голову и посмотрел на меня с горькой усмешкой.</p><p>– Сказать отцу, что у наследника рода из-под носа угоняют машину, а он не может поймать вора? Ты отца не знаешь, что ли? Он мне скажет, что Ратмиров, который не может уберечь свою машину, не убережёт и род. И будет прав.</p><p>Гордость, подумал я. Генерал говорил: Ратмировы не просят пощады. Видимо, помощи тоже.</p><p>– Дядя Всеволод говорит, что у тебя долги, – сказал я осторожно. – И что ты ездишь куда-то ночами. С Глебом Стужевым.</p><p>Ярополк выпрямился так резко, будто я его ударил.</p><p>– Дядя? Дядя так сказал?</p><p>– Дядя.</p><p>На его лице промелькнуло что-то, чего я не успел разобрать: обида, недоумение, злость – всё вместе, быстро, как картинки в окне скорого поезда. Потом лицо снова стало закрытым, отцовским.</p><p>– Нет у меня никаких долгов, – отчеканил он. – И с Глебом я в одном клубе, это правда. Мы в фехтовальном зале видимся, два раза в неделю. Это вся Москва знает. А ночами я никуда не езжу. Я сижу дома. Я, если хочешь знать, третью неделю почти не сплю, потому что сижу и жду, кто придёт за моей машиной.</p><p>Он встал, поднял с пола мой телефон и протянул мне. Экран треснул наискосок, но работал.</p><p>– Слушай, Слава. – Голос у него стал тише и, кажется, впервые – не злым. – Я не знаю, что ты ищешь и зачем. Я не знаю, что с тобой случилось на Инициации, но ты стал другой. Совсем. Раньше ты бы уже плакал. А сейчас ты стоишь и смотришь на меня, как… как отец на чужих. – Он помолчал. – Глеб Стужев не стал бы вызывать тебя сам. Ты для него никто. Пустое место. Его кто-то надоумил. Понимаешь? Кто-то в этой Москве очень хочет, чтобы тебя не было. И если ты будешь лезть туда, куда лезешь, этот кто-то попробует ещё раз.</p><p>Он пошёл к двери и уже на пороге обернулся.</p><p>– Я тебе сказал «не лезь» не потому, что ты мешаешь мне. А потому, что ты мой брат. Хоть и могильщик.</p><p>Дверь закрылась. Я остался в гараже один, с треснувшим телефоном в руке и обугленным шарфом на шее.</p><p>– Ну что ж, – задумчиво сказал генерал. – Мальчишка-то, оказывается, не совсем дурак. Я думал хуже.</p><p>– Он сказал правду?</p><p>– Он сказал, что думает. А правда это или нет – ты у нас эксперт, не я.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В родовой склеп спускались из маленькой часовни в конце южной галереи. Днём там молились и ставили свечи к годовщинам, а ночью, как сказал генерал, туда не ходил никто, кроме него самого, да и он только потому, что ему уже было всё равно.</p><p>Часовня была не заперта. Крошечная, на десяток человек, с тёмными иконами в серебряных окладах и лампадой, которая горела ровным красным огоньком. Когда я вошёл, огонёк дрогнул и съёжился, но не погас. За алтарной перегородкой, в полу, темнел квадрат кованой решётки, а под ней уходила вниз каменная лестница.</p><p>Я взял с подсвечника свечу, зажёг её от лампады и начал спускаться.</p><p>Свеча гасла дважды. Я зажигал её снова, прикрывая ладонью, и на третий раз понял, что дело не в сквозняке, а во мне. Пламя просто не хотело гореть рядом со мной. Тогда я достал треснувший телефон и включил фонарик. Электричеству было всё равно, какой у меня дар.</p><p>Склеп был огромным. Низкие сводчатые потолки, стены из того же тёмного камня, что и зал наверху, и ниши, ниши, ниши. В каждой – саркофаг, плита или урна, с гербом и именем. Шестнадцать поколений, сказал генерал на Инициации. Здесь пахло камнем, воском и сухой пылью, которая триста лет не видела ни солнца, ни дождя.</p><p>И здесь было шумно.</p><p>Не так, как на Старом дворянском кладбище, – не многоголосо, не толпой. Голоса тут были тяжёлые, весомые, самоуверенные. Каждый из них при жизни привык, что его слушают, и после смерти не собирался от этого отвыкать. Здесь не ссорились из-за трёх рублей и не спрашивали, какой нынче год. Здесь обсуждали политику. Ругали Совет. Вспоминали войны. Спорили о том, кто из потомков вырос ничтожеством, а кто – совсем ничтожеством.</p><p>«…Мстислав опять уступил Стужевым по северным землям, я слышал…»</p><p>«…не уступил, а отложил, это разные вещи…»</p><p>«…при мне такого бы не было!..»</p><p>«…при тебе, Ратибор, было восстание и голод…»</p><p>«…зато какое восстание!..»</p><p>Я задвинул их за стену – это требовало сил, и холод сразу же полез под рубашку, – и пошёл вдоль ниш, светя на таблички. Мне нужен был кто-то, кто умер недавно. Кто жил в этом доме, когда Святославу было три года, и кто знал, что на самом деле случилось с его матерью.</p><p>– Деда своего ищешь? – спросил генерал. – Бориса? Сына моего? Вон он, в третьей нише справа. Пять лет как здесь. Только ты, лекарь, не жди многого. Борис и при жизни-то был молчун. А после смерти совсем испортился.</p><p>Третья ниша справа. Новый саркофаг из светлого мрамора, ещё не потемневший от времени. «Князь Борис Платонович Ратмиров. Глава рода». Даты. Сокол с короной.</p><p>Я остановился напротив и выключил фонарик. В темноте разговаривать с мёртвыми было почему-то проще. Видимо, потому что в темноте и живые, и мёртвые выглядят одинаково.</p><p>– Дедушка, – сказал я тихо.</p><p>Тишина. Только далёкий гул шестнадцати поколений за стеной.</p><p>– Дедушка, это Святослав.</p><p>– Слышу, – сказал низкий хриплый голос. Неохотно, будто его разбудили посреди ночи, что, в общем, так и было. – Не глухой. Был бы глухой, мне б тут легче лежалось. А то вон папаша мой целыми днями болтает, теперь ещё и тебя притащил.</p><p>– Я тебя не притаскивал, Борька, – обиделся генерал. – Он сам пришёл.</p><p>– Сам, – проворчал дед. – Сам он никуда не ходил, этот мальчишка. Сидел в своей комнате и книжки читал. А тут вдруг – сам. В склеп. Ночью. С нечистым даром. Мстислав-то знает?</p><p>– Нет.</p><p>– И не узнает от меня, – буркнул дед. – Мы с ним и при жизни не разговаривали. Чего тебе, внук?</p><p>Я помолчал, собираясь с мыслями. С дедом нужно было осторожно: если он «молчун», как сказал генерал, то одно неверное слово – и дверь закроется, как закрывалась у Лизы.</p><p>– Расскажи мне про маму.</p><p>Тишина стала другой. Не сонной, а напряжённой, как воздух перед грозой.</p><p>– Зачем?</p><p>– Потому что я её не помню. Мне говорили, что она умерла, когда я родился. Но я помню веранду. Помню, как она пела. Помню её волосы. Мне было года три. Значит, она не умерла при родах. Значит, мне врали.</p><p>Дед долго молчал. Так долго, что я решил, будто он не ответит, и включил фонарик снова. Свет упал на светлый мрамор, и на нём, прямо на моих глазах, поползли тонкие белые нити инея.</p><p>– Помнишь, значит, – сказал дед наконец. Тихо, совсем без ворчания. – Веранду помнишь. В Тихом Поле это было. На старой даче, за церковью. Её потом сожгли. Мстислав велел.</p><p>– Почему?</p><p>– Не твоё дело, – отрезал дед, но как-то неуверенно, будто сам не знал, чьё это дело.</p><p>– Это моё дело, дедушка. Это моя мать.</p><p>Иней на мраморе становился гуще. Мне становилось холоднее. Я чувствовал, как тянется из меня тепло – туда, к деду, к его голосу, будто дар сам, без моего желания, пытался дотянуться и вытащить ответ.</p><p>– Не дави, – тихо предупредил генерал. – Сломаешься, как у Лизы.</p><p>Я не давил. Я просто ждал. И, кажется, это сработало лучше любого давления.</p><p>– Анна была хорошая, – сказал дед. Медленно, с трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать со дна глубокого колодца. – Тихая. Добрая. Мстислав её любил. Я так думал, что любил. Она была не из великих родов, из захудалых, дар у неё был слабенький, никто толком не знал, какой. Она его прятала. Я потом понял почему.</p><p>Он замолчал.</p><p>– Почему? – спросил я.</p><p>Дед не ответил. Иней на мраморе перестал расти.</p><p>– Устал я, внук, – сказал он вдруг другим голосом, глухим и старым. – Пять лет лежу, а будто сто. Иди. И не ходи сюда больше. Нечего тебе тут.</p><p>Я понял, что больше он не скажет. Дверь закрылась. Мягко, без хлопка, но закрылась.</p><p>Я постоял ещё минуту в холодной темноте, слушая, как за стеной гудят шестнадцать поколений моих – не моих – предков. Потом повернулся к лестнице.</p><p>– Святослав, – окликнул дед.</p><p>Я остановился.</p><p>– Ты на неё похож, – сказал он. – Очень. Мстислав потому на тебя и не смотрит. Не может.</p><p>И совсем тихо, так, что я едва расслышал сквозь гул:</p><p>– Твоя мать ушла не так, как говорят.</p></section><section><title><p>Глава 12. Синодальный дознаватель</p></title><p>Шофёр Пётр оказался именно таким, каким его описал Ярополк: человеком, который служит роду тридцать лет и, судя по всему, собирается служить ещё столько же, даже если для этого придётся пережить всех его членов. Седой, плотный, неторопливый, с аккуратно подстриженными усами и руками, которые лежали на руле так спокойно, будто машина ехала сама, а он просто присматривал.</p><p>Я смотрел на него всю дорогу. Не из подозрительности – по привычке. Сорок второй размер обуви, не больше. Походка, когда он открывал мне дверцу, ровная, без малейшей хромоты. На тёмно-синей куртке все пуговицы на месте, ни одной оторванной нитки. Ногти чистые, без следов глины в лунках, хотя такую глину, как у Зарецких, отмыть до конца трудно и через двое суток.</p><p>Не он, отметил я про себя. И почувствовал что-то похожее на облегчение. Пётр мне нравился. Он за всю дорогу сказал три слова: «Доброе утро», «Тихое Поле» и «Приехали». В этом доме это была почти исповедь.</p><p>Мы въехали в село в начале одиннадцатого. И я сразу понял, что что-то не так.</p><p>У ворот погоста стояли две машины. Обе серые, длинные, без гербов, с одинаковыми номерами, отличавшимися только последней цифрой. Возле них курил молодой человек в сером пальто и такой же серой шляпе. Увидев «Руссо-Балт», он бросил сигарету, затоптал её и быстро ушёл в сторону дома смотрителя.</p><p>– Синодальные, – сказал Пётр. Четвёртое слово за день.</p><p>И впервые за всю дорогу посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Не испуганно. Скорее, сочувственно, как смотрят на человека, которому предстоит неприятная, но неизбежная процедура. Удаление зуба, например. Или вскрытие.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В доме смотрителя шёл обыск.</p><p>Делали его аккуратно, я бы даже сказал – профессионально. Двое мужчин в сером работали молча и методично: один перебирал вещи в моих чемоданах и складывал их обратно в том же порядке, другой простукивал половицы на втором этаже. Ничего не швыряли, ничего не ломали. Так в моём мире работала хорошая следственная группа, когда приходила с обыском к человеку, на которого у неё ещё ничего не было, но очень хотелось.</p><p>Фомич сидел на лавке в кухне в состоянии оскорблённого достоинства. Ружьё у него, видимо, отобрали. Бутылку со святой водой – нет. Он держал её на коленях обеими руками, как держат икону во время пожара.</p><p>А за столом с клеёнкой в подсолнухи, на моём месте, пил чай из моей кружки отец Никодим.</p><p>– Святослав Мстиславович, – сказал он, приподнимаясь. Голос всё тот же, негромкий и приятный. – Доброе утро. Простите, что без приглашения. Работа.</p><p>– Я понимаю, – сказал я. – У меня тоже была такая работа. Приходить без приглашения.</p><p>Он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Сел обратно и кивнул мне на лавку напротив, будто это был его дом, а я в нём гость. Впрочем, в каком-то смысле так и было: Синод в этой Империи, кажется, был гостем во всех домах сразу.</p><p>– Батюшка, – подал голос Фомич, сжимая бутылку. – Может, вам водички? Святой? Освящённой?</p><p>– Благодарю, у меня своя, – вежливо ответил Никодим, и я впервые увидел, как он улыбается по-настоящему. Улыбка была короткой и неожиданно молодой. – Вы, я так понимаю, Фомич? Унтер-офицер запаса. Ваш патронташ пуст с прошлого года, ружьё не чищено с весны, а самогон в сарае вы гоните из свёклы, что, строго говоря, запрещено акцизным уставом. Но я не из акцизной палаты. Не беспокойтесь.</p><p>Фомич открыл рот, закрыл его и посмотрел на меня с таким ужасом, будто Никодим только что прочитал ему его же некролог.</p><p>Я сел на лавку и огляделся.</p><p>На столе, там, где я оставил её вчера, лежала школьная тетрадь Святослава в клетку. Моя тетрадь с делом Лизы. Обстоятельства – слева. Показания потерпевшей – справа. Противоречия – дважды подчёркнутые синей ручкой. Достаточно, чтобы отправить меня в обитель до вразумления лет на сорок.</p><p>Тетради не было.</p><p>На её месте стояла крынка с молоком. Свежая, с запотевшими боками. Рядом – горшок со сметаной и бидон, накрытый чистой тряпицей. А у печи, повернувшись ко всем спиной, Алёна раскатывала тесто так, будто у неё было на это ровно столько времени, сколько оставалось до конца обыска.</p><p>Она не обернулась. Только чуть заметно повела плечом.</p><p>Я отвёл взгляд от бидона, пока Никодим не заметил, куда я смотрю.</p><p>– Вы позволите узнать, что вы ищете? – спросил я.</p><p>– Всё, что могло бы помочь мне понять вас, Святослав Мстиславович. – Никодим отставил кружку. – Вы, знаете ли, представляете для меня интерес. Профессиональный. Не каждый день восемнадцатилетний юноша с нечистым даром, без всякой подготовки, укладывает на землю лучшего дуэлянта Москвы. Приёмом, которого не знает ни один фехтовальный мастер в Империи. Я, знаете, навёл справки. Каротидный синус. Красиво. Я такое слово впервые услышал от нашего синодального лекаря, и то он долго вспоминал.</p><p>– Читал, – сказал я.</p><p>– Читали. – Никодим кивнул с таким видом, будто именно этого ответа и ждал. – Вы много читали за последнюю неделю, правда? Ваш брат Ярополк сказал моему человеку то же самое. «Он стал много читать».</p><p>Я почувствовал, как в груди стало холоднее, хотя, казалось бы, холоднее было уже некуда.</p><p>Синод разговаривал с Ярополком. Значит, Синод разговаривал со всеми.</p><p>Сверху спустился один из серых и молча покачал головой. Второй вышел из комнаты с моими чемоданами и сделал то же самое. Никодим кивнул им, и они вышли во двор, аккуратно прикрыв за собой дверь.</p><p>Никодим посмотрел на Алёну, потом на Фомича.</p><p>– Вы не оставите нас на минуту?</p><p>Фомич встал так быстро, что едва не уронил бутылку. Алёна отряхнула руки от муки, взяла бидон со стола – спокойно, как берут бидон, в котором молоко, а не школьная тетрадь, – и пошла к двери. На пороге она обернулась и посмотрела на Никодима долгим взглядом.</p><p>– Тесто не трогайте, батюшка, – сказала она. – Оно подходит.</p><p>И вышла.</p><p>Никодим посмотрел на тесто, потом на закрывшуюся дверь и тихо засмеялся.</p><p>– Интересные у вас люди, Святослав Мстиславович. Очень интересные.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Никодим попросил показать ему разрытую могилу. Именно попросил – вежливо, с той интонацией, с которой хорошие врачи спрашивают разрешения осмотреть, прекрасно зная, что отказать им нельзя.</p><p>Мы шли по погосту вдвоём. Серые остались у машин. День был ясный и холодный, вчерашний заморозок так и не отпустил, и трава хрустела под ногами. Голоса вокруг гудели ровно и тихо, но, когда мы проходили мимо, затихали, словно кто-то невидимый шикал на соседей: «Тихо! Синод идёт!»</p><p>– Вы их слышите? – спросил Никодим, не глядя на меня.</p><p>Я подумал, что врать бессмысленно.</p><p>– Слышу.</p><p>– И как они на меня реагируют?</p><p>– Замолкают.</p><p>– Хорошо, – удовлетворённо сказал Никодим. – Значит, уважают.</p><p>– Или боятся.</p><p>– Это одно и то же, Святослав Мстиславович. Особенно на кладбище.</p><p>У участка Зарецких он остановился. Посмотрел на верёвки Фомича, на осевший холм, на свалку венков у ограды. Потом присел на корточки у самого края, точно так же, как приседал я, и долго смотрел на землю.</p><p>Я невольно ждал, что сейчас он, как неопытный следователь, начнёт топтаться и трогать всё руками. Он не тронул ничего. Только смотрел. И я понял, что Никодим тоже умеет читать места. Может быть, не так, как я. Но умеет.</p><p>– Двое, – сказал он наконец. – Один тяжёлый, работал. Второй лёгкий, смотрел. Пришли от задней калитки, ушли туда же. Вы сделали слепки?</p><p>– Я ничего не делал, – сказал я. – Я сообщил главе рода и собирался сообщить уряднику.</p><p>– Конечно, – согласился Никодим. – А следы гипса у самой ограды и картонные рамки в мусорном ведре на кухне оставил, видимо, ваш сторож. У него тяга к криминалистике. Как и к свёкле.</p><p>Я промолчал. Никодим поднялся, отряхнул колени и вдруг протянул руку над холмом. Ладонью вниз, на высоте полуметра, медленно, как протягивают руку над плитой, чтобы понять, горячая ли она.</p><p>Лиза под землёй молчала. Я чувствовал её там – сжавшуюся, испуганную, как зверёк в норе, над которой стоит охотник. Иней на кресте стал гуще, и Никодим это увидел. Он посмотрел на крест, потом на меня.</p><p>– Здесь вы с ней разговаривали, – сказал он. Не вопрос.</p><p>– Уложение запрещает пользоваться даром до регистрации, – сказал я ровно. – Пользоваться – значит отвечать. Слышать мне никто не может запретить. У меня, в конце концов, есть уши.</p><p>Никодим молча смотрел на меня несколько секунд. Потом опустил руку и улыбнулся той же короткой, неожиданно молодой улыбкой.</p><p>– Казуистика, – сказал он. – Мне нравится. Вам бы в Синодальную канцелярию, в юридический отдел. Там таких мало.</p><p>– Предпочитаю погост. Здесь спокойнее.</p><p>– Здесь? – Никодим обвёл взглядом могилы, ангелов, верёвки вокруг разрытого холма. – Здесь, Святослав Мстиславович, неспокойно. Уж поверьте мне. Я давно этим занимаюсь. Таким неспокойным погост бывает, только когда мёртвым есть что сказать. А тому, кто их слышит, – есть что потерять.</p><p>Он сунул руки в карманы рясы и медленно пошёл вдоль ограды. Я пошёл рядом.</p><p>– Вы читали про мещанина из Твери, – сказал он через несколько шагов. – Сорок лет назад. «Дальнейшая судьба неизвестна».</p><p>– Читал.</p><p>– Его звали Степан Головин. Ему было девятнадцать. Он был сыном печника, и у него открылся дар, совсем как у вас. Он слышал мёртвых. И однажды мёртвые сказали ему, что тверской губернатор отравил собственного брата, чтобы получить наследство. – Никодим помолчал. – Степан пошёл в полицию. Потом в газету. Потом на площадь перед губернаторским домом. Кричал. Его никто не слушал. А через месяц губернатор сам пришёл в Синод с просьбой разобраться с «одержимым».</p><p>– И что вы сделали?</p><p>– Мы его забрали, – просто сказал Никодим. – Сначала для его же безопасности. Губернатор был человеком решительным. Потом… потом было поздно что-то менять. Степан Головин жив, Святослав Мстиславович. Ему пятьдесят девять лет. Он сорок лет живёт в Покровской обители под Тверью. Он до сих пор слышит. Мы просто не даём ему отвечать.</p><p>Я остановился. Холод внутри вдруг стал не моим – чужим, тяжёлым, как сорок лет тишины.</p><p>– А губернатор?</p><p>– Умер в своей постели. Окружённый любящими родственниками. Брат его, по официальной версии, скончался от холеры.</p><p>Мы стояли у ограды, и мимо, над крестами, медленно летела ворона.</p><p>– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.</p><p>Никодим посмотрел на меня. В его глазах не было ни угрозы, ни насмешки. Было что-то, похожее на усталость – глубокую, многолетнюю, как у человека, который давно делает одну и ту же тяжёлую работу и знает, чем она обычно кончается.</p><p>– Потому что я не хочу, чтобы через сорок лет кто-то рассказывал о вас так же, – сказал он. – Мёртвые говорят правду, Святослав Мстиславович. Это их право и их беда. А живые, которые эту правду слышат, должны научиться с ней обращаться. Иначе правда сожрёт их раньше, чем они успеют ею воспользоваться.</p><p>Он помолчал.</p><p>– Что она вам сказала? Княжна.</p><p>Я смотрел на ворону, которая села на голову мраморного ангела и чистила перья.</p><p>– Ничего такого, что я мог бы повторить в Синоде.</p><p>Никодим кивнул, будто именно этого и ждал.</p><p>– Если она сказала вам, что её убили, вы не первый, кому мёртвые говорят такие вещи. И не последний. Вопрос не в том, правда ли это. Вопрос в том, что вы будете с этим делать. И кому вы будете это говорить. Очень советую вам подумать о втором прежде, чем делать первое.</p><p>Он достал из внутреннего кармана рясы конверт. Плотный, белый, с той же серебряной печатью: глаз над раскрытой книгой.</p><p>– Это ваше. Официальное уведомление.</p><p>Я взял конверт. Он был тяжёлым, как приговор, и холодным, как всё, что попадало мне в руки.</p><p>– Регистрация носителей нечистого дара проходит не в канцелярии, – сказал Никодим. – Это я вам в Москве не стал говорить, чтобы не пугать при отце. Она проходит через испытание. Публичное, в Императорской академии дара, перед комиссией из Синода и Академии. Ваше назначено на следующую среду. Комиссия проверит, владеете ли вы даром и можете ли его контролировать.</p><p>– А если не могу?</p><p>Никодим посмотрел на меня долгим, спокойным, почти сочувственным взглядом.</p><p>– Если провалите – монастырь, Святослав Мстиславович. До конца дней.</p></section><section><title><p>Глава 13. Испытание</p></title><p>Тетрадь вернулась ко мне в тот же вечер, из бидона, с жирным пятном сметаны на обложке и лёгким запахом погреба. Алёна положила её на стол молча, как кладут хлеб, и ушла доить корову, не дав мне сказать спасибо. Фомич, глядя ей вслед, перекрестился и сказал, что вся в бабку: та в своё время спрятала от урядника целый самогонный аппарат, и урядник до самой смерти не знал, где.</p><p>Ночью я проснулся от холода – того, привычного, который теперь приходил по расписанию, – и спустился в кухню за отваром. Алёна сидела у печи, подобрав ноги, и при свете из-под заслонки что-то штопала. Дедова попона, разглядел я. Та самая, что рассыпалась от моего инея. Она собирала её по кусочкам.</p><p>– Зачем? – спросил я. – Лошади ведь нет.</p><p>– Будет, – сказала Алёна, не поднимая глаз. – Вы теперь смотритель. Смотрителю лошадь положена.</p><p>Она налила мне отвара из чугунка, и, когда протягивала кружку, наши пальцы на секунду соприкоснулись. Она не отдёрнула руку. От меня все отдёргивали руку: Ярополк, Глеб, Митя, даже Прохор, когда подавал пальто. Алёна подержала пальцы на моих ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: холодные. И сжала чуть крепче, будто могла отдать мне часть своего тепла.</p><p>– Спасибо за тетрадь, – сказал я.</p><p>– Не за что, Святослав.</p><p>Она впервые назвала меня по имени. Сама, кажется, это услышала, порозовела и уткнулась в попону.</p><p>– Идите спать, барин, – сказала она уже другим голосом. – Завтра опять до темноты по погосту ходить будете.</p><p>Я пошёл. На лестнице поймал себя на том, что держу кружку обеими руками и не тороплюсь пить. Пальцы ещё помнили чужое тепло, и мне не хотелось его спугнуть.</p><p>До испытания оставалось шесть дней. До Михайлова дня – девятнадцать.</p><p>Я провёл эти шесть дней так, как когда-то проводил дни перед защитой диссертации: работал. Генерал оказался неплохим преподавателем, если не обращать внимания на лексику времён русско-турецкой кампании. Каждое утро мы выходили на погост, и он гонял меня, как новобранца на плацу.</p><p>«Стену – держи! Всех – за стену! Теперь пропусти одного. Одного, я сказал! Аграфену! Да не всю Аграфену, а только голос! Так. Теперь закрой. Теперь открой. Теперь пропусти двоих и не дай им перебивать друг друга».</p><p>К третьему дню я научился держать стену почти без усилия, как держат осанку. Холод не уходил, но перестал набрасываться, как в первый вечер. Теперь он стоял рядом, как часовой, и брал своё по чуть-чуть, по расписанию. Алёнины отвары помогали держать его в этих рамках. Градусник показывал ровно тридцать пять и шесть, и я окончательно принял эту цифру как свою новую норму.</p><p>Дарья писала каждый вечер. Её отец всё-таки поехал в Тихое Поле по «анонимному сигналу» и пробыл там полдня, пока я был на дальнем конце погоста с генералом, и мы с ним не встретились. Он посмотрел могилу, поговорил с Фомичом, сфотографировал следы, которые уже начали оплывать. Вечером Дарья написала: «Отец сидит у себя в кабинете с нашими слепками. Я их подбросила ему на стол. Он не спрашивает, откуда. Он просто смотрит на них уже третий час». И потом, через минуту: «Мне кажется, он вам поверил. Хотя и не знает, что это вы».</p><p>Лиза разговаривала со мной каждую ночь, но недолго. Про медальон, про беседку, про то, к кому она шла, – ни слова. Зато она рассказывала про сестёр, про мать, про то, как в детстве боялась воды, и как отец учил её плавать в этом самом пруду, а она плакала и цеплялась за его шею. Я слушал. Мёртвые, которые рассказывают о жизни, а не о смерти, – это, как выяснилось, самое тяжёлое, что может услышать человек с моим даром.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Императорская академия дара стояла на Воробьёвых горах. Огромное здание из светлого камня с колоннами, куполом и широкой лестницей, которая спускалась к реке. С верхней площадки была видна вся Москва: золотые купола, крыши особняков, туман над рекой. Студенты в тёмных мантиях с цветными нашивками на рукавах – красными у огневиков, голубыми у ледяных, серебряными у ментальных – сидели на ступенях, курили и смеялись. Когда я поднимался по лестнице, смех стих. Красные нашивки отвернулись первыми.</p><p>Испытание проходило в анатомическом театре медицинского факультета.</p><p>Я узнал его сразу, хотя никогда здесь не был. Анатомические театры во всех мирах устроены одинаково: круглый зал, в центре – столы, вокруг – ряды скамей, поднимающиеся амфитеатром почти до потолка. Чтобы студентам было видно, что происходит внизу. Пахло формалином, хлоркой и холодом. Этот запах я узнал бы с закрытыми глазами. В прежней жизни он был запахом работы. Здесь он вдруг показался мне запахом дома.</p><p>Скамьи были заполнены. Студенты, преподаватели, какие-то люди в штатском, несколько дам в мехах, которые пришли сюда, видимо, как в театр. Во втором ряду, у самого прохода, сидела Мирослава Стужева в мантии с голубыми нашивками. Она смотрела на меня без всякого выражения, как смотрят на погоду за окном. Глеба рядом не было.</p><p>В центре, на трёх секционных столах, лежали три тела под белыми простынями.</p><p>За длинным столом у стены сидела комиссия. Пятеро. Отец Никодим – с краю, в своей чёрной рясе, похожий на восклицательный знак в конце предложения. Седой старик в академической мантии с серебряными нашивками и орденом на шее – председатель, ректор Академии, князь Вельяминов, ментальный дар. Две женщины в синодальном сером, с одинаковыми строгими пучками на затылках. И пятый – грузный, краснолицый, с пышными бакенбардами и брюшком, на котором с трудом застёгивалась мантия с красными нашивками. Профессор Сомов, огненный дар, заведующий кафедрой практической магии. О нём я прочитал вчера в «Ведоме», и прочитанного мне хватило.</p><p>Когда я вошёл, огонь в настенных светильниках ощутимо поник. Профессор Сомов это заметил и демонстративно щёлкнул пальцами. Пламя выпрямилось и вспыхнуло ярче. Студенты на скамьях захихикали.</p><p>– Ну-с, молодой человек, – сказал Сомов, откидываясь на спинку стула и сцепляя пальцы на животе. – Наслышаны. Наслышаны. Вы, говорят, беседуете с покойниками. – Он сделал паузу, давая студентам отсмеяться. – Покажите нам. Только, умоляю, без спиритических блюдечек и столоверчения. У нас тут Академия, а не спиритический салон.</p><p>Студенты засмеялись громче. Кто-то в верхних рядах свистнул.</p><p>– Аристарх Петрович, – негромко сказал ректор Вельяминов, и смех стих. – Мы здесь не для того, чтобы развлекаться. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Князь Ратмиров. Перед вами три тела. Все они поступили в анатомический театр из городских больниц как невостребованные, по закону. Ваша задача проста: назвать имя каждого и причину его смерти. Со слов самого покойного. Комиссия сверит ваши ответы с документами. У вас есть сорок минут.</p><p>– Сорок минут – это много, – сказал я. – Мне хватит десяти.</p><p>Сомов перестал улыбаться. Вельяминов чуть приподнял бровь. А Никодим, сидевший с краю, опустил глаза и, кажется, спрятал улыбку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я подошёл к первому столу и откинул простыню с лица.</p><p>Мужчина лет шестидесяти пяти. Небритый, с отёчным лицом, сизым носом и сеткой расширенных сосудов на щеках. Худые руки с грязью под ногтями, которую в морге отмыть не успели или не захотели. На кистях и стопах кожа красноватая, с синюшным оттенком, а на коленях и локтях – пятна, характерные для того, кто долго лежал на холоде. Я знал этот рисунок наизусть. Таких привозили ко мне каждый ноябрь.</p><p>Я задвинул за стену шёпот всего зала – ряды студентов шептались громче, чем мёртвые, – и потянулся к одному голосу.</p><p>– Слышишь меня? – спросил я тихо. Вслух. Теперь мне было можно.</p><p>– Слышу, – хрипло отозвался голос. Удивлённо, будто его разбудили на вокзале и спросили, куда он едет. – Ты кто? Новый санитар?</p><p>– Что-то вроде. Как тебя зовут?</p><p>– Митрофанов. Иван Кузьмич. А что?</p><p>– Как ты сюда попал, Иван Кузьмич?</p><p>– А как все попадают, – с горьким смешком сказал голос. – Выпил. С друзьями, на Хитровке. Потом пошёл домой, на лавочке присел передохнуть. А дальше не помню. Тепло стало. Хорошо так. Как в бане.</p><p>Я кивнул. Классика. Парадоксальное ощущение тепла при глубоком переохлаждении. Люди, замерзающие насмерть, перед концом часто начинают раздеваться, потому что им кажется, что им жарко.</p><p>Я выпрямился и сказал комиссии:</p><p>– Митрофанов Иван Кузьмич. Около шестидесяти пяти лет. Хитровский рынок. Общее переохлаждение организма на фоне алкогольного опьянения. Уснул на лавочке. Судя по состоянию кожных покровов, пролежал на холоде не меньше шести часов.</p><p>Одна из синодальных женщин заглянула в папку и молча кивнула Вельяминову. Сомов поджал губы.</p><p>Второй стол. Молодой человек, лет двадцати пяти, крепкий, с мозолистыми руками. На голове – обширная рана, неаккуратно зашитая. Множественные переломы, судя по деформации предплечья и голени. Шёпот у него был громкий, обиженный, с южным выговором.</p><p>– Упал я, – сказал он раньше, чем я успел спросить. – С лесов. На Остоженке дом строили, пятый этаж. Доска гнилая была. Я бригадиру говорил, что гнилая! А он – «работай, Гриша, не умничай». Вот я и не умничаю теперь.</p><p>– Как фамилия, Гриша?</p><p>– Савченко. Григорий. Из-под Полтавы. Ты маме моей скажешь? Она не знает. Она думает, я в Москве на заработках.</p><p>Я посмотрел на его лицо, на неаккуратный шов, на руки, которые больше ничего не построят. И подумал, что этот вопрос я буду слышать теперь всегда. «Ты маме скажешь?» В прежней жизни мёртвые его не задавали. Задавали живые, в коридоре. Здесь – и те, и другие.</p><p>– Скажу, – пообещал я тихо. – Постараюсь.</p><p>Я повернулся к комиссии.</p><p>– Савченко Григорий. Из Полтавской губернии. Падение с высоты пятого этажа строительных лесов на Остоженке. Сломалась гнилая доска. Черепно-мозговая травма, множественные переломы. Бригадир знал, что доска гнилая. Это, наверное, стоит передать в полицию.</p><p>Вторая синодальная женщина кивнула. Ректор Вельяминов снял очки и протёр их, глядя на меня поверх стола.</p><p>Оставался третий.</p><p>Я подошёл к третьему столу и откинул простыню.</p><p>Молодой человек, лет двадцати. Светловолосый, худощавый, с правильными чертами лица. Глаза закрыты. Руки сложены на груди. Кожа бледная, восковая. Губы чуть синеватые. Очень убедительный покойник.</p><p>Слишком убедительный.</p><p>Я потянулся к нему даром, как к первым двум. И ничего не нашёл. Ни шёпота. Ни голоса. Ни холода, который всегда исходил от мёртвых и который я теперь чувствовал, как чувствуют сквозняк из приоткрытого окна. Тишина. Не та тишина, когда мёртвый молчит, не желая говорить. Другая. Пустая, как пустая комната.</p><p>Я присмотрелся внимательнее. Как присматривался двадцать лет, когда тело на столе вело себя не так, как следовало.</p><p>У человека, который умер и пролежал в морге хотя бы несколько часов, на спине, ягодицах и задней поверхности шеи – там, куда стекает кровь, – образуются трупные пятна. Сине-багровые, разлитые. Если он лежит на спине, их видно по бокам, у самого края стола. У этого их не было. Кожа на боках шеи была ровной, бледной, чистой.</p><p>У мёртвого через несколько часов наступает трупное окоченение. Начинается с жевательных мышц, потом шея, потом руки. Я положил ладонь ему на предплечье. Мышцы были мягкие. Совсем.</p><p>И наконец, ногти. У мёртвого ногтевые ложа синюшные, тусклые. Я наклонился и посмотрел на его пальцы, сложенные на груди. Ногтевые ложа были бледно-розовыми. Капиллярный пульс. Еле заметный, но был.</p><p>Под моей ладонью, на предплечье, кожа вдруг покрылась мурашками. От моего холода. Мёртвые мурашками не покрываются.</p><p>Я выпрямился.</p><p>– Комиссия, вероятно, хочет проверить, умею ли я отличать мёртвых от живых, – сказал я. – Этот человек жив.</p><p>В зале стало так тихо, что было слышно, как на верхних рядах кто-то уронил карандаш.</p><p>– Нет трупных пятен, – продолжал я ровно, как продолжал бы перед следователем. – Нет окоченения. Ногтевые ложа розовые, капиллярный пульс сохранён. Дыхание подавлено, видимо, ментальным даром, но не до конца: если присмотреться, грудная клетка поднимается раз в двадцать–тридцать секунд. И у него мурашки на руке от моего холода. Он жив, господа. Он, по-моему, очень хочет почесаться.</p><p>Молчание длилось ещё секунду. А потом «покойник» на третьем столе открыл глаза, сел, натягивая простыню на грудь, и жалобно сказал:</p><p>– Простите, профессор Сомов. Я больше не могу. У меня нога затекла.</p><p>Зал взорвался. Студенты хохотали так, что у одной из дам в мехах упал лорнет. Кто-то на верхних рядах захлопал. Потом захлопали ещё несколько. Красные нашивки сидели с каменными лицами. Голубые нашивки смеялись. Мирослава во втором ряду не смеялась и не хлопала, но смотрела на меня так, как, наверное, смотрела на сложную задачу на экзамене, которую никто, кроме неё, не решил.</p><p>Профессор Сомов побагровел так, что сравнялся цветом с нашивками.</p><p>– Это была проверка, – процедил он. – Стандартная процедура для выявления шарлатанов. И позвольте вам напомнить, молодой человек: de mortuis aut bene, aut nihil. О мёртвых – хорошо или ничего. А вы устроили из анатомического театра балаган.</p><p>– Эту фразу обычно договаривают до конца, профессор, – сказал я. – De mortuis aut bene, aut nihil, nisi veritas. О мёртвых – хорошо или ничего, кроме правды. – Я кивнул на третий стол, где «покойник» растирал затёкшую ногу. – А правда в том, что ваш покойник жив. Хорошая была проверка. Только надёжнее подкладывать мёртвого к живым, а не наоборот.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Комиссия совещалась двадцать минут, за закрытой дверью. Я сидел на скамье в первом ряду, кутаясь в дядин шарф, и слушал, как вокруг шепчутся студенты. «Видел?.. Мурашки!.. Сомов чуть не лопнул!..» Холод после двух покойников и всего этого зала стоял внутри, как вода в колодце, но держался. Стена держалась тоже.</p><p>Когда комиссия вернулась, говорил Вельяминов. Коротко и без выражения, как зачитывают протокол.</p><p>Князь Святослав Ратмиров признаётся носителем нечистого дара общения с усопшими. Дар подтверждён, контроль над даром признан удовлетворительным. По Уложению о дарах князю присваивается статус поднадзорного носителя. Пользование даром разрешается под надзором Синодальной канцелярии. Князь обязан ежемесячно являться для отчёта к назначенному дознавателю. Назначенный дознаватель – отец Никодим.</p><p>Сомов голосовал против. Это было видно по его лицу.</p><p>Никодим, когда члены комиссии поднялись, на секунду задержался у стола и посмотрел на меня.</p><p>– Поздравляю, Святослав Мстиславович, – сказал он негромко. – Теперь вы мой. Официально.</p><p>Не знаю, было ли это угрозой. Звучало это скорее как обещание.</p><p>В коридоре, у выхода из анатомического театра, меня догнала Мирослава. Она шла быстро и остановилась передо мной так же, как тогда, в Колонном зале, загородив дорогу.</p><p>– Вы опять всех удивили, Ратмиров.</p><p>– Это не нарочно.</p><p>– Глеб не выходит из дома, – сказала она, не меняя тона. Голос был ровный, а пальцы в перчатках сжались. – Он говорит, что вы его чуть не убили.</p><p>– Я его не убил, – сказал я. – Хотя он, кажется, собирался.</p><p>Она замерла. Иней пробежал по рукаву её мантии от запястья до локтя. Секунду она смотрела мне в глаза своими прозрачными, ледяными глазами, и мне показалось, что она хочет что-то сказать. Что-то важное.</p><p>Но она промолчала, развернулась и ушла.</p><p>Я пошёл к лестнице. Коридор медицинского факультета был длинным, гулким, с высокими окнами по одной стороне и рядом дверей по другой. Таблички на дверях: «Кафедра нормальной анатомии». «Музей анатомических препаратов». «Холодильное отделение. Посторонним вход воспрещён».</p><p>У последней двери я остановился, сам не зная почему.</p><p>За ней были мёртвые. Много. Я чувствовал их, как чувствуют холод из открытого погреба. Невостребованные. Те, кого никто не забрал из больниц, у кого не нашлось родных, денег или времени. Они лежали там, за дверью, и ждали, когда студенты будут учиться на них резать.</p><p>И среди тихого, сонного гула за дверью вдруг пробился один голос. Мужской, сухой, тонкий, как у человека, который всю жизнь говорил шёпотом в присутственных местах.</p><p>– Ратмиров? Ты ведь Ратмиров? Я слышал, что они говорили на испытании. – Голос задрожал. – Ты ищешь того, кто убил Лизу Зарецкую?</p><p>Я замер, положив руку на холодную ручку двери.</p><p>– Он убил и меня.</p></section><section><title><p>Глава 14. Второй мертвец</p></title><p>Дверь была заперта. Табличка «Посторонним вход воспрещён» висела на ней не для красоты, а кодовый замок под табличкой – тем более.</p><p>– Кто ты? – спросил я одними губами, прислонившись лбом к холодной двери.</p><p>– Лужин, – торопливо ответил голос. – Пётр Семёнович Лужин. Письмоводитель канцелярии Совета родов. Коллежский асессор. – Пауза. – Бывший, разумеется. Всё теперь бывшее.</p><p>– Подождите меня, Пётр Семёнович.</p><p>– Мне, знаете ли, спешить некуда, – с горькой иронией сказал голос. – Меня здесь три недели как держат.</p><p>Я отошёл к окну и достал треснувший телефон.</p><p>Митя ответил на третьем гудке, и голос у него был такой, будто я позвонил ему в три часа ночи, а не в половине четвёртого дня.</p><p>– Святослав? Вы где? Даша сказала, что у вас сегодня испытание, она весь день места себе не находит, у неё домашний арест, она мне каждые полчаса пишет…</p><p>– Я прошёл. Митя, ты ведь учишься на медицинском факультете Академии?</p><p>– Ну да. Пятый курс.</p><p>– У тебя есть доступ в холодильное отделение?</p><p>Пауза была такой долгой, что я решил, будто связь прервалась.</p><p>– Святослав, – сказал Митя наконец слабым голосом. – Я вас очень уважаю. Но нет. Нет. Даша обещала, что больше никогда…</p><p>– Даша обещала про лягушек и дуэли, – сказал я. – Про холодильное отделение разговора не было.</p><p>Через двадцать минут Митя стоял рядом со мной в коридоре, бледный, взъерошенный, в белом халате поверх свитера и с ключом-картой на шнурке. Он оглянулся по сторонам, как человек, который собирается ограбить банк, приложил карту к замку и набрал код. Замок пискнул.</p><p>– У нас практикум по нормальной анатомии, – прошептал Митя, приоткрывая дверь. – Мне дают доступ, чтобы готовить препараты. Если нас поймают, меня отчислят. А вас… вас, наверное, в монастырь.</p><p>– Не поймают. Я тихо.</p><p>– Вы-то тихо, – с тоской сказал Митя. – А покойники?</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Холодильное отделение было похоже на все холодильные отделения, которые я видел за свою жизнь, как один морг похож на другой. Длинная комната, выложенная белым кафелем. Стальные двери камер в два ряда вдоль стены, с номерками и бирками. Посередине – два секционных стола из нержавейки, раковины, шланги, весы. Лампы под потолком, белые, яркие, безжалостные. Плюс четыре градуса. Запах формалина, хлорки и того, чего не перебьёт никакая хлорка.</p><p>Я вдохнул этот запах и на секунду закрыл глаза. Если бы сейчас из соседней комнаты вышел санитар Гоша в наушниках со своим Буниным, я бы не удивился.</p><p>Гоша не вышел. Вместо него за стеной из стальных дверей гудели голоса. Тихие, сонные, усталые. Невостребованные. Бездомные, одинокие, никому не нужные при жизни и тем более после смерти. Они почти не разговаривали друг с другом. Мёртвые без родных, как выяснилось, такие же молчаливые, как и живые без родных.</p><p>– Сюда, – позвал голос Лужина. – Номер семнадцать. Нижний ряд.</p><p>Я подошёл к камере с номером семнадцать. На бирке аккуратным почерком санитара: «Лужин П. С., 52 г. Поступил из Мариинской больницы. Невостребован. Диагноз: острая сердечная недостаточность».</p><p>– Митя, – сказал я. – Помоги выдвинуть.</p><p>Митя открыл рот, чтобы возразить, посмотрел на моё лицо и закрыл. Вдвоём мы выдвинули поддон из камеры. На нём под простынёй лежало тело.</p><p>Я откинул простыню.</p><p>Мужчина пятидесяти двух лет. Невысокий, сухонький, с покатыми плечами человека, который тридцать лет сидел за письменным столом. Редкие седые волосы, зачёсанные на лысину даже после смерти: санитар, видимо, оказался человеком деликатным. Узкое лицо, острый нос, впалые щёки. На среднем пальце правой руки – чернильная мозоль, точно такая же, какая у меня была от скальпеля. Профессиональная деформация. У каждого своя.</p><p>Три недели в камере при плюс четырёх. Тело сохранилось неплохо. Трупные пятна на спине и боках давно фиксированы, окоченение разрешилось. Обычный покойник. Острая сердечная недостаточность, пятьдесят два года, сидячая работа, нервы, лишний вес вокруг талии. Никто бы не стал смотреть внимательнее. Через полгода его отдали бы студентам, и ни один студент не нашёл бы ничего, кроме того, что написано на бирке.</p><p>Я стал смотреть внимательнее.</p><p>– Что вы ищете? – шёпотом спросил Митя.</p><p>– Не знаю. Пока.</p><p>Лицо – без особенностей. Шея – без следов сдавления. Руки – без повреждений, без защитных ран, без сломанных ногтей. Он не сопротивлялся. Или не успел. Я опустил простыню до пояса.</p><p>И остановился.</p><p>На груди, чуть левее грудины, над тем местом, где у живого человека бьётся сердце, кожа была другого цвета. Едва заметно. Если не знать, куда смотреть, не заметишь никогда. Бледное, восковое пятно на бледной, восковой коже. Только чуть светлее, чуть плотнее на ощупь. С чёткими краями.</p><p>Я наклонился ниже и попросил Митю посветить фонариком сбоку, вдоль кожи, чтобы свет ложился косо. Так криминалисты смотрят на отпечатки пальцев на стекле.</p><p>Под косым светом пятно проступило яснее.</p><p>Ладонь. Растопыренные пальцы. Пять. Отпечаток человеческой руки, оттиснутый прямо на коже над сердцем, как печать на сургуче.</p><p>Митя за моей спиной тихо ахнул.</p><p>– Это что… это ожог?</p><p>– Это отморожение, – сказал я. – Первой степени. Через рубашку. Кто-то положил ему ладонь на грудь, вот сюда, и держал. Холодом. Сильным, очень сильным холодом. Достаточным, чтобы через кожу, мышцы и рёбра остановить сердце.</p><p>Острая сердечная недостаточность. Ну что ж. Формально врач в Мариинской больнице не соврал. Сердце действительно остановилось. Острее не бывает.</p><p>Я выпрямился и посмотрел на узкое, острое, мёртвое лицо коллежского асессора Лужина.</p><p>– Пётр Семёнович, – сказал я тихо. – Расскажите мне, кто это сделал.</p><p>Лужин рассказывал охотно. Слишком охотно – так рассказывают люди, которые три недели лежали в темноте и разговаривали только сами с собой. Он рассказал, что тридцать один год прослужил в канцелярии Совета родов. Что начинал переписчиком, а дослужился до письмоводителя первого разряда. Что вёл протоколы заседаний, реестры родовых земель, списки присяги. Что был человеком аккуратным, непьющим, неженатым и что именно поэтому его тело никто не забрал из больницы: мать умерла десять лет назад, а больше у него никого не было. Сослуживцы прислали венок. Венок, судя по всему, стоил дороже, чем его месячное жалованье.</p><p>А потом он дошёл до той ночи, и голос у него стал другим. Осторожным. Как будто даже мёртвым он чего-то боялся.</p><p>– Я задержался на службе, – сказал он. – Готовил бумаги к Михайлову дню. Там много бумаг, знаете ли: списки, протоколы, порядок церемонии. И вот приходят. Двое. Поздно, в одиннадцатом часу. Сказали, что по делу Совета. Я, конечно, впустил. Как не впустить, если по делу Совета?</p><p>– Кто?</p><p>– Я… – Голос дрогнул. – Я не могу сказать.</p><p>– Почему?</p><p>– Я давал подписку. При поступлении на службу. О неразглашении сведений, составляющих тайну Совета родов. Тридцать один год, Святослав Мстиславович. Я ни разу не нарушил подписку. Ни разу. Даже когда… даже потом.</p><p>Я смотрел на его лицо. На чернильную мозоль на пальце. На бледный, едва различимый след чужой ладони у него на груди. Этот человек боялся не того, кто его убил. Он боялся нарушить подписку. Тридцать один год службы сделали его таким, и смерть ничего не изменила.</p><p>Таких свидетелей я видел много. Честных до самозабвения, напуганных до немоты, связанных бумагами, клятвами, присягами. Их нельзя было уговорить. Их можно было только спросить так, чтобы они не могли не ответить.</p><p>Так, как спрашивает суд.</p><p>– Не дави, – тихо предупредил генерал. – Лекарь, я тебя прошу. Ты ещё не готов. Сломаешься, как у Лизы. Только тут тебя на печь никто не положит.</p><p>Я знал, что он прав. Знал, что тело у меня восемнадцатилетнее, пониженного питания, и что за сегодня я уже потратил силу на два мёртвых тела, на стену против целого анатомического театра и на живого «покойника». Знал, что до Михайлова дня осталось тринадцать дней. А человек, который знает, что должно случиться на Михайловом дне, лежал передо мной на стальном поддоне и молчал из-за подписки, которую давал тридцать один год назад.</p><p>Я не стал давить, как давил на Лизу. Тогда я протягивал руку в темноту и пытался нащупать ответ. Сейчас я сделал по-другому.</p><p>Я задал вопрос так, как задают его в протоколе допроса. Ровно, официально, без интонации. Не прося и не уговаривая. Требуя.</p><p>– Пётр Семёнович Лужин. Отвечайте. Кто пришёл к вам в ту ночь?</p><p>И вложил в этот вопрос всё, что у меня было.</p><p>Холод ударил из меня, как из открытой двери морозильной камеры. Не наружу – вовнутрь, в тело на поддоне, в голос за ним, в саму тишину холодильного отделения. Лампы под потолком мигнули. Одна, потом вторая. Кафель на стенах покрылся инеем, мгновенно, от пола до потолка, будто кто-то провёл по нему белой кистью. Стальные двери камер затрещали. Митя за моей спиной вскрикнул и отшатнулся: его дыхание вылетало изо рта густыми облаками пара, на очках выросла ледяная корка.</p><p>У меня из носа потекло тёплое. Я не стал вытирать. Знал, что это кровь. Знал, что капилляры слизистой не выдержали перепада давления. Знал, что ещё несколько секунд – и я потеряю сознание, как на Введенской поляне.</p><p>Я держал.</p><p>И в этой ледяной, звенящей тишине Лужин заговорил. Не так, как раньше, – торопливо и охотно. Медленно, тяжело, ровным мёртвым голосом, как будто слова из него вытягивали клещами.</p><p>– Их было двое. Один сел в кресло у окна. Там было темно, я не зажигал верхний свет, только лампу на столе. Я его не видел. Он говорил шёпотом. Всё время шёпотом. Второй стоял у двери. Молчал. Высокий. Широкий в плечах.</p><p>– Что они хотели?</p><p>– Чтобы я переписал лист. В протоколе Михайлова дня. Порядок чаши.</p><p>– Что такое порядок чаши?</p><p>– Кто подносит чашу клятвы и кто пьёт за кем. – Голос шёл ровно, неумолимо. – По обычаю главы родов пьют по старшинству. Ратмиров – третьим. Мне велели поставить его первым. Сразу после того, как чашу поднесут. До всех остальных.</p><p>Я сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. Первым. До всех. Значит, яд будет только в первом глотке. Остальные выпьют уже из другой чаши, или яд к тому времени будет нейтрален, или… или что-то ещё, чего я пока не понимал. Но смысл был ясен. Кто-то хотел, чтобы Мстислав Ратмиров выпил первым. И чтобы никто больше не пострадал. Чистая, аккуратная, адресная смерть на глазах всей Империи.</p><p>– Вы согласились?</p><p>– Нет. Я сказал, что порядок чаши утверждает Совет. Что я не имею права. Что я давал подписку. – Голос впервые дрогнул сквозь ледяную ровность. – Шёпот засмеялся. Потом сказал: «Жаль. Вы хороший служащий, Пётр Семёнович. Таких мало». А потом второй, тот, что у двери, подошёл ко мне сзади. И положил руку мне на грудь. Вот сюда.</p><p>Я смотрел на бледный отпечаток ладони над сердцем коллежского асессора Лужина.</p><p>– Кто переписал лист потом? – спросил я. Голос у меня хрипел, губы не слушались. – Если не вы?</p><p>– Не знаю. Наверное, нашли другого. В канцелярии много переписчиков. – Пауза. – Но я знаю, что лист переписан. Я слышал, как об этом говорили в больнице. Санитар рассказывал другому санитару, что из Совета приходил курьер за моими ключами от архива.</p><p>– Шёпот, – сказал я. – Вы узнали бы шёпот?</p><p>– Нет. Шёпотом все говорят одинаково.</p><p>Точь-в-точь как Лиза. Слово в слово.</p><p>Холод становился нестерпимым. Перед глазами плыли белые круги, пальцы я не чувствовал совсем, колени дрожали, и я схватился за край поддона, чтобы не упасть. Генерал что-то кричал мне в ухо. Митя тянул меня за рукав. Где-то за стеной испуганно бормотали другие мёртвые, разбуженные моим холодом.</p><p>Оставался последний вопрос. Один. Я собрал на него всё, что ещё оставалось.</p><p>– Тот, кто положил руку вам на грудь. Что вы почувствовали?</p><p>Лужин долго молчал. Так долго, что я подумал: всё, сила кончилась, ответа не будет.</p><p>А потом он сказал тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте впервые за весь разговор звучал не страх и не служебная аккуратность, а простая человеческая боль:</p><p>– Холод. Такой холод, Святослав Мстиславович, какого я и представить себе не мог. У него ледяные руки.</p></section><section><title><p>Глава 15. Ледяные руки</p></title><p>Как мы с Митей выбрались из холодильного отделения, я помню плохо. Помню, что он задвигал поддон с Лужиным обратно в камеру, всхлипывая и ругаясь шёпотом, как ругаются очень воспитанные люди, у которых наконец кончилось терпение. Помню, что иней на кафеле таял и стекал по стенам ручейками, и Митя вытирал их своим халатом, чтобы утром санитар ничего не заметил. Помню, что на лестнице меня вырвало, и Митя держал меня за плечи и бормотал что-то про электролиты.</p><p>Очнулся я в меблированных комнатах у Лефортова, под тем же оленем, который смотрел на меня с осуждением. Олень был прав.</p><p>А у кровати, на шатком венском стуле, сидела Алёна и толкла что-то в кружке ложкой.</p><p>– Четверг, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Я молоко в Хамовники привезла. А мне Митя звонит. Говорит, барин опять синий. Я и приехала.</p><p>Она протянула мне кружку. Отвар пах летом и железом.</p><p>– Пейте, барин. И не спорьте. Вы в этой Москве каждый раз синеете. Вам тут, видно, не климат.</p><p>Я выпил. Холод отступил на полшага: ровно настолько, чтобы я смог сесть, опираясь на подушку, и начать думать.</p><p>Думать было о чём.</p><p>Я достал из кармана пальто тетрадь в клетку со сметанным пятном и открыл её на чистой странице. Алёна посмотрела на тетрадь, на меня, вздохнула и отошла к окну, словно давая понять, что в чужую тетрадь она смотреть не станет. Она уже смотрела в неё, когда прятала. Мы оба это знали.</p><p>Я начал писать.</p><p>Лиза Зарецкая. Утоплена у пруда. Двое: один держал, второй считал шёпотом. Руки того, кто держал, – холодные, как лёд, в тёплой воде.</p><p>Пётр Лужин. Убит в канцелярии Совета. Двое: один говорил шёпотом, второй – высокий, широкий в плечах – положил ладонь на грудь и остановил сердце холодом.</p><p>Глеб Стужев. Ледяной дар высокой силы. Высокий, широкоплечий. Вызвал меня на поединок, стоял не на признание. Кто-то его надоумил.</p><p>Я подчеркнул «ледяной дар» дважды.</p><p>Лёд по крови. В этой Империи лёд по крови передавался у Стужевых. Один из двенадцати великих родов, соперник Ратмировых в Совете. Огонь и лёд. Если кто-то хотел убрать с доски главу огненного рода, кому это было выгоднее всего?</p><p>– Слишком просто, – сказал генерал.</p><p>Я вздрогнул. Генерал молчал с самого холодильного отделения, и я уже начал думать, что он на меня обиделся.</p><p>– Что слишком просто?</p><p>– Всё. Лёд – значит, Стужевы. Огонь против льда. Так в букваре пишут, лекарь. Я тридцать лет просидел в Совете и знаю: когда всё указывает на одного, это значит, что кто-то очень хочет, чтобы всё указывало на одного.</p><p>Я и сам сказал бы то же самое. Когда на месте происшествия всё слишком ясно – окровавленный нож, отпечатки, свидетель, который «всё видел», – хороший эксперт начинает искать то, чего не видно. Но у меня не было ничего, чего не видно. У меня были три человека с ледяными руками, и все три были похожи на Глеба Стужева.</p><p>– Значит, нужно поговорить со Стужевыми, – сказал я.</p><p>– Со старшим ты не поговоришь, он тебя на порог не пустит. С Глебом – тем более. – Генерал помолчал. – А вот девчонка… Девчонка, лекарь, на тебя на испытании смотрела. Я слышал, как у неё дыхание сбивалось. Так смотрят, когда хотят что-то сказать и боятся.</p><p>Я вспомнил коридор у анатомического театра. Прозрачные ледяные глаза. Иней, пробежавший по рукаву от запястья до локтя. И то, как она открыла рот – и промолчала.</p><p>Я взял телефон и написал Дарье: «Где можно найти Мирославу Стужеву днём, без брата и отца?»</p><p>Ответ пришёл через минуту, будто Дарья держала телефон в руке и ждала. Вероятно, так оно и было: под домашним арестом заняться больше нечем.</p><p>«В оранжерее Академии. После лекций, каждый день, с двух до четырёх. Она там читает. Все знают, никто не мешает. Её боятся даже пальмы».</p><p>И следом:</p><p>«Вы что задумали?»</p><p>Я не ответил. Дарья прислала ещё три сообщения, одно возмущённее другого, а потом четвёртое, короткое: «Будьте осторожны. Пожалуйста».</p><p>Алёна стояла у окна спиной ко мне и смотрела на кирпичную стену напротив. Я не знал, видела ли она экран телефона. Но плечи у неё были напряжены, как тогда, на кухне, когда она три дня держала на них что-то тяжёлое.</p><p>– Я пойду, Алёна, – сказал я.</p><p>– Знаю, – сказала она, не оборачиваясь. – Отвар в термосе, в кармане. Шарф наденьте. Он у вас прожжённый, но тёплый.</p><p>Я надел шарф.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Оранжерея Академии стояла за главным корпусом, в старом саду. Огромная, стеклянная, с куполом, похожая на перевёрнутый хрустальный бокал. Внутри было жарко и влажно, как в бане. Пальмы под самый купол, лианы, папоротники в рост человека, апельсиновые деревья в кадках, орхидеи, которые росли прямо на коре, как плесень на сыре. Пахло мокрой землёй и цветами так густо, что голова кружилась.</p><p>Когда я вошёл, ближайшая пальма опустила листья. Стекло купола надо мной затуманилось изнутри. Капли влаги на листьях папоротников затянулись тонким ледком.</p><p>Студент-садовник у входа посмотрел на свои папоротники, потом на меня, побледнел и молча ушёл.</p><p>Мирославу я нашёл в глубине, у маленького фонтана, на кованой скамье под апельсиновым деревом. Она сидела, поджав ноги, с толстой книгой на коленях. Светлые волосы распущены, мантия расстёгнута. Без перчаток. Апельсиновое дерево над ней было всё в белом инее, как в цвету, и апельсины висели на нём, покрытые ледяной глазурью, как фрукты в сахаре. Видимо, именно поэтому её здесь никто не беспокоил. И ещё, видимо, поэтому она сюда приходила: единственное место в Москве, где её холод хоть кому-то шёл на пользу.</p><p>Она подняла голову, увидела меня – и не удивилась. Только закрыла книгу.</p><p>– Ратмиров. Вы меня преследуете?</p><p>– Мне нужно с вами поговорить.</p><p>– Мне – нет.</p><p>– Это касается Лизы.</p><p>Она замерла. Иней на апельсиновом дереве над её головой стал гуще.</p><p>Я сел на другой край скамьи. Не близко. Между нами осталось сантиметров пятьдесят, и в этих пятидесяти сантиметрах воздух звенел от холода, как струна.</p><p>Я рассказал ей не всё. Не про голоса, не про холодильное отделение, не про тетрадь в клетку. Только то, что можно было сказать, не попадая в обитель до вразумления. Что Лиза умерла не сама. Что её держали в воде чьи-то холодные руки, очень холодные, холоднее воды. Что был ещё один человек, служащий Совета, у которого остановилось сердце от холода. И что на Введенской поляне её брат вышел против меня не на первую кровь.</p><p>Мирослава слушала, не перебивая. Лицо у неё было неподвижным, только пальцы на обложке книги побелели.</p><p>– Вы хотите сказать, – сказала она очень тихо, когда я закончил, – что это Глеб.</p><p>– Я хочу сказать, что у того, кто это сделал, ледяные руки. А ледяные руки в Москве у Стужевых.</p><p>Она ударила меня по лицу.</p><p>Быстро, коротко, без замаха. Ладонь у неё была ледяной, и там, где она коснулась моей щеки, кожа на секунду онемела. Любой другой на моём месте получил бы отморожение. Я почувствовал только лёгкий холодок, как от прикосновения к оконному стеклу зимой.</p><p>Мы оба это поняли одновременно. Она смотрела на свою руку, потом на мою щёку, на которой не осталось даже красноты, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.</p><p>– Вам даже не холодно, – сказала она.</p><p>– Мне всегда холодно, княжна. Поэтому от вашего холода мне не хуже.</p><p>Мирослава медленно подняла руку ещё раз. Не для удара. Кончиками пальцев она коснулась моей щеки, там, куда только что ударила, – осторожно, будто проверяла, не обожглась ли сама. Пальцы были ледяные. Я не отодвинулся.</p><p>Это длилось секунду, может быть, две. Апельсиновое дерево над нами тихо звенело.</p><p>– Странно, – сказала она едва слышно. – Люди рядом со мной всю жизнь мёрзнут и отходят подальше. А вы сидите.</p><p>– Мне от вас не холоднее, чем от всего остального.</p><p>Она отняла руку так резко, будто только сейчас поняла, что делает, и спрятала пальцы в складках мантии.</p><p>Она долго молчала. Потом отвернулась и посмотрела на фонтан. Вода в нём, кажется, тоже начала подмерзать по краям.</p><p>– Глеб не убивал Лизу, – сказала она глухо. – В ту ночь, когда она утонула, Глеб был со мной. Мы были у Зарецких на ужине, а потом рано уехали. Поссорились в машине. И дома ругались до четырёх утра. Отец спал, слуги слышали. Я могу поклясться на чём угодно.</p><p>– Из-за чего вы ругались?</p><p>Мирослава сжала губы.</p><p>– Из-за денег. У Глеба долги. Большие. Он играет. Он скрывает это от отца уже год. В ту ночь я узнала, сколько. И сказала, что если он не расскажет отцу, расскажу я.</p><p>Долги, подумал я. Дядя Всеволод говорил о долгах. Только приписывал их Ярополку.</p><p>– А поединок? – спросил я. – Кто надоумил его вызвать меня?</p><p>– Не знаю. – Она посмотрела на меня, и впервые в её взгляде не было льда. Было что-то очень молодое и очень испуганное. – Правда не знаю. Он вернулся домой за два дня до вечера памяти и был весёлый. Сказал, что скоро у него не будет никаких долгов. Что ему предложили сделку, и для этого надо всего лишь «проучить одного выскочку». Я думала, это какой-то спор в клубе. Я не знала, что речь о вас. Пока он не подошёл к вам в Колонном зале.</p><p>– А ледяные руки? – спросил я тихо. – Кроме вашего рода?</p><p>Мирослава подумала.</p><p>– Лёд по крови передаётся только у нас. Но у нас есть… не все Стужевы – Стужевы. – Она произнесла это с отвращением, будто выплюнула. – Бастарды. Отец, дед, прадед – у всех были. Их у нас не признают, но дар-то никуда не денешь. Им дают фамилию без «-ев», Стужины. Двоих отец выгнал из рода, когда я была маленькой, за воровство. Один уехал за границу. Другой остался в Москве. Говорят, продаёт свой дар. Кому угодно. Охраняет, морозит, делает грязную работу. Его зовут Тимофей.</p><p>Я записал имя в памяти так чётко, как не записывал ничего за эту неделю.</p><p>Мирослава встала, прижимая к груди книгу. На апельсиновом дереве звенели ледяные плоды.</p><p>– И ещё одно, Ратмиров, – сказала она, не глядя на меня. – Раз уж вы хотите знать про Лизу. Лиза была счастлива последний месяц. Очень. Я её такой никогда не видела. Она говорила мне, что скоро выйдет замуж. Тайно. Что все ахнут. Что жених старше неё. Намного. И что он любит её так, как никто никого не любил. – Мирослава помолчала. – Имени она не назвала. Я спрашивала. Она только смеялась и говорила: «Ты его знаешь. Все его знают».</p><p>Она ушла, не попрощавшись. Апельсиновое дерево у фонтана ещё долго звенело ей вслед.</p><p>Я сидел на кованой скамье в тропической жаре и думал о белых лайковых перчатках, которые Лиза надела в тот вечер. О ночной беседке у пруда. О маленьком венке из белых роз: «Моей Лизе». О медальоне, который кто-то снял с её шеи прямо в гробу.</p><p>Жених. Старше. Намного. Все его знают.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В меблированные комнаты я вернулся поздно вечером. Алёна уже уехала: на столе стоял термос с отваром и записка, нацарапанная крупными, почти детскими буквами: «Барин. Не синейте. А.». Я положил записку в тетрадь, между страниц, как кладут засушенный цветок.</p><p>Спал я плохо. Олень смотрел на меня со стены, в коридоре кто-то кашлял, а за окном до утра лаяли собаки.</p><p>В шесть утра в дверь постучали.</p><p>Не так, как стучит хозяйка, когда приносит чай. Тяжело, официально, три раза, с паузами. Так стучат люди, которые не уйдут, пока им не откроют.</p><p>Я открыл.</p><p>На пороге стояли двое полицейских в форме сыскной части и мужчина в штатском: седой, коренастый, с жёстким усталым лицом и цепкими серыми глазами. Я видел это лицо на фотографиях в «Ведоме». Начальник московского сыска Кречетов. Отец Дарьи.</p><p>Он посмотрел на меня долго, внимательно, как смотрят на человека, о котором слышали много и теперь сверяют услышанное с увиденным.</p><p>– Князь Святослав Мстиславович Ратмиров? – спросил он.</p><p>– Да.</p><p>– Сегодня ночью в своём доме на Поварской найден мёртвым князь Глеб Арсеньевич Стужев. – Голос у Кречетова был ровный, без единой лишней интонации. – Предварительная причина смерти – общее переохлаждение организма. В закрытой, натопленной комнате. Тело покрыто инеем.</p><p>Он помолчал.</p><p>– Вы задержаны по подозрению в его убийстве.</p></section><section><title><p>Глава 16. Подозреваемый</p></title><p>Наручников на меня не надели. Кречетов посмотрел на мои руки – синеватые, с белыми ногтями, как у человека, которого только что вынули из проруби, – и сказал полицейскому, уже доставшему браслеты:</p><p>– Убери. Он до машины и так еле дойдёт.</p><p>Он был прав. Холод после холодильного отделения ещё сидел у меня в костях, и отвар Алёны держал его только на коротком поводке. Я оделся под взглядами двух полицейских, обмотал шею прожжённым шарфом и сунул тетрадь во внутренний карман пальто. Кречетов это заметил. Ничего не сказал, только запомнил. Я видел, как он запомнил: тем же коротким движением глаз, каким я когда-то запоминал положение тела на месте происшествия, прежде чем его кто-нибудь тронет.</p><p>Хозяйка меблированных комнат стояла у лестницы в капоте и папильотках и смотрела на меня так, будто я съехал, не заплатив. Я платил вперёд. Но арест в шесть утра в её расценки, видимо, не входил.</p><p>– Дожил, – сказал генерал, когда за мной хлопнула дверца полицейского автомобиля. – Ратмирова везут в сыск, как карманника с Хитровки. При моём государе за такое…</p><p>«Что за такое?»</p><p>– Ничего. При моём государе Ратмировы в сыск не попадали. Мы туда других отправляли.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Комната для допросов в сыскной части была маленькой и честной. Стол, привинченный к полу. Два стула, один из них тоже привинчен – мой. Лампа под жестяным абажуром, окно с решёткой во двор, портрет государя над дверью. Пахло табаком, мокрыми шинелями и казённой краской. Никто не пытался сделать эту комнату уютной, и я был ей за это благодарен.</p><p>Кречетов сел напротив, положил на стол тонкую серую папку и некоторое время смотрел на меня, не открывая её. Так смотрел на меня один старый следователь, с которым я начинал, прежде чем задать первый вопрос. Он говорил, что первые десять секунд молчания дают больше, чем час допроса. Человек, которому есть что скрывать, обязательно начинает говорить сам.</p><p>Я молчал. Мне было что скрывать, но двадцать лет у секционного стола учат молчать лучше любого следователя.</p><p>– Начнём с простого, – сказал наконец Кречетов. – Где вы были вчера вечером и ночью?</p><p>– В меблированных комнатах. С десяти вечера. Спал.</p><p>– Хозяйка подтверждает, что вы вернулись около десяти. Ложится она в половине одиннадцатого. Окно вашей комнаты – на втором этаже, под ним крыша дровяного сарая. Спуститься может даже ребёнок. – Он не спрашивал, он перечислял. – И свидетели того, что вы спали, разумеется, найдутся?</p><p>– Олень на стене.</p><p>Кречетов не улыбнулся. Но что-то в углу его рта дрогнуло, и он тут же это убрал, как убирают со стола лишнюю бумагу.</p><p>– Дальше. – Он открыл папку. – В день после вечера памяти вы дрались с покойным на Введенской поляне. Секундант покойного, Илья Долгомиров, показывает, что вы положили князю Стужеву руку на шею и через три секунды он упал без чувств. После поединка у князя пять дней держался на шее белый след. Четыре пальца. Домашний врач Стужевых записал: отморожение первой степени.</p><p>Я этого не знал. Я помнил, как убрал руку и нашёл пульс, а на шею не смотрел. Значит, мой холод ушёл в него и там, на поляне, хотя я этого не хотел. Тело восемнадцатилетнего мальчишки делало то, о чём меня не спрашивало.</p><p>– Он вышел против меня не на признание, – сказал я. – Это видели все.</p><p>– Это мотив, – согласился Кречетов. – Хороший мотив. Человек пытался вас убить, вам повезло, и вы решили, что второй раз может не повезти. Я таких дел видел сотню.</p><p>Он перевернул лист.</p><p>– Третье. Сегодня в три сорок ночи в дежурную часть позвонили. Мужской голос, говорил тихо. Сказал: убийца Глеба Стужева – младший Ратмиров, живёт в меблированных комнатах у Лефортова, второй этаж, окно во двор. И повесил трубку. Номер не определился.</p><p>Я почувствовал, как холод у меня внутри сдвинулся с места.</p><p>В три сорок ночи о смерти Глеба знали в доме на Поварской и в этой сыскной части. А мой адрес знали четверо: Митя, Дарья, Алёна и хозяйка с папильотками. И ещё те, кто в день вечера памяти всю дорогу ехал за молочным грузовичком.</p><p>Тихий мужской голос. Я почти услышал, как он говорит в трубку. Шёпотом все говорят одинаково.</p><p>– И четвёртое, – сказал Кречетов. – На столе в комнате покойного стояли два бокала и бутылка коньяка. Из одного пил князь. Второй вытерт. Насухо, до блеска, полотенцем, которое висело тут же, у умывальника. Покойный неделю не выходил из дома и никого не принимал. А вчера кого-то принял и налил ему коньяку.</p><p>– Вы правда думаете, что Глеб Стужев стал бы пить со мной коньяк?</p><p>– Я думаю, – сказал Кречетов ровно, – что мне нужно найти того, с кем он пил. А вы пока единственный, кого мне назвали.</p><p>– Назвали анонимно.</p><p>– Я заметил, – сказал он. И впервые посмотрел на меня не как на подозреваемого, а как на человека, который сказал что-то дельное. Всего на секунду. Потом это ушло.</p><p>– Время смерти, – сказал я. – Что пишет ваш врач?</p><p>Кречетов помедлил. Начальники сыска не обязаны рассказывать подозреваемым, что пишут их врачи. Но этот, кажется, хотел посмотреть, что я сделаю с ответом.</p><p>– Полицейский врач Шмелёв даёт смерть между полуночью и двумя часами ночи. Тело нашёл камердинер в половине третьего. Иней на нём ещё не сошёл, а в комнате двадцать шесть градусов, камин топили до вечера. Иней в такой комнате держится от силы час. Окоченение, по словам Шмелёва, только начиналось.</p><p>– Ваш врач ошибся.</p><p>– Вот как.</p><p>– Иней держится час на том, что заморозили снаружи. А его заморозили насквозь. Вы когда-нибудь видели, как на рынке достают рыбу из ледника? Её кладут на прилавок, в тепло, а она до обеда лежит в инее. Не потому, что её поймали утром. Потому, что внутри у неё лёд. – Я положил ладони на стол. Стол был холодным, а под моими ладонями стал ещё холоднее. – И окоченение у него не «только начиналось». Холод останавливает всё: и окоченение, и трупные пятна, и гниение. Поэтому в ледниках и хранят мясо. Ваш врач посмотрел на мёртвого, который лежал в леднике, и решил, что он свежий.</p><p>Кречетов смотрел на меня долго и без выражения.</p><p>– И когда же, по-вашему, он умер?</p><p>– Не знаю. Я его не видел. Пустите меня к нему.</p><p>– К телу?</p><p>– На вскрытие. Вы держите меня по подозрению. Если ваш врач ошибся со временем, вы держите не того, а тот, кто налил себе коньяку во второй бокал, сейчас спокойно завтракает. Дайте мне полчаса у стола. При вас.</p><p>– Вам восемнадцать лет, князь.</p><p>– На испытании в Академии мне подсунули живого вместо покойника. Пятеро магов в комиссии ничего не заметили. Я заметил. Об этом писали в «Ведоме».</p><p>– Писали, – согласился Кречетов. – Я читал. Ещё писали, что вы могильщик.</p><p>– Тем более. Могильщику у секционного стола самое место.</p><p>– Наглеет, – с удовольствием сказал генерал. – Вот это по-нашему.</p><p>Кречетов закрыл папку, встал и одёрнул сюртук.</p><p>– Полчаса, – сказал он. – Руками ничего не трогать без разрешения доктора. Скажете хоть слово, которое мне не понравится, – вернётесь сюда до Рождества.</p><p>До Рождества, подумал я. Как Дарья. Семейное у них, видимо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Морг сыскной части был в подвале. Шесть ступеней вниз, железная дверь, коридор, выложенный жёлтой плиткой, и в конце – секционная на два стола. Здесь было холоднее, чем наверху, и я с удивлением понял, что мне от этого легче. Дар не тратился, когда холод шёл не от меня.</p><p>Доктор Шмелёв ждал у стола. Пожилой, полный, с аккуратной седой бородкой и в фартуке поверх жилета. Когда Кречетов объяснил, зачем я здесь, он посмотрел на меня так, как смотрел наш заведующий, когда практикант пытался его поправить. Я хорошо помнил этот взгляд. Обычно после него практикант шёл мыть полы в секционной.</p><p>– Князь, значит, у нас ещё и судебный медик, – сказал Шмелёв.</p><p>– Немного учился, – сказал я.</p><p>Глеб Стужев лежал на столе под простынёй. Шмелёв откинул её до пояса, и я посмотрел.</p><p>Двадцать лет. Высокий, широкий в плечах, тренированный: мышцы плечевого пояса как у гребца, на правом предплечье старый тонкий шрам от клинка. Лицо спокойное, почти скучающее. Кожа бледная, с синеватым оттенком, губы серые. Иней сошёл, но кожа на ощупь – я спросил разрешения взглядом, и Шмелёв нехотя кивнул – была твёрдой и холодной, как кожаный переплёт, забытый на морозе. Внутри, под ней, ещё стоял лёд.</p><p>На шее, ниже угла челюсти, не осталось никакого следа. Пять дней, подумал я. Зажило. Хоть что-то в этой истории заживает.</p><p>Глеб молчал. Я прислушался и не услышал ничего – ни шёпота, ни вздоха. Свежие мёртвые часто молчат. Как живые после сильного удара по голове: сначала не понимают, что случилось, и только потом начинают говорить. Лиза заговорила через неделю. Глебу могло понадобиться меньше. А могло и больше.</p><p>– Помогите повернуть, – попросил я.</p><p>Мы со Шмелёвым повернули тело на бок. На спине, на ягодицах, на задней поверхности бёдер лежали трупные пятна. Только не тёмно-фиолетовые, как обычно, а ярко-розовые, почти малиновые, нарядные, как румянец у человека, который только что вошёл с мороза.</p><p>– Видите цвет? – сказал я. – На холоде кровь в коже не отдаёт кислород. Поэтому пятна у замёрзших розовые. Это вы знаете. А теперь нажмите.</p><p>Шмелёв, поджав губы, нажал на пятно двумя пальцами и подержал. Отнял пальцы. Пятно не побледнело. Ни на тон.</p><p>– Пятна фиксированы, – сказал я. – Кровь уже ушла из сосудов в ткани, и её не сдвинешь. На это нужно больше двенадцати часов. В тепле. А на холоде всё идёт медленнее, значит, ещё больше. Сейчас девятый час утра. Он умер не в полночь, доктор. Он умер вчера днём.</p><p>– Днём! – Шмелёв выпрямился. – Камердинер видел его в половине второго, живого и здорового, он сам унёс у него поднос из-под обеда!</p><p>– Вот и хорошо, – сказал я. – Значит, у нас есть обед. Вскройте, пожалуйста, желудок.</p><p>Кречетов у двери не шевелился. Только сложил руки на груди.</p><p>Шмелёв вскрывал аккуратно и быстро, руки у него были хорошие, и за это я простил ему полночь. Желудок он вскрыл по большой кривизне, развернул над эмалированным лотком, и я наклонился.</p><p>Гречка. Кусочки рубленой телятины, почти не тронутые. Огуречная кожура. Обед, который Глеб Стужев съел вчера около часа дня, лежал в нём почти таким же, каким пришёл с кухни. Желудок не успел толком начать работу.</p><p>А на слизистой – по всей поверхности, по складкам, по дну – десятки мелких тёмных пятнышек. Буро-чёрных, с просяное зерно, рассыпанных, как веснушки.</p><p>Шмелёв увидел их одновременно со мной и замолчал.</p><p>– Пятна Вишневского, – сказал я. – Вы их знаете, доктор. Кровоизлияния в слизистую желудка. Они бывают только у тех, кто замерзает живым. И не за секунду, а долго, час и больше, когда тело ещё борется и пытается согреться.</p><p>– Вишневский описывал пьяных, замёрзших в поле, – сказал Шмелёв, но уже без прежней уверенности. – А не натопленную комнату на Поварской.</p><p>– Холоду всё равно, где поле.</p><p>Я выпрямился. У меня кружилась голова, и я на секунду придержался за край стола.</p><p>– Еда почти не переварена. Значит, он умер не позже, чем через полтора-два часа после обеда. Пятна Вишневского – значит, замерзал не меньше часа. Его начали морозить почти сразу после того, как камердинер унёс поднос. Около двух. Умер он между тремя и четырьмя часами дня, господин Кречетов. Плюс-минус полчаса, если повар не напутал со временем обеда.</p><p>Кречетов посмотрел на Шмелёва. Шмелёв посмотрел на лоток. Долго. Потом снял очки и протёр их краем фартука.</p><p>– Окоченение я определял по пальцам, – сказал он глухо, ни к кому не обращаясь. – А пальцы были ледяные. Старый дурак.</p><p>– Не дурак, – сказал я. – Вы видели то, что вам показали. Кто-то очень постарался, чтобы вы увидели полночь.</p><p>В прежней жизни я никогда не говорил этого коллегам. А зря.</p><p>– Между тремя и четырьмя, – повторил Кречетов. – А где были вы, князь, между двумя и четырьмя часами дня?</p><p>– В оранжерее Академии дара. С княжной Мирославой Стужевой. Сестрой покойного.</p><p>Впервые за всё утро лицо начальника московского сыска выразило что-то вполне человеческое. Он поднял брови.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Проверять моё алиби меня отправили в камеру.</p><p>Камера была на первом этаже, в конце коридора, с нарами, ведром и окошком под потолком, в которое было видно только серое небо и кусок водосточной трубы. Дверь закрыли, но не заперли на второй замок, и я решил считать это знаком доверия.</p><p>Я сел на нары, обхватил колени и попытался согреться. Не получилось. После секционной холод поднялся снова, медленно и упорно, как вода в подвале после дождя. Губы, я чувствовал, опять синели.</p><p>– Ловко ты его, – сказал генерал. – Доктора этого. Я уж думал, он тебя скальпелем пырнёт.</p><p>«Он хороший врач. Ему просто подложили полночь».</p><p>– Кто подложил?</p><p>Я закрыл глаза и стал раскладывать по полочкам, как в меблированных комнатах перед дуэлью.</p><p>Глеба морозили больше часа. Значит, тот, кто это делал, сидел рядом с ним, в натопленной комнате, и держал его, пока тот не перестал бороться. Глеб был ледяной, высокой силы. Заморозить ледяного может только тот, чей холод сильнее. Кто-то, рядом с кем Глеб Стужев – трёхкратный победитель поединков – был как ребёнок рядом со взрослым.</p><p>Глеб этого человека знал. Он неделю никого не принимал, а этого впустил и налил ему коньяку. Глеб ему, может быть, обрадовался.</p><p>А потом тот вытер свой бокал, вышел и через двенадцать часов позвонил в сыск и назвал мой адрес. Тихим голосом.</p><p>Лиза: двое, один держал, второй считал шёпотом. Лужин: двое, один говорил шёпотом, второй положил руку на сердце. Глеб: два бокала.</p><p>Высокий, широкий в плечах, с ледяными руками. Я ещё вчера думал, что это Глеб. Но Глеб лежал внизу, в подвале, с гречкой в желудке и пятнами Вишневского. А тот, высокий, был жив.</p><p>Тимофей, подумал я. Тимофей Стужин, который продаёт свой дар кому угодно.</p><p>– Слишком просто, – сказал генерал. Но на этот раз без уверенности.</p><p>За дверью, в коридоре, раздались голоса. Один – Кречетова, ровный и глухой. Второй я узнал бы и через три стены.</p><p>– …нет, папа, ты меня выслушаешь. Я под домашним арестом. Я его нарушила. Арестуй меня по всей форме, я как раз пришла сдаваться. Но сначала посмотри вот сюда.</p><p>– Дарья…</p><p>– Тринадцать двенадцать. Он пишет мне: «Где можно найти Мирославу Стужеву днём, без брата и отца?» Тринадцать тринадцать – я отвечаю: в оранжерее Академии, с двух до четырёх. Вот, время стоит. Ты сам говорил, что телефон не врёт, врут люди. А в оранжерее у входа сидит садовник, Вася Пухов, третий курс, бытовой дар. Митя ему уже позвонил. Он видел, как Ратмиров вошёл в начале третьего, и видел, как в пятом часу вышел. Говорит, такое не забудешь: у него весь папоротник в инее стоял. Он готов подтвердить. Он, правда, теперь боится в оранжерею заходить, но подтвердить готов.</p><p>Пауза за дверью была долгой.</p><p>– Ты рассказала Мите, что Ратмиров арестован, – сказал Кречетов.</p><p>– Я рассказала всем, кто мог помочь. Ты бы сделал то же самое.</p><p>– Я бы сделал то же самое, – сказал Кречетов таким голосом, каким говорят люди, признающие поражение на своём поле. – И это меня, Дарья, больше всего и огорчает.</p><p>Через четверть часа дверь моей камеры открылась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кречетов подписал бумаги прямо в коридоре, на подоконнике, даже не присев. Садовник Вася Пухов подтвердил всё по телефону и попросил больше никогда не присылать к нему Ратмирова. Княжна Мирослава Стужева, сказал Кречетов, тоже подтвердила – коротко, ледяным голосом, и бросила трубку раньше, чем её успели поблагодарить.</p><p>– Вы освобождаетесь, – сказал он. – Под подписку о невыезде.</p><p>– Подписку о невыезде из Москвы я дать не могу, господин Кречетов. Мне в Москве находиться не положено. Я сослан на погост.</p><p>Кречетов посмотрел на меня поверх очков, которые надел, чтобы подписать бумагу.</p><p>– Значит, под подписку о невыезде с погоста, – сказал он и вписал что-то от руки. – Распишитесь.</p><p>Я расписался. Подписка. Я вспомнил коллежского асессора Лужина, который тридцать один год не нарушал подписку и умер, так её и не нарушив. Бумага была тёплой от лампы. Я постарался не держать её долго.</p><p>Дарья стояла у стены в пальто поверх домашнего платья и делала вид, что всё это её не касается. Под глазами у неё были тени: видимо, спала она этой ночью не больше моего. Увидев меня, она шагнула навстречу, остановилась, посмотрела на мои губы и сказала сердито:</p><p>– Вы опять синий.</p><p>– Это у меня климат такой.</p><p>– Дарья, в машину, – сказал Кречетов. – Тебя отвезёт Сенин. Прямо домой. Не в окно – в дверь. Из дома до Рождества ни шагу.</p><p>– До Рождества я уже сижу.</p><p>– Значит, до Крещения.</p><p>Дарья вздохнула, бросила на меня взгляд, в котором было всё сразу – «будьте осторожны», «пожалуйста» и «я вам потом всё скажу», – и ушла по коридору за полицейским. Каблуки у неё стучали так, будто она шла не домой, а на баррикады.</p><p>Кречетов проводил её взглядом. Потом повернулся ко мне.</p><p>– Вы вчера говорили с княжной Стужевой о Лизе Зарецкой, – сказал он негромко. Не спросил. Сказал. – Мне это передали вместе с алиби.</p><p>Я промолчал.</p><p>– Зарецкий – мой старый друг. Я был на похоронах. – Он помолчал, глядя в окно на мокрый двор. – Лиза с шести лет боялась воды. Чуть не утонула в том самом пруду, отец вытащил. С тех пор к нему её нельзя было подвести даже днём. Я это знаю, князь. И вижу, что вы это тоже знаете.</p><p>Такие разговоры со следователями у меня бывали и раньше. Не в кабинете, а в коридоре, у окна, когда протокол уже подписан. Самые важные слова в этой работе всегда говорятся в коридоре.</p><p>– Что вы хотите от меня услышать? – спросил я.</p><p>– Пока ничего. – Кречетов снял очки и убрал их в нагрудный карман. – Просто имейте в виду: если вы что-нибудь узнаете, мой кабинет на втором этаже. И если вам снова позвонят ночью тихим голосом – приходите туда, а не на Введенскую поляну.</p><p>Он протянул мне руку. Я пожал. Ладонь у него была сухая и тёплая, и он не отдёрнул её, хотя моя, я знал, обжигала холодом.</p><p>– Можно мне попрощаться с покойным? – спросил я.</p><p>Кречетов поднял брови второй раз за день.</p><p>– Мы с ним стояли друг против друга, – сказал я. – Он хотел меня убить. Но я хочу ему кое-что сказать.</p><p>Кречетов подумал. Потом кивнул.</p><p>– Пять минут. Шмелёв проводит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шмелёв открыл мне железную дверь морга, отвёл глаза и сказал, что подождёт на лестнице. Наверное, решил, что у Ратмировых так принято.</p><p>В секционной было тихо и холодно. Глеб лежал на столе под простынёй, уже зашитый, аккуратно, мелким стежком: у Шмелёва действительно были хорошие руки. Лампа над столом гудела. За стеной, в камерах, сонно бормотали другие мёртвые – бродяги, утопленники, неопознанные, – но я задвинул их за стену, и они затихли.</p><p>Я встал у изголовья.</p><p>Я не знал, что сказать. В прежней жизни я никогда не разговаривал с теми, кто лежал на моём столе. Не потому, что не верил. Потому, что было некогда. Я разговаривал с ними руками, скальпелем, линейкой, и они отвечали мне так, как умели: пятнами, ранами, содержимым желудка. И этого всегда хватало.</p><p>– Ты хотел меня убить, – сказал я одними губами. – Я на тебя не в обиде. Тебе пообещали закрыть долги. Кто?</p><p>Глеб молчал.</p><p>Холод потихоньку поднимался у меня по пальцам, по запястьям, к локтям. Я не давил. После Лужина я ещё не знал, сколько у меня осталось, и не хотел узнать это здесь, на полу морга сыскной части.</p><p>Я уже повернулся к двери, когда за моей спиной кто-то выдохнул.</p><p>Не так, как выдыхают живые. Как выдыхает человек, который долго держал воздух в груди и наконец понял, что больше не нужно.</p><p>– Ратмиров, – сказал Глеб Стужев. Голос у него был молодой, хриплый и очень удивлённый. – Это ты? Значит, я и правда…</p><p>Он не договорил. Помолчал. А потом сказал медленно, будто вспоминал слова по одному:</p><p>– Меня убил тот, кому я служил.</p></section><section><title><p>Глава 17. Исповедь дуэлянта</p></title><p>Я вернулся к столу.</p><p>Не потому, что так было правильно. Потому, что ноги сами повернули обратно, как поворачивали их двадцать лет подряд, когда санитар окликал меня из коридора: «Виктор Сергеевич, тут ещё один». Ещё один всегда был важнее, чем дверь.</p><p>– Тот, кому ты служил, – повторил я одними губами. – Кто?</p><p>– Не знаю.</p><p>Глеб сказал это сразу, без паузы, и в голосе у него было столько злости, что лампа над столом, кажется, загудела громче. Мёртвые не врут, это я уже усвоил. Они просто не всё говорят. Глеб, похоже, собирался сказать всё. Только начать ему было не с чего.</p><p>– Начни с долгов, – сказал я.</p><p>– Мира рассказала, – сказал он. Не спросил.</p><p>– Рассказала.</p><p>Он помолчал. Я ждал. Свидетели, которые сами хотят говорить, не любят, когда их торопят. Это я тоже знал по прежней жизни: самые полезные показания я получал не от тех, кого допрашивали, а от тех, кто приходил сам и долго мялся в дверях.</p><p>– Клуб «Полярная звезда», на Пречистенке, – сказал наконец Глеб. – Задние комнаты. Я играл там два года. Сначала выигрывал. Все сначала выигрывают, знаешь? Потом нет. К весне я должен был сорок тысяч. К лету – девяносто. Векселя я писал разным людям, а в августе узнал, что все они у одного. Кто-то скупил их по всей Москве. Тихо, через ростовщиков, по одному.</p><p>– Кто?</p><p>– Я же сказал – не знаю. – Он злился не на меня. На себя. – Мне пришла записка. В машину, под дворник. Без подписи. «Ваши векселя у меня. Отцу о них знать не обязательно. Приезжайте поговорить». И место. Набережная у Бабьегородской плотины, ночь, одиннадцать часов.</p><p>– И ты поехал.</p><p>– А ты бы не поехал? Девяносто тысяч, Ратмиров. Отец бы меня из рода выгнал. Как этих… – Он не договорил. Я знал, кого он имел в виду: Стужиных, которым дают фамилию без «-ев».</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он рассказывал, и я смотрел на его лицо, пока он говорил. Мёртвое лицо не меняется, что бы ни говорил голос, и от этого было не по себе. Губы серые, неподвижные, веки сомкнуты, а голос над ними – живой, злой, молодой.</p><p>На набережной у плотины его ждала машина. Большая, тёмная, без номеров – он заметил это, когда подходил. Задняя дверь открылась сама. Внутри было темно: ни лампочки в салоне, ни огонька приборной доски, стёкла затянуты изнутри чёрной плёнкой. Он сел. Дверь закрылась.</p><p>– Он сидел рядом, – сказал Глеб. – В полуметре. Я его не видел. Совсем. Даже силуэта. Только чувствовал, что он там. И слышал.</p><p>– Он говорил шёпотом, – сказал я.</p><p>– Откуда ты…</p><p>– Неважно. Говори.</p><p>– Шёпотом. Всё время. Вежливо, даже ласково. Сказал, что векселя у него и что он не хочет их предъявлять. Что он, наоборот, готов их сжечь. Все. А за это мне нужно оказать ему услугу. Одну. Небольшую. На вечере памяти Лизы Зарецкой там будет младший Ратмиров, могильщик. Нужно с ним поссориться, вызвать и на поединке убить.</p><p>Он сказал это просто. Убить. Как сказал бы «пропустить ход».</p><p>– Случайно, – сказал я.</p><p>– Случайно. По Уставу. На поединке между дарованными такое бывает, никто не удивится. Тем более – в случае с могильщиком. – Голос дрогнул, и в нём впервые проступило что-то, похожее на стыд. – Он сказал: «Вы окажете услугу всей Москве, князь. Никто не станет плакать по нечистому». Я согласился. Я не думал, что ты… Я думал, ты попросишь отсрочки. Или струсишь на поляне. Ты же был никто. Мальчишка с инеем на гербе. Я тоже так думал.</p><p>Глеб помолчал.</p><p>– Потом он сжёг половину векселей. Прямо там, в машине. Чиркнул спичкой – я на секунду увидел свет, но только огонёк и бумагу, его руку в перчатке, больше ничего. Векселя горели у него на ладони, и он даже не дёрнулся. Пепел стряхнул мне на колени. Сказал: «Остальное – после поединка».</p><p>Огонь на ладони, подумал я. Бумага горела у него на руке, а он не дёрнулся. Огневик? Или просто перчатка была толстая?</p><p>Я никогда не доверял тому, что можно объяснить двумя способами. Особенно когда один из них кому-то очень удобен.</p><p>– Твой отец знал? – спросил я.</p><p>– Нет. – На этот раз он ответил так быстро, будто боялся, что я подумаю иначе. – Отец бы меня сам убил. Ни за что, ни за долги, ни за… за это. Отец… Ты его не знаешь. Он держит слово, даже когда это невыгодно. Над ним весь Совет смеётся за это. – Пауза. – Отец стал допытываться после поединка. Почему я бился не до признания, а насмерть. Кто меня надоумил. Я молчал. А позавчера понял, что скажу. Что больше не могу. Хотел сказать за ужином.</p><p>Не успел, подумал я. Кто-то узнал, что он хочет сказать. Или догадался.</p><p>– Что было вчера?</p><p>Глеб долго молчал. Так долго, что я испугался, что потерял его. Лампа гудела. За стеной кто-то из невостребованных бормотал во сне про трамвай.</p><p>Холод уже стоял у меня в локтях и потихоньку двигался к плечам. Генерал молчал. Я чувствовал, что он хочет меня одёрнуть, и чувствовал, что не одёрнет. Он тоже понимал, что второго раза может не быть.</p><p>– Записка, – сказал Глеб. – Утром. Под дверью моей комнаты. Кто-то из слуг подсунул, а кто – не знаю. «Долг закрыт целиком. Нужно проститься. В два у садовой калитки. Приготовьте две рюмки». Я обрадовался, Ратмиров. Понимаешь? Я обрадовался. Пообедал, отпустил Степана, сам открыл калитку. Налил коньяку в два бокала. Рюмок у меня не было.</p><p>– И кто пришёл?</p><p>– Не он.</p><p>Глеб сказал это с такой горечью, что я понял: пока он лежал здесь, под простынёй, в темноте, он только об этом и думал. Не о смерти. О том, что к нему не пришли лично.</p><p>– Пришёл другой. Высокий. Выше меня, а я не маленький. Широкий в плечах, в рабочей куртке, в кепке. Лет тридцати пяти. Лицо рябое, нос сломан, на костяшках шрамы – не от клинка, от кулаков. Мужик мужиком. Только глаза… – Он запнулся. – Глаза светлые. Прозрачные. Как у отца. Как у Миры. Как у меня.</p><p>Стужевская порода, подумал я. Лёд по крови. Двоих выгнали из рода за воровство, когда Мирослава была маленькой. Один уехал за границу. Другой остался в Москве.</p><p>Я ничего не сказал вслух. Свидетелю не подсказывают. Даже мёртвому.</p><p>– Он поклонился, – продолжал Глеб. – Не как слуга, а как будто смеялся. Сказал: «Хозяин кланяется, ваше сиятельство. Хозяин сам не может, просил меня выпить за вас». Достал из кармана остальные мои векселя, все до одного, положил на стол. Я проверил. Всё, что не сгорело в машине. Вместе с той половиной – ровно девяносто тысяч. Я… Ратмиров, я ему руку пожал. Ему. Этому.</p><p>Вот почему не было следов борьбы, подумал я. Никто не сопротивляется человеку, который только что вернул тебе жизнь.</p><p>– Мы выпили, – сказал Глеб. – Потом он достал телефон, набрал кого-то и положил на стол, экраном вниз. Сказал: «Хозяин хочет попрощаться». И из телефона…</p><p>– Шёпот.</p><p>– Шёпот. «Вы плохо справились, князь. Но я не держу зла. Векселя ваши. Спите спокойно». А этот, рябой, встал у меня за спиной и положил мне руки на плечи. Будто дружески. И я… – Голос стал тише. – Я ледяной, Ратмиров. Я с пяти лет зимой без шапки бегал. Я не знал, что такое холодно. А тут… У него руки были как дно проруби. Мой холод против его был как вода против льда. Я хотел встать и не смог. Хотел крикнуть – и голоса не было. Он держал меня, а из телефона шептали. Долго. Ласково. Как ребёнку. «Спи, дуэлянт. Спи».</p><p>Спи, любопытная, сказали Лизе у пруда.</p><p>Я стоял у стола и чувствовал, как у меня немеют губы. Не от дара. Вернее, не только от дара.</p><p>– Сколько это длилось?</p><p>– Не знаю. Долго. В камине трещали дрова, мне было видно огонь, а я замерзал. Смешно, правда? Сидел в двух шагах от огня и замерзал. – Пауза. – Потом уже не было холодно. Было хорошо. Тепло. Говорят, так бывает.</p><p>– Так бывает, – сказал я.</p><p>Я видел таких на столе каждую зиму. Пьяных, заснувших в сугробе. У многих одежда была расстёгнута или снята: в последние минуты замерзающим кажется, что им жарко. Глеб ничего не снимал. Он не мог шевельнуться.</p><p>Над головой звякнула железная дверь.</p><p>– Князь, – позвал сверху Шмелёв. Голос у него был неловкий, как у человека, которому неудобно мешать. – Пять минут прошло. Даже семь.</p><p>– Ещё минуту, доктор.</p><p>Холод уже стоял у меня в плечах и подбирался к шее. Пальцы я почти не чувствовал. Я оперся ладонями о край стола, и на нержавейке под ними проступили белые пятна.</p><p>– Глеб, – сказал я. – Тот, в машине. Шёпот. Ты сидел рядом с ним. Что ещё ты помнишь? Хоть что-нибудь. Голос, руки, кольцо, звук. Что угодно.</p><p>– Я же сказал, я его не видел!</p><p>– Не видел. А что чувствовал?</p><p>Он замолчал. Я ждал. Это был тот же вопрос, который я задал Лужину, и я знал, что второй раз на такой вопрос у меня сил не хватит. Если Глеб не ответит сам, я не смогу его заставить.</p><p>– Мира, – вдруг сказал Глеб совсем другим голосом. – Она знает?</p><p>– Знает.</p><p>– Скажи ей… – Пауза. – Скажи, что я на неё не злился. За ту ночь. За то, что она грозила рассказать отцу. Она была права. Скажи, что надо было её послушать.</p><p>– Скажу.</p><p>– И отцу… Нет. Отцу ничего не говори. Он и так узнает. Он всегда всё узнаёт последним, но узнаёт.</p><p>Дверь наверху снова звякнула. Шаги на лестнице: Шмелёв спускался. Я повернулся к выходу.</p><p>– Ратмиров.</p><p>Я остановился.</p><p>– Запах, – сказал Глеб медленно, будто вытаскивал это откуда-то из глубины. – В машине. Я тогда думал, что от векселей, от спички. Но запах был ещё до спички. С самого начала, как только я сел. Как в церкви, когда отпевают. И как на пожарище наутро.</p><p>Он помолчал и закончил тихо:</p><p>– Он пах ладаном и гарью.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шмелёв ждал на нижней ступеньке и смотрел на мои руки. Я спрятал их в карманы пальто.</p><p>– Простились? – спросил он.</p><p>– Простился.</p><p>– Вы сейчас белый, как он, – сказал Шмелёв, и в его голосе впервые не было обиды. Только врачебная тревога. – Вам бы горячего чаю. И полежать. У меня в кабинете есть диван.</p><p>– Спасибо, доктор. Мне бы на воздух.</p><p>Мы поднялись по шести ступеням. Я шёл медленно, держась за перила, а в голове у меня стучало одно и то же, как колёса молочного грузовичка на стыках.</p><p>Ладан и гарь.</p><p>Ладан – это церковь. Отпевание. Синод. Гарь – это огонь. Пожарище. Огненный род. Векселя, горевшие на ладони в перчатке, и человек, который даже не дёрнулся.</p><p>Слишком просто, сказал бы генерал. Генерал молчал.</p><p>«Ты слышал?» – подумал я.</p><p>– Слышал, – сказал он глухо. – Молчи пока, лекарь. Не думай вслух. Даже в голове.</p><p>Шмелёв толкнул тяжёлую дверь в коридор первого этажа. Там было тепло и пахло мокрыми шинелями. Дежурный за стойкой стоял навытяжку, хотя никого из начальства рядом не было. Двое полицейских у окна вдруг очень заинтересовались двором.</p><p>А в дверях, ведущих на улицу, стоял человек в чёрной рясе.</p><p>Высокий, худой, прямой, со спокойными глазами, в которых никогда нельзя было прочитать, о чём он думает. Отец Никодим. Синодальный дознаватель. Мой назначенный надзирающий, к которому я обязан был являться для отчёта раз в месяц. С нашей последней встречи не прошло и месяца.</p><p>В руке у него был лист плотной бумаги с синодальной печатью. Восковой, тёмно-красной. Я узнал бы эту печать где угодно: точно такая же стояла на моём свидетельстве поднадзорного носителя.</p><p>Он сделал шаг мне навстречу, и меня накрыло запахом. Слабым, привычным, церковным. Тёплым запахом воска и смолы.</p><p>Ладан.</p><p>– Князь Святослав Мстиславович, – сказал отец Никодим мягко, почти с сожалением. – Синодальная канцелярия получила известие о вашем задержании по делу о смерти, причинённой холодом. Согласно Уложению о дарах, поднадзорный носитель нечистого дара, подозреваемый в употреблении дара во вред живым, подлежит немедленной передаче Синоду.</p><p>Он протянул мне бумагу.</p><p>– У меня приказ, князь. Вы едете со мной. В обитель. До вразумления.</p></section><section><title><p>Глава 18. Монастырь</p></title><p>Кречетов вышел из кабинета, когда отец Никодим уже открывал передо мной дверцу синодальной машины. Он остановился на крыльце, прочитал приказ, который Никодим протянул ему, не дожидаясь вопроса, и вернул.</p><p>– Синод в своём праве, – сказал он. Ровно, как всё, что говорил. Но, отдавая бумагу, посмотрел не на Никодима, а на меня. Взгляд был короткий и очень ясный: кабинет на втором этаже.</p><p>Я сел в машину.</p><p>Машина была чёрная, длинная, старая, с кожаными сиденьями, протёртыми до белизны, и иконкой Николая Чудотворца на приборной доске. Вёл её молодой монах с жиденькой бородкой, который за всю дорогу ни разу не обернулся. Никодим сел рядом со мной на заднее сиденье, сложил руки на коленях и закрыл глаза. От него пахло воском и ладаном. Я старался не дышать глубоко.</p><p>– Куда мы едем? – спросил я, когда Москва за окном сменилась мокрыми полями.</p><p>– В Молчанскую пустынь, – сказал Никодим, не открывая глаз. – Шестьдесят вёрст по Калужской дороге. Обитель строгая, старая, при Синоде с основания. Вам там понравится.</p><p>– Почему?</p><p>– Там двести лет хоронят братию. И никто не болтает.</p><p>Я не понял, шутит он или нет. Генерал понял.</p><p>– Шутит, – сказал он мрачно. – Это у них, лекарь, юмор такой. Синодальный. Я одного такого шутника в восемьсот… неважно. Его потом тоже в пустынь сослали.</p><p>– Вы ведь знаете, что я его не убивал, – сказал я Никодиму.</p><p>– Знаю.</p><p>– Тогда зачем?</p><p>Никодим открыл глаза и посмотрел в окно, на поля, по которым ветер гнал мокрый снег пополам с дождём.</p><p>– Приказ подписал не я, князь, – сказал он. – Я лишь выбрал обитель. Это всё, что мне было позволено выбрать. Помолчите теперь, прошу вас. Дорога длинная, а я сегодня не спал.</p><p>Он снова закрыл глаза. Через пять минут его дыхание стало ровным, как у спящего. Я не поверил ни на секунду. У меня был начальник, который точно так же «спал» на совещаниях и потом пересказывал каждое слово.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Молчанская пустынь стояла на холме над рекой, в кольце белых стен, с пятью тёмными главами собора, колокольней и рядами низких братских корпусов. Сумерки уже опускались, когда машина проехала под Святыми воротами, и в окнах келий загорались свечи.</p><p>И все двести лет похороненной братии заговорили разом.</p><p>Не так, как хор на погосте – не жалуясь, не сплетничая, не перекрикивая друг друга. Мёртвые монахи молились. Сотни голосов, тихих, ровных, на разные лады, вразнобой, на древнем языке, которого я почти не понимал. Гул шёл отовсюду – из-под плит у собора, из-под стен, из земли под ногами, из глубины холма. Как будто весь холм был одним огромным, тихо гудящим ульем.</p><p>Я поставил стену. Стена прогнулась и выстояла. Холод пробрал меня до зубов.</p><p>– Вот теперь понятно, – сказал генерал. – Шутник. Шутник, чтоб его.</p><p>Меня приняли по всей форме. Монастырский эконом, отец Ферапонт, полный и вежливый, с ключами на поясе, записал меня в толстую книгу, а потом попросил выложить на стол всё, что было при мне. Телефон. Бумажник. Ключ от меблированных комнат. Тетрадь в клетку со сметанным пятном. Прожжённый шарф – шарф, подумав, вернул. И перстень.</p><p>– Перстень родовой, – сказал я. – Его не снимают.</p><p>– В обители нет родов, брат Святослав, – мягко сказал отец Ферапонт. – Перед Богом все равны. Получите при выходе.</p><p>Я снял перстень. Он лёг на сукно рядом с тетрадью, массивный, тяжёлый, с потёртым соколом в короне.</p><p>– Лекарь, – сказал генерал. Голос стал далёким, словно он говорил из другой комнаты. – Лекарь, ты это зря…</p><p>Отец Ферапонт сложил мои вещи в жестяную шкатулку, запер её маленьким ключом и унёс. Голос генерала оборвался на полуслове, как лопнувшая струна.</p><p>Впервые с той минуты, как я очнулся в зале Ратмировых, у меня в голове было тихо.</p><p>Я не думал, что это будет так страшно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Келья была два шага на три. Железная кровать, тюфяк, набитый соломой, грубое одеяло, табурет, полка с Псалтирью, лампадка перед образом Спаса в углу. Окно под потолком, узкое, с решёткой. Дверь дубовая, обитая железом. Её заперли снаружи на засов. Я слышал, как он лёг в скобы.</p><p>Я сел на кровать.</p><p>Обитель до вразумления, подумал я. Здесь никто не спросит, кто убил Лизу, Лужина и Глеба. Здесь будут вразумлять. Год. Десять лет. Сорок. До Михайлова дня оставалось меньше двух недель, и отец поднимет чашу, а я буду стоять здесь на всенощной и смотреть на лампадку.</p><p>Тот, кто шептал в телефон «спи, дуэлянт», не мог придумать лучше. Даже убивать меня не пришлось.</p><p>Я лёг и стал смотреть в потолок. Без генерала в голове было тихо и пусто, как в квартире, из которой вывезли мебель. Мёртвые за стеной молились. Я держал их за стеной и мёрз.</p><p>Около полуночи, когда в коридоре стихли шаги, один голос вдруг отделился от общего гула. Сухой, старческий, сердитый.</p><p>– …и не моли, Паисий, и не проси. Сказано: всякая душа да будет покорна высшим властям. Нет власти не от Бога. Посажен – значит, сиди.</p><p>Ему ответил второй – мягче, моложе, с певучим северным оканьем:</p><p>– А сказано ещё, отче Варсонофий: Дух Господень на Мне, Он послал Меня проповедовать пленным освобождение. Пленным, отче. Вот он, пленный, сидит. Синий весь.</p><p>– Пленные – это о душах сказано. О духовном плене.</p><p>– А у него что, не душа?</p><p>Голоса шли из-под пола. Прямо из-под моей кровати.</p><p>Я медленно сел.</p><p>– Отцы, – сказал я одними губами. – Вы меня слышите?</p><p>Под полом наступила тишина. Такая полная, что я испугался: не спугнул ли.</p><p>– Слышит, – прошептал наконец певучий голос. С восторгом. – Отче, он слышит! Я же говорил! Тот самый, про кого брат Ферапонт за ужином сказывал. Который с покойниками говорит.</p><p>– Нечистый, – сказал сухой голос. Но без особенной злости. Скорее, как констатацию.</p><p>– Полно тебе, отче, нечистыми-то бросаться, – отозвался вдруг третий голос, басовитый, откуда-то из-под окна. – Сорок лет в схиме, а ворчишь, как торговка. Келарь Митрофан я, отрок. Лежу тут с тысяча восемьсот девяносто первого года. Ты нас не бойся. Тебе отсюда выйти надо?</p><p>– Надо.</p><p>– Сиди, – сказал Варсонофий.</p><p>– Выйти, – сказал Паисий.</p><p>– Тогда слушай, – сказал келарь Митрофан. – Пока эти двое спорят, ночь пройдёт. Третья половица от двери. Подними.</p><p>Третья половица от двери оказалась короче остальных и лежала чуть выше, будто её не раз поднимали. Я подцепил её ногтями. Она подалась с тихим скрипом, и снизу пахнуло сыростью, землёй и холодом, который был мне уже почти родным.</p><p>Под половицей начинались ступени. Узкие, каменные, стёртые посередине до ложбинок.</p><p>– Брат Пахомий в двенадцатом году вырыл, – с гордостью сказал келарь Митрофан. – Когда француз шёл. Казну прятал и святыни. Француз сюда так и не дошёл, а лаз остался. Братский корпус потом прямо поверх старого кладбища поставили, так что мы тут все под тобой, отрок, в подклете, рядком. Лезь. Свечку возьми.</p><p>Я взял с полки лампадку, стоявшую перед образом. Попросил прощения у Спаса. Спас смотрел на меня из угла строго, но, кажется, без возражений.</p><p>– Святотатство, – сказал Варсонофий.</p><p>– Свет во тьме светит, – сказал Паисий. – И тьма не объяла его.</p><p>– Не к месту.</p><p>– Очень даже к месту. Он же во тьму полез.</p><p>Я полез во тьму.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ход шёл под землёй, низкий, так что пришлось идти согнувшись, и иногда разветвлялся. Митрофан командовал: налево, прямо, тут пригнись, тут ступенька. По обе стороны в стенах были ниши, и в нишах лежали кости. Аккуратно, по-хозяйски: черепа отдельно, длинные кости отдельно, связками, как дрова в поленнице. Над каждой нишей – табличка, процарапанная по камню: имя, год. Монахи не тратили на мёртвых гробов. Они тратили на них память.</p><p>Голоса шли из каждой ниши. Тихие, сонные, молитвенные. Когда я проходил мимо со своей лампадкой, они замолкали и прислушивались, как прислушиваются старики на завалинке, когда мимо идёт чужой.</p><p>– Сюда, – сказал Митрофан. – Казна.</p><p>Ход упёрся в низкую дверь, обитую ржавым железом. Замок на ней был такой, что им можно было бы убить человека, но ключ висел рядом, на гвозде, вбитом в стену.</p><p>– Брат Ферапонт ленивый, – пояснил Митрофан с нежностью. – Как и я в своё время. Кто ж в подклет полезет, говорит. Покойники, что ли?</p><p>За дверью был подклет собора: низкие своды, сундуки, окованные лари, полки с церковной утварью, свёрнутые хоругви, стопки старых книг. И на самом краю ближнего стола – жестяная шкатулка, которую при мне унёс отец Ферапонт. Видно, до утра её не собирались никуда переносить.</p><p>Замочек на шкатулке был игрушечный. Я взял с полки латунный подсвечник, поддел крышку его краем, и замок отскочил.</p><p>Перстень лежал сверху. Я надел его на палец.</p><p>– …ошибка, лекарь, большая ошибка, – договорил генерал так, будто между двумя словами не прошло пяти часов. Потом замолчал. Потом сказал другим голосом: – Это где мы? Это что, кости?</p><p>– Подклет, – подумал я. – Я рад тебя слышать.</p><p>– Рад он, – проворчал генерал. Но я слышал, что он тоже рад. – Чуть деда не потерял. Ратмировы так не поступают… Ладно. Бери свою тетрадку, и пошли отсюда, пока эти святые отцы опять не начали.</p><p>Я рассовал по карманам телефон, бумажник и тетрадь. Всё остальное оставил в шкатулке и закрыл крышку. Воровать в монастыре мне не хотелось. Даже своё.</p><p>– Теперь к воде, – сказал Митрофан. – Под стеной водяной ход. Раньше по нему воду из реки в обитель носили, в осаду. Дверь там гнилая, плечом выбьешь.</p><p>– А дальше? – спросил я. – Шестьдесят вёрст до Москвы. Ночь. Снег.</p><p>– А дальше, отрок, – сказал Митрофан философски, – Бог подаст.</p><p>– Бог подаёт тем, кто сидит смирно, – сказал Варсонофий.</p><p>– Бог подаёт тем, кто стучит, – сказал Паисий. – Стучите, и отворят вам.</p><p>– Ему дверь не отворят, ему её плечом выбивать.</p><p>– Так это и есть – стучать. Сильно.</p><p>Водяной ход был длинный, сырой и шёл вниз, под уклон, к реке. Под ногами хлюпала вода. Голоса в стенах становились старше: здесь лежали те, кого хоронили ещё при первых царях, и говорили они так, что я не понимал половины слов. Холод шёл со всех сторон, от воды, от камня, от мёртвых, и я уже почти не различал, где кончается их холод и начинается мой.</p><p>Варсонофий шёл со мной всю дорогу. Вернее, его голос шёл: перепрыгивал из ниши в нишу, из стены в стену, как будто он сам себя провожал. Он не переставал ворчать. Про власти, про послушание, про нынешнюю молодёжь, которая и в схиме не постится как следует. Но когда я споткнулся о камень и чуть не уронил лампадку в воду, он первым сказал: «Под ноги смотри, нечистый». И я понял, что он тоже провожает.</p><p>Дверь в конце хода и правда была гнилая. Я выбил её со второго раза, плечом, и вывалился на заснеженный берег под крепостной стеной. Река шумела внизу чёрной водой. Над стеной висела мутная луна.</p><p>– Ну, ступай, – сказал Варсонофий из-за спины, из тёмного провала хода. Сухо, строго. – Ступай, отрок. Раз уж вылез. И лампадку за нас поставь. Где-нибудь. Когда сможешь.</p><p>– Поставлю, отче.</p><p>– Не мне. За Паисия. Ему нужнее.</p><p>– Сам ты ему нужнее, – отозвался Паисий. И оба замолчали. Я впервые за ночь услышал, как они молчат вместе.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я сделал по берегу шагов двадцать, не больше.</p><p>На тропинке между стеной и рекой горел фонарь. Обычный керосиновый, на палке, воткнутой в снег. Рядом с фонарём на поваленном бревне сидел человек в чёрной рясе и тёплом подряснике, накинутом на плечи. Он сидел так, будто сидел здесь давно и вполне готов был просидеть ещё.</p><p>Отец Никодим поднялся мне навстречу.</p><p>– Сорок семь минут, – сказал он, посмотрев на часы. – Я ставил на час с четвертью. Вы меня удивили, князь. Опять.</p><p>Я стоял на снегу, мокрый, грязный, с лампадкой в одной руке и подсвечником в другой. Я и не заметил, что до сих пор держу подсвечник.</p><p>– Вы знали, – сказал я.</p><p>– Про лаз брата Пахомия? Его знает вся братия. Им все триста лет пользуются, когда надо тайком сбегать в село за водкой. – Никодим поднял фонарь. – А вот про то, что вы не будете спрашивать у живых дорогу, а спросите у мёртвых, я знал наверняка. Ведь именно так вы и поступаете всегда. Положите, пожалуйста, подсвечник. Он восемнадцатого века.</p><p>Я положил подсвечник на бревно.</p><p>– Это была проверка?</p><p>– Отчасти. – Никодим помолчал. – А отчасти это было единственное место, где вас никто не станет искать. Для того, кто звонил ночью в сыск, вы теперь в обители до вразумления. Убран с доски. Ему больше не нужно ни убивать вас, ни подставлять. Он успокоится. А люди, которые успокоились, делают ошибки.</p><p>Генерал у меня в голове хмыкнул. Одобрительно, как ни странно.</p><p>– Вы ведёте своё расследование, – сказал я.</p><p>– Я веду своё расследование уже три года, князь. Задолго до того, как на гербе вашего отца выступил иней. – Никодим посмотрел на реку. – За три года в Москве умерли от холода четыре человека, которые не должны были умереть от холода. Двое из них были носителями дара. Синод любит порядок, и я тоже. Но порядок этот мне не нравится.</p><p>– И Лужин.</p><p>Он медленно повернулся ко мне. Впервые за всё время нашего знакомства в его глазах промелькнуло удивление. Он его тут же спрятал, но я успел.</p><p>– И Лужин, – сказал он тихо. – Значит, вы и до него добрались.</p><p>Я не ответил. Никодим, кажется, этого и не ждал.</p><p>– Я предлагаю вам союз, князь, – сказал он. – Неудобный. Мне он не нравится, вам тоже не понравится. Для Синода вы остаётесь в обители. Отец настоятель – мой старый друг, он подтвердит, что вы в келье, на хлебе и воде, вразумляетесь. А на деле вы будете делать то, что делаете. С моей помощью. И будете рассказывать мне всё, что узнаете.</p><p>– Всё?</p><p>– Всё, что сочтёте нужным, – сказал Никодим. – Я не наивен. Но то, что вы сочтёте нужным, должно мне пригодиться.</p><p>– А если я откажусь?</p><p>– Тогда я провожу вас обратно в келью. По главной лестнице, а не через подклет.</p><p>Я посмотрел на него. На спокойное лицо, на тёплый подрясник на плечах, на фонарь в руке. От него пахло ладаном. Только ладаном. Воском, смолой, сыростью. Ни дыма, ни гари.</p><p>Я втянул воздух ещё раз. Ничего.</p><p>– Согласен, – сказал я.</p><p>– Вот и хорошо. – Никодим кивнул, как будто мы договорились о времени следующей исповеди. – Машина ждёт у села. Брат Иона довезёт вас до Москвы к утру. Куда – решите сами. Только не в меблированные комнаты.</p><p>Он поднял фонарь, повернулся и пошёл по тропинке вдоль стены. Я шагнул за ним. Снег скрипел под ногами. Река шумела. За стеной монастыря, где двести лет покоилась братия, снова тихо молились, и в этой молитве мне чудились два голоса – сухой и певучий, – которые всё ещё спорили.</p><p>У поворота тропинки Никодим остановился. Не обернулся. Сказал, глядя вперёд, в темноту, туда, где светились огни села:</p><p>– И ещё одно, князь. Я давно хотел вам это сказать, но не знал, вправе ли. Теперь, кажется, вправе.</p><p>Он помолчал.</p><p>– Ваша мать приходила к нам. За день до своей смерти.</p></section><section><title><p>Глава 19. Медальон</p></title><p>Никодим больше ничего не сказал. Ни у поворота тропинки, ни у села, где в темноте урчал мотором старый синодальный автомобиль, ни потом, когда я, уже сидя в машине, опустил стекло и спросил прямо:</p><p>– Зачем она к вам приходила?</p><p>– Не сейчас, князь, – сказал Никодим. Мягко и так окончательно, как закрывают крышку гроба. – Сначала Михайлов день. Если мы оба его переживём, я вам расскажу. Не всё. Но кое-что.</p><p>И постучал костяшками пальцев по крыше машины. Брат Иона тронул с места.</p><p>Всю дорогу я думал о матери. Не о той, которую помнил Святослав, – тёплые руки, веранда, запах мокрой сирени, «тише, Славушка, они услышат». О той, что за день до своей официальной смерти пришла в Синод. Восемнадцать лет назад. Сама. Беременная или уже с младенцем на руках – я даже этого не знал.</p><p>И ещё я думал о том, что Никодим впервые сказал «если мы оба его переживём». Оба.</p><p>– Не нравится мне это, – сказал генерал в темноте. – Когда синодальные начинают говорить «мы», лекарь, значит, им самим страшно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В Москву я не поехал. Попросил брата Иону свернуть с Калужской дороги к Тихому Полю, и он свернул, не спросив ни слова. Кажется, он вообще не умел задавать вопросы. Или его отучили.</p><p>На погост мы приехали на рассвете. Дом смотрителя стоял на месте, кривой и тёплый, из трубы шёл дым. Фомич вышел на крыльцо с ружьём, увидел меня, опустил ружьё, увидел брата Иону в подряснике, снова поднял ружьё и перекрестился прямо с ним в руке, так что ствол описал в воздухе неуверенный крест.</p><p>– Барин, – сказал он хрипло. – А говорили, вас в монастырь.</p><p>– Меня и упекли в монастырь, Фомич. Официально я там. Сижу в келье на хлебе и воде».</p><p>Фомич посмотрел на меня, на машину, которая уже разворачивалась у ворот, на брата Иону за рулём, подумал и кивнул.</p><p>– Понятно, – сказал он. – На хлебе и воде – это вы зря. У меня щи.</p><p>Алёна была в хлеву. Она вышла с подойником в руках, остановилась на тропинке, посмотрела на меня – долго, не мигая, – поставила подойник на землю, подошла и, не говоря ни слова, обмотала мне шею вторым шарфом поверх прожжённого. Шерстяным, колючим, пахнущим овчиной и сеном.</p><p>– Опять синий, – сказала она наконец. – Пойдёмте в дом.</p><p>За щами я рассказал им всё. Не про голоса – про голоса Фомич знал и не хотел слышать подробностей, а Алёна догадывалась сама. Про сыск. Про Глеба. Про векселя, рябого мужика и шёпот из телефона. Про медальон, который кто-то снял с шеи Лизы прямо в гробу, а потом, если я не ошибся в людях, захотел превратить в деньги.</p><p>– Почему в деньги? – спросила Алёна.</p><p>– Потому что тот, кто его снял, был дворянин. Ему медальон нужен, чтобы никто не увидел, что внутри. А тот, кто копал, – слуга. Слуге за работу платят мало, а золото есть золото. Если медальон золотой, слуга его не выбросит. Слуга его заложит.</p><p>Я видел такое трижды. Кольцо с убитой, которое сожитель отнёс в скупку на следующее утро. Часы, которые санитар снял с покойника в приёмном покое. Однажды – золотую коронку. Люди, которым не заплатили как следует, всегда находят способ доплатить себе сами.</p><p>– В Москве ломбардов сотни, – сказал Фомич мрачно.</p><p>– Значит, будем искать.</p><p>– Как?</p><p>Я посмотрел в окно, на погост за оградой, на мокрые кресты и покосившиеся оградки, на ту часть кладбища, где за отдельной кованой решёткой лежали купцы.</p><p>– Спросим, – сказал я.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Аграфена Пахомовна ждала меня у своей могилы. Вернее, не ждала – она не умела ждать, – а говорила. Сразу, с середины, как будто мы расстались минуту назад.</p><p>– …и не говори, Слава, и не оправдывайся, я всё знаю. И про сыск знаю, и про монастырь знаю, и что Глебушку Стужева заморозили, бедного, тоже знаю. К нам тут вчера Матрёна Сысоевна новенькая прибыла, с Пресни, так она всё как есть пересказала, в газете вычитала перед смертью, царствие ей небесное, хорошая женщина, хоть и болтушка.</p><p>Я сел на скамейку у её оградки и плотнее закутался в оба шарфа.</p><p>В этом был главный секрет Аграфены Пахомовны, который я понял только сейчас. Мёртвые не ходят друг к другу в гости. Каждый говорит только там, где лежит. Но на погост каждую неделю привозят новых. И каждый новый приносит с собой последние новости – всё, что слышал, читал и видел перед смертью. А Аграфена Пахомовна, первая сплетница Тихого Поля, встречала каждого и допрашивала с пристрастием. Лучше любой агентуры. Лучше любого сыска.</p><p>– Аграфена Пахомовна, – сказал я. – Мне нужен ломбардщик.</p><p>Она замолчала. Совсем ненадолго – на секунду, не больше. Для неё это было как для другого час молчания.</p><p>– Это которого? – спросила она с подозрением.</p><p>– Любого. Который брал в заклад золото последние две недели и умер. Или любого, кто знает такого ломбардщика.</p><p>– Батюшки, – сказала Аграфена Пахомовна с нежностью. – Слава. Ты на погосте у купчихи просишь ломбардщика. Это как у пчелы мёду спросить.</p><p>И закричала куда-то в сторону купеческой решётки так пронзительно, что я едва удержал стену:</p><p>– Евсей Карпыч! Евсей Карпыч, вылезай, спишь, что ли? Тут барин тебя спрашивает! Живой барин, Ратмиров! Ну вылезай, говорю, не позорь кума!</p><p>Из-за купеческой решётки донёсся звук, похожий на то, как очень толстый человек просыпается после сытного обеда и долгой дрёмы. Кряхтение, вздох, ещё вздох</p><p>– Чего орёшь, Груня, – сказал басовитый, сиплый голос. – Покойника разбудишь.</p><p>– Ты и есть покойник, Евсей Карпыч.</p><p>– Пятый день всего. Не привык ещё.</p><p>Евсей Карпыч Пузанов, купец второй гильдии, кум Аграфены Пахомовны по её третьему мужу, держал ломбард «Залог и честь» в Сретенском переулке. Держал тридцать лет. Пять дней назад он съел за обедом тарелку горячих блинов с икрой, запил холодным квасом, крякнул, сказал жене: «Хорошо!» – и умер прямо за столом. Инсульт, решил я по описанию. Здесь, наверное, сказали бы – апоплексия. Аграфена Пахомовна считала, что это лучшая смерть, какую только можно пожелать купцу, и немного ему завидовала.</p><p>Хоронить его привезли в Тихое Поле, в фамильную ограду Пузановых. А ломбард остался вдове.</p><p>– Золото в заклад, – повторил Евсей Карпыч, когда Аграфена Пахомовна, перебивая саму себя, объяснила ему, чего я хочу. – Последние две недели. Барин, да я каждый день золото брал. Кольца, серьги, часы, табакерки. Москва вся в долгах, а долг без ломбарда не живёт: кто должен, тот и несёт туда золото.</p><p>– Медальон, – сказал я. – Девичий. Скорее всего, на цепочке. Скорее всего, дорогой. И принёс его не хозяин, а слуга. Слуга из хорошего дома.</p><p>Евсей Карпыч засопел.</p><p>Я ждал. Он не был обязан мне отвечать. Первая ступень: мёртвые говорят только то, что сами хотят. Можно было бы спросить по-другому, как я спрашивал Лужина, – но после монастыря у меня не осталось на это ни сил, ни тепла. Оставалось надеяться, что купцу самому интересно.</p><p>Купцу было интересно. Купцы, как я понял, интересуются всем, что пахнет деньгами, даже после смерти.</p><p>– Был такой, – сказал наконец Евсей Карпыч медленно. – Был, барин. За неделю до моей кончины. Вечером, к закрытию. Медальон золотой, работы хорошей, с эмалью – незабудки по крышке, голубые. Цепочка тонкая, венецианская. А на обороте вензель. «Л» и «З», переплетённые. Я ещё подумал: девичья вещь, а принёс мужик.</p><p>– Какой мужик?</p><p>– Служивый. Средних лет, лицо сонное, глаза рыбьи. Куртка тёмно-синяя, форменная, на пуговицах сокол. Я сразу понял, из какого дома. Ратмировских людей по всей Москве знают. – Евсей Карпыч помолчал. – Одной пуговицы у него не хватало. Внизу, у самого подола. Нитки торчали. Я ещё подумал: в таком доме служит, а пуговицу пришить некому.</p><p>Я закрыл глаза.</p><p>Пуговица с соколом без короны. В отвале земли у разрытой могилы. Пуговица, из-за которой я тайком ездил домой, из-за которой дядя Всеволод так осторожно навёл меня на Ярополка.</p><p>– Назвался?</p><p>– А как же. Без имени не принимаю. Аким Сидоров. Паспорт показал, всё честь честью. Двести просил, я дал сто пятьдесят. Торговался, как цыган. Видно было, что первый раз закладывает, а деньги нужны позарез.</p><p>Аким. Я перебрал обрывки памяти Святослава, как перебирают в темноте ключи на связке. И нашёл.</p><p>Аким, камердинер дяди Всеволода. Лет сорока пяти, с вечно сонным лицом и пустыми глазами. Он служил дяде лет двадцать, ходил за ним, как тень, и почти никогда не говорил. Святослав в детстве его боялся. Не потому, что Аким был злым. Потому, что Аким будто бы ничего не замечал – а потом оказывалось, что он всё помнит.</p><p>– Медальон он выкупил? – спросил я.</p><p>– Куда там. Срок заклада – месяц. Лежит в железном шкафу, в ящике номер сорок три. Ключ от шкафа у Марфы.</p><p>– У Марфы?</p><p>– У вдовы моей, – сказал Евсей Карпыч с нежностью. – Марфа Ильинична. Дура, прости господи, но баба добрая. И молоко у неё отменное. Молоко ей с Тихого Поля возят. Алёнка, Фомичова внучка.</p><p>В этом мире, подумал я, всё связано молоком. Как в моём было связано водкой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Алёна поехала в Москву на следующее утро, с бидонами, как обычно. Я поехал с ней, как в первый раз: в кузове молочного грузовичка, под брезентом, среди бидонов, укутанный в два шарфа и в овчинный тулуп Фомича. Если в обители спросят, где брат Святослав, настоятель скажет, что на молитве. Если спросят на дороге, что везёт Алёна, она скажет, что молоко. И то и другое было правдой. Отчасти.</p><p>Ломбард «Залог и честь» стоял в глубине Сретенского переулка, в полуподвале старого доходного дома, с решётками на окнах и вывеской, на которой позолота облезла ровно настолько, чтобы выглядеть солидно. На двери висел чёрный креп. Под крепом – табличка: «Закрыто по случаю траура».</p><p>Алёна постучала в боковую дверь, ведущую в квартиру. Открыла маленькая, круглая, заплаканная женщина в чёрном платке, увидела бидон и всплеснула руками.</p><p>– Алёнушка! А я и не ждала, думала, ты нынче не приедешь, я ведь не заказывала…</p><p>– Я так, Марфа Ильинична, – сказала Алёна. – Без заказа. Помянуть.</p><p>И протянула ей бидон, а сверху на бидон положила свёрток. Я знал, что в свёртке: пирог с капустой, который Алёна пекла полночи. Алёна знала, как разговаривать с вдовами. Лучше меня. Я двадцать лет разговаривал с ними в коридоре морга, а она умела разговаривать с ними на кухне. Это разные навыки.</p><p>На кухне мы просидели час. Марфа Ильинична плакала, рассказывала про блины и квас, про то, какой Евсей Карпыч был хозяйственный и какой упрямый, про то, что не знает теперь, что делать с ломбардом, с закладами, с железным шкафом, к которому Евсей Карпыч её тридцать лет не подпускал. Алёна слушала, кивала и подливала чай. Я сидел в углу, у печки, в тулупе, и молчал. Марфа Ильинична решила, что я Алёнин жених, и сама себе это объяснила: «Застенчивый, видно».</p><p>Когда пирог был съеден наполовину, Алёна сказала:</p><p>– Марфа Ильинична. Тут дело такое. Барин мой… то есть Слава… он ищет одну вещь. Девичью. Её у покойной невесты украли, понимаете? У покойной. Прямо с шеи. А потом в заклад снесли. К вам.</p><p>Марфа Ильинична перестала плакать.</p><p>– С шеи? У покойницы?</p><p>– У покойницы.</p><p>– Это ж грех какой, – сказала Марфа Ильинична шёпотом. И перекрестилась. И, кажется, это решило дело лучше любых моих доводов.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Железный шкаф стоял в задней комнате ломбарда, в темноте, пахнущей пылью, нафталином и чужими несчастьями. Марфа Ильинична долго перебирала ключи на связке, роняла их, вздыхала, наконец нашла нужный. Ящик номер сорок три выдвинулся с противным скрипом.</p><p>В ящике лежал маленький бархатный мешочек с бумажной биркой. На бирке почерком Евсея Карпыча: «Медальон зол. с эмал. Сидоров А. 150 р.».</p><p>Я развязал мешочек.</p><p>Медальон был тёплым. Нет, не тёплым – просто холод моих пальцев был таким, что даже нагретый комнатным воздухом металл казался тёплым. Маленький, овальный, с перепелиное яйцо, но тяжёлый для своего размера. Голубые эмалевые незабудки на крышке. На обороте, как и говорил Евсей Карпыч, вензель: «Л» и «З», переплетённые, как стебли.</p><p>Сбоку, у самого замочка, на золоте была царапина. Свежая. Как будто медальон снимали с шеи торопливо и неумело, и он зацепился за что-то. За пуговицу. Или за край гроба.</p><p>Я подумал о Лизе. О том, что она лежит на погосте, в развороченной и снова засыпанной могиле, и говорит только то, что сама хочет. И о том, что я так и не спросил её, что было в медальоне. Она бы не ответила. Но я даже не спросил.</p><p>Замочек был крошечный, тугой. Я подцепил его ногтем.</p><p>Медальон открылся.</p><p>Внутри, под тонким выпуклым стеклом, была фотография. Маленькая, овальная, но очень чёткая, сделанная, видимо, в хорошем ателье. Двое. Девушка в светлом платье, с распущенными волосами, смеющаяся так, как смеются только очень счастливые и очень молодые люди. Лиза Зарецкая. Я видел её портрет в траурной рамке в Колонном зале. Там она смеялась одна.</p><p>А рядом с ней, положив руку ей на плечо, стоял мужчина. Лет на тридцать старше. Высокий лоб, седина на висках, мягкая, немного виноватая улыбка. Он смотрел не в объектив, а на неё. Так, как смотрят на человека, которого любят и не могут поверить, что он рядом.</p><p>Я знал эту улыбку. Я видел её в отцовском кабинете, в зале Ратмировых, в коридоре второго этажа, когда он обнимал меня, как вернувшегося с войны.</p><p>На второй створке медальона, под таким же стеклом, был вложен листок плотной бумаги, сложенный вчетверо. Я вынул его кончиками пальцев и развернул.</p><p>Две строчки. Почерк мелкий, ровный, с наклоном вправо. А ниже, отдельно, ещё два слова. Те самые, что стояли на ленте маленького венка из белых роз у могилы Лизы: «Моей Лизе».</p><p>«Л. и В. Помолвлены 1 сентября. Тайно – до Казанской. Навсегда».</p><p>– Что там, барин? – шёпотом спросила Алёна у меня за спиной.</p><p>Я не ответил.</p><p>В медальоне, обнявшись, улыбались Лиза Зарецкая и мой дядя Всеволод.</p></section><section><title><p>Глава 20. Добрый дядюшка</p></title><p>Марфа Ильинична отдала мне медальон за те же сто пятьдесят рублей, ни копейкой больше. Пересчитала деньги дважды, вписала в книгу Евсея Карпыча своим круглым детским почерком: «Выкуплено», – и перекрестила меня на пороге, как родного.</p><p>– Ты уж, Алёнушка, своего жениха корми, – сказала она на прощание. – Совсем синий.</p><p>В кузове молочного грузовичка, под брезентом, среди пустых бидонов, звеневших на каждой колдобине, я сидел, сжимая медальон в кулаке, и раскладывал всё по полочкам. Как раскладывал двадцать лет подряд, прежде чем сесть писать заключение.</p><p>Лиза и Всеволод были тайно помолвлены. С первого сентября, до Казанской. Вдовец за сорок и девятнадцатилетняя княжна из чужого рода – такую помолвку и правда держат в тайне, пока не поговорят с родителями. Двенадцати дней до Казанской Лиза не дожила.</p><p>В ту ночь она шла к беседке у пруда. К кому шла – не сказала. Но кто зовёт девушку ночью в беседку? Жених.</p><p>А в беседке, или рядом с ней, она услышала то, чего не должна была слышать. И двое – один держал, второй считал шёпотом – опустили её под воду.</p><p>Через две недели слуга Всеволода раскопал её могилу и снял с шеи медальон. Ради медальона копать не стали бы. Ради того, что внутри, – стали бы. Если бы кто-нибудь открыл его, все узнали бы, к кому Лиза шла той ночью.</p><p>Человек, который шептал Глебу в машине, сжёг векселя у себя на ладони и даже не дёрнулся. Огневик. От него пахло гарью. И ладаном.</p><p>Дядя Всеволод, вспомнил я обрывком чужой памяти, после смерти жены каждый вечер ходил к вечерне. Двадцать лет подряд. Святослав в детстве завидовал ему: дядю никто не заставлял ходить в церковь, а он всё равно ходил.</p><p>– Он, – сказал генерал. Не спросил. Сказал так, как говорят о погоде. – Я тебе ещё в машине сказал, лекарь, в первый же день. Не нравился он мне никогда. Улыбка у него мокрая.</p><p>«Улыбки к делу не подошьёшь».</p><p>Это была старая поговорка нашего бюро. Мы так отвечали следователям, которые приходили к нам с готовой версией и ждали, что экспертиза её подтвердит. Фотография в медальоне доказывала, что Всеволод любил Лизу. Не больше. Любовь – не преступление. Пуговица доказывала, что кто-то из слуг Ратмировых был у разрытой могилы. Аким заложил медальон. Аким. Не Всеволод.</p><p>А всё остальное мне рассказали мёртвые. Утопленница, письмоводитель и дуэлянт. Свидетели, которых никто, кроме меня, не слышит. Показания, которые принесёт в Совет родов отречённый сын, официально сидящий в монастыре на хлебе и воде. Могильщик с нечистым даром.</p><p>Меня бы выслушали. Вежливо. А потом вызвали бы отца Никодима, и тот уже не стал бы ждать меня с фонарём у реки.</p><p>– Значит, надо говорить с отцом, – сказал генерал.</p><p>«Отец меня не станет слушать».</p><p>– Станет или нет – не знаю. Но если не скажешь ему, он через девять дней поднимет чашу. Ты сам знаешь, что в ней будет.</p><p>Я знал. Вернее, догадывался. Лужин говорил о подлоге в бумагах Совета. Глеба наняли, чтобы я не дожил до Михайлова дня. Тот, кто шептал, расчищал доску. Значит, на Михайловом дне должно было случиться что-то, чему я очень мешал. А чему я, сын с нечистым даром, вообще мог помешать?</p><p>Только одному. Я слышу мёртвых. А на Совете, если всё пойдёт так, как задумано, мёртвым станет мой отец.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Шофёр Пётр согласился встретиться со мной в одном из переулков у Остоженки, в маленьком трактире, где пахло кислой капустой, жареным луком и мокрыми валенками. Он выслушал меня молча, не перебивая, разминая в пальцах незажжённую папиросу. Потом сказал:</p><p>– Князь в семь часов едет из Совета домой. Я поеду через Зубовский. Там у Зачатьевского монастыря есть один глухой проулок, фонарь там третий год не горит. Я остановлюсь на две минуты. Пожалуюсь, что мотор барахлит. Дальше ваше дело, Святослав Мстиславович.</p><p>– Он может приказать вам ехать дальше.</p><p>– Может, – согласился Пётр. – Тридцать лет служу. Ни разу ещё не приказывал.</p><p>В семь часов четыре минуты длинный чёрный автомобиль с соколом на дверце свернул в глухой проулок у Зачатьевского монастыря и остановился, вздрогнув всем корпусом, будто и правда барахлил мотор. Пётр вышел, открыл капот и сунул туда голову. Я подошёл к задней дверце и постучал в стекло.</p><p>Стекло опустилось.</p><p>Отец сидел на заднем сиденье в тёмном пальто, с бумагами на коленях. Свет из дальнего окна падал на его лицо – тяжёлое, неподвижное, с резкими складками у рта. Он посмотрел на меня так, как, наверное, смотрел на документ с ошибкой. Не удивился. Мстислав Ратмиров, кажется, вообще разучился удивляться.</p><p>– Ты в обители, – сказал он.</p><p>– Официально – да.</p><p>– Сбежал.</p><p>– Это долгая история.</p><p>– У меня нет на неё времени. – Он не закрыл окно. Это я тоже отметил. – У тебя две минуты, пока Пётр делает вид, что чинит мотор, который он перебрал собственными руками в прошлый четверг. Говори.</p><p>Я сказал. Быстро, как на докладе у начальника, который читает только первую и последнюю страницы заключения. Лиза. Беседка. Раскопанная могила. Медальон. Аким. Лужин и подлог в бумагах Совета. Глеб, нанятый убить меня на поединке. Шёпот. Ладан и гарь.</p><p>Я не говорил, откуда знаю про Глеба и Лужина. Отец не спросил. Это было хуже, чем если бы спросил: он и так знал, откуда.</p><p>Потом я протянул ему медальон. Открытый.</p><p>Отец взял его двумя пальцами, поднёс к свету и смотрел долго. Секунд десять. Для него это было много. Потом закрыл крышку и протянул медальон обратно.</p><p>– Я знаю, – сказал он.</p><p>Я не сразу понял.</p><p>– Всеволод рассказал мне вчера вечером, – сказал отец ровно. – Пришёл ко мне в кабинет после ужина. Сел. Долго молчал. Потом рассказал. Что любил её. Что они были помолвлены тайно, потому что Зарецкий никогда не отдал бы девятнадцатилетнюю дочь сорокадевятилетнему вдовцу, а он хотел сначала поговорить с ним сам, по-мужски, до Казанской. Что в ту ночь она должна была прийти к нему в беседку, а он опоздал. На полчаса. Задержался в Совете. – Отец помолчал. – Он плакал, Святослав. Я видел, как мой брат плачет, дважды в жизни. Когда умерла его жена. И вчера.</p><p>– Вчера, – сказал я. – Вчера, за день до того, как я нашёл медальон.</p><p>– Вчера, – повторил отец. – Он сказал, что больше не может носить это в себе. Что ты, кажется, что-то ищешь, а он не хочет, чтобы ты нашёл это и подумал… то, что ты сейчас думаешь.</p><p>Я стоял у машины в тёмном проулке и чувствовал, как холод поднимается от пальцев к локтям. Не от дара. От того, как это было сделано. Чисто. Красиво. Он не стал ждать, пока я принесу медальон отцу. Он принёс его лично – и даже не сам медальон, а историю. Со слезами. И теперь всё, что я скажу, будет звучать как то, о чём он предупреждал: мальчишка что-то ищет и неправильно понял.</p><p>Один раз на моей памяти так и было. Муж сам вызвал полицию, сам рассказал, что жена давно пила таблетки, сам плакал на опознании. Мы три месяца не могли ничего доказать. Доказали. Но через три месяца.</p><p>У меня не было трёх месяцев. У меня было девять дней.</p><p>– Отец, – сказал я. – Его камердинер раскопал её могилу.</p><p>– Аким – пьяница и вор, – сказал отец. – Всеволод держит его двадцать лет из жалости, хотя я давно говорил ему его выгнать. Если Аким снял медальон с покойницы, его посадят. Я позабочусь.</p><p>– А если ему приказали?</p><p>Отец посмотрел на меня. В первый раз за весь разговор – прямо, в глаза.</p><p>– Всеволод – мой брат, – сказал он. – Когда умерла твоя мать, я три дня не выходил из кабинета. Все эти три дня Всеволод сидел за дверью. На полу. Не стучал, не говорил ни слова. Просто сидел, чтобы я знал, что он там. Ты этого не помнишь. Ты был младенцем.</p><p>Младенцем, подумал я. Тёплые руки, веранда, запах мокрой сирени. Мне было три года, отец. Я помню.</p><p>Но промолчал. Не время и не место.</p><p>Пётр захлопнул капот.</p><p>– Готово, ваше сиятельство, – сказал он громко. – Свеча. Можно ехать.</p><p>Отец перевёл взгляд на бумаги у себя на коленях.</p><p>– Возвращайся в обитель, Святослав, – сказал он. – Если об этом узнает Совет, тебе никто не поможет. Даже я.</p><p>Стекло поднялось. Машина тронулась, мягко, без единого рывка, и через несколько секунд её красные огни скрылись за углом Зубовского бульвара.</p><p>Даже я, – повторил я про себя слова отца. Сказал так, будто иначе помог бы.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Я пошёл вдоль монастырской стены, в сторону от Зубовского, туда, где в конце проулка ждала Алёна со своим грузовичком. Под ногами чавкал мокрый снег. Окна домов напротив светились жёлтым, и в каждом окне кто-то ужинал, читал или ругался, и никого из них не собирались травить через девять дней.</p><p>– Славушка.</p><p>Я остановился.</p><p>Голос шёл из-за спины, из темноты у ворот монастыря. Тёплый, мягкий, чуть усталый. Голос, который Святослав слышал всё детство – в коридорах, в саду, за праздничным столом, – и который ни разу в жизни на него не повысился.</p><p>Дядя Всеволод вышел из-под арки ворот. В длинном сером пальто, без шапки, с непокрытой седеющей головой, на которую падал снег. Руки он держал в карманах. Улыбался так, как улыбаются родственники в больничном коридоре, когда наконец находят того, кого искали.</p><p>– Не пугайся, – сказал он. – Я не подкрадывался. Я тут на вечерне был, в Зачатьевском. Каждый вечер хожу, ты же знаешь. А тут выхожу – и Пётр с мотором возится. А в машине – Мстислав. А у машины – ты. – Он покачал головой. – Пётр перебирал этот мотор в прошлый четверг. Своими руками. Я сам видел.</p><p>За Петра, подумал я, стоит заступиться потом. Если будет кому заступаться.</p><p>– Здравствуй, дядя.</p><p>– Здравствуй, мальчик. – Он подошёл ближе, вгляделся в моё лицо, и на его собственном проступила такая неподдельная тревога, что у меня внутри что-то дрогнуло. Тело Святослава помнило этого человека. Помнило, как он подсаживал его на лошадь, как приносил с ярмарки леденцы, как сидел на краю кровати, когда Святослав болел корью. Тело помнило и не верило тому, что знала голова. – Господи, ты весь синий. Тебя в обители что, не кормят? Пойдём. Пойдём хоть в притвор, там тепло. Пять минут.</p><p>– Не ходи, – сказал генерал очень тихо.</p><p>Я пошёл.</p><p>Не потому, что не послушался генерала. Потому, что знал: если подозреваемый сам зовёт поговорить – надо идти. Он скажет больше, чем собирался. Они всегда говорят больше.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В притворе Зачатьевского монастыря было тепло, полутемно и пусто. Вечерня кончилась. Старушка-свечница у ящика гасила лампадки длинным медным колпачком на палке и не обращала на нас внимания. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной от чьей-то оставленной на скамье шубы.</p><p>Дядя подошёл к подсвечнику у иконы архангела Михаила, взял тонкую свечку из ящика, положил в кружку монету. Потом поднёс фитиль к пальцам – просто к пальцам, без спичек, – и фитиль загорелся. Маленьким, ровным, спокойным огнём. Расплавленный воск капнул ему на руку. Он даже не взглянул.</p><p>– Михайлов день скоро, – сказал он, устанавливая свечу. – Совет. Я за Мстислава ставлю. Каждый год перед Советом ставлю. Привычка.</p><p>Огонёк свечи отражался в окладе иконы. Архангел с мечом смотрел поверх наших голов куда-то в темноту.</p><p>– Ты ему что-то показывал, – сказал дядя, не оборачиваясь. – Я видел из-под арки. Что-то маленькое, золотое. Медальон.</p><p>Я промолчал.</p><p>– Можешь не отвечать. Мстислав мне всё равно завтра расскажет. Он мне всё говорит. Всегда говорил. – Дядя повернулся ко мне, и его лицо в свете свечи было усталым и очень печальным. – Я знаю, что ты подумал, Славушка. И я тебя понимаю. На твоём месте я подумал бы то же самое. Вдовец. Девочка, которая годилась ему в дочери. Тайна. Ночная беседка. И она умерла. – Он помолчал. – Я тоже об этом думаю. Каждую ночь. Что, если бы я не задержался в Совете? Что, если бы пришёл вовремя?</p><p>Голос у него дрогнул. Непритворно. Или притворно так, что я не мог отличить. За двадцать лет я видел много людей, которые плакали над телами. Я так и не научился отличать по слезам.</p><p>– Медальон с её шеи снял Аким, – сказал я.</p><p>– Догадываюсь. – Дядя закрыл глаза. – Больше некому. Он двадцать лет ходил за мной тенью, он знал про неё, про беседку, про всё. Я его выгоню. Сегодня же. Я… Славушка, я не понимаю, зачем он это сделал. Двадцать лет. Двадцать лет я его держал, хотя все говорили, что он ворует. Видимо, все были правы. – Он открыл глаза. – Хочешь знать, почему я его держал? Потому что его никто, кроме меня, не взял бы. Я подбираю тех, кого выбросили, мальчик. Это у меня такая слабость.</p><p>Он шагнул ко мне. Совсем близко. От него пахло ладаном – густо, тепло, как от человека, простоявшего всю службу у самого кадила. И под ладаном, едва заметно, тонкой нитью, – чем-то ещё. Сухим, горьким. Так пахнет печь на следующее утро после того, как в ней жгли бумагу.</p><p>Я не дышал.</p><p>– Послушай меня, – сказал дядя тихо, почти шёпотом, и я почувствовал, как у меня по спине бежит холод, к которому мой дар не имел никакого отношения. – Послушай. Отец тебя выбросил. Отрёкся при всех, в зале, на Инициации, и отправил на погост к покойникам, как пса. А когда тебя арестовали – он даже не поехал в сыск. Ты знаешь? Не поехал. Сидел у себя в кабинете и читал бумаги. Мстислав всегда читает бумаги, когда не знает, что делать с людьми.</p><p>Это была правда. И он знал, что это правда. И знал, что я знаю.</p><p>– Он тебя выбросил, – повторил дядя. – А я – нет.</p><p>На его лице было столько тепла, что я на секунду – всего на одну – почувствовал, как Святослав внутри меня тянется к этому теплу, как замёрзший тянется к печке. Восемнадцать лет этот мальчик ждал, что кто-нибудь в этой семье скажет ему именно эти слова.</p><p>– В Совете родов скоро будут перемены, – сказал дядя ещё тише. – Большие. Многое изменится, Славушка. Многое станет на свои места. Роду нужен будет глава, который не стыдится своих детей. И нужны будут люди, которые знают то, чего не знают другие. – Он помолчал. – Которые слышат то, чего не слышат другие.</p><p>Он положил мне руку на плечо. Тёплую. Горячую. Сквозь пальто и оба шарфа я почувствовал её тепло, и мой холод под его ладонью отступил, как отступает иней на стекле, когда на него дышат.</p><p>На мгновение мне стало тепло. Впервые за много дней.</p><p>И именно поэтому я понял, что сейчас услышу.</p><p>– Приходи со мной на Совет, – сказал дядя Всеволод. – И род будет твоим.</p><p>Я сказал, что подумаю.</p><p>Дядя кивнул, будто иного и не ждал. Убрал руку с моего плеча – и холод сразу вернулся, весь, разом, будто с меня сдёрнули одеяло. Дядя увидел, как я вздрогнул, и улыбнулся с сочувствием.</p><p>– Думай, – сказал он. – Только недолго, Славушка. До Михайлова дня мало времени. А Пётр, кстати, получит расчёт. Сегодня. Мстислав не любит, когда его возят по глухим проулкам. Я, конечно, пытаюсь его отговорить.</p><p>Он надел шапку и вышел из притвора. Свеча у иконы архангела горела ровно, не колеблясь.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBkAD/AwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+Z/Cnh/+2dNmvX1F7fy5CgjS38wkAA/3hz8wGKur4SnWCGSO9DyytnyRHtfyeQJAGI4BxuzgLu6nBqT4cNEtncYlinuYp1Mdi3mKSDhSRs5YkkcDOCgY8V099NqOqXU9rpctnBeQxBUeWZNiIZC24kDpxuIxywBwRxTc5RdgUItXOK1fw1JYeTLe3M9vFOGMUzW8YjfA5+bzcfT17Zql/ZGmDprsY/4DF/8AHapa1rWuajLPFq2p3V4WnMspllL7pQNm7PcgcewrMBp8zZMkkdAukad/0G4j9BGf/alA0fSyAf7dj5/2Yv8A47WEoHc4p+wjG7IUjPI6g9D+NXZvqTddja/sfS/+g7H/AN8xf/HaP7H0vaT/AG5H/wB8xf8Ax2qeg6WdZ1+y0lZ1ga6lEQkZSQpPcjrirN14eK2+kS2F39sfVpHihjMRRgwcIM5JGCSMVMnra5aV9hDpOnH/AJjKH6LH/wDHKYdK07/oMD/viP8A+OVNqvhs2lhf3drqEF6NOuVtrwIpXYzbgrKT95CUIzwc44wRTX0ADww2tC+U7FiZoDGQR5jyIOc4/wCWTH6EfhPN5j5WRf2Xp3/QXX/viP8A+OU4aVYDpq6HIzysY/8AalW7HwlNc2cV2t7EsL6bNfuxQ/J5ZlHl+7HymIx25PQ1R0HRbvWkvmtWjX7HbPcMHP8ArNoyUX/aIDED0U0KatuDg1bQfHpWnuMvrCA+m2M/+1BTTpen7sf2yD/wGP8A+OUzQ9Fn1ay1O4t2Yvp8CTmJYyzSBpFjwMdCN4P0Bq+/hOUeNG8M/bUMyqT5ojPJEJlxt657fWlzq9mw5WVTpOn9tZjP/AV/o9WvDGjWmo6/DaNfRPD5qIUDFXlB6hcZ6dz6CqOuaPNpFtpstwzCS9tzP5TRlWjAkZMHPUkqT9CKm1jSr7w9d2EwuQJJoEu4ZYSQYySQVz2ZWUqfcU1JPRMXK7kFzpVrDqFxBJqMQSMfKw5JycbSCRhgBzUiaVprKCNZU/8AAFH85BTPDmlHW9UNl9o8hvImmLFC+RHG0jDg9TtIHvirs/hi4j12400XUBjt7MX0s/IVITGsmSp5DYZRt67jj3ocknZsaTexAul6Zx/xOl/74j/+OVIdH0zaSNaTjjlYxz6f6ymz+H9s+kul/E9lqh/c3GwgqRJsYMvYg84yQRyDzVrV/CN3plrrVxPdQmLTLtLddoP+kF8kMn+zgA5PUMvHXEuaQnF9il/Zenf9BZfyj/8AjlKNNsTwdYX8BGf/AGrUSaPct4bfXVeM26XK27Jn5xuBKuR/dJVlz7YrT0Hwhc6ta6ZcxXBWO+luI2byWYQeUoYliPUMMfjT51a9xKOuxSXSdNOd2sqMHusfI9f9ZUn9i6Xj/kOR/lF/8dqDTNJjn0xtTvL0WdmLgWyuYy7M5G44UHoo5Jz3AAJNW7bwndN4i1TRLmcJcadE8rmGMy+aFI+4OCcghh7U+buPlfYiOjaaOmup+UX/AMdp66LpZ/5mBR9Vi/8Aj1QS+H5YvF7+HHvLYSJdeQ9wciNADy5yMhQMk9+KpanYz6Xql3p1yu2a2meGT/eViDj24pxkr2TFKL6o1/7D0oLn/hIo/wDvmH/49Tv+Ef0nt4liP/AYf/j1YBRtjOFJUYy3pngc+9RZzVa9yLrsdAdD0oMR/wAJDGceiw//AB6rul+DDqcE11Z3d3JZxOUNx9lQIWABIBMuDgEZOcDuRXJVv+EtX8SW2q2NlouuS6dK8jRxOZikaeZgPu6jacDOQRx0pO/cpWZqp4EYwo51T94rgXFvFbtJLCrECPKqTl2yDtyBg9eDWf478KjwxNaob77X5+/pD5e0ALjPzHswyOxGDznHqGi3d5pFzJZXVvBJqk6RzS2ySD5SA4DLjqSWYKF5AwODivOvidIJLqyJuY3lZHklhQH92WwQfm+7kYG04ICDIBPMqTbsXyIPh9JY2zNcahIY7X7XHG8gDfICj5YkZKggFScHAeql/wCK9Wj8R3mo6U9vpYmkiZYrVN0SiIbIwu4EkBe55JOTUeijd4W1Qf7Sn8Nr81jJtDJuAcDgqD19DV8qbZN2krBPqF5NeXF2DGJbl2eXbGoXJJPAxwOelStqN4q7vNBwAPuL/hV7wv4b1bxHqL2mh20dzMWwsbTxxs/GcAOwJP0zXWXvwb+IEOY7fQTcMcAqlxFkNjO373bNUoIhzZw51O8Viu9D/wBsl/wqxruvajr01s2ovG7W8CwoViVPlXpnAGTXTR/CD4kiFZf+EVu3DnAYTRYJzjAO719Kefg98RwxQeFbhX/utPCGJPTgvnmnZBdnHeH7+40rWbXUrZInltn8xFlPyE9s8gn86kbV7s2elwR7ITprvJbyoG35Zw2TyRwQMcfnT9e0LUdCvDYatAILlCQ0azxuVI7HYxwfrg1nE85pOCbuHO0aur69c38N1Etra2iXs63N2IFYedIuSDyTtGWY4GBk+wpb/X7i4s7yyW0tLa1ufKAihVgIhFu2hMsTgl2J3ZJJrLpCM1LpRY1VkbEfia+js7O2EFsYrSynsokIbBWbfvY/Ny3zkDsBjjimeHPEV/oRhbTxGjR3K3Dk5/fEAgI+CAycnj/aPPNZQCj724/Q4qSMWQ+/FP7YlH/xNJ0o2sV7STLFnqc1paanaw28CxajGsUn3vkVZFkG0545Udc8CrLeIbtvEr681vbG4dChTDbMGLy84znOD69apJ9g6GC7PpiZP/iKesmj/wAVtqH4XKD/ANkocEtRe0YSapJOulpPbW8i6dH5cakNiRfMaT5+eeWPTHHFS6vrt9qunwWl9slME0sscxJMi+ZtJTJJG0FQQMcEnnk1GsmjDpbaiP8At6T/AOIrf+Hl94fsvF1tNf27KgkU20lzKrRQOP4pBswwz06Ad89amyWpSk3oc9oGozaNqP22BEeTypI135wFkQoSMEHO1jg54NGlalc6bevdRFZWkieGVJQWWRHUqwbkE5B65BBwQQRVzVbjQJtauprOyvY7NmOxBcLndnkjKcKewIyPWoA+jAf8emofjcJ/8bp8qeouZxdh9zrN1NNpzeVCttppH2a2AOxRvLnJzk5JySTnoOABVjUPFGpX+mS6dcrbtDJHDGCEIZFiLbMHPJwxBLAkgKOwqiJNHBOLW/H/AG8p/wDG6Rn0tjn7Pe/9/wBf/iKORMOeRdh8R3kemT6YsUIsprRbZoPm2ja4k8wDPEm4Zz05xjBpdK8SXunJpiQQWrDTpJ5It6t85lADbsMMgADGMdO9ZjNZt0hn4/vSA/0ph8snIVxn1bP9Kapx6olTki3YatJa6fJpsttb3tlJMs/kT7sLIowCCpBGQcEZwRjPIBEo8Q339qajqNxHBdz6jFJFP5oIGHIJ2hSMYxgdgKzWHvTSKrkiHtGak+v3s+sXmqyrEbq5h8neoK+Uu0JlMHghV25OeCc5PNQ69qs+taib+5jjWdo0WRkz+8KqF3tknLEAEnucnvVDbmlHApqCTuJzZr6V4m1fS9IvtKs5Yhb3xUyhoVY/L0wSCR/nGDzVM6rfn/lup/7ZJ/hVFjXpGhfDfSNe8INfaJ460W78QrKudIuG+yExkHcRJKVDNnt0xnnOKGl1ErnBnUr1usq/9+0/wqXStWvdM1m21a2dDd2zboWeNWVWwcHaRjjORkHmuttfCem+GNN1O/8AGt9pjXX2SWHT9KtLyO4nknZcLI7REhEQnd8zZJAGMZNcHEqs2GbaPXFLlQ22dX4X8V3n/CZ2Oo63PbX0TN5ExvgdixNJvY/IpIwSWBAOPQjiovHs1nc6pFc2pf7O5kKyOhDSDefnIP8AePzfjXMyoOMNn5c9K3/GSsE0otx/oo/kKSikxptphoyH/hHtTzgAlRz3+RuaxJidsgBI4GcfWtjTEZfCuqbW3YlXuCPuPWKriQ8Z+7uKn19qL7oL3Rt+CQB410eNJGBN5H86nBHzDvXv37S0jRfD2SayjjsiusRKkkJRGKlJQThMYzgZ4GdvPSvnzwtIIPFOkzgFdl0jZ9wRXsHxyvpL7wJdGR0kl/tS3kZg2S+5ZyCQenX9atPQnzPF/wC2NYEbAavqBHYG5fj9a+qv2dXR/gxEbm5Y3U19c/PcfMGxEp4ZuhB2kYOeDXyRGd3bBHUV9O/AHWIrT4Z2g6NLemMKOAysyKe4z175H60m7INWfOF7A9xr11bxAtI1w6ooGS5LkAAdyeAPU4r0vXPAui/Dbw3Y6n4ztG1TWr3Pk6WszRRRkDnzGU7mIJAO0gZBUZwTUHwGsrK5+Os13qO0waZLcXaq3QurkLx7E7vwq/8AtXakb7x3YW6yM0VrYKFGOAWYng557c0DSOV8O634M1fVY9P8SeELKytLp1iW7024miltiTgMAzOrAdwyk1L8XPhtqXgG8inLSXuj3blbW7KYIYDPlyAEgNjkHJVl5HcLwm0E5R+V5zjoa+uNbuLXxd+zolvqUqySf2MZFHUrNAu6J88lTlNvUZDNnrSk7MFqeHpceC9F+F2g6zL4cs9U8SXzTwYuHk8mOON8CVowwV2JbaO3y8g1ofCDU9D8X+KF8MeJ/DHh0W91G7x3VvY+RJAyjPWMglT09uD7V534a0y78Q6lb6QNQigVUmeOS6ciKIKrOckA4BI9Opr2H4H6Dp/hj7d4ot7q38T6zEhhtrPTJ0/cgkEsWkZG3NjaNoIwW5JIAPMZ558YPB0XgfxvPo9tdG5tJI1uLd2+/sb+FuByMEZwMjBwM10vhv4Z2en+AW+IPjsXcOlNtazsITsluVbhSzEHaG5wAMkfNlRjPOare6h4z+NNu2v2MtrJe6jFbTWcgKtEgYKY8EZGBkdO9e3ftkarM3g3RtNRkjge/dmjRQoUKg2gY7c8Y7cVLkNKx4Wvirwu94qT/DvRzpxbBjhurlZgnqJDKefcgj2roviV8KU0nwpaeOPCdxNqHhu7jWV/M2ma23HA3bcbl3fKTgFTgHIIY+XbK+pv2d7+01L4GXui6svnW7Ty23lSEYZJFwQvUEgAkdDn6UNWBM80/Zh0vRfEnjxvD+vaBpepWZsp7jfPExkVlAxgqwyMnGD6+uKs/HCfw74I+JtzoOneBfDU+nwpFLsljmDMGUEjd5gI5zyKh/ZNlTT/AIvzmY4MOn3KZ/4EoNZv7UU7aj8a9Rkt0kk82OFIkVSWc7cAADnJPb39ajm1sO3U6D4k/CnSJvhla/EXwStzFZm2W5u7KQllRCQrFGJJyrdQSQRyCMEVufsq+G/C/jOy1WPxH4W0W9azaGOOQwusjBsg52uB0GScZ471qfEvUB4C+Alp4Ue5CahcWEdi0B67yoM5X2ByM9CSce1L9iy9+wWfiWYOwYTQ4AUtnhu1PmBo8O+IM1u3i3UrW102w0+3tbqWGOGziKDaGIHUkk8dSa93+APhfwr4s+Gl9rOteE/Ds91ZXEsauYZELKke4FtsgHXuBzz6V5t4l+FHj/VfEOq6tb6PHJb3F1JKjtewodrMSPlLhhwehGRXuPwW8Pan4H+Ft9pGv2iQX8/2q42CUOFRogqnchI5w3Gc9+BzTTJaPmjQNRgvPHVk0uh6M0F5cxW/2WS3Ig2M4HABBBwfvZzXrv7THh3w54L0PTE0PwroNlJqEsqvMIZDIir2Xc5A6nnGeBjFeHeFznxhpPLD/T4funn746V9GftU2kOtweHIJNX03SwHlZJL4ugI+UcBVY8Y7jgVpzLqJRPmHowPWvpz4NeEfCviP4QTeJtV8I+HLi9iF0FIgkQny1yu4LIB1HPA4I+teIeKvh/r/h/TU1WT7JqGlsFP26wnE0IBOBk8MuTwCQATxnNe/fAHVY7H9n+S2Cu8rR6hISQcKMMPptyozjnJHqAW5JIFFniHwim0/XPirpmnar4d0S5sdTuljlt2tiERMHmPDAg9+Sckc11v7UukaD4V1zS9C0Pw3o2nx3Fl50ssMT+aW3lcDc5wMKOnXJrjPgIyD4yeGSxwv2s5zyPuNXaftg3S3fjzRAFZZI9LVDHu3EHzGwPr2rNu5XKcv8BdC/t/xulpPo+najp8aebeG9UlI1+6oBDDDM7KAM8n6V1H7SVhoPhSbStG0Pwzo1lJc2xnuLmKBxJnftCrudgoGDyOTTPCEsfhTxh4Q8BoFF2uow6h4gYd7jaTHb8doV6jpvZ/QVL+2FKs/jjSAo+5p+P/ACI3/wCv8a0TIaPFZDliccnJNbfi4k/2Zk9LRf5CsStfxd003/r1X+QpvoOOzF0FifC2psxG3zFz6f6t6xbb94h4xg4rY0NRH4T1gDnLL/6A9ZmmWk87RQW8LTSzPtjRAWZyewA6ms1rLUuVuXQu+E4ReeKNKtCpLtdKm0DNeo/FpH/4Qq6SNZRGl9Z5bYQNxjmyM9+mTg96Z8OPCtnYKPEWqyw6JqGmytuV7wETkoNuEOSp5yxzgDPGcCuj8TaZpGr+FbzQbjxXpFnB5Fndx3JlJTfGjhlIYKcOJPlPQnGeCDWtjI+f8IYGY7gpGMgZ5r3r4KtL/wAItpUIjLBbuJ4vmIBLXKg+3QA5OM4PNeFTkQ3L2yoklujlVAbKlgMBgVOD9ckV7l8JrjTrLwhoz3jhZFvbZ8RglwftJA68YwDwASTjJHFS1cadjz34faj/AGT8W7iWWMMsl1PFtP8AES5rb+PNjcvrml3bglHSaFTjA+R8gDt92Relc18QPDl9oniD7SZ1+0X15PNDHGMvGPMyu4+pyDwDj1zkD0+819tf8CXej+O9PudIv4rpoZdSt4typLGi7SycDBUqGCtztQgZFLku02Pm0seKXcJjhAJBZuAPevefGusP4Z+EjWC+XCGtls4l3fvC5GHJB6cA4xnr7151oVj4O8KarDrOqeI49fmtnSa0sbO0kAZ+GR5WkAAA4baM7iMEgZzS8TeM4/FXiVb3VbJG0uwgc2OmtKVV244d1wSzElmwQTjAIyKJpOQo6HOf2JqkWiQ6tLp95HYyttjuXt2WKQ+isRhvwrU+E91qFh8S9Im05iHa4COueHQg7g3bbjOc1v6v4p8OeN9DsrXW7mXw9q2mp5dpMIpJ7SWEhQI2UEum3au0gMMZBHQ1peBb74deBHuNdvPEEniLXPJMVpDp9k6wQBuGbfKFy5UlQQMAMT1xge1hre5f/aA1S0s/F/hvXbS22XcchLyKoy8SspQE4HIy4Bx028nAqf41oNe8Hadq9tvkhtwszyBcgByV69CR8gODjnoK8q8feKL3xj4jm1e7jWBD8sNurFlhQdFBPX3Pc113wh8fahY248HXqRXOhzlpZEcqrIiqXfDEHAO3IGOCAe1ZxWpbehxCWU9zaSXUNtLLFEf3rKpwvDEk+2FJJ7cZ6ivc/AJh8LfBR9cnJSFYXleOVAN0sjOYtoIwcgofwrM0C58GahZXCabqGqpp97eySGwS3SGW5lVUYp5hYoqBScAKSQeMkVwnxO8f6l4xkitFs4dJ0q2IEdhAfl3qAoLc84AAAwABwK0aM1oaP7Ob7vHl7KX8v/QGLnBzgzRDt05PU8c1Z+JfjTxF4d+JOo3Gkta2Vy+0iU2kUssRHy/JIyll4A6H1Peo/gJqXhvwvrkviHxJrkEFuYhD9jSFpZpB5iOSQBtUYTjkkk9AOazPjGPD+pa4+u+H/ElrqEMwCvasjxzRHJIwGG1hjGSDnOeMYrJws7mnMchrWr6trd4b3WNRub+5brJO5Y/h6V7V+ypcfZLDxDISvDK6qzkZYDI46E814QDXtHwX1vwT4T0O5PiTxLbm4u98iW1tA8ghbywqFiAATnOQMgDHOeg0B5b4vuLhvF+st58q/wCmy8BsD71e1fAu7ki+Feoh5G864lnwzHczYVR1Psa8g+IVlbQeJbq6tNatdViu5nl8yEFWUluVdTjByexII716p8Nda8CaD4FbRdX8Wwi9kWRw1rBJIIGfHGcDJwADjjJIGetVyBc8h8HKH8baMCu4HUbfI9vMWvXP2orya6sNBkfaY1eUxso+RgQM/N3PHb2rzjw9Y6Np3xAtp7rxNp50uxuY7n7ZGjt5yKwYKse0HecAFTgDPLY6+hfE7WPht4xsdHtLXxjd6d/Z42OZNMkmDA+mGB4x36+1K2o1sdJ+znctdfCy603UoFuLD7XOPn6eVsXzEIPUMpPA6YzjvR8Kpki+CUltDGSWivRFIMFtvmOBuOM45Hbt+XJal450S08M2/gf4aWt9dvJC9o97dosRlDsWkYLk/MWJ5JG0BQM4ye58GWWleGvBf8Awjc3iiwF09qUuMsU8o+a0syZGd4VCAx9+OMmmqbYNnhHwhJHxF0kbWZi8m0KBuJ8p8YzXsXxZEVh4gg8e6nEJW0KzjtbaGQY8/UCd0QK8/LGD5hHIyFX+I1yvhDwFa+HvGlzq+r+KNDttCsvM8i9jvFf7SHDpHsCEsvOCcjjB6nitL49XNn408vUdN160nuIJGUaZblnlkeQKUfkKDlFHTnrVcguY83+GFxJc/E3TLy7aa5mkuZJZmLEtISjlsn1POa6z9pi4e78ZWkpPyi2KgbCu3DH5ce2e3Fc38IrPTk8WR3us6taaZFao+wXLsrtMyMEAUAnGTknGB+ldl+0Xf8AhrxZqEOv+G/EunXiW8XlSWxzHK2MZdFIGQTnjr7Y6HKS3c8ePAzWx4t6aaPW1B/lWRWv4swBpoAxi2H8hVvdCWzF0fePCGrb+fnGP++HrLtL2ey055YbuWGZgYwqnBKnrz1A6/WtfRg3/CJ6qwHCuCf++GrnrFYpJka4DMhzuC8HPY/yqPtMtrQ6a61pZLPStOid4bWFYmu5HDHzHyWkLKT8wwwGO4UVvfFW8WSexsraRluGsVjlhmUEvG6RyK24cA7udvY9ODgcM+1tyK2cd6v63Jc6xq0Mqxys6WsSFTyfkjVCfxI+vNaLYz2K2l/Ymu4o7+SaK0H+tMKKX4B4XOBknA545r3PwzrHhoQWmnQaVfwxXdqk9jE0sR8sQ7282Q9CXOcnAxuHpXhtzBsRC6FNzY2Y+dvp/jXQeApkj8V2jX1wrZt3iy7AiNdpKhQeD+ORhie1OJKdz0TVpvCHiiTU7+DSZ4vEj6ipe11K6KxBizPtUj5l3MWGB3AGeSDxeveLYrzUp7bX9BMhjkkjlXzSjRMQAWUYKh87udg6g4B5rkNTuDdXc92ESHzG3eXGMKCTnA9Pb0okee5czXEhZyB8zcscdCT3p3E2F0LYXT/ZjJ5IbMbOMPj0IBP6emeKidQGIRty+uMU/wAsE80FFVTuJDdht4I+tICBo896Y0ajtVhj7VDK64pPQa3PTfgv4f8AC3iea/g1vQ5vJsLYSTXceotH82CeV2nsrtgdMV0PwL8J/Dv4j65qFh/wj2p6dFa2YmMw1liWLMFCn930IJ/w61zXhuV/DfwV1rVpXaG41pzDbKvGQd0Q/Dabn9K6j9i++ay1zxG427WtoA24cAb2OT37dq55ye6N4o87+LNjouh+ONR8PaLpk9lb6bdPEWlvGlaYjADHIG3OB0H4muWuZnlkaaZy7McszHk+5NdJ8bJ2uPiz4jmZWVnvCxB65Kg0/wCEOl2174im13WE36L4fgOo3oPSTaQIofffIUXHpuParjNcupDg29DX+Jnwy1DwZ4X8N6vdq7f2tb7rhGHNvMfmEZ44+Qj8Q1ecvGqYwetfXLatc/Fz9n17bVh5msSMSJHiw32lWJiOeMAhsE+mfw+SbkNHK8MisskbFHU8FWBwRUqV0Pksz3r4HfCrwZ498E3muXthq9rNayvFti1NdkpVNxOGhJUevJ7VwPhax+G3iPxDHoU+na9pMt5IIILltRilRXJx8wMIOCe4Ir3H9knU7fTvg7qbSyrHvvbh1DckkRqOPfn9a8C+Eehz658SrORIZHsLC4+1X8yqSI4lbOCfVuFA6liAKhNs0aJfi/8ADLWfhzrUVvfzLd2V5uNveqMByuNyMMna4yMjJBBBBPOOICc84r3X9qLxZHe2emeFTcJcXNpObmVlk3CLK7dpPJDHkkZI6e9eGD6VtC7RjPQNgI5FIEznnGKkBz2pduO4P0rTlI5hbK8u9PkaWznaCVlK+YnDAHqAeoz3x24rp/GerpG1lpNoG3aeoUzByTvZMSgnAJyev0NcqVzT3V3bcWZmPLMxySaaVgcrG1/wkVynhvT9LtRGj28khRwuGXcQRk9wcuCp49q9EkkRI4LVLqfRNYubQyNJaQxuXRMiSNm2hlICcqCR8xAGOD5FHuhcOrFXUhlZTgqQcgitzXtWZ7fRTZytG8NgyOwbJ3szhiT6sME98N+NMXNc17jwrp9jor6lqn9q6rcStsX7OpMckgznEpHIwV6KTkHpzjh5I9rn92Y8nOw5yPz5r1fwhryJ4eg0S2aT91p8l6w3MrSSIx2glNpA2qV4boyjk1x/iOXQtVjfU9Kaa0ud26e1uZWkLZJOUdvvAcZU846Z5puKQcxy0gxitbxR93TQeT9mHP5VmSjpWt4xUhdNyP8Al1X+lZvdFrZjdI/5FfV1/wBof+gPVLRLCW4tXaOMyyBtpxjjPTn8OvatDSo2j8N6uZEJXchZe+Nj1kXUsEixQ6bHLHGvzyZJJLf/AFqzVoybZbvyl6eR9I3qs4N2y8hFDKvORyc8j8veqMS27kyS3F47lgRsXGWY9M5q5Z2KmISTHezc5NFuwD+SyqVj5LkZ+gHvj1rZpt3M+awttJc2skt0sUUiHG6OXDluODmrF5BJHEl81nbvb3CAwvGGQZxyOCeRyCpqKTCEYHWp9OurmzZLVLxrayubhTKoUHbyPmwcj6g9sjvVJXJKC4iO6MCMsSSuOV9Pm7ippNiEAZkIGWAGAp9Ks33nJcSgXMEreYcSQxrt4PUEDoe/TNMiliju5JbmwS5kclnCuyr8wz6nPBzgYIIp2ER7lijZnjM25SFQPtwwxhj3xz+PT1qNmVmLNvYn7xZsn36D6VLE0RYzNLcCQdlVfLP+z6gfhUMykYZfmU9D6/hUjIWI9Ks+GtDu/EniGy0TT1H2i6k2hm+7Gg5Z2PZVXLE+gNVmGWAyBn1r117/AMIfDnQo9Nsrf+0ta1CzW4u7lmwMHay2/U/I3BI4DDbknoIZUTkvjNrFlLqFp4a0gj+zdIiWJCOjMFCgkeoUAn/aZ66D9mhhDd61MeF/0dHO/aAp8w8+v3RxkdPqKwV+I6KG3eAPBTb8ctpu48dyd2TnvVq2+LN5axSQ2XhLw9p8cpDSCygaAsQCBkqwJAycA5xk1jY1ucv8Tn8zx9qzgfK0q7SOhGxRXaXd8vw78Aaboc+jadf6hrTLquo29/EXRY8D7OmAw5AYsQ2OZOnFXPFHi7wjf6Boerx+GrM4u2XUNM3FTNJHEoR3dQGkjGeATkkkE1x/xH8aJ43v21S60OGz1R2HmXUUzESLk8GM5UYzgYxgDGCMVSgK56z8PfirDrPiqPRrmKxsLe7slQvbRlDJKq8RnnGACwH4elecfHjQv7M8YtqcMCx2uqAzfK+4CUHDj2zw2P8AarmPCGrW2g6qupTaVDqU0PMEc0rrGrc/MwTBbGeBkDI5z0rrvFnxTHinTrq11rwnpUrzhNlyssomiKrgMpLHLYODkHPQ9M0+QFI7H4GzxwfD/lmLyTTqAD1BIDYPUDHU/T3ryaXxv4x+xyaaPEepx2ZOPIS4KoQOBkLjJ9zzXS+HfiidB0OPRrHwrpv2ZIihMs0peRi2WdiCAWJAHAGBwO+eH1q6sr/UpLqw00abHISTbrM0iKSSTtLcgc8Ak0lAHMq4LkszEsTkk96kUe1NTipQuatWRlKTYJzUmxREzMT17U62j3P81W7qKLdsjOR1J960S0uQ2ZzCpIVZvlxzUxhB3MT+Faeii3Q4miLkjCkNj5u3UVSjcTehRFq/l72Xr+tVyqMCNpH1q3fM7AvGrFD0zUCRuw/wpNWYkP0i9fTLtrhCfmikiIH+2hX/ANmzVJYienarX2X2qRtoQ9j3FNobZRdPWtbxOhk/s7POLUD9BWZL1IrX8VSqF09cdLZeg9hWct0Wm7OxV0eRp/C+ts/LvIvT/ces3SLUxXsoLlWRBkD371paGhTwzrGeMOnPtsfmiKFbGETTAmSYfLnkk9MZ6elZQi+Z3N5bWGPLJDM8W6V5VOQAgKqp7n60MqW0iiWJkjKFSQcjjJBx6nmpl82IG2z5k0rBp3HO7GDwemMYHFSars8uJnBIaT7oHJODj9cc1utrmNioF827DjIULkAAEc8fy/nQ+351c7gF2YPPtmrdiTEGjjzju2eA/wDexjkgBh+NV9RMln9maJFbexCFhkHHU+/OKq1lcXWw7S7+GK3GnzQwJtl8s3kqMTbxnk8KeTknGQcVI+nLFEUtrq1nj6q8cynI9Tkgj8QKl/si6s43jmhlEjfNISvDn2PQjHpVawjbzBd2+N8RO04+Ug84PsR2+tFpWuxNp6DFkjUBJQCmMuCPwzxyD/k9KjuS6qAkYGeueavyTaZe3kbrHNp6zH58nzY09MYwRz14980mp6aIHJjmgMQUAEzDcxxnO3rg9sA/U0mrgnY6m+0nwre6ZpMJudOs53W23OksatKzWjNIudxC5mVVLOBtZxjIDCsjV7PS5vDb31xezHUICbaK1+0QyGBEMexXbILgqXIZQQNoHrWE0aBQMLx33Cmm3x94VHIy+axtaLoWi3K6GLy92pfTbbuZbuNBbYaQFCjAkHARg5+U7sVdHhrwsRfO2tnELMIEW5izIfsZlC9McS4Rm6HoBk5HMeSP4hTjAvHHWjkDnOlg8I6O1jpiXt5JZ3ZaVL0G6iKo/wBnEsSDpsLtlMscAqw61Vt9I8Kzx7Ptt5bK2rR2Xny3EJEcJYkzGNRyAowSpxu5zjisWK1bnarFz2UZJqLZbRuVeVE2/e3HGDS5QTudBBoHh5dTv4pryeGCG3b7Oz3cO5p1heQrkZDIWVQCNuSwHWq3iXQtGstBt7zT9TNzfTGAywiZCsSvbq7jAxkh8j0UYByc4xEvbIylHQSR9yq8j6e9WDPYB0hiJKk4Mh4I+oo0exR0MPhzws2iW10+utBNJHaedCZUJgdpFEzFQMsqoykAfMCHz93mW38LeGri8v8Azb29SytZ7aF5/tcGyISLNufK7hIBsVgAQTkjHeq994alt9Jjv1VWQuFIT7oyMjn1I5/Ksp4pbaKazLyIkjKZI9x2sRnBI7kZOPqar2bW5DlY1NL0bwreyaZHNc3MH2nT57m5druL93InmBY8FRgsUQgHnD496uQeF/DXkTTp4ghIgkvk2m7i3TCIN5DJx/EQMgj5geCDgVyxhQdBTRGAe9JwFzEQDYDdKczuv8Wanjj3HAzVnyBEu5h1OCauKJbIoFP2cztGWXdjjtWjaacbmGRg4hCqCS/fPpUSyt5IZQRGpzkc1YhN1cl3RQfl3Yz2HpWqVtTNspugW7+zoCIVGRkfMcVs6dY2pkDTxPEvUK5GX9gOtWvDuhB7iO71UTG3idZJvKCl/LHZQfXGMngZ71L4tl0/UNRe80tmjtukavjzEHYccVpyaXFcxdVsxDchU2xIfvLkHrWXLBhQWIPGRipAsxlwXz70kylXOTkms2UUZ4l3cVoeJ4yF0/JLf6MvWq0i8VoeJuBY/wDXuB+grGS1RpB6MreFb/7J4a1Mm3jmjV1DI/JbKP8A4CporP7ctrd2xE1iiljHJkqkxABUDg9AOfaqWjxtH4W1WQqSgkQ5H+5JWxoOqWkvhuPR5bv7PNPOChSIFkU8MxPfj6HvUUXdtM3qabCaHBLcSRXDFt0kjxqp6egJ9Oaa9jJfSzQQSw3b20ixsqOoUFs5OTjOMHpnlqp+ItTl0/U7rTIJVe3VNp8vAG/sMnsO+O+awdHivJZfLs3kRj950JB9ue3erlJJ2JSOouNTtvDc/wBmH2e+uwSJPk3rECMMADwT1Hov16ZN8974gvp7w/LHAAkajAEY5wMDgD8KZZ2qTJdy3sMrzxMuSy4TBJA57c/hW6qeXYlMlQwx8pwRxjr1x7U03LR7EO0XpuU4bzWUsRbjVb0hZNxj84gHoSpIqV71LqeO3fTRA8riN7nzWZMkgB9o7+uMAelN8tI90rHcWxg4xTXRk3Rt0Iwc9fxq7NEXRZvdEvbS8lsonW/EM3lGS3dXTJ7qOw+oHNVDsgb7DeW8p2NuRg4AQHJI5z8pOCPQ59aqrp0AdgIDvLcOH7HPTHPqPyrRtAWS5t3htTNFEskbGEhmVWwQSpGTjHUcgH0oDcpyMGO1VKKCSM4PX/I9qeib8hxgA446GpYpHMJjCICrZG5AwPOeCeR9OnWrDbTmXAy5OBuBx+GBx6U0iWysY8DCLTGTYpdhnHQdqubfkL5XHPC+1ZOoaoEWS3MRRWTGXOOfbFTJqK1KgnJlO51qeC4P2ZxEAeGUfNn1B7VHZRRXCiS5nEcR+9Iykk/Xuaq2ywfIwiecjqF4GfrWruuJ2jN3bw28KnChvlAB+nNcUptnWooz4Vs5ZpIoyc4/dyeWRk+mPemTWNykpL28qyf7Qq9JahSDZFw27buPf6e1XtOg1O9uxYyuX+T7gHQHp7nkjio5kWqbexnJrusopthqc5Vto8vflfl6DHQ4zwK7Pw/dzeKbTE9vFcXkRDecpELLEqnchHRmHB3YJPSuS1Tw5dWCmVxlQcE7elXvBuo6Xomt2M2oW7XVqcCdB/EGPzCt6VX3tzOpSYtzC0UxVlKjsCOahCiuv8fQWM149xpMRj00yMLbLs23kHHqOGBOelcmyFTjrXVJHK9BoIQgrwatRpJcEx54PXIqARE/eFXIX8mLCqKSRLLGniFEeB13hxjIBGD606BbiF/KiXLuNoPaqDOckwgqT15ra8PsUuEkEbNsbP3f8+laxJZrzWuoaPp8F/PMhmlQrsBHA6HPOef8a5m9l85cRQ+VnrW7dX97f3MlvLBE8Y+VPOwAOeue3WpTCsoWwt1Uy9GnAGzp05GeATzxWltCDj1EquSSaNhJyTXRapoUVlO2+6WRV+8Yzkn+nWmQaTbSCNhNv3kYUnk+xqPZsbdjnpYztyOcVe8Qxb0seM4gFbl/ZJa27RoqqQBjH05NZ/iBDm13MWPkjk/QVlKNpI0i/dZSsY428KatNbv+6Vlbax5OEYf1rl9KudMgu1ubpJ2aMEgKRgnt71ueEJkg0HVLifLQxSBWQD7wMb5/Ouf1L7HMftFuAiyHcsajJUDg5yfyrmWr5jq6WEWGS/1A/vFWNSN0meFBxzmuws7NbKO602GEmRX2mWLBLD0yecf41heHtLn1GxkRG8i2hXzbgL1IBAGR35I7dq6q9g/s/RlupFaKVvuOQcs3Ze3bGacVzPmFJ2MO/X7RdFomeM2wUF1fDKcEnOOw6fia04YbzUtPkcD7RKknl7YofmZCF2MVHXnIyBxx6iltJI2tEnhsZ5JFwZt7hFl/vHGMkZ96b9vik1YXNsj2RRmijihHlyR4ViCSSSen5dK3WhlLUUQCO5a1uXSG4wAqS5+8exIBAPscU+Wzks1ZpmQtuKFhIpBZeoGCfUU68lecIJBH5s0hMsmwAD0OFX8zUVo6287RMA8DHdJGc7WPI3HBByPUEH3q0ZlJo2lZFfG8yZQg9Mg8+1SiS4aZZxPiVJB8w6t259cgkY7g1Y1CKMSeXHF5ZAIOXJXPBzk/5x371Feq72hi2o29fvqclj0xn2xjjpQ+weY5IIbvU44YQ0MjR7SoUFS4HRQcEEnIAOeeh5xUUcUhBwrBVOGYjGPb2p3kboVMg4dQcf8A1/8AHmrkJl2He0hgcZIfJP1yewI//VTiBVdxbwNcOgYL0B61x17KtxI/noRgnADd8+pr0COBHgkBBJP3QwHbpXn93bSJqDQEFX5Iyc4H+NYYlW9DbD7lxLW7jtkvEHlw5x+7XkEdvQ461LbJPqV2sb/6SznCnbhq9b8N6JY+ItHstQV8WO1UMEZVSpOfMYnGcg1oeB/BsWieIbue5i821V8WsrjOD3P1rynVs7M9X6vf4djjNN8FppzwXGowzs8XK2ySIm9j90MWPTg9Aa0tEGiWmpC21otYard3PmLI5BhVB0CuPy7V6x4t8MWGpWC3UhDuVCrtyGjI6HivPrTwHJdajHFOs4tVB8yQs0nmse+G6HHHFTzpmns+XZGlrdlaCyltLeJZ41Xd5n978RXhOuxFdfu4kQiPzQSM9OATXqvjO8l8MaougaQPLiEYYSSjK7T1BPbmuFsrSfV/F8ok2qZJWEmzOC20/KPrtIFbUVdnPX2Og1Rnt9IhtI5Wn06ZFljZuSJAuDj3HQ/Sud8oueK07m4P2aK0A/cQ/cUeuOT+OM1JZGIALMoKnqe4r2Ero8mb1MwWUoQsqsCPQUgXNb0p06G38uHc24/fV8Ffwqewt7adPKiDTSsMhCMHj/aqlAhyOeEWz5hh19qv/aLs2pV4dsZ+7zjNdJcaFDa6X9ojZo5QQJVb5segyKz002/nCmQSJGTgMwOKrlFe5l28Ej23nF49hbGGbnpnP0qy00hTyoW+UDk+taMFizXaaQoUOFNwrHgEdPT2/wDrVbu9PugwaAIiJ3XavPvnrTimJmdp1mbiTyZpwGBBkR+wqSWOOxZkgO7fkjPb6GucfUZ4NXuy0u2V1O/jqQcD+VaV+Uinsljn3+c24fT/ACafMhOJn3d1K986sSRt2nJzzU/iGcJ/Z6vzmIgH8qzL2UJrTRnj58EfiateLWe2trGZRhghC+2cZrnqS1RtFaMzdOuGn8J6nnG3dGDgAY+ST+lc1ptsZLkwKQd5CnHp1P8AKt/SAR4W1hCP4lOfoj1l2kKw2iTuWWVn+TaeoxzkfyNcD1Z2JI33hvLbTomht5EhmuGEUiM6tIMLnDdxzjj0NathqFrf3Mn/AAkN3eBw2ITy6I2MY5NN+G+uaqXh0ya4RdMCupikQFWG05Yd93TBBHPHTGJprUvfcZJP7zPoefm/Summk1dMwqPWw0lJ3e0sZmLSBmHmxlCo2+/B9hzVa7i8q5tJ1kAmjUQ7WOQ5KMBx3/H1pZBK1tKJmBkMuxZMcqfWpZ2u7nVIvMkWYyRkRTKuGc5GCPVvw7Z75rVGdxUUyhY22k7QWYdBSrDt/eBi23lSeuKeFjh0szb/ADHmJyGG1hzg4A4I69PToKmhUR6fG7Dk9PpWltCWUJ+UXcAp2jAHTb9OvHc96eJQUCFsopLKOe5/+uTUZmMkqyBFO1en1/8ArVbxbhVXywGC5YjjPPp2pJXYPQS3hikZ4ggV5G3KzPgYwMjnAznJ9+n1fGpVjE/CBvmHr2P8qSKIlmG/kAEEcH/PFWpZwts7zYZo1LEn7x+prRRS1JbFZzFau8AiLINw3DqK4DXZ5Lu+eaRFjIxjb39+aJdZ1G4mbddzx7s8I+0DPsBVm3MZfMkDTyABv3ibxn8MHt6Vw4mqpqyOuhTcZXZ618GvD91e+EpmtdSutPn3F2eEZDIeoIPBPuOR+Nev2FpFPpqsRjAxXi/gn4nHSLSa0utHha2cEl7MkEZ6koc5rrfCPj/T2uzD9pMlrL80TOu1lz2YevHUcV484ts9mm1y7npdtaxvbtntWPrE0ljAzQwNKg+95ZXKj1JYgAVf8+eSyJt3IRhkOnJx7V5b4y1HxAt4NItr6a885xF5dxAAGJ6DcoGe3tSiruxbdlcZ4u/sbWP7Q1I+axSx8lMjgSOyrg+uASR7jI6VwNrbQWsbSQOFlibCqOAMdD9feuo8ca2LyWPT7dEjjhRTNsIxLPtAZ+OoBBA+hPeuYjjkdwNvWvoKGGVOKueDiMS5TaRVmUyOHYjPsB/SnJE5GEG4+lbFvZSltrRg59cGpks4JTIrIyGNtpKdjwa6LHJuY8Ns8pVGgC4OS2atJBi5P2adY0Hucn8a2WsrZAT5hZsD5gc4/D/69RiGxiGWYuewK4phYXSIri3l2Szkh+SgkbaT24rV1HWYLCOW7udsMyoFAXkEtntyMcfoaq2sUbwgwHZk4wea5q9h1O41eeK9VJLRcknGMgE7ffr/ADpN2RSRQW61e51lLq01CW7kDiJbgZVVU44x2XnkdK7O48i4nuEhuVkEDlW8sjBIA+Yc9Ov5Vk2sdhHpawW21DMjmRd4JDNgKcdeMGl0DRY9Mv75oJmlKx7GLAbeazhKV7M1nFW0OHuZWOpXcrAZfOWI4HP9cVq3czfZNLfOCqlh+R/pisPUuNTkj6/MRjscbv8AGtK/uGktdP8ALXqzg89zUJk8pnanIW1OecDAI3dfp/jXQeNXR9LsXBTcVGT+A9a5i8LfaWDHnG0+2Mf4Vr+I5s2tojHJa3Vvx4/+vWLlaVjVQtFkWhyLF4X1eSaPz1BAK9OqPznqKzdRuCTYxxJLHHGoKHABKn5iCcDPPr6e1aelEf8ACK6kv3SzLuA6Y8uTH9afpOo6ZJbWenXdo7MkuftYfa8YY/NjPG0HoD74PNYRSd7mzZo6Y1teaEbl540nt5twjEYUPGzEjG3gnK85xgEVqrKJ2kd1EMQDIox8xC8fh3qiLWLQtNa0upLgtdQNx8oAkDY3jP15HtTpt7xDT9KeO9ZFAlmVcxqBgdTjcTg9K66KtE56j94yruRZZIYQc7iXkjPBGen9fwqSdLiKbMbFfs6lBscj06YIxjHUf40+8t5LaQxMiSSEcyHJw3+H04FJqIIure3iWOOT5VIAwO/fr19DTegkyxLd3h09rWaZJ2APzNgyMOSe2Tjk8dvzq9G9xJCiFyThcnO4ZJz35PA5rDvdy6k2yUKYwN79CD/StAyvFZlyxZy2QT6Yx/jTTuDSRUhYb9hUDGScfWr0Cs99tCgccAVWtgzvJO8gEcQCfPzjjIHv14rQsVMVzNL8m1R99jjFVHQh6liEBrhiwAVVKnArH8WXwh0oRxohknBA4xtUdf6D8af9s8nzo47e4uZWJYbFypHPfpj6Zrnr6O4uplkvZZVkORtUcJ6AY/zxSqVfdaRUKV3qZVojM25402exretYIY4POUFywBGflwB2wevbnHas+C8uLB8NDDLHgjLryM/QcfjmtJZbe6BKSEXGwDymXLY/2ckg+nAzyeK8ySO+BDJKI43YRhZQS5YAjbnGMnHB6nAxzxTvDtw7eIHMsbSxAyb1B7HIz+GaiuZZHhEZCsVPIAOenQ5GARmo9H1FdM1NrmRSVRysgHUKSQWHuKz5eZ2K5mnoeveD/FWu6LaELLHc2jO0USyviQsBnCjuAOT9R61Le+KLi8t7yWWAR3U6iOKTbzECfnKnsSOPX5ieMCvNfiJqdnP9hht1Md1DlmdTtVEcDHyjoxILZ/2h+D9C8XGMJa6tEbqIkDz0/wBavYZHR/0Pua6cPTpxl7xFerUknFM6JLNeo/lU1taLKpKkfKxU/WtAy20RODn5lHfv355rP0S8haKYziOGPzGJJPrgfzNesjzLGjbRCMYExIHbNU9BcPcXoK5LS7157GrUF1bNNJvHkx7F27uMHnP58VTsLh7Ry5RAzbVztwMZGSeKQ0i/Jdx+dPHLsSMFQoI55HPP61IVgaRkjEZKEFuM+4rnrkBruRlkE4zneo4YgdQDzita1aWa5ugWt4UaMuxYgKVVcAKx70MZedoooy7q+Au75Rk4rmzczS3hl8g/MNuMZTv15DH1xxUw1U239n2yjcskjRsc8MpGKsW5jurmeONNqwzmIue525yf5fhWNaooo1pwch1y8rxSL9isTEFOI1tyobgdef1rH1Se+TT3jBVI5ioxGMYwffJ7DvXsVh4Xtm8Fujuz3vnRylTn5U2dx07964PU9Gim0m4MEiebGsu+E8FUDJgkdslsCvOoZgq0mn0PQr4CVOKfc8kvW8y/LbSMnJz69/5VpRsstvZuIdpEp49eD+tV9UiT+0tkbElcLz35xx7VtpazppemlEKQm6Ys5BJyQw5+o6fSupSurnCos5m8U/aA5fcSSQc1p+JYX+y2JGDm3HQ/SodYtlXUFiQghXYYJAIGAc9e/wDjWzrVqJ1tIy5RltwrcZ5GOOPpWUpJSRrGDsUdPgaHwzfSR/vU3K25e3yPwaq6RbQf2QZEtzJfJL524v8ALtUjtj196veF0WbRb62KsxkkBAUZ+by2p9hq9tZXLacug212x2+ZNJJIHYjnA2kADtjHPc0lFJ3YXubuuaj4XutTs9Wumu7u4WNo7y1iiURvMAdzAk5CsxPGOoJ6GtfXbbRxBBf6PMwgvo0Y2hTy/IwANhxjdg55xg5I7V5/K0BvyRbyWlt5hLKjmQkMfvfN68cfrXptjq3gTxFNaWEeo6hpMkNsiRy3cI8rcACWLDnnsoHB7nrXTCSZjNanO6rBGlusiRrtQnK/XqRXNX3mS6hCW6tsCMe4JOP0FdRrNq0c0yr1jJ3bSMEA4yCOtc9HHbz61ayEMbcvt9c9c/qac3qQEEguNWkU/KjSDzFPsOtaUtu5ja6hBlhC7ACM/KeM/wBar6TYfbdfLgIVBOQo4+Vev44Ga3hdRRm7llYLBCMN7DGM/nVwWlwkcwJYbHS/tFy+XaTCJn72AM/Tjqa5a91W5v7koXKxE5VOoH1Hc/WofEN7JeX7yDgMx2L6DNNt4VhVBkNI4y+R09K5J1W3ZG0aaW4r3k0EuEmfeO4c4FTwXt0PnklLZ7HnNVo0DTc0t0pWbYw5zWXMzSxph/OwXGVxgr69apyL5ThlBeEkjB7Ef1pbBhJMVdynGQR7Ci7YpdorD92+M/XsfyxSauhply0ufLYy3cTXEJ+Qvv8A3ifX1H1596ouVMt1MQTAxLBe20sPyPOa0blre8hhjggNpPEmwhOjepPr9abZwKJhLcLutHYxzKOnOeceoIz9QKz2NNTO3yQ3gmlVXXy8sW6Mvrj1+6PqK1/BQhE51K5TKwkKgAydxGcj6DH4n2qPT7HzVvNJnjiNywLQSOwVUP19G49uAa1NFsZYvDciOdktvdGOaJ/lkRuOCp57Y+oreiuaRlUva5041bT45mYQTzqwO7cQOeRxyeOlYfiHUY0sVjjRwHdWbPtz/OkuJWS6to/L3cZYZ9qy9buWe6kTaQiSAqD9B/UA16E5JI5FubOuap5kVvF+72STIxIB6AfyrRk1pncNJKm0Y6IOwxXJaw+La2KEHI2n2wf/AK3WtyBbWGyhe4lyXwRgY5x+dJTbdgd0Nl1ZF1mCWIO8AUkqRggt/wDqq7OdS1WK4iSIxRO/ytIAvHpn6/zrP1G8itZLZrSBEywLMSTnHb9au3t1dQ6ZPdSz4AGQg6q3aqXqLUa0VjpgS/W7kvZo8KkaH5Q3161oWN9bxahLeQmCMSNvMbgyNuJ6/NwDg+lYtv5cttHNbJEpAziRz1z1qWLV/sUzrDZWvmAYZyuT1B6k+xqeSPYuMpI7qx+Ies28rpaTRbbhAs2+AOSF+XGD046AYrA17XLO6e5iFpbRXLKMvzjBzxjp0xwc8+/NcrpV4Y795Zl2rITn5uASwP8A6EBWlqCxiQ3E8qxu77W8vGfYn04rKNCi/ejEueJq/DJtmBew3Zw5RlHG1sAcbsjn/ParMhEEEVtcSyvIGBCq/CjvyKNYu/tlrFLJPIwLNhGI4weM4qK5MQt4r0Nhmcjap54qrK9kRdtXKVyEEzEvKSwwTjnp/wDWrS1WeSA2h4RmgHzEAjGAefek+02Zs3mkhG8H7pPPsfyqbxLNARZgyfuzFlQVDEjAwc81EoWknoVF3iyXwwknk3aqMEyqQ3cfI/8ASqWr2s639zqNrKqgYkVTgnBPQ/TitjR4BFpuppFMsoSdSkiMBvASQnGfxqtc3VpaxmG8tJZpLxyYtrhQIs9Rwfm+XvwM9KhQUou5fNYxtOM91BGrviWWbGQoyfmx/Wui8NaJqR1e3MtipRFLMxO0NgAFgSDyM5wRVHT2srLV4I4XkjsTdIu+5IBABzuJUdO9espo817a3N74ZurfW7OOELm0fc5OQrDbgMcHvjkc5oo0FN3b2FOo4qxj3uk+dJMsLFgxJQn0JzXPppL2l7FabGYqS24evYe1ddY3F7pqWsN/bTQmaEtGHXacA43YPOM5H4UWFk11dn51wWyDn5sV3Ommc6kzB0TSTNcTFQUVmLEetc18SDJp9ii5x9pc+Z6EDnp9SK9Q0WS1ur+a1iiIAB2H6d68x+NySnxHDp4UAJbK6ADruYgn9B+VRWio020ODbkkzz6yjAie5kGSOFFS2y7iXYc0SlQkdsmPlHzHHU9yTSxJ8hckge1eYdpYt0RpMPGducnPGfx7VBIPMlVuhz09anT57dvUnJNV3X8KTAWZAlwCO/B9qTUGfeiMOVf8afecQo49A3+NRXLr58XPXB/PFDA6XSrq0udFKTW6reBfLjlBwAwyMEdCSSO9S3c0ElgGjjKCX9z5YyfLZSCzDIz61haHdLb6nLDIpMbknA9fStycxJeNAuC23dGfUt1B6jdknkDtUMtMq290ltq1vcuOLmDZ5rMVEcgOCTg89P8Ax411ms39o3iLStcnigjh1GD7LfqGB3TR4BkIHKk/K2R07GuLvoVk0yaIqwmtpgzZGOHGDj8hU9w9xf8AhCFPOLLpsrFlyN4dwMMOMlMLjnoTgcEVVNuLuhSd1Y6TVreOfVy1pG6ohVQGfcU4B2kjGcZ64Ga5nWEeS/mLDCs+cehrs/Aso1Xw2wEMRlhK+ZMeHI52+2B/X60aloLRyhSnVufr3rtUXJXRyW5WcVEju0IcZCnH4YJP6iuo0W3aTTC427FyUZucfhUOq2ifaIxbKPLU4Yepxj6VM7XVrpRtx9zeM/TvVR913CXvLQx9XYiO0ld8jbuQYGMBie3vmn6tfQ3EUixwGJJEQkZLZbJ3H24Iqpexv5ERZuOVVc8qBk8jqOtVpvMG91PybRn27Uud9A5H1NzRVs5IFaZ0EcYKspfBz6/lgU3UIba3u90SM8RQ4JIznHX8CapaVcSWsGF2lC4Zs8cgggf59as3t+x1xJBEuBEFaNl43EjNXzRcbPcm0k7lOxNwdyB2Cg7uRkE1Z125ivtRQRw+UrYBwcg/pV7VJ4o7uCO1jRmjbLYQYIIxj9avSQW14HgSMREpnfsHH+zQop6XH7z9DkZrOQEIWBYdAOaZJbSoFDrg102I2mNkzSm3KBPNIwcjvnHTtTNUFikUxWdpHQY+9n+HIP0zxRyLuK9jlpOm2rviJWMdhtH/ACwq5YWkclhG6y7WbIPuRV/XNNQi1ZpfkEeN3HXArGVJuSZcZaMd4fJjsL0xpHMEuAfLZ8YASSq+tRWOoHzYTPGYxlOcooH8ODz096PD7RppGoT3Q/iDnnliI5CB0PfvU+naxo19p8ln9n/sy5uCVaRnaSJiRgAhj8uOuRTptaqXUtrsc/FLLPbRxsqspYjp6HoPrV+yuLqBhLpF/NbyL1MDsp+9u6dsECkSwNlOltHcRXeZAq3EJ3RsSf1612kugaW0/wBlkhWO4VAXlhcr94dPyrOFOXNaISkktSx4b+IGoGI+GNe+0apb3EkaF1kjV4yXB/djYcHLc84Psea3tWujosL2kYDzvuXzTwQoPBx2PrXNad4Nex1qK+tbyGeNHRylwCDgHpkfQc8V0vibyzLJPOMB32xj8f8A69dtL2n2zGfK7WIPCN8sOoYkVMyfIrY6GuG+OWLfxHbXZdVnltNpAOSoDNg/jk/rXV6bbumqoeuXyfzryn4haq+veM72dW3w+YYocHgonyr+eM/jU4iVqdhU171zFtkDNlzgHqauB1ZQSCAOgz0pZo1VFt1UllPOPU+tLI4t18qVQ8hGTjoB/n3rzkdW4b1J4HHpTJkyQUBAPr3NPSGSUiZldIe/y5x/Srl7FHDFHsXAA6Drjsfr60Xu7FdCpdbJbENgbl3Dp+NZud92nsV/ID/GtJsLHIjnIGCPxBrLsAhkeVuqj5frQxEksphvo5wOjZ/Wui2b40lLndOdpLNn5umf8+1c1KPMgkkxyOh/GtjSw91bxs0u3KbT8uQABgn8OKzexcSxG2WvowDiO2fg9G2EMee5+U1FocEt1frFBIFik+Zl3cOq4JUgdc9vcc4qSEk3awiLAZJc88EsmAR9ev41nGZrRomUcH5sjgrnrimm7XG0dD8MdQeDU5dN3ssUyMUUqDuO0kA56ggkEd816jpYgu9OYRh1EUjINxycHDAZPOOeM9sV4Zu/s/XIXjYh41Qt67gBnNe2eDTHcWk8qDbAzIyjqceWuPx4r0MJJy91nLWVncrXNrFFdGIxKZyC/TtmmnT4pjukyGAA4PFQ6rd+Z4uEisdoQEEjr2/qKl8Y6odOEVrYqIrpwJd5QMm3JHfvkenSt3FLcxvK+hzur6REqMI5BhmJy3U8CufeyyjYcN9O1eiQLb6zpi3EIYsGKSkrt5AGcDJ4rJuNGSEFdyorHIJqJU76oam1uctppVVaN1Qp5iszMOcA9OR3zUfiS5W41ye5WKOJHlJCouAo9BW5e2C5EflEdGDep9qz7ixM8zSBss3bFZcpftHblNNm0uzW2uHM32llQSIBtALNg/kB+tdLLHp8EUElvGUlkDR5lmzvc8qe3GPzxXC31hKgjXaR0BwM4xU99fXYFosjbvLcEHvgCm0nuNT5VZHoEunWtt4eup7nVNONxPGqtAFZiuDnhgCBz39K888Rww2cUkdtOJhIQSynn7x6Z5xW/NK8kYSCZUZh1ZtxrmNQg8x2BmErDqc1Kw/I209zSWI50lZGdZu4aJAflBYj2J4rpPHKlbazjjGdy5LZOGIA5rnmgZAMHJrW1YyTGwhMrALFuGTxnABz71MuZSWpMGrO5rw293eeEXnjtonRFMUssXZcNgkDHrjJ9K41bZ7O3eWaJ3iUjLoMgV12lv5Gg3ljG0cC3RXDyMQGXaxB46cj+fbmq8+mXFt4UvzNd258zyytusm5pST1UDI46dex9KlQXM7lt6Ix9Nu7/R7u1v7Btkjk7VdFIxkHowPUY7V6R4c8ZaV4i1sReJtLWw1CeYlbmwQ/vW6APGx27cEZKkH2rz5LVrmaFJWeN2ZYgMAEHGD7/pXQ+GtGu9H1y1vwyXogXc/8LDd93HBycEVVJyU9CJpNXZ0mk30txr88KgeU8nklewAzz+NZuu6nJPahZGjQRTkR7gDuG7jp2xkVHpFxLBNczOjttLO20EnJBB6c96r6nZLfafZX1pbzpE65KumAHDYYBsAEEjj8QenPZObtoYpFnVtdTSdMuLm1CvIxIOeOqYGM/UV5Pa7Le3e7mGZDkIp/nXReN7m4W6isCoxIBKSf0/rWJHHbrmS9bbbxkBB/E578VxVJ8z1NoxsrlW3juLjdIilUGWJP+etXbS2jMbb5OjYG6kutSiMRtbawbO7kMcYHbPf86qOmpyjep2KTwqEYFZe6i1c2Hn8mQSrcbnVdq4XODjGef88k0qMkqPBJGeMEk8EZ9+n9Kw5XvFciTL56lo+D+Iq5aagftMS/vI2IAwzcE9vSs7al9AvEaGyk3jmMlc+vof51kwErFjHLGuj1WLdpUnmNmVVO5fQhv/1fnXNocKKclYSJyMWT45Gc5q1pchbTHRFYtG5yQf4WGMfmKguuLMD1NT+HmxdeTnHmREj/AHl5H8qhrQqLszWsFY6lbREkbd4G7uCpzj6GsWF9tuwmPmx8Ff7y49P61s208i6pZsyAZc4I7jmsGR0nG1BsZQTjpkUJ6Fsn1uK2ivbWa1YkSwI75PIfGG79CQSPY16X8OdXuv8AhF7nYwIguIlfnkAk/wA/6V5ZqDO8FqTGwRU2oxHBx1x9DxXT/D3UUttSktJQfLvIfL47NnKn8GArfDzcJaGNSPNc6ObUUk8QCUoUVnzJk/dwwz9c/wCNGsXutS6T/pp3Qyzb4yyDIxngMO1Z+o7vP85hhmjZTjueK0tU8tdCtYDK3mxNuIAIHIPOTwcHNdTk5HMjrvDGuaNqMUenQ281rOFACkKyNhTnBXHp3H41XvzbyeJms3bESxqMf7ZOf5UzTbb7D5V79hSFRFEI5dmMgkhgCOCcHkHmsWS/g/4Sy4uHlYxq+QTyD1wB9elbxl7quS1qdTc6SjkOEww6cVm3umMinfGFbswrWa/ee31EWTkyxRHygAGLNtGODweccGud8E+JdQvryWy1nV7ZLeRjhJ4wDvOANp2nHTHGOlOXLdILNrQcumO/yghgxxkUl5ZWk2oHTArCZRw7nlmHUYrrrSGMXYB/hcj8q43xIHn1VpgrJNjeSoxg0nBLUSZTv9LntiAQ44z1qH7HpMKtPql39khZeFUbpX5xhVzyfckDg811NmtxdWdsjbpLnPl46lu4/SuH+IqtBJbxNPYzSspbEEyzFASRyVyB7DNZ1Goq5UVzOxralY+HJtCF9oWpTyyptD21xDiVc5BOR8pGe3Ws+5tGmWB3ZYjswPM4p3g7W1jeDSbfR7KaC6AEslzITJn1DDAU8nGPUcnnN/VbZAlsZI5IwYxtLLgHpWbSm00aJaMt+HpY5tMmtdSgUpuUQTHBxkMQBkEc8jp3NZHiaPyLecPJJbSh1SIlsx56sQR0BGeAM8ireilrnS5ZI13eVKNxbkElHA4+vPFVvGcyT6Pp1hbMZLrzniaFMlXdcKGAPc1EXpJmrVkZvhxlbW7G3V4fLDqxZlLFcj+XTn1rudRutL/tq8s5mWzlYRRiWONuCFGcj+6fUDrz0rl/B2nKNZuJb2GX7RaLujtyhJL4YBWUYOQSD1Heul8UaRP/AGmdSlt5BCREQFj4f5VOTzyDgGromc3oT3mk3ckbpaXrxnaJXkiyC68/KeRkZOapeHLW9k0AkXMrQXA+SEMeAhz8oz1yD2rU1eCTWNAt5LlHskQlomTkZUEEZx/u+4zzWXp+o6raeCr6+lWP7FZxlraTywGRtwGAwwcEseCTzW011Mk+h5t4mvbeTXLm8IfysCKEMfmbb1/XP51gzzsjCaU7pRwq9k/+vUX2ia4voypZmBwpJ6n/AOvViSKK41HYi7T1Y9ic5J9hXnyldnUlZWCBLy5HmSOUQ/hn/wCtWlB5UUJAVZZQAVQtgdaLqORbQLEqr5qht5xlVBOBjt2NVI9OGwOZncuMjywST9KhjuPup9QiTc1q0Sdf3fIGarOZL2AuGDNGpBBHb1+oq5HfQW4YCSfD/KQ54/EVZT7NcRCZI4vtKLlQh2+YO+CDyfYjmqjG4MoaXeyvY3VhnJeJmU55GBk/oP0rNGWYKByaml2rcTTIoUHKqB78H+tMt+ZVPpUyd2CJL9sBVU06KQ281rcAZ8twcVDfEPMMdlAqe7j22gOe4qWM3IR/xNLTyhiMSZjOexye9Y5kRY0IjKMDwwGMGtRJGlt7EoBkZYkAf3fb6E/jWRavcZ23KvJFjnb1pJFssX9zLPodtCyKywyOUcYBGSMg46888+v1qXwwDJqFoiPtdpkQfUsP6ZqrNby/2ObhJEeBZRGcHndjOcenb8K0/hlGk3irTYpGCqs4ck+wOP1xVU1dkTlozvptMESmSfD4DFQOpBNRasbMwqHi8tpjuyhDHAHqeR7V0nia2SwjMykmecYiBTK7hzzXDXk2pTRs7uflIXaq4G71r05q2xxp3N7w5qUFkTFcQ6hJp90B50LuNw2871ODz8vBx06++RqiQrrk32ZjJEwR0Zl2sVwCAw9R39al0O61WC7jW7mN3AiMWjn+cAcdN2cc4rSurSGV2lWIjuihj8gI4Az6VKvJWArXXiKbRtRaKTTobkSR75NzsrZ4xgg8Yx6GsXwlcaTDqM9xqfmodmYCse/a+4HkAj04PP0rr7bS7h45CLVrg7RhVTcOf/1VyWiaTBeTSrOziOOMtII+cc45pTU7ouL0Z6DdXlpG1nc2Op297bzykq8WcqcAFWUjhgT2yPequqKPtcspbAJGPwxWPa2a2drBaEho4ZDKGzyS2OD27VuRSaQ1q95rl+bO2CnZsTe7MBkhQSO3fPUjg1tzXWuhjYpvcI2mXcKb2YwsAFPXII/rXm2o6fd21qkk8WzzPurnkjPXHpXpV54x8N6QkK6Po63yOMvLdTbivdV2gBfQsSDxgd64nxL4gbXboN9mYvjagUkRBe+F7c55yOg4rnr8so3ubQUk9iBdXsdJtVm0jTpYr9lAa4lcOyEAcoB90E8+vvXQweN9a0h4FmAvo7qASGGVvlB455z+lcHGMeYLjqg49CvpmtnXEj26dJJhkFuANr4zwPXmuX2sr3TN1Ba3Ot8K2jyaTPLaGOUO+ZowQXjAVgD16/8A16xdY1LSZgYdt2skE2YX8wZLt1PtgD36jrT/AAzdNbW9xPDtG+VFuFIySNrHA788euKxb9bKfUQskc9tEHZXQNv2n+9z16+natouyehMtbHewa74eeH7fqQ1CNh8hltCoe7bgHcWXkdCc8Z6Yya6K91XRrnRjrXh3Wr66i02IWstnPb4bhSAyc4ZScZHUZHWuC1fUbE6RJo10qg24Ux3X2ZZHccZCkkc4C8jH3cZNb/gRPC99Yy6PceIpbV7m58+3gksTtOOAjsCcZ7lQQM5PStITk+xnJFv4fpK3hrUbaWDUZ5J8ywRgEKoGAWHvkjnH8q4P4mXjWuh2+iCPEsUzb2WTO5T8wBxx15rct7a607VXjR2W5W92ho3JEY3YOMEZzjH0q74l8NR6l4QuYPL2XVs/mxSkgbh05x1HOB9TVTfNCwoKzueMaf8t7GR15wfQ4q9sWCzeRm/eSHJ46D/AOvTZLeWy1FYrhDHcQvhlPt79waaXe6vAhHDda4DcW2E104kml+RF/T0qyA80yxCRYIEH3ieg9hU1xAltGsakkupOAcYPTn8f5VFDpwlAeSRcZAZv7v4Hr/9ek2NK5pK1jCBulkeELlI5Igyk9+Se9Edra3g/wBBi8u4bnYrbdzdjg5zj2PrUtpbLJE1w2NittjLDGSO/sK0rFrCCeP7QsqPcfNbysNgjOf73oMHBPt71pCUdglGSOI1dJI75lkG1x98ejd6ZYrksxPTFdF4/sJbOeKS4G92Zg0oTCseOD05Bzz6GuetyFiyTjipmrMEyJ/mm9Mtj9au3h3Q46N6VUjGZVbHG6rs43Mg/CoGTac7NbQnOPK3/iQCfz5pkomnizINy5C5HBzj0p1iMWUwOT5UrMMDuUx/hVjTbiFomy8bSOu3y3G09f4SeD+HNK5Rmqyw2M1rKpy75znpx+vWpfDcn2eaS5DYa3VZAfo65/TNbWi2QubbVIRcAMbcho2JB4+YDOMHJA4z2FYHh9d9xPET/rIWQD1OOP1pwlaQSi0rnv1xHLq1jbyRjY0wMqY/hDAcCsqN7E6q+hNFCzmIuJxMgJlB6EZx7Y659qh+Hutfa/ClvE3mPewB1RVU87VJAyO55/Ksmz/sq48UxS38H9nIQZZvNYnMv3uTjocjrxxzXr3TSZwWs7GraaTJBf5IZo+646+1dDZ6ZJJBLOxVhCo81eNyLzgkZyB79KtN/wAf6bWV4ZYd6FHVlJ6gggn0ridPluJfGN8LacruEpdA2MjONmO+B609EFmO1LTdQ1hRf6bPsktC4UBirEE5GCP8aw/CetWWlyTQ6nYNeQXXyzSxylJYx3K/wnB7MPxFdFaTpotlL9uu2hhMw+RFJdjgnG0cj8cCsnwzZ6DNO51S4mVGQxhvsjPsLcK3B5GcdOepFZOLummNG/qqWM0gk0+eSe3O028k0fls4YZwRkgEdOtYPjqQf8Ivb2bQrDIHkkabGH3kDaB3Ix19OfWuj1ZLTSJbeyubhZLWMIyS2vzhtgxyrBTkccYHFZ3iSBb6x8yfEE0T/usKBuB74OTiqqe9FoIu0jzeGIKpMu0sVPv2qWOTLM0KkKi43HgkngfpXbaH4VjugSlu83k5y7YVOo/i6VR8eWK2VzZwxpGiuuQqj35B7H/69cfsZpXZvz3dkc3aWJvNXa2jYRR7SwkPXgY7YyDW74n0e3c2CrI3kJbhcY6nA5zVHw+3/EwdmCx7IWcE8Fj0IHvyP51t6zLvltIwrBGjwRkDoAfxqYqOnqVcNCuVXTrlf3cIeUKyHnqG4BHTpWjf6ZpeppA3lwxLIm6Vgnl+Y6j1z0P0zmsTw/dLFpOoSNpanyXVi43bgdr9znnOMdOa0lhbUXt7vT1a7cRu/lMVj8ogZCkEkEbQfTnmtaT+ImVx9/4Wikik1C+1/R00+0/0fCF/3StwrFVBLAtuzgj5u4zW14asPBkGrJqz+KIootPSJxaNZt5gGMEnkjO7k57c5FcDerPptvc6ZOFaa9RXldWOVZWDBSPXOc/hj3j1XQ5bC7hg8xpmeNX3mIorNzkYPXHT69qftYr7JNm9z33UvBOlNo1z4h8M69BqF7kSyWbKplHOTgZ6jGcYJODiuTjjjuLYXN3cW4WcAlIFPGW2kbQeM5PH6VxXw+17UfDGoLqlq0DTTsIsTReYrBjjBWvUvFUngfTNOuXi1WSK6Szlna1iUiATLjEa45X5gMA57YNaRmphblPnXxndJJ4pu57dmaBJyqM3UqDgfyqO2KFt4jXeWG3HGcj/AOtVO9BuLlYwc92NSwOTa7W6q+P0/wDr1wyepqi1HIQW8ohj5eCWPT3FTq9sjxB2llJIJJwAPXFOadESNvknfbsLdhjgfpionlhgZ41TzCyhFY88ngn/AA9Kh6mmxbJZ50WBpFiD4SFsghexJ6VetWEbzSfNMrDLqOoG3AIHQAc/pVB3jsoJDcPi4kH3EUFgD1wOoOO54rc0bwj4n1e1Wew0OYWa/wDLa6kKRjjHJJA6VCVh3uX7u1/tHQHtF8meMxkrjkqfVT1GCOh7dhXmkqsiFGXBBwRXrdr4e8X6Zp8tzFpWnalFCm+QabfrLMirnJMaklgAeuOMV594rS0vJTq+nuDb3LEuhADRSY5BA9eoPfn0NdVRqUboysY9rgsuR0GamkkYS7c0y1Hzk56ClA3XQPvWBRbg3DS7yR8EbwOevIH9P61n2qholJH3TWhchRojp08y4HPPYVR+bG2Ntq7vlB96EgZpaLdQ2d85mL7WiYb8byOOMD8SOc43A9qytOk8rUUcqCN4Jq3FLi6gR+dylT+I/wD1VSlGy/Oe7H+dHL1HzOx6B8LbgWupXcM7KsluHlj3Hh2CkD69Rn2rpPFdxaXni2A3AQWzRxowVcHBwD0PXJ457DNefaPcLaeI7eTH7uXyzIF/iVlGcH15Nei6rqXh7+0bm9NlLKsLqiDeVzjGN31AJPPbivQo+9Cxyz0ka9jqmjaZYLHCZVktU2QqzArnfnc3qMHAH+TyulyyXniaa4tJFSa5aYKIwQPY120lx4e/smOe28PyC9uplMUcki7CowxY5UnHBFZ+i6Ja6trsuoW11blop2ke1S42gJnkA7e2fT0rZ02zP2iW5w3iJbtPEEwhLRyxSjzAAN2QME9PrVCC71OEzSRX88bsowoc4IyPf0rf8Q2X23xrc2tmQiPnJkkUdFGSSxA55xk85FJANO1nRbpLGyksrnTgZHM06bJ09cMQTIO4XgjsMZPPK99DSyLbeIdc1i0vLbUbhr4W0ay/veT06+vI4OPSp7u4uL+wtC52qoUwBsMVzzsyOSM5xmsfSoGaK/dCjzNGoXLMPTkY75x14612NhZXKadY3k9pFKkZUoIifM+6xyQOvI5rWldrUiVuhxHjGe7gg062F+6r80jxpN8uSSQeOAecEdePwrK1HVtQv7PbqIW4ji5jfbtdPb/9ea77xA+lz3Dwvpiys6IyOwXfjq2Mfdwa4jxPaQQun2IssMzMdpO4Acd+/WsqylF7mkZGj4Xi8KkM99rk9sVXBj8gF2J7Kc47/jxXQazoF4LeC509ft9skYy0WDIpOMbkHIODyOcZ615pLJGjbJQRJ/dI7V0kd3eQTaZHBNL5b25d0VyuW2gZ/lWSlFtJouzs2jQjubfUPDeplWW3QyrI8aqTuIjPQduB+eax9EkW0huHeVo2iZRLnKgc/wB4dyARt6HHfNT6PEradqEoLW7q0flg5wTskzjjuBV25tra4smmuZYrGCUBZYvKDhT/AAybjz1GePUinD3m2VLZGrp9x4e1G/jSfRFEdyVMd5Ex3Mc7WDKc4B98cjI98vX7mGa9mjh1W4vJrR2EcUsQVUTJ+6ykjGAv1yT1yK1fDGha3EDa2ssNtDFcq6OXQq3OTzkAtwvUnnjIrR1Tw/4Qt9evIdd8TrbNsxAllEr+UOGIf++cttGOoGfatZwlJWsZ8yRz/hKwS5htbphujh1KNpiFIEagqfpyOmO+KpfEm72Wt68yzebcXJEEhb5fKySeAOT93nPr9a9M8Paf4HjuILPRPFkcbTMBJBc2/wC8cY+ZgecNkDtgYPFec/tA6Wuja7DBb3Ul5ZSQ+al0IgkTu5yQmOoHGfc1LpuMGNTu7Hm9tyvntzgHB9//ANVS6TskWcyDgEkH04/+tTGIi0xSW+9kY/SodObBZNxAdece1cZpsbOneULrzELkZyqYzx/nP51DdXyW0vkWUULTA48wDhR7ep9z+FVb68eG3NmnyykYlbuPYf1qx4Ue0t9f037bbie3MqvKHHD+gPtmi1ykz0P4caNa6TaQeIdUshqOqXMpFlbTHCKF5aaQ9do4wO5IHfj1Cx0q6v7iO61Jp9Qd8b2uQNqDj/VoPljHphfxNYHhSdU0bU/FfiCCJ7wjySAoWOGIfdVAONoznjqa6nV9aXSItFjx8l9cxwXBxyoI4P54FYTm1ojuowikmzUa30eRWt4tFsbswjImZTHLG/qjqQwI9iPpXBfFL4Pytb3GvaDfQCO/ZW+wXJ2EydWZH6HJzwwGCSM1q+N/EMXh3xPpF3FOfs1zOYZkxjBYgAn9an+JWtFPC1uUWZDpd5529vuGGUhWH4NtI+pohUlHcuVOEtj551fR9S0S5ktNTsZrO4wGVZRjcp6MOzA9sEis+FcyA9a998T6FD8QfBYvtNIS80W3kmD9RPCPmaP1BByQ3I5IPXI8WaxkgYjyyGK8hgRgHnP5VuldHFUjyso6gCdNgUMADIznPT/PNV4dq2xB6q/yj2q9qcRiFvEQHRYwfTJOP1qpEuQUzjihGY2ZHEiPj5xk/kCRUeqgKyXCHGSG/P8A/VVmAB3XdJyDjGPUGoblt9g0ZP3CCP8AdIBH8zT6h0J1dikEy/KMFc+hBP8AQivWdB8Nav4p0KK/spLaS2IWCRRMkbOUA3DpyTknJBzn8K8h07cdPkBPCPnH1X/6wr1D4Nakslvd6fcXot4wpmQDjcwwCPyOfwrrwzTdmYVEdhNoOp3tqG02F3htQA1usqqm7kA7QRkgg+3tXMa/pT+GRDcwahYm5hmRXtgzbySQ2JMD2Peu0tobcabcrHcRyXLRF/LTLGRyN21cdQScfjXnHiG91a11S5ZI1tZ5ZBMxOS6lVGBnAx1PTmuyb5Uc6JvEl94We/KT+azSFZn2W5CxEhTsHzKzYIIJIxxVTwPp9rqFpeiWSCKdGUxPJOiHYQVcAORuyMZ64xXQW9qviXTbXV9VsbIXNyWSQqPLOztMzbu7jGQPqckVx1lo0txeXUDSqjWqEEKA6kk44YHB78iuZp83MjVPQ7zTLS38Ka/F/aNms6TqIkWXKoVP8f8AtKD3Bxwa5jxl4hvZPFjXemyNaW1jjy44WKqG4yw+pyc+lWtCtbmDUdNtHWWUWe4yuq7tgZyQVBBA696peNI3m124ZVH74iSMrHsDIcAYHTGOMVc5Pk0Ekupq+IZreXRDqJM321k+TyVCx5cjceOg57VyGrTXL+VJdSGQrGVGcdDivUG1O2bwxZ2Mulxm0nKRKnlvJIM9NuDuZsgY5UA5zxxWB8StFW6tjqtrBFpq2trFJdRTko7O3yhFAz87D5iAABzUVPeK9Dz2OPzL6GRwrAMBnb7Vv6lshFnKgBmEQUb8hQCufz/xrnbCcpeRyLjb5g+UHORyDXQeICQ1usRwwjwR+X+FcqdpI2v7rL8djJDol4JFeWC3cSLjgj5HCnPcE44qW0trmLQnvZIo5bSL5XC/MUYHjjsD+nf3saXf/YtIurZ7LfGbn5V4yQQT3znkHHpRr4s4dKuo4XlS6uXzNGG3R+X95i2BwAeCe/pXVTiryaM6kvhRha34iNjaxWenyBpo0CtMvIiB5KqepPJyfwFc40kpeSaV5WYjPMhOSOnJ5HarVoui21y5vS90yAKIo1KqfcknJ+mB1xWtF4g0lttqmmW8NpGvllmj3ynceuc9MdvesZRcnrII3XQw7K+u7B5LmznaCV0ZJHj4Z1YYIJ611Gl+ILi60mXR4tJN/ayY2wBmeRWbaM7jnjJ9h09araTpthrGpsPOaHSUDyTXLHEiqqliE7Mx/QY/Hdh8fW+k+HU0nwpayacwuNu5v3jyIOpZuBk57cdaSfJ1KtfocpN4ONxqgS7uE0bTmi83dcgmUKP4Vj4ZmOeM49zXcy+G/hdpP2NntdduboxK84kukjSEZG527jqOMnpjsa5K41GC/W2ndZX1TzDLdXUkpBJBOFCgfwr0696xbu6tZdVuLlphcwScv/eYn1FSqqT0RXLc9ftfCnw+muze6dY2s8VySxFw8hcJtPzIp4bnjjg9qo61r/hvQRHpOm6PCZI3KiWSIfKMAsVY5AA3AbcYznvXOaFEJbC413VNcu496AxQW6mNX8sMUHPG0BRgAEZIHJJq/NpcGu2V5rmqxyadJNCYrSW8l3uV2Lhgg6gkE8A9c1Td9RrQ2bm/TXfh7rdjaiIvJJ5luE2hWQcjaBwB1HbvVjV7mXUPhdb6mFVtUs2iuCnvG4Jx7HFc74OWG0a3+zalZvFFE6xPKrJHMNpbBz0AORkEjPHfg8LXhinvLDUZFg07hUuWX5C20nIPOF7D2964qlNt3R3UqyaSbOj+KH2G+8JWOrW0aSqskUp3DIAYED/0Kui0/WND1DRIJ/EPzadLYhrlNhdpNuG6AqScr6iuPs4p7z4b3drvQ/Zi6hmH/LIEhTj0wFNOh1KKLwsLaOzuryW1IaSa2H+pUjhWBwQSeMds5PSlThK97bFTqRXzPbfCPhDTdKTT9S8P3jWOjRb7q5trtB5gONpjCgK23OMqQc+pyCa2r/D7wJ4u/tCfw9e21vf3xWUyS3KhQBgOiqRmP5xyWz1wMA4ry3SvE2u6z4duF1SeXztVleeHZG6tZbAEj3Mp3ImeMjP3ckZ5qz4e0rxxpmv7dTtLkIY5GubxrNo96uMiJC2A2QMhgD0B68j0EonnOcm7FDxt8Er7QbO/vtWv4I7a2i32/lgP52Ow+YAcZPOOMd+K8YuLCeFywU7Qa+zvCOv6nL52la3pg0OIzpEr6mVkhnUgYiAweSnPzDI4J74r/E74c/8ACW6NaW1pYQ2c6RFrV9MRGtbjg7N+3G3HTd8w5FDpojnfU+MEUpNwtU4ycnjKyQ4/EcV6d4z+GPibwxp8eoaxbR2glJVYmceYeo+6Pp/WvNJImiiQsP8AVsQawnFxZrzJxF0zjzR6KG/I/wCFbPhC8Fhr0bMC0W/DLn+E9axNNwL9FZiFJ2Ej0IIqdmaO8WQHGSMn0q6btJEyV0e0/EBxY6KLGCSKKeaRHVoSWyrZyN3UZCjOOoHWsSzvJ9TOmX2onzVs4dksjxbiwQ4UPkEEkbRk5498Vv8Ah3TbfxD4PExlmaeMbNhACZHofUjBGeM8Utjqf9h2d1puk26QBywu5piW8s4O3JAx144Hpzmu9+9qcz0KF/Nq0gvfsVtLZsbdZmCsFjhCvjYqHgqRkgDHXpWP8NZnsbi+uzDbyqoR285AUbBJIUHjPHfjmrE2pCysChE5v/NjzMxUk5bcfzyCeSDUHheQWWvRi6nkS12MZIjgh8kBsqeDlckA8dKztaSHe6sbh8c3w1NpYhDAsznzwkfy+UACRtwfpwM9K3tcutKk0W51PVrCyhuVAaFEDRq2R8mQBnbyOlcxqWiW0K3F5bXMLxKRNCQRyhbAbnkdRwa1buzude8HXsqaZd3d3CpRNjjAYnIyhPX1wPTpW0G2miXZHGXnjLxFqGoMLVU011RYhaxoqKjHksoPygle5xgHtmtoJcX/AIall8S2sUdrgSyahaXCypLgnIO1iBJhcA88MSK53UPBHiaPBGnrGrruZvNDKvs3/wBbIrf8PWcGjQzwSNd+Znc63W0wlBgEhc5Hc9eR17VzOM+pqnG2hznipdQks7e8bSo9JskjH2aH5FZkIBDYY5OQV5wfrUupyC2itJ9buZbcJGAiKf3hyOckHp6HnPNU9WtNY1fWZL66eS6tQ5xdBWMbx/MwCs3OMcDPTp2qXxURdS2s13JcsjphEWEnYMZ6nFYvSS0L+yzpNG06O70m6ntZpXaKXc4U5P3Wx+GCa5to1L30l1ISptmVQnq25hke4Az9a0tBvb2DRLowKyyiVTK2dqhSjHn8qhm1DS9S0q5hjtYba4YhI72NCiS9M7xk5JGeR+NbJKTdiW3ojhVjZ5NyknBzgmtvQbSz/tAXV9sWJFMkUUi/JO4wfLYkgBSM5PPAx1IqDTtG1G6huru0sZ5ra3G64mRCUiAGSSenA5qrdyS3exGBjiHy2seSxVcn+ZyT71xy91myZpajqt7qmpz3Xm+UWVkKoxVRGP8AlmAO2ABiq1xqa2JeOwEdwzqBu8stj1wCO35elU7y4WGEWaH7ufMl7+4/DNQ6daXFzIig+XETlnIJOB6kdvpWbbluMtRxNdTIFZ7mdmOY1OAB16jirXhjT7i48RW9lb2ibnlCvGXOOpyT/eGOwxT7GVLZfKQxRSZ35Xlm/On2t+dLuWuvLdZnjdFKHnkbWb6BSfxxRHRgaPifXIrvXIjZWqtDp0Z+zQ4xE+FGzIHXqzEdSTjJ5NR+P9c1K9uotKvJS0scMSzscIDKVPmAhcADlQO2FHrWZNDBEGacF1H3WUZBz0/OhGmvNemuYraO5beZkjlK4JznHOOAePwrV1HawrGvHp2tW/hpNKM8GlfaZN+77QGa6XtypLbc7QOMHsSa3rDULyysk0ewt7W6fy/KurmZi0KIS2GZfvZ5HUHOMg81zF7ofiPUrm61K8tbiS48vzmzyzAtyVxxj5hwOx4rX8P6PdfZYWudJuV0aVVkkuELZmY5ALYO4gcLxwuPfNXFXM+pLp1lpF5Mtlfavb/6kRkxs0MK8khcd8DGc+2CcGtXw3ot6ssssWuR29jdTrHGIpWEly5O0IG25xgHJBwPXIq74W0Xw3p3iVrOEG5ubTEmAzOigL0ZiFxzgY5AzxmuQ1DXyfEWnzXN9NK9vG89wHU587naoz2xtXjgjPqa00QGl4t8XTy2l/o0UV3ay26RqsLyBliIIUx5JyTkjuc4zzk16R8MvHWr22uQafctfyR/Zla4SCISJBsjDM5J5yoBYkDPzYx2rzTw9PpF7b23i7xLp8t7c27+S8MUhzMwwQxUA8DqSCCSRxzmvRtI8T6lFY6e+pbbCz1JmtoIrN/Kljt2O3BY5kfkHBYgfL0OQDLY0zovGdxr3iLQ9JvI783E1rMzy2kVwomcEnEmBwcA5IwDjAx2pnwwi8Z+HGt57WK/Gk3cwjkk1CWSJREWK5jjYZPOSSR06AcV5F4i1y91S9tvC8t2WeOVk066R9oVGPAyucg4KkdQV5AOQNrw74pn8PX0dxqmqWWoSrHFb21oqeb5cqpu8zY3GcgcjqSOlNSBxueyjWtC8T3Unh3W9B0/bFO0O6ad2TzBx8jlg0ZYHIIyD09M/OnxX8G3ei6xeG3sgbKeZp4GgVtixYLAYOSpCjJBPv0r3/xLq/hi31GC88RaYZbeaHZJeWjY3uM7kZSG2FWOCMjnAzgcTz3BvdFjt9E1oarp2ow/Z4FuIF8zauVeNw6lSQ2SCeydMHNaOKktTPY+NNuyQN71c1IFXKDop4r0fxN8HfFNh4pudAihW4uo7U3aMUKC4ABJSPjDOACcD+6fSorTwLb23hlte11pyZbYfZbYAx75gG3I5YZAUKrcY3BgAR2y5LFqaJvgrqME00ljeXTwQSLuDgEgMuCMjvXXanYQXgvITcLGVRTJLcvtBUfd2sOoIOMHua8g8O3E2k65FIOQrqzdsgHn9M17NqlzpSAh5Jbq3ngPkSSHBQuwwBx264+ldcG3CzMZbmHFYaUL2WLUEmnELRkSKcR7scKCepycEc+wrVk+HYv1iuLLWIYogHki+1rgtnnAHHTgdO9VH1TT9PgjF5o4uHZkKq7FMA8E4HU9+npW3LpFtemJNGudTlnPItjbM4iUnquD9Qc5rVOPLtexnre5V1bQIZEtYIr2ytmjZldpHI/dhVGBheOR+tc3rev+PDqkyabozrY28jRgW0BCbcnnOeOgznk/pXQDT9WgsoDPpMl6JlYRwlTtUBskEr39jjuK870ca6viibR9Fka3uPPd/wB4+1Ygerk/d4AHzY4ByOcGsak2knHQ0jFPcoaz4w8WmSK31EPbSRfvHXb5bbGUFdwHbBB+hFafhm6h8Q28ge7uG1qIYgjn2rbMjZB4HzEgNySQMd+ldoRpuozy2upSyT6vDYvDqNzGhJAkwBlzgsAM7QSSwzkisK70zT/DmledpE8N28hOLqaFUEm3nK9SqE4IBJBweAay9pPqzRxSWhla34qWDUF0nRlxaQIbdcKpBODtZAD3b9MVF408R3kVrax6ed9wUUlfLDZ4+btxj/GqmmRQXFpda7eIsV3aTtJJKn/LUFBgbR8owcnPuc9qralb3Gp6haXeya3UQZLwEZ5A6ZI9R+FZznLmRcVFpm3o0cF7p16sl+bHdKGPnLkEhXz93k5JPWsbT9c0jQr6QW1vNeLHJuiMihEDA8EKCSQO2T19qz7TUZ7rwzrF2zMrrPGI8HlAI5Mc/hWVLcQzWqF42luZW3NKxznPG3HtgfrWarcsm1uNx0SO68e+K9S1FTbhkg0osouLe0cIruVG4vgckYAwRjAHXtxRfbbmUP8AOPkhGO5PP6EVTtpsXuyZVVGcF1YnH496uXXzTnyWjCooEZZcKSeh/PP5CpqTc5XY4xUVoQadavdXnkjaSBmQn5vr07f/AF62b5hZ2biBisRBCc5ywwDx278EelQ6PGttaS3OACCRzyTxxj2P86tXqW7+UkzLGrpmLhvmJ4NZJlDLyNbawSS2RpbhXj2sq7TlhknP0qzPayXE8spZNhiJUA/IvGWxU8MFqlisMSfvoSWLFiS/HBPbrjp7jmo5JxcfZ7GKNYZZnCSRryqsQOR7E8/Q0wKEHnXMtrCwb7PjEiBsbBn5Rj6c8+tO1VjJq1yHjMbhFQgrgEkADj8K1ZdPtxcGK2uJUsom+WTZlpSp++2PXrjsKoxWZXXrePDXN3cPlo1ckkE7R1HGe2RxigDZ8H6d4liuIH2pBaW8hllnkbHmIMZLMDuIXIIHTJ6E1s+NfFQtr3So4ZBHYX+25vCCSGUSEjjLHBAU7QOpbuc1napqUGi6BqVlYkqIPLgnxMZSZHLtw20BguOMAYO49TXJ6daXOpX1tYoi3RRBFErMVG3czYYjLHlug5xxXRGTtZGT3udlqEw0fwydTsopGNxcR3BupQFa4VWHydwvUEAnJ29O1cpfiXxRrq3EczI0sJmnZ1CiBFyXd27gKN3c84GTgV1nibWbZ4NT0C5nRQkEaIBGqqsgJAAVh8oI56nrnPBrzeWf7RLG0SEQxIFyT2PWipKzsEdTth4sES2+l6PP5LQzxx+a0aqWT7zMPKXcMkgfKMkAZJOMdb8QbuK7vbTQLuP7NrNmtvNpxMRi3K6ZnXJJOS+4jJPJx168J8OLeGHW31WSISLYRG5cuyklQRgKrA5YtgDOQPxFSeI9Th1q0stdRkXVIx9muuu5tuPKnwfUcfUDPWp+zcowdauJofEc5VdkiyujSBMF23H5/ZvUjrXb+Gb6C+vNFW5a6EWl2rS3bQqW3BWc4YlhgKu0DHJHHauP1iMFBJKknnFcMx5JGBzVrwXL5Nhql1JDCQlmYpXL/O6MyrtT+7gZOfUAEjvCkM7aLxcbaLVrDxdc3V1DJfNJDDDJiUsCDkEglUPc9T8vbNd94X+NVv4f+2y6XbyIvlKtutzLtiiXBJIVVBkcc8k8kYyB1+fpLpL67a5uLlSrlSZWQO3ygDsPQfpSmSCWOAq++CN90vGAoJGScDvk1SrSQnG59AaX+0NPbvKZtKlvpo381ria4MeeM4WNcDjnArtvDnxC8P694PfWtRlsJpLiQpqtjMI5JoY2PVHPWMKCSh564yeK+W/FGo6XqNjbxaZZi2Wzj80od26ZCzdcdCrHOPTnJrR8N3a3GjTx74obi9ugrlvl2psGTnt1POe9bqo+azM3BdD234keE9H8eaTDqllrEVjrAupLe2tXTy7a5fopGeVZguATwfX04/wdFHdWkEF7a/vtGaSG5WTkKdu1QSM5Ab8+3rWP8P7i5urTTbOdnt2ju40hUPypCEAsOhBbJ9R9KX4X+IJdF8c6raMiXHnXcyGJVDq58xsYGfTP510w3M5aXO8GveGhceUNEtJoLbEb+ZCHbIwAVJ6f/XqP4jeK9PsNMudOMU2iX8qgD7KGywY43FAQuGwVYnLD3rfWTT9HurAT6NYWHnkC5LZMluMsynd2yeuD2HTBrmvibqXgjUtSaXUZop9a/s5/JkfesQzuKd+GHJGfTmtal1HRmKnraxzvwn8ZwaLpd7aXWslJruXdb2zo5SI8DI2jGWY888ACuF8Q3U8eoXcMTKskjBpZwuXkBA+Ut6DpxjPfPGN/4e+HoNR0+/1F4IN9hcI8JnkZA3ylsAD7wJx78dRWXbPpltqjWOtpN5V2kcj3aN80Q25+UHjnoTzxnFczblFXN1uypYabqWsS3EwkSKw+0b72RixJyCcnHfCnrxnFdW1zpeqW08mlxxRxqnlNMkYZ0YAAYQAEZBzx3ANY+tWbeHbHVZbBp7i0lRBbXIGFeNsruxgf3tpIyMjvWZ4dlns/Dt3m3RZb0ARBwFVgc5YdOfkwD1GeB1IzRqauqR6Pc6clhp13bLLZHyWSRPmmKrguw6ZODjr09aw/EurXUMllJc2e+fyVRkkOQcKOSpGD7ela0Ph1tIs31TVNlxcOB5YZC2xcfeLfn+VQ6/caVLHa3l55csvlKuIhuIGBROPvIUZaM5Tw9GJPCesk/dEi8/8AAJK5+JTMwX7zhuntXReHsx+DNWAPV1B+mx657TsYYFN+9CF+bGG7VxI2LMlvb4WSFvMYhtyjjbg4/EVNZywBo4ArAs4LHrnBp2I0hV4t6v5e1yuCpyepPb+tRpGqajGqjeMMcduB602K5vWdvIlkiOwCtJE5XP3kOfy61Wk817wGMnzEcCNlcuoAJ6A9BUikhxC3CxwDeQeOcYx6HFXtGkiiV/LjCNB8rMD17dewqSkjHkSe3v5v35ExO/ehwDjsV6d6vQzCa4jvC6RqUBfcAcEbs1X1UD+1p5Lmby4nw3ynkAccD1/xpgEKp5QhkXzDwHTJOSOSB16Z647UNjGub2/mjmJKmRv3Uef3aAHj2NXY57ywvXvjJG13s8qOUgqEO0j5QD1A3dfX2qsllNDcKYbwSqjBmcycN1xx69sds1PqT/vobWRGc7t2MY4P+T+dUiSqZFFl++Zn+0zb33HOWBOD9f8AE16L4PjksNPs547aK0N7cFRsGXKZGWLE8gDjgZw+RkYB84a6uTf28cIjWRHyilQRkjjrx/h611HirU5Le/0KzuLrzltnR5ozIGkWYYcnPfIk256Hbx0raDsZyVzB8T3tnqOpTGBJI5pB5dyr8qrozKMMeSMY5PNVUjSK3NqjRurqdwAzwBz+NOa2+0aiymaKEM4cvIcKpJJ5PYVb8Q6TqOjLIL60MSK6qJVO5WDgkEMCQQQrEEelZz1dykrDdMufslk9vlmjuWRZCWIyvPy/iSD9QKs+C9Mj17xQuly3a2SXTFTJwSoUDhQeNx9Pqa0rDwjDqmhx31lqQtbiOBZLuO7AhhjPmAeZ5hOQu14jgDOW9CK6xfF1vY6jpWm20l54wu7ZRsuC/lQvLtKsqYUOygE/MeTgkmsak7KyNILW7Wh5lfbcSQLLFK0TjfJC+5HXIyQfemrNJYm+txEhB2opYZwpKtjH+eld9davZ+JvDo0DTtXk0RklBS0v5lMF3HjIAl2ghweisdrexArnPFPh+28OabCGuZ76/kDPeAIPKt8AKq7gTk7hJycZAGADmnGVwcLGJaTJNdRC4j3Kq5bAABUDqcYqpLcHCwwnbFK5JHUMBkjrVyTSdQm0t9Ua0MOnhtgmchdxwDtGepIIPHGMmqF8mydY2ClUxjB9Qcn+VW1qRe45ow1jHcIM7UAfaM469eSev8xXQ+EnddL897ZZEW8VEV1O2Q4GVbkcEEflXLbXa3GwFiW2qmf0H413/hLVov7MvNB+zRray2wl+ZST9pXoy+/UehGeK0pxTZL0NXwNd3On20DeXmLTZnaaOWQf6xZPlXdxwRnt2OM1y/iKdNH+Jt/cWDSrCl80kXmElvvbhkn0PH4Vt2unzw/2jZBfJZLuMPgH5A+WBbPGB+OPxrlPHc8c3iO8mijZGE/zg4x5mBvIxxgtk4rrvyowep7pqHiJdTsbWeVYzDPAXyrAls7Rg5/EfTPrWL430zwtf6Lc3i2F3b3EMHl20iHClBkqSDkEckZ6n14rH8Aa9DL4dfT51BaM5jZflkGeqgnqCc8HitvWrqxGjm3VZFkO5RPJnAVxjy16ggDB7dPaulcsomXU4fwNZ6vI7TWl0Us4JQtxGWIEiHOeMYPGePfitLwdoznxC02pCCK3trRAy3a7xMuMYGRx1zgdsjnpXY6Hp2j6Za3EFzqH2aJ1jEtrE7PNIwBAJcgBSeyjOBkdar61f6dcWX2e1llhSYY2SKD5SbMMmccEnBJ6YP1rNwtEuMjDu/DlmNOgurGOW6s4y0Fn5kgIcZG5sdTnJHPsPSs/T9OvJmSD7bLJIr7Zt6kDIBY4yM8biPfaRWj4cguLK1tLr7WskSQPOkSyYUrkbgB6EH88VkXXiSWPR7eMo0LPJ5jSKvzuSS/XsvOMfSsvd6ml30M/WZ9RiuJrORGeGRM+yADAA6c9ziq0shj1C0e8iKwi22twQN34VVutXu11V4p7h5YclV3D1x82Mc8dvzpvimNZ0s907qWQ/Nsx0+lZSa5k10KirJjvAektrFo+miXyo7i8ijlcAFlVkcfLuIXcTtA3EDnmuYmt57LUDY3MEsE8W5JI5UKuCT0IPRj/APqruPh8sapcTK13LcmeNVt1VTFuIwpfJBbOXBCkEYz15HUaj9o8I6le6uLS4eWUQS3cFvciQwKm5VkVmThgp6EcDOSO3FKXK7HRy6XPHZbeSAlXDKyvtZWBDKynkEHkVMyTJfIX+XbGcL+h/Cqsl1LPezXDyO7yys+WPzHJJJPuc9asRNiR1PzHyyRmrJNOaYi3MMOyR24c7iOgyPw+lTpH9ksVYFvMb5pe/wCgqkEjVzI7FTx8o6kgf/Wqybrc6uqrsZTu2nipsNsryom6S481ZWzhQOVI/wD1VYZW+V5HOI+Vzz8qg/Lxzx+tRMYYkZ0GQcERRr/n2qK3mCkTMpJfiRFOdqkZA/AZpiuSWzzJcxzyOqiQq0iYwAP50y6nSS7E6fKocKD6gcZ+vFMvJBHIHyrsxBRgpXC9wM1AkbGHzAAAOi/rTQmSONu93JWUoQAO+eP61f16SO91cz7mAJDKX6gAgAH8AKy7lwzE5yw+99a1dNVILuO8vtPnuUZTLBbeWdtyegXJGSvXJAJ9MdRSkJmpb+HhrAkn0u/jmdZUhntpEMZj6/MG5DKOvYgckV1XhzTfEOo6L/Z+rpHLp6zrJJB5aCaEI6nCIBjY21Rlex6EViJN4j8V3U2nTrHpVpYq11ftMsoht4V28OACcgLx0LEkZzWhplnpfifxJe6n4Xur6xu7cefNOYkS3t2ycSEySAKpOOCSRt4HFaRaRO5LpGo6idC146tbRWkNxpN22mRqzF9jzxkjO4gRrtKgdOv1q78LtCknlh8TSO1sli0t3bkgHz/IjZ5EAPfJTk8Y3ZqS+glv9T0uC/vLW2tLyCTSriSE77eOWUuRKGX+EsicZ+XnIGah8E6ukbT/AA/8SCXTZUMlrvbhPLaaKWVCQflLiNlz0YMPx4MYpOPunbhXHmXMc/4st7T+0bTVbCIW9vqW24hjXjyw2A23/Z3lwPoccYrp9uq6l4pudHuNNivtHvZdRsofLYsftXzMZWTOGkRSCMdBz1JrP1DU7HxT4qgubV3bR9HeS+ubp4QilQwKxqo6KAscSL1I7DoNnw7Dq95oHmQ30dpd6hcz3YuZ7tLaSATgFkiVmG+TOcnptJUsMkU8NZJOXQnEPVruYPj/AMPeLNTuLS1nt4EjjgJjs42Vnt0RD8spAIV2AxtDHJ9gK4fxTpn9jahaxSTtPcOgeXELJGhwMKrN98jPJHy8jGa7NrDw5pz6xoUks1j4gvGSJBqabYI1LBkIZGOGOAQ3zAZHQEisiXXdcgR/D2q6VcahDZI0F7F8yumHYrIpxuTAI4IwRjIrufI3e5y7HHTXG+2BWELsO1iG6k5wQPp/Kum8JMDbTW00xXfGsiPkHozEqP7o5/TtWBdWrJpYuCrtC7fu5NuFyCcqT0zjkjNa3ga3+0zMrFQREcAnlwD0H4kfnSp/EKWx0egzW8ur3vnSuY5yGDlsk4ViFP0KAewz1zXH+LreCy8Q3UNvObiC4VJ1YrtOHUNg+4yQa3ZpCviid0uG27FYJjaWZVJ4xwy9RnvnpXOeMVZPEUrHaN6RuAGyMFBj6cY4rao/dM46fcbnw+1L7Nq8RaRUJPlDccABuhz2wcGvTPFNkmmaZNcSX9rczuG3xmMuoXjOxsj5uQe3APNeG2bhJo3/AOenA9q9V0eS7v8AwwJLV/OaNS5y43ZAAPrx1Arek9OXqZyiXPDV6LywWEo324SC5ZmUjJ5K45yOgGO+BUN9qNrE9/exbpZ2zHtZF+RwpYlRnoTn8x3qvp7JbRXt491NHqKPgxltgjGP9nJ659PyqprenyxRxyIjLvkjjiIGcndkkn6A8/pVy+EIq7sJc6jci0FxA0h22zW0Ma/diXGFx7nHOD/LnL1G3udVhgiikWW6iAAVcB9p+gz2yfpkirl/dlY7WNJCCkbyM6jkEEqOMe7dea5rQ9Rk0HW7fV1muWCuknmW7gPgYOQSCB3HzCuWc3ezN0iW20t9S8RafpVrHNMXkRGNuA7EZG5hyBxkk7iBxyaZ4+jmtL2C0aZZvKDqsqLgSLvO1sA8EjBPvmvS7K0m1e6tvEbWjC8itQ32CS4IOx2eQt8qguSSSRleO+MkeffEEWDanZXUMty6zxvI8dwiDBLfeUqcYJ3cAkDGB6Dj53KWhpy2Rf8AA2raFp/h+eDU78W91JK/2cNDIyoGVAGJVSeMN8vfJz2I1F8faVHdW15DfAT4Nu6taERFAxcsyYbgsfkAyRzuGMg+avkhQTnA/r/9equP3g/4Ef1pSWty1LQ77xTq3hrxDMoM1jYQiZ55Da2TRySyNgElhFwOPuhevPFYxtPCqszx6xeBwpyCrnH5RVhCIbVYcZOKiMiLO3OcoKZNzqZoPC23dPrFyXJwG2uf/aVOjt/DCps/tO5OecgPx7/6qsGBS1wXl5jIztA+7701ZPIdW2hyTzmgDpY7fwtE3GsXO4gdVfjn/rlUK2fhRfMmXVrjeeOVYYz2H7qufC+ZOXVSB6nvUm4PMm5fkQYbHWnYDXnt/DDKzNqV5lfukBjx/wB+qYsPhZiAdVushgeVbj/yFiseR9m+JDwTn6U5AEiMqDcQRkUgbNpbXwdHdxb9SuZIhIPNXD5ZTnOCIxznBHbjFdJceJtAttCfStD1ybeYzCLu9tGM0SFFVghReCURVyCOB0JOR50252JCjaTnaBSxx/uSueWzigLnYaNqGlaf4fv9IOox3FrexFXa3tpI5i+VKEsw5RcEFeMgnqcVkh7a1sp9PsvEvkwTyRySpHBMu5kzt7DpuPB74PasmCMxBSeaaVjSdXYIAc5LZxn8KdxNHo1nqul23hIw6jr9k26HbBp9pZLGJoQxT5iU3biwY/My4HzZOcVtXmkC91G00LxFEjQqgW1vRMjXluo+YQyMrFXXaCwJxwPUjPjTqftIYgx5BHynrW94J1f+xdWT7W0smkSHF3bI7KGH8LDB+8CFwfbFZTjzKxcZcp2EhW10fe+nw2WkWrLd/Y4plZ2GcJNOSfnc5BVGGB05Py1F451GO7i8u18R6fPprTbjcixUXAkRUbBdFDY+YYOBggjsc8PqV3e6rqE19qcpluZGzyT8i9lHPCjsOlVIlVEZmLcdMLknk/4VSgOUuY3NQm0u/wBUi1DUtX+1CEQo0UMMsbukahFAcg4bAHJzzVnWdWtb/wAQ2utDxBbWV7byboJo7OUS8OWTecfMy9NxGSAAc4rmZFVSNnYYqneOwKjPTNV5GZ6RqmveEtZgij1e6lQp84tbKBoreVhuwT8m4DLseOfmPJPNZ2j2fh66nDQatdMtvDguFbaAPT9364/CuPdV8pFb5iuRWj4euZYL1Y4lDKowwPcEVpSXvImb0OuuLTQDrAM2rSGYbUUhG6Ee0fTGD+FZ/ii18Myamjahq1ysxgjDBUboBhf+WZzwByeaz9QjSPVlKHcGCYbd93KjA/M1U8ZM0l/bSP1a2X9CRWkoaPUiD1LH2Xwi0YWPWboRjnkPz/5CrrPCM+km1azttWlwBuVmRh1IB/5ZjI6GvL14rV0S5FrdqehJzn2706V7hJHpz3GjPqhkOpyDDJ5jKDzg8H/V54OKbqWr2dzfW1n/AGmyrGxfJibJIRhnO3pyPxrOu9NgSyLzzq3nOFQKpOA3AIHtwfzrGvBiVFyS7WxxIhGQS2OcemDW8uZdSE10Rev20eGG9txrU7sYwjNsbgcnI/d+pq94R17SNBWGHbYXqRPI8JuLEyOpcAEEtGQ3QY4yO1cyq77RUnCBSu9pF+8evX8SKswrA9pLL5e6XAJ56bhkfpisVSv1LcuU6268Z2UslzqEupva3d3KEkL2TOkLKrKrIFKkIVY4AJYFjlTjJ474m6vpGq/YI9JuftHkmbzX8srksUwSWCkk7SenGfTFUvEi77WKFVCgNn39Dn8qxRCZSAOwrOVJRZUal0f/2Q==</binary></FictionBook>
