Поступь кабарги Valeriya Shtiben Она родилась обычной девочкой. По крайней мере, так думали все. С детства её манил лес. Она различала запахи, недоступные другим, слышала то, чего не слышали люди, и находила покой там, где остальные испытывали страх. По ночам она засыпала на душистом сене, а днём убегала под сень вековых деревьев, словно кто-то невидимый звал её домой. Но однажды лес ответил на её зов. И девушка обрела второй облик — маленькой, осторожной кабарги, для которой не существовало ни человеческих запретов, ни границ. Оставив родную деревню, она исчезла среди диких лесов. Никто не знал, что с ней случилось. Никто не догадывался, чьи следы остаются на влажной земле после дождя. Она научилась жить между двумя мирами. А потом встретила человека, ради которого впервые захотела остаться. Но можно ли любить, скрывая от любимого самую главную тайну? И всегда ли лес способен защитить тех, кто принадлежит ему? Это история о свободе, любви и хрупкости жизни. О девушке, которую люди так и не сумели понять. © Валерия Штибен. Все права защищены. Книга задепонирована. Копирование, распространение и использование текста полностью или частично без письменного разрешения автора запрещены. ==================== Пролог. Звериная тропа ПОСТУПЬ КАБАРГИ «Всякая тропа куда-нибудь ведёт; только не всякий, кто ушёл по ней, возвращается домой». Пролог. Звериная тропа К концу августа в горах установилась погода, которую старики считали ненадёжной: по утрам над речкой лежал густой туман, к полудню солнце жарило так, что от нагретых камней шёл сухой терпкий запах, а под вечер из дальних распадков выползали облака и подолгу стояли на вершинах. В деревне торопились убрать сено. На покосах ещё слышался звон кос, во дворах переворачивали сохнущие охапки, и над изгородями висела мелкая золотистая пыль, от которой першило в горле. Марья вышла за деревню после полудня. Утром свекровь отправила её к соседям за закваской, потом пришлось помогать мужу укладывать сено под навес, и теперь она спешила к знакомой ягодной поляне, пока остальные женщины не обобрали кусты. Взяла берестяной туес, ломоть хлеба в чистой тряпице и старую отцовскую косынку: та давно выцвела, зато не давала мошке лезть в волосы. Муж, Ефим, заметив, куда она собралась, проворчал, что на ночь глядя в горы не ходят. Она ответила, что до ночи ещё далеко, и обещала вернуться к вечернему доению. Поначалу дорога была знакомой. За последними огородами она пересекла лужайку, где земля от копыт стала твёрдой, как утрамбованный пол, миновала ручей и поднялась по тропе между лиственницами. Здесь уже не пахло ни дымом, ни домашним скотом. Под ногами мягко пружинила хвоя, под полусгнившими колодинами проступали белые шляпки грибов, а старые кедры стояли так тесно, что даже среди дня между ними держалась прохлада. На поляне оказалось ягод меньше, чем она ожидала. Марья прошла дальше, потом ещё немного, выбирая кусты, на которых синели спелые плоды, и незаметно спустилась в чужую ложбину. Когда она подняла голову, солнце уже скрылось за гребнем. В той стороне, откуда пришла Марья, громыхнуло. Она заторопилась, уверенная, что достаточно подняться на склон и отыскать тропу, однако склоны здесь расходились веером, а лес на каждом из них выглядел одинаково. У поваленной пихты она свернула направо и вскоре упёрлась в крутой обрыв, под которым шумела незнакомая вода. Пришлось возвращаться. Откуда-то налетел ветер, прошёл по верхушкам деревьев и стих; первые крупные капли глухо ударили по листьям бадана. Марья остановилась, поправила ремень туеса и впервые ощутила настоящий страх. Она знала эти места с девичества, ходила сюда с матерью, с подругами, одна, и ей никогда не приходило в голову, что можно заблудиться так близко от дома. Хотелось крикнуть, но она понимала, что до деревни её отсюда не услышат. К вечеру дождь разошёлся. Косынка прилипла к затылку, юбка потяжелела, вода проникла за ворот, и каждый шаг по каменистой земле отдавался болью в ступнях. Среди тёмных стволов ей попалась звериная тропка, едва заметная в мокрой траве. Марья пошла по ней, надеясь, что она выведет к ручью, а ручей — к большой реке. Тропка привела к каменным россыпям и там оборвалась. На гладком валуне лежала ветка, обросшая серым лишайником; женщине показалось, будто она уже проходила мимо неё, только тогда ветка была с другой стороны. Марья присела, чтобы отдышаться. Под пальцами камень был холодный, и от этого холода её вдруг затошнило. Она вспомнила, что с утра почти ничего не ела, достала хлеб, но проглотить не смогла и убрала обратно. В темноте лес менялся. Ветви, ещё недавно различимые одна от другой, сомкнулись над головой сплошной крышей; шум дождя слился с шумом воды, а где-то совсем рядом послышалось осторожное переступание. Марья поднялась и увидела на краю россыпи маленького зверя. Тот стоял боком, тонконогий, с высоким крупом и большими ушами, настороженно направленными к ней. Она успела разглядеть тёмную влажную мордочку и беловатое пятно под горлом. Кабарга. Ефим как-то приносил с промысла шкурку такого зверька, и она запомнила её короткий, грубоватый волос. Зверёк легко скользнул между камнями и исчез. Марья почему-то пошла следом. Она пробралась в узкий проход между глыбами, зацепилась юбкой за сухую ветку, вырвала ткань и неожиданно оказалась на крошечной площадке у подножия скалы. Здесь было тише. В углублении между камнями стояла вода, пахло сырой землёй и корнями, а над площадкой, заслоняя небо, свисали тяжёлые кедровые лапы. Марья опустилась на колени, чтобы напиться, но в ту же минуту земля качнулась перед глазами. Она ухватилась за выступ, оцарапала ладонь и потеряла сознание. Сколько времени она пролежала, Марья впоследствии не могла припомнить. Ей чудилось, что сквозь сон она слышит беседу людей, собравшихся возле неё, и даже различает отдельные слова, хотя не понимает, о чём спорят. Один голос говорил протяжно, с глухой хрипотцой; другой звучал так тихо, словно кто-то шевелил губами у самого её уха. Временами к ним примешивалось странное постукивание, похожее на осторожные шаги копыт по камню. Она пыталась позвать Ефима, но язык не слушался. Раз она открыла глаза и увидела над собой несколько неподвижных очертаний, более тёмных, чем ночная скала; между ними падал серый свет, от которого блестели мокрые ветви. Ей захотелось спросить, кто эти люди и почему не помогают ей подняться. Вместо ответа возле её лица раздалось короткое, влажное фырканье, и что-то тёплое коснулось ладони. Под утро дождь кончился. Марья проснулась от холода и от назойливого стука дятла. Она лежала на мху у ручья, которого хорошо знала, всего в получасе ходьбы от деревни. Рядом стоял её туес; ягоды в нём разбухли от воды и слиплись. На ладони засохла кровь от неглубокой ссадины. Ничего другого, что объясняло бы ночное происшествие, она не обнаружила. Даже платье, порванное у камней, оказалось зацеплено иным местом, чем ей помнилось. ---------- Глава первая. Девочка с лесной тропы Ульяна появилась на свет в конце мая, когда в деревне уже поднялась первая зелень, а в верховьях ручьёв ещё лежал прошлогодний снег. Накануне всю ночь шёл дождь, и к утру на улице стоял тот густой запах размокшей земли, который бывает только весной: в нём смешивались глина, древесная кора, дым из печных труб и молодая трава, пробившаяся возле плетней. Роды принимала повитуха Агафья, сухая, подвижная старуха, у которой руки оставались крепкими, хотя зрение заметно ослабло. Ефим просидел до рассвета у соседей, не находя себе места, и вернулся лишь после того, как услышал детский плач. Марья лежала измученная, с мокрыми волосами на лбу; возле неё, завёрнутая в чистое полотно, спала дочь. Агафья велела мужику не топтаться у постели и принести воды, а сама ещё раз проверила младенца и довольно заметила, что девочка родилась здоровой и голосистой. Имя выбрали не сразу. Свекровь настаивала на одном, Марье нравилось другое, и несколько дней в доме спорили так усердно, будто от имени зависела вся дальнейшая судьба ребёнка. Наконец остановились на Ульяне. Ефим повторил его вслух, посмотрел на крошечное красноватое лицо и неожиданно улыбнулся: прежде он был уверен, что обязательно родится сын. Девочка росла крепкой, хотя спокойным ребёнком её назвать было трудно. Ещё не научившись толком говорить, она уползала от матери к раскрытой двери и сидела у порога, подставив лицо ветру. Когда во дворе начинали ворошить сено, Ульяна тянулась к охапкам, перебирала сухие стебельки маленькими пальцами и неохотно выпускала их из рук. Марья несколько раз замечала дочь возле сеновала, перебирающую стебли с таким вниманием, с каким другие дети рассматривали ярмарочные игрушки. Стоило матери позвать её, Ульяна мгновенно отдёргивала руки и убегала за поленницу, где стояли корзины с кормом для скота. Там, уверенная, что никто не видит, она подолгу жевала мягкие, пахучие былинки. Особенно нравилось ей сено с горных покосов, в котором попадались высохшие листья и мелкие цветы. Она выбирала их осторожно, словно разбиралась в травах лучше взрослых, а жёсткую солому выплёвывала. Родителям она ни разу не попалась с этой странной пищей. Услышав шаги, девочка поспешно прятала выбранные стебельки или выплёвывала их в траву; вскоре научилась отличать походку каждого из домашних и по одному скрипу ворот понимала, кто вошёл во двор. С годами пристрастие это сделалось её тайной. Ульяна понимала, что другие дети не едят ни сена, ни молодых побегов с кустарников, и оттого старалась не попадаться людям на глаза. Странным казалось ей как раз другое: почему взрослые, проходя возле свежего покоса, способны равнодушно разговаривать о работе, когда воздух там бывает такой сладкий и густой, что хочется остановиться и дышать им до головокружения. В деревне замечали прежде всего её нелюдимость. С другими детьми Ульяна играла охотно, пока игра происходила возле домов, но стоило кому-нибудь предложить идти к речке или в лесок за огородами, как она забывала обо всём остальном. Она первой замечала следы зверьков в мягкой земле, находила под корнями птичьи гнёзда и уверенно шла через заросли туда, где остальные теряли тропу. Ефим гордился её цепкой памятью на места, Марья же всякий раз тревожилась, когда дочь надолго пропадала из виду. Одним июльским вечером, когда Ульяне исполнилось семь лет, её не оказалось дома к ужину. Ефим обошёл соседние дворы, расспросил ребятишек, вернулся сердитый и велел зажечь лучину. Над деревней быстро темнело. На реке ещё поблёскивала узкая полоска света, но лес за последними огородами уже казался сплошной чёрной стеной. Марья вышла за ворота, позвала дочь и прислушалась. Вместо ответа в стороне покосов послышался только протяжный крик ночной птицы. Нашли Ульяну далеко за ручьём, под вывороченными корнями старой лиственницы. Она спала, подложив под щёку обе ладони, а рядом лежал венок, кое-как сплетённый из травы. От её волос пахло мятой, влажной землёй и чем-то терпким, что Ефим не сумел определить. Когда он поднял девочку на руки, та открыла глаза и спокойно спросила, зачем её разбудили: ей было хорошо, она слышала, как по склону ходил маленький зверёк, и ждала, когда тот снова покажется. Ефим отнёс дочь домой и в тот вечер впервые всерьёз её наказал. Марья молчала, пока муж выговаривал девочке, а позднее, укладывая Ульяну, долго разглаживала на одеяле складки, не решаясь задать вопрос, который мучил её с тех пор, как дочь заговорила о зверьке. Девочка уже задремала, когда мать осторожно спросила, какой он был. — Маленький, — сонно ответила Ульяна. — Уши большие, а ножки тонкие. Он смотрел на меня и совсем не боялся. Марья убрала руку с одеяла. За стеной дома скрипела на ветру калитка, и из сеновала тянуло знакомым сухим запахом трав. Она ещё некоторое время сидела возле постели, слушая ровное дыхание дочери, потом встала и плотно закрыла окно. На другой день Ульяна проснулась раньше всех. Солнечный свет ещё не добрался до оконца, и в избе стояли синие сумерки; только возле печи, где на ночь оставили тлеющие угли, едва виднелась красноватая полоска. Девочка лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. За перегородкой тяжело дышал отец, на лавке поскрипывала во сне бабушка Авдотья, а снаружи скреблась о стену ветка рябины. Ей хотелось выйти к крыльцу и посмотреть, не вернулся ли ночной гость, однако после вчерашнего наказания она боялась даже пошевелиться. Она знала, что отец просыпается от любого шума и что сердиться он может долго, хотя, когда сердится, редко говорит лишнее. О том, что произошло у корней лиственницы, она думала без обиды на взрослых. Ей было непонятно, почему они так испугались. В лесу, который начинался за ручьём и с каждым шагом делался гуще, её никогда не мучило чувство одиночества. Там постоянно происходили какие-нибудь дела: белка обдирала еловую шишку, сойка искала в подстилке забытые семена, у самой земли копошились жуки, и холодная струйка воздуха из каменной щели приносила запах сырости. Дома, напротив, люди часто сидели молча, и в таком молчании девочка не знала, куда деть себя. Она любила мать, охотно слушала отцовские истории и могла часами смотреть, как бабушка сучит шерстяную нитку, но ближе к вечеру её всегда начинало тянуть наружу, будто кто-то невидимый оставил дверь открытой и ждал, что она выйдет. ---------- Глава вторая. Чужой след В Ключевой зима начиналась с дороги. Пока речка ещё не замёрзла окончательно, мужики торопились перевезти из верхних сенокосов последние волокуши, поправить мостки у мельницы и запасти в домах муку. Потом ударял мороз, грязные колеи поднимались твёрдыми гребнями, и всё селение словно сокращалось до нескольких улиц, дровяных дворов и узких протоптанных троп, по которым женщины ходили за водой. В такой год, когда осенью речка вдруг опять поднялась, дела оказалось особенно много: вода снесла нижнюю ступень мельничного настила и подмыла берег возле кузницы, а у Федота Терентьевича в амбаре отсырели мешки с рожью. Ефим задерживался у мельницы почти ежедневно. С рассветом он уходил с топором и мерной бечёвкой, возвращался к ужину, от него пахло холодной водой, свежей щепой и дымом чужих печей. Марья сушила на шестке его рукавицы, Авдотья подсчитывала, сколько поленьев уйдёт за ночь, и сердито ворчала, что соседям надобно бы самим содержать свои мостки, коли вся деревня от них зависит. Ульяна в это время как раз научилась разделывать старую овчину на узкие полоски для упряжи и считала работу необыкновенно важной. Отец доверял ей нож только за столом, под присмотром, и девочка трудилась с такой сосредоточенностью, что забывала про ужин. На десятом году она стала выше, худее и незаметно приобрела ту нескладность, которая бывает у детей перед очередным скачком роста. Длинные рукава бабушкиной переделанной кофты всё ещё прикрывали пальцы, зато юбка, сшитая весной, едва доходила до щиколоток. Авдотья намеревалась распороть подол, но всё откладывала это дело из-за осенних хлопот. Ульяне одежда была безразлична, пока не мешала ходить. Её больше огорчало, что Уголёк вырос в большого пса, которому теперь требовалась настоящая пища. На завтрак ему доставалось немного похлёбки, к вечеру он выпрашивал у Ефима кость и, если тот был в хорошем расположении духа, получал её вместе с ворчливым наставлением держаться подальше от чужого скота. В тот год к Марье зачастила соседка Прасковья, жена мельника Осипа. Женщина она была крупная, с обветренным круглым лицом, и говорила так быстро, что слушатель порой успевал понять её мысль только к следующей минуте. Осипу предстояло починить колесо, выпрямить вал и отстоять перед сходом просьбу собрать с каждого двора по мере зерна за работу. Прасковья боялась, что люди откажут, и приходила к Марье узнать, как настроен Ефим, которого односельчане уважали за прямоту. — Скажи ты ему, Марьюшка, чтоб слова моего не пугался, — уговаривала она, расставляя на столе принесённые пироги с сушёными ягодами. — У моего Осипа не семь рук. Сломается колесо к Рождеству, все ко мне прибегут, а пока каждый думает, что мельница сама собой мелет. — Ефим тебя и без меня выслушает, — отвечала Марья. — Только вот с зерном нынче у людей туго. Вон у Климовых в амбаре и на посев едва достанет. Прасковья знала о Климовых больше, чем Марья. Она называла по именам их работников, припоминала невыплаченные долги и рассказывала, что младшая дочь хозяина втайне вышивает себе свадебное полотенце, хотя жениха у неё ещё нет. Ульяна, сидевшая возле печи со своей овчиной, слушала взрослые разговоры вполуха. Её занимало другое: за последние три дня по селению несколько раз проехала чужая лошадь, и каждый раз от её упряжи тянулся неприятный запах мокрой кожи, дегтя и старой крови. Хозяина девочка видела только издалека, когда он задержался у кузницы. Это был долговязый мужчина в тёмном зипуне, с выцветшей бородой и привычкой держать левую руку за поясом. Ульяна запомнила его потому, что Уголёк при виде незнакомца не залаял, а отступил под крыльцо и долго стоял там, подняв шерсть вдоль хребта. Однажды утром, когда Марья отправила дочь за солью к торговцу, Ульяна застала у лавки спор. Мужчина с чужой лошадью требовал выдать ему муку в счёт какого-то старого долга, а торговец, маленький розовощёкий человек с туго застёгнутым воротом, отвечал, что никогда не слышал его фамилии. Несколько мужиков стояли возле ступеней и слушали, не вмешиваясь. Ульяна хотела пройти внутрь, но чужак загородил дверной проём, и ей пришлось остановиться. — Скажи своему хозяину, что я приду ещё, — проговорил незнакомец торговцу. — Он меня вспомнит, как только книжку откроет. Торговец вспыхнул и ответил, что хозяин здесь он сам, а книги свои показывает кому положено. Мужики засмеялись; незнакомец сплюнул в снег, ещё раз оглядел двор и отошёл к лошади. Проходя мимо Ульяны, он вдруг остановился. — Чья ты, девка? — Ефимова, — ответила она. — Который плотничает? Ульяна кивнула. Мужчина скользнул по ней взглядом и пошёл дальше. Слова его были самые простые, однако ей не понравилось, как он произнёс имя отца, словно давно знал человека и теперь прикидывал, на что тот способен. На обратном пути Ульяна рассказала обо всём Марье. Та поворчала, что девчонке не следует прислушиваться к чужим ссорам, и велела поскорее убрать соль в сундук, пока сырость не взяла. Вечером Ефим назвал незнакомца по имени: Игнат Корякин. Лет шесть назад тот промышлял по дальним долинам с артелью, потом ушёл за перевал, успел поссориться с несколькими хозяевами и нынче объявился вновь. Старые счёты, сказал Ефим, всегда вспоминают осенью, когда у людей на руках зерно и товар. Марья спросила, не вернётся ли Корякин к ним во двор. Муж пожал плечами. Объяснять жене свою настороженность он не любил; однако наутро, прежде чем идти на работу, проверил замок на амбарной двери и попросил Ульяну не отпускать Уголька со двора. Для девочки это оказалось неприятным поручением. Пёс любил бегать к речке, где по утрам собирались мальчишки, и весь день скрёб лапой ворота, недоумевая, отчего его внезапно лишили свободы. Ульяна сидела рядом на перевёрнутом ушате, гладила крупную тёплую голову и рассказывала псу, что сама охотно ушла бы с ним за деревню, если бы не отцовский наказ. Уголёк смотрел на неё карими глазами, в которых не было никакого понимания, но слушал внимательно и порой тяжело вздыхал, отчего девочка невольно улыбалась. ---------- Глава третья. Зимняя вода Снег, выпавший накануне Покрова, растаял через три дня, и в Ключевой снова заговорили об осенней распутице. По улице от мельницы к кузнице тянулась полоса густой грязи, на которой лошади оставляли глубокие ямы, а за дворами, где земля успела промёрзнуть, торчали сухие стебли крапивы. Ефим каждое утро выходил к крыльцу, щупал пальцами воздух и смотрел на небо, словно там кто-то мог написать, сколько ещё дней отпущено ему до настоящих морозов. У нижнего моста оставались неприбитыми две доски. Мельничный Осип обещал доставить железо, кузнец ожидал угля, а проезжие мужики, недовольные тем, что приходилось сворачивать на дальний брод, бранили всех троих без разбора. Ульяне не давали забыть о зиме домашние хлопоты. Марья заставляла перебирать крупу, просушивать рукавицы, осматривать деревянные лари и следить, чтобы в чулане не завелись мыши. Авдотья по-прежнему считала, что внучка всё делает слишком быстро и без должного уважения к хозяйству, хотя у самой старухи в руках давно уже не держались ни тяжёлое ведро, ни полный решетник картошки. Отец велел ей записывать, сколько досок ушло на починку мостков и кто что обещал принести к воскресенью. Девочка сперва возмутилась: она не нанималась к нему приказчицей. Ефим засмеялся, показал на столе неровные зарубки, сделанные им на обороте старой доски, и предложил выбирать между настоящей тетрадью и его счётом. Тетрадь победила. Тихим вечером, когда вся семья наконец уселась за ужин, Ульяна вспомнила следы у верхней заимки и спросила отца, где зимуют кабарги. Ефим отложил ложку и ответил, что зверь этот зимы не боится, лишь бы нашлись укромные места под скалами и корм на деревьях. Он объяснил, что кабарга мала и осторожна, по большим открытым полянам ходить не любит, зато по камню скачет так, что опытному псу за нею не угнаться. Дедовский охотничий рассказ про зверя, который ушёл от двух собак по почти отвесному склону, он пересказывал с удовольствием и, увлёкшись, едва не забыл остывающие щи. — А зачем тебе? — спросила Марья, поднимая глаза от шитья. — Просто видела следы возле ручья. Маленькие, словно от козлёнка. — Следы и следы, — сказала Авдотья. — Хорошо ещё, что медведь тебе там не показался. Ты бы и его расспрашивать пошла. За столом рассмеялись. Ульяна тоже улыбнулась, но Марья заметила, как крепко дочь сжала ложку. Ей сделалось неприятно от этого разговора, хотя ничего особенного в нём не было. С тех пор как она сама вернулась однажды из тайги, потеряв дорогу и память о нескольких страшных часах, некоторые вещи в детской любознательности казались ей тревожными. Она ничего не сказала при всех, а ночью, когда Ефим зажёг лучину, чтобы доделать деревянный клин, спросила мужа, не слишком ли часто девочка думает о лесных зверях. Ефим не сразу ответил. Он терпеливо обтёсывал клин и прислушивался к размеренному шороху ножа по дереву. Потом напомнил, что сам в детстве мог целый день глядеть, как белка запасает орехи, и что от такого интереса ещё никто беды не нажил. Марья хотела рассказать ему о той ночи возле незнакомого родника, но вспомнила собственный рассказ, давно пересказанный мужем соседям: заблудилась, промокла, пролежала до утра без чувств. Ей стало стыдно вдруг возвращаться к давнему страху. Она погасила огонь, перевернулась на бок и долго не могла уснуть, слушая, как за стеной хлева ворочается скотина. На следующей неделе в деревню пришла беда, сперва показавшаяся пустяковой. Осип с утра отправил мальчишек собрать у мельницы нанесённые течением ветви, потому что вода начала подпирать колёса. К полудню мальчики вернулись с известием, что у верхнего поворота кто-то навалил поперёк протоки толстых брёвен, отчего течение изменилось и подмыло берег возле мельничного канала. Сам Осип сперва решил, что брёвна сорвало с лесопилки, но, осмотрев их, нахмурился: на торцах виднелись свежие ровные спилы, а некоторые были связаны пеньковой верёвкой. Ульяна узнала об этом от Насти, прибежавшей к ним с таким видом, будто в деревне случился пожар. Дарья послала её за Ефимом: Осип просил прийти всех, кто умеет работать топором, иначе к ледоставу мельница окажется без воды. Марья только успела сунуть мужу в карман кусок хлеба; тот поднял с лавки рукавицы и ушёл вместе с Настей. К вечеру он не вернулся, а утром выяснилось, что вода прорезала новый рукав через покосный луг, и на низком месте уже качается целая связка чужих брёвен. В воскресенье возле мельницы собрался сход. Пришёл Осип, красный от бессонницы, кузнец Савелий с обожжёнными пальцами, несколько хозяйственных мужиков из верхнего конца, вдова Дарья и Прасковья, которая с порога потребовала не переводить разговор на давние ссоры. Ефим разложил на широком пне обрывок верёвки, показал всем древесные зарубки и объяснил, что новый рукав сам по себе не закроется. Придётся разобрать завал, укрепить берег, а до настоящих холодов поставить поперечины. Для этого нужны люди, лошади и время, которое у каждого в деревне было уже расписано до весны. — Откуда лес? — спросил Савелий. — Кто его на верховье положил? — Спросить бы у тех, кто ездит туда по ночам, — сердито заметил Осип. Тут заговорили все разом. Один видел на дороге чужую подводу, другой уверял, что слышал рубку за дальним распадком, третий вспомнил долговязого человека в тёмном зипуне, расспрашивавшего о лесных делянках. Ульяна стояла возле ворот с Настей и Петей, которому было велено не уходить далеко от сестры. Девочка знала этого незнакомца по прежней осени: Уголёк всегда ощетинивался, когда тот проезжал мимо кузницы. Но ни имени его, ни дела, приведшего в Ключевую, она сказать не могла. — Нашли, кого винить, — произнёс Ефим, когда разговор дошёл до крика. — Чужой, стало быть, во всём виноват. А сами разве не видели, что у протоки весной ещё берег осел? Ежели лес подбросили умышленно, надо узнать, кто и зачем. Пока будем спорить, мельница станет. ---------- Глава четвёртая. Прежде чем сойдёт снег Первый настоящий мороз пришёл в Ключевую ночью и к утру сковал речку возле мельницы тонким голубоватым льдом. На быстрине вода ещё кипела между камней, зато по затонам, где летом ребятишки ловили пескарей, потянулись белые узоры, похожие на листья папоротника. Над крышами стоял дым, поднимавшийся ровными столбами, пока не трогал его ветер; на выгоне лошади, возвращавшиеся от водопоя, осторожно переступали по застывшим колеям, а женщины, выносившие золу из печей, прикрывали лица концами платков. За ночь деревня сделалась тише, словно каждый двор прислушивался, выдержат ли приготовленные на зиму припасы, крыши и человеческие силы. Ульяна проснулась оттого, что Уголёк, ночевавший в сенях, вдруг заворчал. В избе было темно; на печи негромко посапывала Авдотья, рядом за перегородкой переговаривались родители. Девочка лежала ещё несколько мгновений, стараясь понять, что потревожило пса. Со двора доносился сухой стук, будто кто-то бил палкой по пустому бочонку, и лишь когда стук повторился, она различила звук незакреплённой воротины, которую раскачивал ветер. Поднявшись, Ульяна нащупала шерстяные чулки, оделась и вышла в сени. Уголёк тотчас ткнулся ей в колени и затрусил к двери, уверенный, что хозяйка наконец решила заняться его утренними делами. Мороз обжёг щеки. На верхней перекладине ворот блестел иней, от стога тянуло терпким запахом прошлогоднего разнотравья, а над тёмным лесом уже светлела тонкая полоса неба. Ульяна задвинула засов, проверила дверцу хлева и на мгновение задержалась возле сеновала. За досками лежало сено, которое они с отцом привезли ещё в августе; в нём было много сухой осоки, узких листьев злаков и попадавшихся кое-где стебельков душицы. Она знала его запах лучше, чем запах домашнего хлеба. От одной мысли о сухой траве на языке у неё наполнился слюной рот. Ульяна настороженно оглянулась на окна, отодвинула неплотно прибитую доску и взяла маленькую горсть. Сено оказалось холодным, чуть пыльным, однако девочка медленно разжевала его, испытывая то странное удовольствие, за которое давно уже сама себя бранила. Она никогда не делала этого при людях. Даже Уголька старалась отогнать в сторону: пёс смотрел на неё с таким любопытством, что ей становилось стыдно. Когда она вернулась, Марья уже разводила огонь. Мать посмотрела на мокрые от инея ресницы дочери, спросила, зачем та выходила в такую рань, и, услышав о воротине, кивнула. Ульяна помогла принести воды из бочки, подложила лучину под поленья и занялась обычной работой, которая с наступлением зимы делалась особенно долгой: нужно было вычистить скотный двор, отогреть замёрзшую поилку, проверить мешок с крупой и перебрать корзину картофеля, где внизу уже попадались мягкие клубни. К полудню руки у неё ныли, на пальцах появились красные трещинки, и она с облегчением услышала, как отец подъехал к воротам. Ефим вернулся со схода непривычно мрачный. Он снял шапку, положил её на лавку и долго растирал пальцы, прежде чем взяться за кружку с горячим взваром. Марья, знавшая, что при дурных новостях муж сначала молчит, не стала торопить его с расспросами. За столом были щи с кислой капустой и остаток ячменной каши; Авдотья пододвинула ему хлеб, но он едва притронулся к еде. — Дорогу через верхний перевал опять закрыли, — сказал он наконец. — Снегом заложило спуск, а под скалой лошадь у торговых увязла. Мужики ходили вытаскивать, воротились с пустыми руками. Купец со своей поклажей теперь у Осипа сидит и требует, чтобы к утру ему людей дали. — Почему непременно наших? — спросила Авдотья. — У него свои люди где? — Свои один с ногой повреждённой, другой из Курая назад повернул. А товар его здесь нужен. Соль, железо, свечи. Осип говорит, ежели позволим повозке в снегу сгнить, весной платить станем вдвое. Марья перестала вытирать посуду. Она спросила, кто пойдёт на перевал, и Ефим назвал Савелия, мельничного работника Филимона и ещё двух мужиков из верхнего конца. Сам он обещал подвезти длинные жерди и крепкую верёвку, которые могли понадобиться при подъёме телеги. Слова его были просты и обстоятельны, однако Марья слушала с таким выражением, будто речь шла о дальней дороге, с которой возвращаются далеко не все. Ульяна прежде видела перевал только издалека. От верхней заимки дорога уходила между тёмными отрогами, где летом в лощинах держались холодные туманы, а осенью быстро выпадал снег. Люди проезжали там с хлебом, кожами и железом, рассказывали о разбойниках и паводках, но для неё перевал до сих пор оставался тонкой полосой между горами. Теперь, слушая, как отец перечисляет лопаты, верёвки и запас овса, она впервые подумала о нём как о месте, где от неверного шага может зависеть жизнь. Под вечер в дом заглянула Настя. Она вошла быстро, со снежными крупинками на платке, и с порога спросила, правда ли, что купеческий воз опрокинулся в пропасть. Ульяна ответила, что телега застряла у скалы и никто не погиб, но Настя не успокоилась. У её матери Дарьи оставался долг за муку, записанный у Осипа ещё с весны, и Настя боялась, что, если подорожает соль, им придётся продать последнюю козу. Она говорила сердито, хмуря брови, и Ульяна сразу поняла, что подруга пришла за утешением, которого та никогда прямо не просила. — Приходи завтра с Петей, — предложила Ульяна. — Мать будет шерсть чесать, а я рубаху дошиваю. Вместе скорее справимся. — У тебя всегда найдётся работа, — усмехнулась Настя. — Посидеть просто так нам, видно, не суждено. Вечером подруги долго разговаривали возле печи. Настя рассказывала о том, как накануне встретила приезжего приказчика с жёлтой бородкой, который спросил, умеет ли она считать и писать. Тот обещал летом взять грамотную девицу помогать с товарами на большой ярмарке; за работу сулил деньги, каких Дарья за всю зиму едва зарабатывала стиркой и шитьём. Настя говорила об этом с оживлением, но вдруг замолчала и спросила, отпустила бы её мать одну так далеко. Ульяна не знала, что ответить. Ей хотелось, чтобы подруга получила возможность выйти из нужды, а мысль, что Настя надолго уедет, вызвала неожиданную тоску. ---------- Глава пятая. По ту сторону перевала Лето в Ключевой начиналось с забот, которые на первый взгляд были одни и те же из года в год, однако всякий раз приносили людям новые хлопоты. Едва на верхних лугах подсыхала земля, как приходилось решать, кто поедет чинить изгороди, чьими лошадьми везти лес, кому оставаться при скотине и кто первым выйдет на покос. Мужчины собирались у мельницы, говорили громко и с досадой, точно спорили о несчастье, которое невозможно предотвратить, а потом расходились по дворам и принимались делать всё, о чём только что спорили. Женщины в это время перетряхивали прошлогоднее бельё, выскребали кадки, чинили мешки и подсчитывали, сколько муки осталось до нового хлеба. Над деревней по утрам висел дым от растопленных печей; с выгона доносилось глухое мычание коров, а к вечеру, когда спадала жара, над речкой поднимались такие густые тучи мошки, что ребятишки возвращались домой с распухшими лицами. Ульяне было тринадцать, и Марья всё чаще поручала ей дела, которые прежде делала сама. Девочка научилась различать по одному скрипу, хорошо ли закреплена ось телеги, знала, когда нужно перевернуть сушащийся лён, и могла одна управиться с ужином, если бабушка бралась присматривать за печью. Ефим не без удовольствия замечал, что у дочери память на числа оказалась лучше его собственной: после весенних починок она без заглядывания в тетрадь могла сказать, кто принёс гвозди, кто обещал две жерди и с какого двора ещё должны доску. Но как раз потому, что Ульяна справлялась со многим, родители стали чаще требовать, чтобы она оставалась дома, и это причиняло ей досаду, которую она стыдилась обнаруживать. В первое воскресенье июня Ефим нашёл её у калитки с корзинкой в руках. Ульяна собиралась на дальние поляны за молодой черемшой и уже успела уговорить Настю пойти с нею. Отец стоял посреди двора, соскребая засохшую глину с колеса, и спросил, кто будет чинить плетень за огородом. Она ответила, что успеет к вечеру, но Ефим напомнил ей о вчерашнем обещании и велел сперва закончить работу. Девочка выслушала его молча, поставила корзину на крыльцо и взялась за прутья. Однако отец, заметив её насупленное лицо, сам пришёл с ножом и принялся обрезать концы ивняка, чтобы работа пошла быстрее. — Ты полагаешь, я нарочно тебя при дворе держу? — спросил он, когда они дошли до угла, где прошлой зимой лошадь выломала две жерди. — Не полагаю, батюшка. — А по лицу твоему иной ответ выходит. Ульяна вдавила гибкий прут между кольями, развернула его и только тогда взглянула на отца. Ей хотелось сказать, что порой от постоянного говора, от дыма, от треска посуды и хлопанья дверей голова делается тяжёлой, как после лихорадки, и что в лесу такое чувство проходит с первых же шагов. Но отчего оно проходит, она объяснить не умела. Ефим ждал ответа, а потом, не получив его, положил нож на столбик и сказал уже мягче: — У меня в твоём возрасте тоже ноги сами за околицу несли. До дому воротишься — всякая забота кажется пуще прежней. Только трудиться всё одно приходится. Ты уж не серчай. Они доплели изгородь к полудню, когда солнце разогрело доски сарая и воздух возле навозной кучи стал тяжёлым. Настя явилась запыхавшаяся, с красной лентой, кое-как завязанной на затылке, и сообщила, что за травой идти поздно: её мать велела помочь перестирать полотно. Девушки постояли у ворот, разглядывая пыльные следы телег на улице. Настя была на год старше Ульяны и за последние месяцы заметно изменилась. Она стала бережнее обходиться с одеждой, всегда проверяла, не выбилась ли прядь из косы, и то и дело спрашивала, как лучше выглядит тот или иной платок. Раньше Ульяна охотно рассуждала с нею об этих вещах, но нынче разговоры о нарядах начали вызывать у неё непонятное раздражение. — В воскресенье у Дарьи гости будут, — сказала Настя. — Из соседнего села приедут. Матушка хочет, чтобы мы помогли печь пироги. — У Дарьи разве своих рук мало? — Она и попросила. Говорят, с гостями ещё один парень будет, брат её зятя. Осенью на мельнице работал, а теперь в торговой артели служит. Настя произнесла последние слова так старательно, что Ульяна догадалась о скрытой причине предстоящих хлопот. Она поддела подругу, спросив, не ради ли брата зятя затеяли пироги, и Настя вспыхнула. Через минуту обе уже смеялись, а Марья, услышав их из сеней, велела не стоять на солнцепёке и принести из колодца воды. Подруги пошли вместе, и на дороге Настя неожиданно взяла Ульяну под руку. — Ты ведь придёшь? — спросила она. — Я одна среди взрослых язык проглочу. Ульяна обещала прийти. Ей стало жалко Настю, которая боялась чужого внимания и в то же время ждала его с нетерпением. Она подумала о том, что каждая из них скоро будет жить по-своему и прежних бесконечных дней, когда можно было без счёта времени ходить к речке, уже не вернётся. От этой мысли защемило в груди. До сих пор взросление представлялось ей новой свободой, а теперь в нём обнаружились обязанности, чужие взгляды и невозможность выбирать даже время для прогулки. К воскресенью деревня наполнилась запахом свежей выпечки. Дарья поставила с утра две квашни, и от её печи тянуло горячим тестом, луком, топлёным маслом. Ульяна принесла яйца и помогала резать начинку. Настя возилась возле окна, где лежали приготовленные к празднику полотенца, и за день трижды спрашивала, не слишком ли туго заплетена коса. В доме толпились женщины, кричали дети, на дворе звенела посуда. Ульяне от шума становилось дурно, но она терпеливо несла горшки, подавала лавки и отвечала на расспросы гостей, потому что любила Дарью и знала, как нужна ей помощь. Парня звали Фёдором. Он оказался широкоплечим, румяным, с открытым лицом и удивительно медленной речью. Увидев Настю, Фёдор раскланялся неловко, а за столом всё больше молчал, пока одна из женщин не попросила рассказать о дороге через перевал. Тогда он заговорил охотнее, описал разбитые колеи, подгнившие мостки, трудный спуск к реке и то, как весной их обозу пришлось три дня пережидать воду. Настя слушала его с таким вниманием, что Ульяна, сидевшая рядом, вспомнила все прежние разговоры подруги о замужестве и с удивлением почувствовала, что сегодня они перестали быть пустой игрой. ---------- Глава шестая. Чужая мерка Первый снег в Ключевой выпал в середине октября, когда за огородами ещё оставались неубранные капустные кочерыжки, а по низким местам чернела мокрая земля. Вечером с гор потянул ветер, тяжёлый и холодный, по крышам застучала крупа, и ночью вся деревня долго слушала, как подле амбаров перекатываются незакреплённые доски. К утру белизна покрыла поленницы, заборы, сучья старых берёз и двор Ефима, где вчера в грязи отпечатались следы коровы и лошади. Ульяна проснулась оттого, что мать говорила с бабушкой у печи; обе старались не шуметь, однако Авдотья и шёпотом умела выговорить целое наставление, а Марья, видно, никак не соглашалась с её доводами. — Раненько в нынешнем году прихватило, — сказала Авдотья, когда внучка показалась из-за занавески. — Ты бы, Марья, вчера ещё кадку из сеней внесла. Мороз-то ждать не станет, когда у нас руки дойдут. Марья поставила на лавку глиняный горшок с тёплой водой и велела дочери прежде умыться, а потом уже хлопотать. Из-за двери тянуло холодом; хлебный дух, оставшийся после вчерашней выпечки, смешивался с запахом дымной берёзы. Ульяна вышла на крыльцо, задержалась на верхней ступеньке и посмотрела за околицу. Вдоль реки лежала узкая полоса тумана, у мельницы поднимался серый дым, а за дальними крышами темнела тайга, на которой снег держался лишь пятнами. Ей хотелось увидеть, что произошло за ночь с верхними тропами. Она знала, что отцу предстоит ехать к мосткам, и поспешила спросить, нельзя ли ей отправиться с ним. — А кто матери с капустой управится? — спросил Ефим, входя с улицы и стряхивая с рукавов мокрые крупинки. — Вы у меня обе далеко пойдёте, коли каждая в лес запросится, едва снег покажется. Он говорил без сердитости, но Ульяна всё же огорчилась. У матери действительно было работы по горло: надо было убрать последние кочаны, осмотреть погреб, перестирать мешки после картошки, а главное, успеть перебрать привезённые с дальнего луга сухие травы, прежде чем в них заведётся сырость. Бабушка с утра прихрамывала и обещала помогать только сидя. Ульяна взяла длинную коромысловую палку, вышла за водой и на обратном пути встретила Гришку, который вёл под уздцы невысокую гнедую лошадь. На нём была короткая овчинная шубейка, слишком широкая в плечах, а через спину перекинут моток толстой верёвки. — Слыхала, откуда люди приехали? — спросил он после приветствия. — Из-за перевала артель вернулась. У Осипа нынче с утра шумно. Говорят, у них дорогу снегом завалило и два воза едва не опрокинулись. Ульяна поставила вёдра, чтобы перевести дух. Издалека, от мельницы, доносился редкий стук топора. Гришка с удовольствием пересказывал дорожные новости; он уверял, что к вечеру по домам разнесут рассказы о потерянных лошадях и о мужике, которого сняли с промёрзшего откоса, однако сам ещё ничего определённого не знал. Ульяна спросила, не был ли среди приехавших Фёдор. Гришка отвечал, что видел его издали: жив-здоров, только сильно озяб и сердится на хозяина артели. Она обрадовалась за Настю, а Гришка, поглядев на её лицо, вдруг предложил помочь донести воду. — Вёдра-то у тебя не из-за перевала, — засмеялась она. — Справлюсь. — Я тебя слабой не считаю. Просто всё равно мимо иду. Она отдала ему одно ведро, и они пошли рядом. Гришка рассказывал о работе у Осипа, о заказе на новые оконные рамы и о том, что кузнец обещал показать ему, как править скобель. Он говорил теперь иначе, чем ещё прошлой весной: осторожнее выбирал слова, то и дело справлялся, интересен ли ей рассказ. Ульяна отвечала охотно, хотя мысли её всё время возвращались к заснеженной кромке леса. Возле калитки парень поставил ведро на землю, хотел что-то прибавить и передумал. Марья, вышедшая навстречу дочери, поблагодарила его за помощь и проводила внимательным взглядом. — Хороший малый вырастает, — заметила она, когда они остались одни. — Работящий. — А что же ему, плохим вырастать? — удивилась Ульяна. Мать улыбнулась и попросила принести из сарая решето. Разговор о Гришке на том закончился, но Ульяне весь день чудилось, что мать собиралась сказать ещё что-то. К полудню снег почти сошёл, превратившись во дворе в холодные лужицы. Капусту рубили в большом корыте, Марья солила и перемешивала её с морковью, Авдотья наблюдала, чтобы ни одна горсть не легла лишней, а Ульяна то и дело ходила на сеновал за сухой чистой соломой, которой накрывали заготовленные овощи в погребе. На сеновале было темнее обычного. Свет проходил через щели в кровле тонкими полосами, пахло пылью и хорошо просушенными луговыми травами. Ульяна остановилась возле стога, взяла сухой стебелёк с мягким колоском и долго катала его пальцами. Внизу звякнуло ведро, донёсся голос матери, и девушка поспешила насыпать в корзину соломы. Однако один стебель остался у неё во рту. Она разжевала его, почувствовала знакомую сладковатую горечь и с досадой выплюнула волокна в ладонь. Эта привычка начинала пугать её сильнее прежнего. Порой она целый день забывала о сене, а в другой раз достаточно было запаха свежей охапки, чтобы руки сами потянулись к сухим травам. Она боялась, что её застигнут за этим занятием, и злилась на себя за страх, который приходилось скрывать даже от матери. Вечером в Ключевую пришла новая весть. У семьи Дарьи, Настиной матери, начались неприятности с мукой, выданной в счёт будущей свадьбы. Артель, которой задолжали перевозчики, предложила расплатиться зерном, и Фёдор ещё в сентябре обещал, что часть мешков доставят в деревню до холодов. Теперь выяснилось, что обещанный груз остался за перевалом. Дарья плакала, Настя сердилась на весь свет, а её отец заявил, что никаких разговоров о свадьбе до весны слышать не желает. Это уже не было новостью, но для Насти всякий повтор старой беды ощущался новым унижением. На другой день Ульяна пошла к подруге. В доме Дарьи пахло пережаренным луком, мокрой овчиной и кислой опарой. Настя сидела за ткацким станком, однако челнок держала неподвижно. Увидев Ульяну, она поднялась, сделала несколько шагов навстречу и вдруг расплакалась, хотя та ещё ничего не успела спросить. Девушки ушли в сени, где между бочонками и связками сушёных веников нашлось место присесть. Настя говорила быстро, сбиваясь: Фёдор приехал, привёз ей отрез синей шерстяной материи, уверял, что всё уладится, а отец велел вернуть подарок, пока парень не научится выполнять обещания. ---------- Глава седьмая. Чужая зима После Настиной свадьбы в Ключевой долго не могли привыкнуть к тому, что по вечерам у Дарьи больше не горит свет в маленьком оконце, выходящем на улицу. Прежде туда заглядывали девушки с работой, женщины заносили кроеное полотно, а ребята иной раз нарочно задерживались возле ворот, чтобы послушать песни. Теперь Дарья садилась прясть возле большой печи и, услышав шаги на крыльце, всякий раз поднимала голову с ожиданием, которое тут же старалась скрыть. Ульяна заходила к ней после своих дел, помогала перебрать шерсть или принести воду и расспрашивала о письмах молодых. Первое Настино послание пришло с возчиком, который ехал через деревню за мукой; Фёдор сам написал несколько строк для тестя, а Настя прибавила на обороте, что добрались благополучно, в новом доме сухо, свекровь оказалась разговорчива и поручает ей всё хозяйство, кроме закваски для хлеба. Последняя подробность рассмешила Дарью больше остальных, и она перечитывала её каждому, кто заходил поздравить семью. В доме Ефима между тем начались хлопоты с осенней работой. Верхние мостки выдержали августовские дожди, но нижний настил возле мельницы просел, и мужики опять спорили, сколько леса брать у Осипа и кто обязан возить камень для укрепления берега. У Ефима имелось собственное мнение об этом деле, однако после весенней болезни он быстрее уставал, а голова к вечеру нередко становилась тяжёлой. Марья замечала, как он задерживает руку на краю стола, прежде чем подняться, и всякий раз находила для дочери поручение, которое позволило бы отцу отдохнуть. Сам он сердился, когда за него решали, что ему по силам, но уже через минуту мог попросить Ульяну сходить к мельнице вместо него или проверить, закрыт ли сарай на заимке. Однажды, возвращаясь от Дарьи, Ульяна встретила у ворот Гришку. Парень стоял с небольшим свёртком под мышкой, переминался на утоптанной земле и делал вид, что рассматривает перекошенную калитку. Он принёс для Ефима железные скобы, выкованные по образцу старых, и попросил передать, что денег за них брать не станет: мастер остался должен за помощь с телегой Игната. Ульяна поблагодарила его и позвала в дом, но Гришка отказался, хотя за открытой дверью уже слышал голос Авдотьи, которая никогда не отпускала гостей без горячего питья. — Я тебя завтра у колодца подожду, — сказал он после неловкой паузы. — Разговор есть. — Говори теперь. Для чего завтра ждать? — При людях неудобно. Ульяна посмотрела на него с досадой. После Настиной свадьбы Гришка то оказывал ей мелкие услуги, то вдруг целую неделю держался в стороне, словно она чем-то его обидела. Детская дружба, прежде простая и надёжная, стала обрастать недомолвками, которых девушка совершенно не желала. Она попросила не поджидать её у колодца, потому что утром поедет с отцом на верхнюю дорогу. Парень кивнул, покраснел и быстро пошёл вниз по улице. Марья, видевшая эту встречу из окна, ничего не спросила, однако за ужином заметила, что Григорий вырос работящим человеком, а такие люди в хозяйстве на вес золота. Авдотья с готовностью согласилась; Ефим, занятый скобами, в разговор не вмешался. На другой день отец с дочерью выехали рано. От долгих ночных холодов на траве появилась белая кайма, влажные листья у ручьёв потемнели, а лошади приходилось осторожно ставить ноги на гладкие камни дороги. Ульяна сидела возле Ефима, придерживая корзину с сухарями и ветошью, и следила за поворотами. Теперь она замечала каждое изменение в горах: где после дождей соскользнул пласт земли, где вода открыла корни старой лиственницы, где на обратной стороне хребта ещё сохранилась зелень. Близ каменного гребня пахло промёрзшим мхом и свежей древесной трухой. Неподалёку от прежнего завала лежало несколько новых стволов, заготовленных для настила, и Ефим велел сначала проверить их, прежде чем ехать к рабочим. Пока отец осматривал брёвна, Ульяна поднялась на невысокую площадку над дорогой. Там стоял одинокий кедр, из-под корней которого выбегал ручей, а вокруг росли низкие кусты голубики с уже осыпавшимися листьями. На влажной земле сохранились узкие отпечатки копыт. Она присела, не касаясь их, и долго разглядывала мягкие углубления в песке. Кабарга проходила здесь совсем недавно. Рядом виднелась осыпавшаяся кора, а на одной из пихт свисали длинные суховатые пряди лишайника. В голове у Ульяны возникло непонятное ощущение, будто она знает, куда ведёт звериная тропка, хотя с этой стороны гребня прежде не бывала. Девушка выпрямилась, оглянулась на отца и услышала, как тот зовёт её к телеге. — Далеко от дороги не уходи, — сказал Ефим, когда она спустилась. — Тут камень старый. Под ногами разойдётся, и никто не услышит. — Я недалеко была. — Оно всякий раз сперва недалеко. Он осмотрел её сапоги, проверил, плотно ли привязан к телеге топор, и велел накрыть лесину мешковиной. Сказано это было обыкновенным отцовским тоном, но Ульяне сделалось стыдно за свою рассеянность. Она помогла ему управиться и до заимки больше не отходила от дороги. На заимке их встретил Игнат. Старик приехал с двумя другими работниками чинить навес для овса, а теперь сидел на чурбаке, растирая больную кисть. Увидев Ефима, он сразу принялся жаловаться на доски: половина привезённых оказалась с гнилью, и хорошее дерево ушло на подпорки, которые собирались ставить позднее. Ефим осмотрел доски, выругал того, кто принимал товар, и обещал разобраться с Осипом по возвращении. Ульяна принесла старику воды, заметила, что кисть у него распухла, и спросила, давно ли болит. Игнат рассказал, что зимой вывихнул руку, когда лошадь сорвалась с дороги, и с тех пор пальцы плохо держат тяжёлую вещь. Ещё он сказал, что собирался идти за сухим деревом к старому Панкратову зимовью, но теперь отложил это до весны. ----------