Одна ночь и тайная дочь Алина Росина – Здравствуй, Белка. Я узнаю этот голос раньше, чем оборачиваюсь. Низкий, спокойный. Тот самый, который всю ночь шептал мне это дурацкое прозвище. – Мы, кажется, не знакомы, – выдавливаю я. – Василиса Андреевна. – Родион. Можно без отчества, – он усмехается и делает шаг ближе. – Да не дрожи ты так! Я не кусаюсь. – Кусаешься. Еще как. – Ну вот ты и спалилась. Одна ночь в отеле с незнакомцем, а через шесть недель у меня в руках тест с двумя полосками. Я сбежала к лучшей подруге, за город, подальше от всех. Кто же знал, что этот самый незнакомец окажется братом ее мужа! Сташевский. Наследник строительной империи. Сын человека, о котором в городе говорят только шепотом. Он не должен узнать про ребенка. Никогда. Вот только Сташевские не отпускают свое. 🚀Остро. Горячо. Опасно.🚀 ==================== Глава 1 Василиса – Повторим? – бармен кивает на мой пустой бокал и, не дожидаясь ответа, уже тянется к шейкеру. – Нет! То есть… не надо. – Накрываю бокал ладонью. – У меня завтра рейс ни свет ни заря, а меня после первого уже взяло. Он дергает плечом, будто я отказала лично ему. Обиделся, что ли? Да и пошел он! Коктейль здесь стоит как три моих обеда, и половина в нем – лед. Кто вообще такое заказывает по второму разу? Сидеть в клубе в сером пиджаке и с деловым пучком – само по себе диагноз. Волосы я утром скрутила потуже, чтобы не лезли в документы, и теперь, при том, что я пепельная блондинка, голову мою под ультрафиолетовыми прожекторами видно, наверное, с другого конца зала. Отличная маскировка, Лунева. Пять баллов. Вообще-то мы пришли сюда праздновать. Всей группой, как положено после закрытой проверки, когда полтора месяца сидишь в чужом офисе без права вынести оттуда хоть листок. Сегодня днем проверку закрыли. Собственникам все показали. Только показывала не я. Я этих людей разобрала по косточкам! Каждую проводку, каждый договор подряда, каждую фирму-прокладку, через которую у них утекали деньги… Нашла дыру, которую до меня пять лет никто не видел. И знала: после этой проверки меня наконец поставят руководителем группы. А утром меня вызвал Пастухов. Наш партнер, добрый дедушка с хваткой бультерьера. – Василиса Андреевна, презентацию проведет Вадим. Вы у нас слишком… принципиальная. А с важными шишками надо… ну помягче. Стратегически, понимаете? Понимаю. Перевожу с языка Пастухова на человеческий: сиди и не отсвечивай. Вадик Сомов – наш улыбака, смеется над шутками начальства на полсекунды раньше всех. Мои слайды он читал с листа, дважды перепутал миллионы с тысячами, и думаете хоть кто-нибудь заметил? Никто! Собственник бизнеса чуть не облобызал его после всего. А меня Пастухов на выходе погладил по плечу: – Не обижайтесь, голубушка. Завтра летите на север, там заводик, проверка небольшая, на месяцок. Отдохнете от нас. Отдохну… Ну да. Мог бы сразу сказать, что отправляет меня в «ссылку», без вот этих вот экивоков. И вот я сижу на празднике в честь собственной победы, которую присвоил себе Вадик. Группа час назад перебралась в караоке через дорогу, я обещала их догнать. Но хрен я туда пойду! Чего я там не видела? Как Вадик орет в микрофон про любовь? В сумке жужжит телефон. Выуживаю его и закатываю глаза. Мама. А кто еще звонит в такое время? Не возьму – к утру меня будут искать с собаками. И обзванивать все морги. Пробираюсь в коридор за гардеробом, где хоть можно разобрать слова, и затыкаю второе ухо пальцем. – Да, мам! – Васенька, ты где? Что там у тебя грохочет? – На работе я. Точнее на корпоративе. – Корпоратив… – повторяет она таким тоном, будто я сказала «притон». – Я чего звоню-то. Ты когда приедешь? Я уж забыла, как ты выглядишь! Костя вон каждые выходные у меня, забор мне поправил, а родная дочь… – Мам, я завтра улетаю. На месяц. – Опять?! Кому ты там нужна, в этих разъездах? Женщине дом нужен. Муж. Дети. А у тебя что? Ноутбук? – Мам, ну что я поделаю, если у меня работа такая?! – Работа… Денис вчера заходил. Таблетки мне от давления привез, сам, я не просила. Такой внимательный мальчик! Про тебя, кстати, интересовался. Денис. Внимательный мальчик, который полгода спал с моей подругой, а когда все вскрылось, объяснил мне, что я сама виновата, потому что меня вечно нет дома. Таблетки привез… Золото, а не мужчина! – Мам, мы с Денисом расстались. Ты прекрасно знаешь почему. – Ой, не начинай! Гордыня у тебя, вот и все! Мужчина оступился, покаялся, а ты нос воротишь. Я за тебя свечки ставлю, а ты меня перед людьми позоришь. Соседки уже спрашивают, не больная ли ты у меня, раз до сих пор не замужем. – Здоровая я. – Лучше бы больная, да замужем, – отрезает мама. И тут же, мягко, с той самой заботой, от которой хочется лезть на стену: – Я ж тебе добра хочу, дочка. Останешься одна. Вот увидишь. И отключается первой. Последнее слово всегда за ней, это закон природы. Пялюсь на погасший экран и чувствую, как щиплет в носу. Не реветь! Только не здесь, не в занюханном коридоре пафосного клуба. Отставить. Слезы в общественном месте – нецелевое расходование ресурсов, как сказал бы мой внутренний аудитор. Этот зануда живет во мне с института и комментирует все подряд. «Акт проверки, – бубнит он. – Объект: Лунева В. А. Жилье съемное, мужа нет, детей нет, повышение изъято в пользу третьих лиц. Рекомендация: признать деятельность убыточной». Да пошел ты! Хочу ли я замуж? Да, иногда хочу. Чтобы кто-то ждал вечером, чтобы было с кем поругаться из-за немытой сковородки и кому пожаловаться на Пастухова. Да, бывает одиноко в съемной однушке, где из живого только кактус, и тот полудохлый. Но выходить замуж, чтобы заткнулись соседки? За Дениса?! Кактус хотя бы не врет. А дети… Не знаю. Честно. Не сейчас. И не потому, что маме «пора». Сую телефон в сумку и возвращаюсь к стойке. Надо бы в отель выдвигаться. Номер за углом фирма снимала нам на все время проверки, чтобы не мотались по ночам через весь город. Там несобранный чемодан, а в шесть утра такси в аэропорт. Но уходить не хочется. Хоть один вечер хочется сделать что-то для себя. Без плана и без оценки качества. Беру стакан воды и от нечего делать оглядываю зал. И цепляюсь взглядом за мужчину на втором ярусе. Там, за перилами, несколько столиков для своих. За одним сидят трое. Толстяк в розовой рубашке говорит без остановки и то и дело вытирает лоб салфеткой. Его сосед, бритоголовый, в очках, хохочет громче, чем надо, и после каждого смешка косится на третьего. А третий не делает ничего. Сидит, откинувшись на спинку дивана, и слушает. Стакан перед ним полный. За его плечом стоит здоровенный парень в черном, руки сцеплены впереди, и этот парень тоже явно не отдыхает. ---------- Глава 2 Василиса Мадам?! Это он мне? Оглядываюсь по сторонам, как будто за моей спиной может обнаружиться какая-нибудь другая мадам. Никого. Справа от меня пустой стул, слева он. И смотрит в упор, без намека на улыбку. Шутит он так, что ли? – Здесь таблички не висит, – огрызаюсь раньше, чем успеваю подумать. – «Занято» там или «для особо важных». – Мне табличка не нужна. – Да что вы говорите?! Я тут, между прочим, дольше сижу! Бармен за стойкой делает вид, что протирает бокал, а сам чуть ли не шею выворачивает, чтобы ничего не пропустить. Ну конечно. Сейчас офисную крыску будут выносить отсюда вместе со стулом, такое шоу пропустить нельзя. Мужчина крутит стакан по стойке. Разглядывает меня без всякого стеснения: лицо, пучок, пиджак, опять лицо. Вблизи у него глаза светлые, серые, и от этого мне становится еще неуютнее… Но ноги я почему-то сжимаю еще сильнее, чего уж там. – И не мадам, если уж на то пошло, – добавляю зачем-то. – Мадемуазель. – Разница? – Мадам – это замужняя. – А ты у нас, значит, не замужем. – Даже не спрашивает, утверждает. Вот так, с ходу на «ты». Нормально вообще? – Пиджачок зачетный, кстати. У меня аж рот открывается. А пиджак-то ему чем не угодил?! Нормальный пиджак, дорогой, между прочим, я за него половину премии отдала! Хотела что-то ответить про его костюм, который тут тоже смотрится как на похоронах, но он уже отворачивается к бармену, и тот ставит передо мной стакан с чем-то оранжевым. – Это что? – Сок. – Я не просила. – Знаю. Сок, между прочим, свежевыжатый, с мякотью. Смотрю на него, потом на альфача. Пить или гордо отодвинуть? Если отодвину – буду выглядеть истеричкой. Если выпью – получится, что он победил. Блин, о чем я вообще думаю? Какое победил? Это просто сок! Делаю глоток. Вкусный, зараза. – Спасибо, – бурчу в стакан. Уголок его рта дергается. Не улыбка даже, так, намек. – Больше не пей ничего крепкого. – Это еще почему? – Потому что уйдешь ты отсюда со мной. И я хочу, чтобы утром ты помнила, как это было. Сок встает у меня поперек горла. Кашляю, прижимая салфетку к губам, а в голове только одно: он сказал «уйдешь». Не «если захочешь». Не «может, прогуляемся». Уйдешь – и точка, как будто это уже решенный вопрос и мы тут просто время тянем для приличия. Самоуверенный какой! Да кто он такой вообще?! И ведь самое ужасное не то, что он это сказал. Самое ужасное – что у меня от этих слов горячо в животе, а колени под стойкой опять сжимаются сами. Предатели. – Вы всегда так знакомитесь с девушками? – выдавливаю, когда откашливаюсь. – Я не знакомлюсь. – Ага. А сейчас что делаете? – Сижу на своем месте. Ну невозможный же тип! Смотрю на него и не понимаю, издевается он или правда такой. Лицо ничего не выражает, только глаза чуть щурятся. – Ладно, – складываю руки на груди. – Имя у вас хоть есть? Или вас тут все по кивку узнают? – Зачем тебе имя? – Чтобы знать, про кого в полиции рассказывать, если что! Вот тут он смеется. И лицо сразу становится моложе, и от этого мне совсем плохо, потому что каменный он был просто красивый, а такой, со смешинкой в глазах, – опасный. – Не понадобится, – говорит он. – Что не понадобится? Имя или полиция? – Ни то, ни другое. – А я вам свое тогда тоже не скажу! – Да пожалуйста! Он тянется ко мне, и я замираю. Сейчас поцелует? Прямо здесь?.. Но он только поднимает руку и, не касаясь, показывает на мою голову. На этот дурацкий пучок, который светится под лампами. – Белая вся. Буду звать тебя Белкой. Была такая собака, в космос летала. Я даже не сразу понимаю, что он сказал. А когда понимаю – у меня глаза лезут на лоб. – Вы меня… собакой назвали?! – Героической. – Он пожимает плечом. – Слетала и вернулась живой. Мало кому так везет. Собакой! Меня! В первые же полчаса знакомства, если это вообще можно назвать знакомством! Меня за сегодня назвали принципиальной, голубушкой, гордячкой и старой девой, и вот теперь финал программы – собачья кличка! – Она, между прочим, была не одна, – шиплю я. – Со Стрелкой. – Знаю. – Он смотрит на меня с интересом, как будто я наконец сказала что-то стоящее. – Стрелка мне не нужна. И что мне на это ответить? Я уже набираю воздуха, чтобы высказать ему все, что думаю про таких наглых типов, про их охранников и их манеру решать за других людей, что им пить и с кем уходить… И тут у него в кармане звонит телефон. Он достает его, смотрит на экран, и лицо у него опять делается каменным. – Да, Егор. Отворачивается от меня чуть-чуть. Музыка орет, но между треками повисает короткий провал, и я слышу. Не специально! Я не подслушиваю, я просто сижу рядом. – Пусть подписывает сегодня. Нет. Ждать никто не будет… Скажи ему так: участок уйдет в любом случае. Вопрос только, за сколько и кому. Пусть подумает, что ему дороже. Диджей врубает новый трек, и дальше я уже ничего не разбираю. Только вижу, как он слушает, а потом бросает одно слово и убирает телефон. Участок. Уйдет в любом случае. Я полтора месяца смотрела, как деньги ходят кругами через фирмы-прокладки, и знаю, как выглядят люди, у которых забирают землю. Не всегда за столько, сколько она стоит. И не всегда по-хорошему. Толстяк в розовой рубашке с его салфетками, папка, которую так и не взяли… Все это вдруг складывается у меня в голове в одну картинку, и картинка мне не нравится. Василиса, вставай и иди в отель. Прямо сейчас. Это не твой уровень проблем. Тебя ждут рейс, чемодан и заводик на севере. Тебе не нужен мужик, который строит из себя властелина мира. Да, но… Да, он страшный. Да, у него охранник и совещания с должниками, и я, наверное, совсем дура. Но я сегодня весь день была умная. Умная, правильная, принципиальная. И что мне это дало? Зеро! Один раз в жизни я могу сделать то, что хочу, без всяких «так надо»? ---------- Визуалы Василиса Лунева, 30 лет Аудитор. Найдет дыру в любом балансе, а в собственной жизни – ни одной, потому что там и проверять нечего: съемная однушка, полудохлый кактус и мама, которая уверена, что «лучше бы больная, да замужем». В голове у Васи живет внутренний аудитор – зануда, который комментирует каждый ее шаг языком актов проверки. Вася его не слушает. Особенно когда стоило бы. Язвит вместо того, чтобы плакать, огрызается вместо того, чтобы бояться, и точно знает, что с опасными мужиками не связываются. Ну, почти точно. Родион Сташевский, 40 лет Наследник «Империал Девелопмент». Говорит мало, по делу и так, что переспрашивать не хочется. Обычно его либо боятся, либо облизывают – третьего не дано. В клубе не пьет, имени не называет, фамилию тем более. Привык решать вопросы, а не задавать их. Подходят друг другу такие голубки?) ---------- Глава 3 Василиса Дверь клуба хлопает за спиной, и музыка обрывается. На улице прохладно и пусто, только фонари горят. У меня звенит в ушах, и в этом звоне я отчетливо слышу шаги. Идет. Все-таки идет! Не оборачиваюсь. Еще не хватало, чтобы он увидел мое лицо, на котором сейчас, я уверена, написано все сразу: и «ура», и «мама дорогая, что я творю». Он догоняет меня в два шага и идет рядом. Не берет под руку, не обнимает за плечи, даже не касается. Просто идет, руки в карманах, будто мы с ним каждый вечер так гуляем. И что это значит? Передумал? Или издевается? Меня от этого трясет еще сильнее. Лучше бы уж схватил! Тогда хотя бы понятно было бы, что делать: возмущаться или таять. – Далеко еще? – спрашивает он. – Да тут за углом. Я же сказала. – Сказала, но мы прошли уже три поворота. Останавливаюсь. Оглядываюсь. Мамочки, и правда. Отель вон он, светится вывеской через дорогу, а я, дура, прошагала мимо поворота и даже не заметила. – Я проверяла, – говорю с самым серьезным видом. – Не отстанете ли вы. – Я не отстаю, Белка. Ох. Лучше бы он этого не говорил таким голосом. В холле тепло и слишком светло после клубной темноты. За стойкой администратора сидит сонная девица, которая при виде нас моментально перестает быть сонной. Глаза у нее делаются круглые, и она провожает нас взглядом через весь холл, от дверей до самого лифта. Ну давай, давай, запоминай. Утром расскажешь сменщице, как белобрысая из четыреста восьмого привела в номер мужика с лицом киллера. Хотя какая мне разница? Утром меня тут уже не будет! Нажимаю кнопку лифта. Потом еще раз. И еще, хотя прекрасно знаю, что от этого он быстрее не приедет. Руки надо чем-то занять, вот и все. Лифт звякает. Двери разъезжаются. Захожу первой, жму свой этаж и отступаю к зеркальной стенке, а он заходит следом, и кабина, которая днем казалась вполне просторной, вдруг становится тесной до неприличия. Двери закрываются. И тут он наконец меня касается. Совсем не так, как я успела напридумывать. Он поднимает руку и вытаскивает у меня из пучка шпильку. Одну. Потом вторую. Медленно, не торопясь. На третьей я уже не выдерживаю и тянусь помочь, но он перехватывает мою руку и отводит в сторону. – Я сам. Волосы падают мне на плечи. Все сразу, тяжело, и я чувствую, как по шее от затылка вниз бегут мурашки. Он запускает пальцы в эти волосы, пропускает их сквозь ладонь, разглядывает. Проверяет, что ли, свои или крашеные? – Так лучше, – говорит он. Хочу ответить что-нибудь язвительное. Про то, что я его мнения не спрашивала. Открываю рот… И он меня целует. Охренеть… Никакой осторожности. Никаких «можно?». Он берет мое лицо в ладони и целует, ни о чем не спрашивая, а я, вместо того чтобы возмутиться, вцепляюсь ему в лацканы пиджака и тяну на себя. Спиной упираюсь в зеркало, холодное, а спереди он, горячий, и я между ними, и ноги меня уже почти не держат. Какой там заводик на севере? Какой Пастухов? Я свою фамилию сейчас не вспомню! Лифт звякает. Мы не шевелимся. Двери начинают закрываться обратно, и он, не отрываясь от моих губ, выставляет руку и не дает им сомкнуться. – Какой номер? – спрашивает мне в губы. – Четыреста… восемь. Я не помню, как мы шли по коридору. Помню только, что он идет сзади и держит меня за бедра, а я достаю из кармана ключ-карту и прикладываю к замку не той стороной. Лампочка мигает красным. Прикладываю еще раз. Опять красным! Да что ж такое-то?! Она что, тоже против? – Дай сюда. Он забирает у меня карту, переворачивает, и замок щелкает зеленым с первого раза. Конечно. У него, наверное, и двери все с первого раза открываются, и люди. Он заводит меня внутрь и прижимает спиной к закрытой двери. Свет мы не включаем, в номере темно, только полоска с улицы между шторами. Его руки уже на пуговицах моего пиджака, и я слышу, как одна из них с треском отлетает и звякает где-то по полу. – Пиджак! – вырывается у меня. – Мне в нем завтра лететь! – Куплю новый. – Не надо мне новый, мне этот нравится! Я за него, между прочим… Он смеется мне в шею, и я чувствую этот смех кожей. – Я заплачу. – Слушай, – упираюсь ладонями ему в грудь, и сама не понимаю, отталкиваю его или держусь. – Я вообще-то так не… _______________________ Девочки, следующая глава будет горячей 🔥 Кто не любит пикантных подробностей – можно пролистать, я не обижусь. Но вы же не пролистаете, правда? 😏 ---------- Глава 4 Василиса – Знаю, – перебивает он. – Ты так не делаешь. У тебя на лбу это написано большими буквами. – И что? – И ничего. Скажешь «стоп» – остановлюсь. Он правда останавливается. Руки на моих плечах, лицо близко, в темноте я вижу только, как блестят глаза. Ждет. Блин. Хреново дело. Потому что теперь решать мне. Не ему, не обстоятельствам, не коктейлю, которого во мне уже почти не осталось. Мне. Взрослой женщине. К тому же абсолютно трезвой. Да, я не знаю, как его зовут. Да, он явно мутный тип. Да, утром я буду себя ненавидеть, наверное… А может, и не буду. Может, я буду ненавидеть себя, если сейчас скажу «стоп», вежливо попрощаюсь, закрою за ним дверь и лягу одна на эту огромную кровать смотреть в потолок и думать про Вадика. Ну уж нет! Ничего не говорю. Просто тянусь к нему и сама стаскиваю с него пиджак. Тяжелый, дорогой, он падает куда-то на пол к моей несчастной пуговице. Он подхватывает меня под бедра и отрывает от пола. Юбка задирается, я обхватываю его ногами и слышу собственный стон, когда он прижимает меня к двери всем телом. Губы, шея, ключица… Он целует так, словно торопится, но руки при этом не торопятся совсем. Расстегивают на мне блузку медленно, по одной пуговице, и каждую отвоевывают, пока я извиваюсь у него в руках. – Кровать, – выдыхаю я. – Там кровать есть. Большая! – Вижу. Несет. Роняет. Я плюхаюсь спиной на покрывало, и оно холодное после его рук, и я охаю, а он стоит надо мной и расстегивает рубашку. Так спокойно, будто у него в запасе целая ночь. Хотя… У него же и правда целая ночь. Он же не в курсе, что с утра пораньше я отчаливаю… Свет с улицы падает ему на грудь. Широкие плечи, живот в кубиках. Где такие вообще водятся? Я вживую таких не видела, только в рекламе! И шрам. Длинный, белый, наискосок через ребра слева. Рваный, с утолщением на конце. После операций таких не бывает. Я тянусь и трогаю его пальцами, не успев подумать. Он замирает. – Это что? – Потом. – Не будет никакого потом, – говорю я. И сама удивляюсь, что голос не дрожит. – Тогда тем более. Он наклоняется, упирается кулаками по обе стороны от моей головы, и больше про шрам я не спрашиваю. Потому что он стаскивает с меня юбку, колготки и белье, все разом, одним движением, и отбрасывает куда-то назад. А потом просто смотрит. Я лежу перед ним в одной расстегнутой блузке и лифчике, и мне вдруг становится ужасно стыдно. Когда я вообще последний раз была с мужчиной? С Денисом? Так это когда было… И Денис всегда гасил свет, и мне это даже нравилось, потому что так не надо думать про бока и про то, что грудь маловата, и что там еще мама в детстве говорила про мою фигуру… Тянусь прикрыться. Он ловит мою руку и прижимает к покрывалу. – Не надо. – Мне… неудобно. – Ты красивая. – Просто, без всякого пафоса. Как факт. У меня чуть ли не слезы наворачиваются. Хорош, Лунева! Не хватало еще разреветься в самый неподходящий момент! Альфач стягивает с меня блузку, расстегивает лифчик одной рукой, не глядя. Опытный, гад! Сколько их у него было, таких вот, из клубов? Хочу съязвить, но он накрывает мою грудь ладонью, горячей, шершавой, и все язвительные слова у меня из головы вылетают разом. Проводит большим пальцем по соску. Потом наклоняется и берет его в рот. Да чтоб тебя… Я хватаюсь за его затылок. Короткие волосы колются под пальцами. Он целует мне грудь, живот, ребра, спускается все ниже, и я понимаю, куда он идет, и пугаюсь, и дергаю его за плечо. – Подожди, ты что… Не надо, я не… – Лежи. И раздвигает мне колени. Денис этого не делал. Никогда! Считал, что это позорит нормального мужика. А этот орудует языком так, будто ему это нужнее, чем мне. Медленно. С нажимом. Язык, губы, пальцы – он слушает, как я дышу, и возвращается туда, где я начинаю стонать громче. Я пытаюсь сдерживаться, стены тут наверняка картонные, а за стеной спит какой-нибудь командированный с утренним рейсом, как у меня. Не получается. Да и как тут сдержишься?! Ничего не получается! Он не останавливается, когда меня начинает трясти. Держит за бедра, не дает отползти, и я кончаю так, что вцепляюсь в покрывало обеими руками и выкрикиваю что-то бессвязное. Кажется, это было «еще». Или «мама»? Не помню. Да какая разница?! Лежу. Дышу. В потолке надо мной мигает зеленым лампочка пожарной сигнализации. Раз. Два. Я вообще жива? Он нависает надо мной, и в темноте я вижу, что он улыбается. Во весь рот! Надо же, он, оказывается, умеет. Доволен собой, хамло! – Живая? – спрашивает он. – Не знаю, – честно отвечаю. – Проверь. Слышу, как звякает пряжка ремня. Как шуршит, разрываясь, фольга. Он все-таки подготовленный, этот тип. А я? Я даже не подумала о защите! Совсем голову потеряла, дура… Он опускается на меня, и я чувствую его тяжесть – всю, целиком. Он большой. Везде большой, и когда он входит, медленно, я задерживаю дыхание и хватаюсь за его плечи. Он останавливается. Смотрит мне в лицо. – Больно? – Нет. Просто… Нихрена себе размерчик! Он усмехается и целует меня. И начинает трахать меня. Сначала медленно, давая привыкнуть. Потом входит глубже. А потом я сама обхватываю его ногами и тяну к себе, и он перестает осторожничать. Кровать скрипит. Изголовье стучит в стену. Командированный за стенкой сейчас точно проснется. Ну и пусть! Пусть весь отель проснется вместе с сонной девицей внизу, пусть знают! Я выгибаюсь ему навстречу, царапаю спину, и он рычит мне в шею что-то неразборчивое, а потом отчетливо: – Белка… Он переворачивается на спину и сажает меня на себя. Я не успеваю даже смутиться. Его руки на моих бедрах, он двигает меня так, как ему надо, и мне тоже так надо, и волосы падают мне на лицо и на его грудь, белые на темном. Он собирает их в кулак и тянет, не больно, но так, чтобы я смотрела ему в глаза. – Смотри на меня. ---------- Глава 5 Родион Горячая вода в этом отеле кончается раньше, чем я успеваю намылиться. Зато четыре звезды на вывеске нарисовали, мать их. Стою под еле теплой струйкой, упираюсь лбом в кафель и слушаю, как за дверью ржет Белка. Хохочет в голос, как ненормальная. Интересно, над чем? Надо мной? Над собой? Или я ее так выебал, что она мозгами тронулась? Хер ее знает. Но секс был крышесносный. Тут не поспоришь. Я не хожу за бабами по клубам. Тут я ей не соврал. Знакомиться – это когда у тебя есть время, а потом еще и желание объяснять, кто ты такой. У меня нет ни того, ни другого с тех пор, как отец взял меня в дело. Если мне кто-то нужен, мне его находят. Если я кому-то нужен, меня находят сами. Как Шубин сегодня. Жирный весь вечер потел передо мной. Взял у отцовских людей деньги под свой участок за Объездной, который год кормил завтраками, а сегодня пришел просить еще отсрочку. Не дал. Отец велел закрыть вопрос. Я закрываю. Потому что если закрою не я, закроет отец. А у отца свои методы. И вот сижу я, слушаю, как Шубин ноет, и чувствую на себе взгляд. Обычно в клубах бабы ищут либо папика, который будет за них чехлить, либо приходит оттянуться. Эта же не была похожа ни на один из этих типажей. А потом я повернулся, и она попалась. Место у стойки, кстати, правда было мое. Крайнее, у стены. Сажусь туда, когда бываю в этом клубе, потому что оттуда видно весь зал и вход, а за спиной стена. Привычка. Хозяин клуба об этом знает, бармен знает. Она не знала. Я подошел и сказал ей, что это мое место, просто чтобы посмотреть, что она сделает. А она огрызнулась. И потом еще раз. И еще. Нихрена себе дикая кошка, подумал я. Обычно меня либо ссут, либо облизывают, а эта коготки показала! Белка. Сам не знаю, откуда вылезло. Увидел белую голову, и само пришло. Выкручиваю кран. Вытираюсь застиранным отельным полотенцем. Имени ее я так и не узнал. Своего не назвал. Правильно сделал. Моя фамилия в этом городе значит слишком много, и почти ничего хорошего. Скажи я ее у стойки – и лишнего внимания было бы не избежать. Мне это не нужно. Одна ночь. Потрахались и разбежались. Утром я уйду, пока она спит, и она проснется одна. Так будет лучше. Для нее уж точно! Все честно. Все чисто. Выхожу из ванной. В номере темно. Она лежит поперек кровати на животе, уткнувшись в подушку, плечи еще трясутся от смеха. В кулаке что-то зажато. – Что там у тебя? Она поднимает голову. Волосы растрепаны, лицо красное, глаза мокрые. От смеха. – Пуговица твоя. То есть моя. От пиджака, который ты мне оплатишь. – Оплачу. – Я пошутила! – А я нет. Она фыркает и опять утыкается в подушку. А у меня в брюках на полу жужжит телефон. Достаю. Лапин. Лапин просто так среди ночи звонить не будет, он у меня дисциплинированный до занудства. Выхожу в прихожую, прикрываю за собой дверь в комнату. – Слушаю. – Родион Викторович, извиняюсь, что разбудил. – Лапин всегда так говорит, даже если знает, что я не сплю. – Тут такое дело. Шубин в больнице. – В смысле, в больнице?! Я вот только его видел. Ушел живой и здоровый. Правда без настроения. – Ушел. А потом до дома доехал. А у дома его уже ждали. Ваш батюшка, Родион Викторович, своих отправил. Сломали ему руку и пару ребер, и бумагу он подписал прямо там, у подъезда, левой рукой. Мне Гриша позвонил, ему охранник шубинский слил. Сжимаю трубку так, что удивляюсь, как она не треснула. Я дал Шубину время до утра. Я дал ему слово. Обещал, что никто его не тронет, если он подпишет по-хорошему. А отец в это время уже отправил людей к его подъезду. Не потому, что не доверяет Шубину. Потому что не доверяет мне. Сука. – Кто работал? – Шмель. С ним двое новеньких. – Сука… – Согласен, Родион Викторович. Но это еще не все. Виктор Эдуардович просил передать, чтобы вы к семи были у него. На объекте за Объездной. Сказал, цитирую: «Пусть сынок приедет, поглядит на свою землю». Свою землю! Шутник, блядь. – Понял. Буду. – Может, машину за вами прислать? Вы где вообще? – Не надо. Сам доеду. – Как скажете. – Лапин мнется. – Родион Викторович, вы там это… Поосторожнее. Батюшка ваш сегодня злой. – Он всегда злой, Егор. Иди спать. Сбрасываю звонок. Стою. Дышу и считаю про себя, как учил когда-то тренер в секции, чтобы не расхреначить что-нибудь. Двадцать лет я делаю то, что он говорит. Двадцать лет улыбаюсь ему за столом и называю «батей». Все это время я знаю, кто он. Но каждый раз, когда он вот так, у меня за спиной, через голову, ломает людям руки, мне хочется поехать к нему прямо сейчас и… Нет. Не сейчас. Не так. Не из-за Шубина. До семи еще куча времени. Смотрю на дверь в комнату. Там, за ней, в темноте, сидит женщина, которая не знает моего имени, но почему-то мне хочется, чтобы она эту ночь потом долго вспоминала. За дверью скрипит кровать, шлепают босые ноги. Потом щелкает выключатель в ванной, и начинает шуметь вода. Бросаю телефон на тумбочку в прихожей. И иду за Белкой. _______________________ Вот вам и Родион изнутри. Я долго думала, давать ли его так рано, но мне кажется, без него эта ночь была бы неполной. Как он вам? Пишите, мне правда важно! ---------- Глава 6 Василиса Отсмеяться у меня получается только в ванной. Включаю воду, поднимаю глаза на зеркало – и смех застревает где-то в горле. Ну и видок! Губы распухли, на шее смачный засос, который завтра придется замазывать, а у меня с собой одна пудра. Тушь расползлась чуть ли не до пупка. Про прическу я вообще молчу. Чисто: я упала с сеновала, тормозила головой. Вот это – я? Старший специалист по финансовым рискам? Та самая, которую Пастухов называет принципиальной, а мама – гордячкой? Смешно мне, если честно, вовсе не из-за пуговицы. Смешно мне от того, что я, которая в жизни не проехала зайцем и сдает отчеты за день до срока, только что переспала с мужиком, чьего имени не знаю. И мне понравилось. И это еще слабо сказано. Знала бы мама… «Лучше бы больная, да замужем». А у нас тут, мамуль, все наоборот: здоровая, незамужняя и довольная, как слон. Провал программы по всем статьям. Лезу в ванну, задергиваю занавеску и кручу кран до упора в красную сторону. Из лейки льется жалкое подобие горячей воды. Стою, обхватив себя руками, покрываюсь мурашками и вспоминаю, как он говорил по телефону в прихожей. Слов через дверь было не разобрать. Только голос, низкий, злой, но такой секси… Интересно, что у него там за вопросы? Хотя мне-то какое дело? Опять, небось, чью-то землю делит. Утром я улетаю, а он пусть остается со своими участками и ночными звонками! Неожиданно открывается дверь в ванную. Нервно сглатываю. Шаги по кафелю. Занавеска отъезжает в сторону так резко, что колечки звякают по штанге. Я ойкаю и прикрываюсь руками. Глупо, конечно. Все, что можно, он уже видел. И потрогал. И не только потрогал… Стоит, держит край занавески, на бедрах полотенце. Смотрит на мои руки, которыми я пытаюсь спрятать сразу все, и нагло усмехается. Но глаза не смеются. Челюсть сжата так, что на скуле ходит желвак. Там, в прихожей, ему явно сказали что-то очень паршивое. – Кто-то умер? – вырывается у меня. – Пока нет. – Пока?! Ты сейчас серьезно? – Не бери в голову, Белка. – Он стаскивает полотенце и бросает его на пол. – А ну-ка подвинься. Куда он собрался? Ванна узкая, тут и одной тесно. Но я отступаю к самым кранам, и он перешагивает через бортик. Ох ты ж… Тут лампа шпарит на полную, не то что фонарь в комнате, и видно все. Шрам этот его наискосок через ребра. И то, что ниже, тоже… Охереть!!! Так, Лунева, глаза выше! Поднимаю. Он явно понял, куда я пялилась. – Ты синяя. – Я не синяя, я бледная! Это разные вещи, между прочим. – Губы синие. – Тут с горячей водой напряженка! Он тянется мне за спину, крутит кран – без толку. Тогда хмыкает и просто притягивает меня к себе. Горячий, а я замерзла до стука зубов. Прижимаюсь к нему грудью, животом, щекой к плечу, и меня колотит уже не от холода. На бортике стоят отельные пузырьки с шампунями, крошечные, на один раз. Он берет гель и выдавливает на ладонь весь разом. И начинает меня мыть. Серьезно, мыть! Плечи, шею, руки до самых пальцев. Разворачивает спиной к себе и ведет ладонями вдоль позвоночника, до поясницы и обратно. Будто ему правда нужно, чтобы я согрелась. Меня так никто никогда не мыл. Денис полотенце подать не мог без напоминания. А мама в детстве терла мочалкой до красноты и приговаривала, что грязнуль замуж не берут. Меня и правда не взяли. Хотя я, заметьте, всегда была чистенькая. Хихикаю. – Что опять? – Маму вспомнила. – Сейчас? – Его ладони замирают у меня на бедрах. – Ну извини! Думаешь, я этого хотела? Он фыркает мне в шею. И руки со спины перебираются вперед. На живот. Выше… Про маму я больше не вспоминаю. Ладони скользкие от геля, и я запрокидываю голову ему на плечо. Он накрывает грудь, большими пальцами обводит соски, и у меня вырывается звук, которого я от себя вообще не ожидала. Жалобный, тоненький. Стыдоба какая… А он делает это еще раз. И еще. Мыльная рука ползет по животу вниз, туда, где у меня все давно горит, и я сама развожу колени, насколько позволяет эта дурацкая ванна. – Вот так, – говорит он мне в ухо. – Умница. Умница… Меня так последний раз хвалили в школе, за контрольную по алгебре. Кто бы знал, что от этого слова могут подкашиваться ноги? Они и подкашиваются. Нога едет по мыльному дну, я взвизгиваю, хватаюсь за занавеску, и она с треском слетает с половины колец. Мы бы полетели все вместе, но он успевает: одной рукой перехватывает меня поперек живота, другой упирается в стену. Висим. Я на его руке, занавеска на мне, вода хлещет прямо на пол. – За меня держись, – цедит он. – А не за тряпку. Разжимаю пальцы. И меня разбирает смех, второй раз за ночь, до икоты. Скажи мне кто вчера, что я буду голая висеть на руке у незнакомого мужика в ванной, которую сама же и затопила, – я бы этому человеку психиатра вызвала! Он ставит меня на ноги, а у самого губы дергаются. – Смешно тебе? – тычу пальцем ему в грудь. – Нет. – Врешь же? – Немного. И улыбается. Вот, значит, как. Не железный. Геля больше нет. Ну и ладно. Кладу ладони ему на грудь. Под пальцами колотится сердце, и колотится, между прочим, совсем не спокойно. Ага! Попался! Веду вниз, по ребрам, натыкаюсь на шрам. Он не замирает, как тогда, в комнате. Накрывает мою руку своей и ведет ниже. По животу. Еще ниже. Беру его член в руку. Он шумно выдыхает сквозь зубы и упирается ладонью в кафель у меня над головой. Откуда во мне это? Я никогда так не делала. А тут смотрю ему в лицо, вижу, как у него темнеют глаза, как он сглатывает, и меня саму от этого ведет так, что приходится вцепиться в него, чтобы не свалиться второй раз. – Белка… – хрипит он. Он перехватывает мое запястье и отводит руку. – Хватит. – Почему это? – Резинка в брюках. А брюки в комнате. – Кивает на дверь. – Сейчас приду. И разворачивается к бортику. ---------- Глава 6.2 6.2. Василиса – Не уходи. Он оборачивается. Смотрит на мои пальцы у себя на запястье, потом мне в лицо. – Ты понимаешь, что говоришь? Понимаю ли я? Нет, конечно! Ни как меня сюда занесло, ни что будет завтра, ни почему мне так страшно отпустить его за эту дверь. Хотя это всего на минуту… Ну и что, что на минуту? – Понимаю, – вру я. Внутренний аудитор, который все это время скромно сидел в уголке, подает голос. Существенный риск, говорит он своим противным институтским тоном. Не оценен. Не задокументирован. Рекомендую… Заткнись. Хоть раз в жизни просто заткнись. Но назад пути нет. Мой альфач разворачивается ко мне и целует так, что я прикладываюсь затылком о кафель. Не больно. Почти. Хотя кому я вру? Я в таком экстазе, что, считай, под анестезией. – Повернись, – говорит он мне в губы. Поворачиваюсь. Упираюсь ладонями в стену. Плитка под пальцами скользкая, в капельках. Он собирает мои мокрые волосы в кулак, отводит на плечо и целует в шею сзади. Ладонь ложится мне на живот и прижимает к нему. Он не торопится, дразнит, и я сама подаюсь назад, потому что терпеть больше нет никаких сил. – Ну?! – вырывается у меня. Почти со злостью. Слышу, как он хмыкает. И входит в меня. До конца. Ох… Я забываю, как дышать. Так вот оно как, когда между нами ничего… Кожа к коже. Вода на спину льется уже совсем ледяная, а мне плевать. Он начинает двигаться. Сначала так же медленно, как мыл меня. Каждое движение целиком, от начала и до конца, будто запоминает. Одна рука у меня на животе, другая накрывает мою ладонь на кафеле, и пальцы сплетаются с моими. А потом терпение у моего альфа заканчивается. Толчки становятся резче, глубже. Ванна гудит под ногами, вода хлещет. Я уже не стону, я кричу. В голос, на весь этаж. И мне не стыдно. Совсем! Пусть слышат соседи, пусть слышит сонная администраторша внизу, пусть хоть Пастухов слышит! Насрать! – Бля, – рычит он мне в затылок. – Я сейчас кончу… Его пальцы соскальзывают с живота вниз. Находят. И меня больше ничего не держит. Выгибает так, что пальцы скребут по плитке. Колени подламываются, стою я только потому, что он держит. Трясет всю, от затылка до пяток, и я уже не понимаю, где я и кто я. Он догоняет меня через несколько толчков. Вжимается так, что я впечатываюсь в стену, и не отстраняется. Наоборот. Держит обеими руками, крепко, и я чувствую, как он вздрагивает во мне и глухо стонет мне в плечо. Стоим. Дышим. Первой начинаю стучать зубами я. – Вылезай, – командует он. – Околеешь. Сухое полотенце одно, второе плавает в луже рядом с занавеской. Он заворачивает меня в сухое с головой, так что торчит только нос, а сам выжимает мокрое над ванной и вытирается им. Он выталкивает меня из ванной, придерживая за плечи, и щелкает выключателем. В комнате темно и тепло. После ледяной воды даже жарко. Я забираюсь под одеяло прямо в полотенце, и только там, в темноте, до меня доходит. Мы трахнулись без презерватива. Ну и что? Ну и что?! Один раз же. Люди годами стараются, по врачам ходят, а тут один раз… Да и цикл у меня… Когда в последний раз месячные были? Недели две назад? Или три? Я не считала, мне незачем было считать, у меня с Денисом последний раз было… Ой, все! Аудитор опять открывает рот. Я накрываюсь одеялом с головой, чтобы его не слышать. Ничего не будет. Точно не будет. Я что, героиня сериала, что ли? Альфач еще возится в ванной, что-то гремит. Вешает занавеску обратно? Серьезно? Вот ведь… хозяйственный. Потом выходит. Но не ложится. Садится на край кровати спиной ко мне и упирается локтями в колени. О чем он думает? О том звонке? О том, что зря пришел? Хочется дотронуться. Провести пальцами между лопаток и спросить, что случилось. Я даже руку из-под одеяла вытаскиваю… И убираю обратно. Утром я уеду. Он останется. И спрашивать, что у него стряслось, я не имею никакого права. Кто я ему? Девица из бара. Развлекуха на одну ночь. А обидно-то как, а? Сама же все так устроила! Глаза слипаются. Я держусь, честно держусь, смотрю на его спину… и не замечаю, как засыпаю. ---------- Глава 7 Василиса Будильник орет из сумки так, что я подскакиваю на кровати и не сразу соображаю, где я. На мне только полотенце, которое за ночь сбилось куда-то под мышки. Ах да. Отель. Четвертый этаж. И… Рывком поворачиваю голову. Пусто. Подушка рядом нетронутая, одеяло с той стороны заправлено под матрас. Он так и не лег. Лежу и прислушиваюсь. Может, он в ванной? Может, опять вышел с кем-нибудь поговорить, как ночью? Нет. Вода не шумит, за дверью никто не бубнит, гудит только кондиционер под потолком. А будильник все надрывается, и я выползаю из-под одеяла его выключить. Моя одежда валяется где попало: юбка у двери, блузка на полу, колготки и вовсе на торшере. Как они туда попали? Лучше не вспоминать. А его вещей нет. Ни пиджака, ни рубашки, ни брюк. Как будто в номере никого, кроме меня, и не было. Ушел, пока я спала. И не разбудил. Вот же скотина… А я даже не услышала! Дрыхла без задних ног. Одна ночь с мужиком – и все, Лунева, никаких инстинктов, бери тебя тепленькую. Хотя что бы я сделала, если бы услышала? Схватила за рукав? Спросила имя? А зачем, интересно? Что бы я с этим именем делала? Искала в интернете с фамилией вместе? Писала бы ему в мессенджер: «Здравствуйте, это Белка, помните, как вы меня оттрахали»? Позорище! На тумбочке у кровати лежит ключ-карта. Моя. Ночью он открывал ею дверь, и больше я эту карту не видела. А теперь вот она, аккуратно, посередине тумбочки. Карта у меня одна, вторую я на ресепшене не брала. Значит, дверь он просто захлопнул снаружи, и обратно уже не вернется. Он и не собирался возвращаться. Ну и отлично! Прекрасно просто! Я этого и хотела, нет? Секс на одну ночь. Вот и получи, Лунева, распишись. Тогда какого черта мне так паршиво? Записки нет. Смотрю на тумбочке, под тумбочкой, у зеркала в прихожей. Ничего. Ни телефона на салфетке, ни «спасибо за вечер». Денег тоже не оставил, и на том спасибо. А то я бы его нашла и придушила. Хотя как найти-то, если я даже имени не знаю? Иду в ванную и застываю на пороге. Занавеска висит на месте. Лужу с пола он собрал, мокрое полотенце расправил на сушилке. Пустой пузырек из-под геля стоит на бортике с завинченной крышкой. Нет, вы только посмотрите на него! Вешает занавески, вытирает полы и исчезает, не попрощавшись. Дева что ли по гороскопу? Нормальные мужики так себя не ведут. Нормальные мужики храпят до обеда, а потом спрашивают, есть ли что-нибудь пожрать. Умываюсь холодной водой, тру лицо, пока не начинают гореть щеки. Засос на шее никуда не делся. Пудра его, конечно, не берет, так что придется ходить с поднятым воротником. Отлично. Серьезный аудитор с засосом. Шефу понравится. Одеваюсь. Блузка мятая, на колготках появляется стрелка, едва я их натягиваю. Ну конечно! Кто бы сомневался? Выбрасываю их в мусорку и лезу в чемодан за запасными. Хорошо, что чемодан я особо и не разбирала. Пиджак нахожу на полу в прихожей. Без пуговицы он не застегивается, полы расходятся. Пуговица должна быть где-то в кровати, ночью я держала ее в кулаке, когда он вошел… Перетряхиваю одеяло. Вот она. Маленькая, серая, с четырьмя дырочками. Сую ее в кармашек кошелька, к мелочи. «Куплю новый». Ага. Жди. Волосы собираю в хвост резинкой из сумки. Без шпилек пучок все равно не соорудить, а где они теперь, я понятия не имею. Может, в лифте. Может, у него в кармане. Телефон пищит: такси будет через пару минут. Хватаю чемодан, сумку, карту с тумбочки. Оглядываюсь напоследок. Кровать разворочена с одной стороны и заправлена с другой. Будто и не было ничего. Выхожу в коридор. Тяну за собой дверь, и она захлопывается со щелчком. Дергаю ручку. Закрыто. Дергаю еще раз, как дура. Проверить. Будто кто-то может туда вернуться. Закрыто, Лунева. Закрыто… ________________________ Ну что, голосуем: гад или не гад? Я пока свое мнение держу при себе 🤐 Но поверьте, все не так просто, как кажется Васе. Как вам такие сюжетные визуалы под продами?) Добавлять? ---------- Глава 8 8. Василиса Рамка на досмотре звенит на мне на весь терминал. Да что ж такое-то? – Часы, ремень, металлические предметы, – монотонно бубнит досмотрщица. – Пиджак тоже снимаем. Снимаю пиджак. Кладу в лоток. Прохожу еще раз – рамка молчит. Досмотрщица, тетка с лицом завуча, который тридцать лет ловит курильщиков за гаражами, ведет по мне ручным металлоискателем. Доходит до шеи. Задерживается. Черт! Сейчас увидит… – Проходите, – говорит она. И добавляет, не меняя интонации: – Бурная ночка? Хватаю пиджак из лотка и напяливаю на ходу, не попадая в рукава. Щеки горят. Позади кто-то хмыкает. Прекрасно! Меня, старшего специалиста по финансовым рискам, только что застыдила женщина в форме. Выход на посадку в самом конце терминала, и народу там – я, трое мужиков в одинаковых куртках, судя по всему, вахтовики, и бабуля с необъятной клетчатой сумкой. Желающих лететь в такую дыру – немного. Беру в автомате кофе. Коричневая водичка с привкусом картона. Сажусь подальше от всех, в угол, и приказываю себе: хватит. Хватит, Лунева! Было и было… Взрослая женщина, ну переспали и переспали, никто никому ничего не должен. Он даже не попрощался, и это, между прочим, очень честно с его стороны. Не наврал про «созвонимся», не взял номер для галочки. Ушел – и все. Закрыт вопрос. А тебе работать надо. Там наверняка дел столько, что к вечеру я имени своего помнить не буду, не то что чужого. Отхлебываю картонный кофе. Смотрю на табло. Вылет по расписанию. Телефон вибрирует. Мама. «Позвони, как сядешь в самолет. Денису не писала?». Отвечаю маме «Еще нет, позвоню», а про Дениса не пишу ничего. Мама все равно найдет, к чему прицепиться, так зачем подкидывать ей дров? Дальше делать нечего, и я лезу в ленту новостей. Листаю все подряд. Скидки в каком-то магазине. Чей-то кот в коробке. Городской канал про происшествия, на который я подписана, потому что там пишут обо всех экстренных ЧП. «Ночью у дома на Рябиновой избили местного предпринимателя. По словам соседей, мужчина возвращался домой из ночного заведения в центре, у подъезда его ждали трое. Пострадавший госпитализирован с многочисленными переломами. Нападавшие уехали на темном внедорожнике. Полиция проводит проверку». И фотка. Кто-то снимал с балкона, сверху, в темноте. Мигалка скорой, санитары, носилки. Лица не видно. Видно только, что мужчина на носилках огромный. И что рубашка на нем розовая. Листаю дальше. Кот. Скидки. Возвращаюсь обратно. Мало ли в городе толстяков в розовых рубашках? Да сколько угодно! Мода у них такая, у бизнесменов средней руки. И клубов в центре полно. И вообще, это может быть кто угодно, я этого, в розовом, видела один раз, издалека… Ага. Видела, как он весь вечер потел. Как вытирал лоб салфеткой. Как ушел из клуба, одинокий и несчастный, пока мой альфач спускался к бару. А потом я слушала, как мой альфач по телефону говорит кому-то: «Пусть подписывает сегодня». И «участок уйдет в любом случае. Вопрос только, за сколько и кому». А потом ночью, в прихожей моего номера, ему опять позвонили. И он выругался. Злой. А когда вошел ко мне, я спросила, кто-то умер, а он… Кофе проливается мне на юбку… Даже не чувствую, горячий он или уже остыл. Просто смотрю, как коричневое пятно ползет по серой ткани, и не могу пошевелиться. Блядь. Пока он трахал меня в ванной какого-то мужика у подъезда ломали по его звонку. Или не по его? А по чьему тогда? ОХЕРЕТЬ. А я, дура набитая, решила, что у него неприятности и так хотела его бедненького и несчастного пожалеть. Неприятности. У него. Ага, как же! Меня мутит так, что приходится зажмуриться и дышать через нос. Раз. Два. Не хватало еще, чтобы меня вывернуло прямо тут… Он же даже не прятался. Звонил при мне в клубе. Говорил при мне. Это что значит? Что я для него настолько пустое место, что можно не стесняться? Или что он уверен, что ему ничего не будет, хоть я в полицию иди? А если я пойду? А что я им скажу? «Здравствуйте, я переспала с мужиком, имени не знаю, и мне кажется, что он заказал вашего предпринимателя с Рябиновой»? Да меня засмеют и подумают, что я шалава. Нет уж! Забыть! Вот теперь точно – забыть. Не потому, что обидно, что ушел не попрощавшись. А потому, что хорошо, что ушел. Повезло тебе, Лунева! Легко отделалась… Вот он, настоящий вывод по итогам проверки, а не вот это вот все. Руки трясутся. Лезу в сумку за салфеткой, а натыкаюсь на кошелек. Открываю. Пуговица лежит среди мелочи, серая, с четырьмя дырочками. Встаю. Иду к урне у стены. Держу пуговицу над ней двумя пальцами. Выброси! Что тут сложного? Разожми пальцы, и все. Стою. Ну и что я за мазохистка такая?! Сую пуговицу обратно в кошелек. Кошелек в сумку. Возвращаюсь на место и сажусь, стараясь не смотреть на пятно на юбке. Рядом кто-то плюхается на соседнее кресло. Бабуля. Она роется в кармане кофты, шуршит чем-то и протягивает мне на ладони леденец в фантике. – На-ка, дочка. А-то на тебе лица нет. ---------- Глава 9 Василиса Бухгалтерия возвращает мне авансовый отчет по командировке. Мой! Отчет, который я сдала в первый же день после возвращения, выверенный до копейки. На полях красной ручкой: «Нет чека за такси из аэропорта». Как это нет? Я ничего не теряю. Никогда. У меня все чеки лежат в одном кармане сумки, в том порядке, в каком я их получала. Вытряхиваю сумку на стол, всю, целиком. Косметичка, зарядка, ключи, кошелек. Чек отыскивается во внутреннем кармашке, скомканный. Сама же сунула его туда в аэропорту, сонная, и забыла. Да что со мной творится последние недели? Сплю как сурок, ем как не в себя, от запаха Вадикова одеколона в коридоре воротит так, что приходится дышать ртом. Отходняк после севера, не иначе. А следом за чеком из кармашка вываливается пачка прокладок. Нераспечатанная. Я в любую командировку кладу такую в сумку, сколько себя помню, на всякий случай. Месяц на заводе, две недели дома – а пачка целая. Я даже не заметила. Я же никогда не считаю, когда там у меня что… Придет – значит, придет. А тут не пришло. Ни на заводе, ни потом. И я, аудитор, который замечает недостачу в три рубля, этого не заметила! Смотрю на эту пачку, как на лишнюю проводку в чужом балансе. Которая не бьется ни с чем. Шесть недель с той ночи. Нет. Нет-нет-нет. Стоп. Так не бывает. Один раз! Я же сама себе это говорила тогда, под одеялом, и была совершенно уверена, что ничего не произойдет! – Лунева! Подпрыгиваю. Пачка летит под стол. Ногой задвигаю ее подальше, к системному блоку. В дверях стоит Вадик. Улыбается, конечно. Он с этой улыбкой, по-моему, и родился, и спит, и на похороны ходит. На двери за его спиной со вчерашнего дня висит новенькая табличка: «Сомов В. О., руководитель группы». Это должна была быть моя табличка. Моя группа. Моя, черт бы его побрал, проверка, после которой все это должно было достаться мне. – Ты мне отчет по заводу когда скинешь? – Вадик опирается на косяк. – Пастухов меня извел уже. – Он у тебя в почте со вчерашнего вечера. – Да? – Вадик ни капли не смущается. – Ну, не кипятись, Вась. Я ж теперь за вас за всех отвечаю, у меня голова кругом. – И подмигивает. Подмигивает, гад! – Ты у нас умница, я знаю. Умница… Во мне поднимается такая злость, что даже паника на секунду отступает. Вадик исчезает. А я сижу и пытаюсь подцепить со стола чек, и пальцы не слушаются. Мне надо знать наверняка. Прямо сейчас. Ни после обеда, ни вечером дома. Сейчас! Аптека у нас на первом этаже бизнес-центра, между банкоматом и кофейней. Спускаюсь по лестнице пешком: в лифте вечно кто-нибудь из наших, а мне сейчас только светской беседы не хватает. За прилавком девочка-провизор с ресницами такой длины, что ими можно подметать улицы. – Мне тест. На беременность. – Вам какой? – Она выкладывает на прилавок коробочки разного цвета. – Есть обычные, полоски. Есть подороже, но зато чувствительные. И срок сразу показывает, примерно. Прямо для меня сделано! – Тогда подороже. – Пакетик нужен? – Нет! Сую коробку в карман пиджака. Того самого, без пуговицы. Так и не пришила. Пуговица так и катается в кошельке, я вечно выуживаю ее вместо пятирублевки. Туалет у нас на этаже на две кабинки. Запираюсь в дальней. Читаю инструкцию дважды, потому что буквы не складываются в слова. Делаю все, как написано. Кладу тест на крышку бачка и отворачиваюсь к двери. Ждать надо несколько минут. За стенкой кто-то моет руки и болтает по телефону про скидки в магазинах. Хлопает дверь. Кто-то входит, выходит. А я стою, прижавшись лбом к холодному пластику кабинки, и торгуюсь сама с собой. Если тест отрицательный, я больше никогда, ни в какие клубы, ни с какими незнакомцами… Честное слово! А если нет? Что тогда? Мама меня убьет. Нет, сначала она обрадуется, что будут внуки, потом узнает, что без мужа, и вот тогда убьет. А ее соседки будут стоять вдоль забора и кивать: «Мы же говорили, Галина Петровна. Мы же говорили». А он… А про него я даже думать не хочу. Поворачиваюсь. На маленьком сером экранчике написано одно слово. «Беременна». И рядом цифра: 3+. Три с лишним недели от зачатия. Пиздец. Сползаю по стенке кабинки на корточки. Сижу и держу тест обеими руками, как будто он сейчас передумает и напишет что-нибудь другое. Надо кому-то сказать. Не маме. Ни за что, только не маме. Маринка. Маринка – единственная подруга, которая осталась у меня после истории с Денисом. Вторая, та, с которой он спал, отвалилась сама. А Маринка второй год зовет меня к себе за город, в свой большой дом с собаками, а я все отнекиваюсь. Работа, проверки, некогда. Выхожу из туалета, сунув тест в карман, и иду не в кабинет, а на пожарную лестницу. Там никто не ходит, только курильщики из соседней конторы, но и они в такое время на месте. Маринка берет с первого гудка. В трубке лает собака, где-то рядом верещит ребенок. – Васька! Живая! Сима, не трогай, это дядин… Сима! Прости, Вась, у нас тут дурдом. Ты чего звонишь в разгар рабочего дня? Тебя уволили? – Нет. – Кто-то умер. – Тоже мимо. – Тогда что? Открываю рот. И не могу. Слово стоит в горле комом, огромное и нелепое, и никак не лезет наружу. Одно дело увидеть его на экранчике. Совсем другое – сказать вслух. – Вась? – Маринка перестает смеяться. Слышно, как она прикрывает трубку ладонью и кому-то говорит: «Симуль, иди поиграй с собачками, мне надо поговорить». Потом снова ко мне, уже совсем другим голосом: – Вась, что случилось? Ты плачешь? Разве? Трогаю щеку. Мокрая. Надо же. Даже не заметила. – Марин, я беременна. Маринка молчит, и я слышу, как где-то у нее во дворе гавкает пес. – Так. – Маринка выдыхает. – Так. Ты где сейчас? – На работе. На лестнице сижу. – Слушай меня. Бросай все, бери отгул, больничный, что хочешь, и приезжай ко мне. Илюха в отъезде до конца месяца, дом пустой, места море. Сима тебе обрадуется, собаки тоже. Поживешь, подышишь, придешь в себя. И подумаешь спокойно, без своего Пастухова над душой. ---------- Глава 10 Василиса Водитель, которого прислала за мной Маринка, всю дорогу гоняет блатняк. Усатый дядька с золотым зубом, в жилетке со ста карманами, типичный сосед по даче, который всем чинит насосы. Мне он сказал две фразы: «Садись, красивая» и «Пристегнись, тут гайцы стоят». Остальное за него поет радио. Про этап и про березку за колючкой. Очень в тему, спасибо. Мне как раз не хватало песен про зону. Сижу сзади в обнимку с сумкой и дышу ртом. Под зеркалом болтается вонючая «елочка», и на каждом повороте мой организм объявляет ей войну. Отпуск Пастухов подписал без единого вопроса: «Отдохни, голубушка. Сколько надо, столько и бери, Сомов пока справится». Сомов справится! Да он через неделю завалит проверку, и Пастухов позвонит… А если не позвонит? Вдруг без меня все прекрасно обойдутся? По-хорошему, мне бы не за город, а к врачу. Встать на учет, сдать все, что там сдают. Ох, блин! Ну как же я со всем этим справлюсь-то?! Жесть! Да, я взрослая баба с работой и квартирой. Съемной, но все-таки. Но декрет – это конец карьере, которой Вадик и так уже помахал ручкой. И мама… про маму лучше вообще не думать. И отец ребенка – уголовник. Что я скажу этому ребенку, когда он спросит про папу? «Знаешь, малыш, твой папа он бандит, которого мамочка видела раз в жизни»? Ладно, что уж теперь поделаешь? Про то, что мне делать со своей жизнью подумаю позже. А пока еду туда, где никто ни о чем не спросит. Кроме Маринки, конечно. Дядька сворачивает с трассы, машет охраннику в будке, и шлагбаум ползет вверх. Дома за ним такие, что мой бизнес-центр рядом с ними сарай. Какой из домов Маринкин, я понимаю сразу. На воротах кто-то нарисовал мелом кривую собаку и подписал печатными буквами: «ЗЛОЙ ШПРОТ». Машина еще не остановилась, а из калитки уже летит что-то очень рыжее, белое и визгливое. Джек-рассел. Лает на колесо, на дядьку, на меня, на небо. Следом вразвалку выходит толстый лабрадор, садится у машины и вздыхает. Этого, видимо, в жизни уже ничего не удивляет. – Шпрот! Шпротина! Фу! – несется детский визг. Сима вылетает в резиновых сапогах на босу ногу и в короне из фольги. – Тетя Вася! Приехала! С разбегу она врезается мне в живот, и я машинально прикрываю его ладонью. Это еще что за новости, Лунева? Ты же ничего не решила! Последний раз я видела Симку в городе, еще до их переезда. Тогда она пряталась от пылесоса у Маринки за ногами. А теперь вон, командует собаками. – А ты чего так долго не приезжала? У меня зуб выпал, смотри! Бублик не кусается, он старенький. А Шпрот кусается, но не сильно. Спасибо, утешила. Шпрот тут же вцепляется в колесико моего чемодана и начинает его убивать. Бублик оставляет у меня на юбке мокрый след от носа. Все, я здесь своя. А потом на крыльцо выскакивает Маринка. Маринка у нас человек-сирена. Сначала кричит, потом обнимает, потом думает. Сейчас все сразу. – Васька! Приехала! – Она виснет у меня на шее и тут же отстраняется. – Ты чего зеленая такая? Укачало? Вы как ехали?! Это уже дядьке. Он пожимает плечами. – Нормально. Я по платке не поехал, чего деньги тратить? Домчал в лучшем виде вашу подругу. Маринка хватает меня за руку и тащит к дому. Дом большой, но совсем не журнальный. На ступеньках сохнут сапоги всех размеров, в собачьей миске плавает мячик. В холле Маринка сворачивает не к лестнице, а куда-то вбок, по коридору. Распахивает дверь. – Смотри, чего покажу! Это моя гордость. Бассейн. В доме. Голубая вода, подсветка, шезлонги. На бортике валяется резиновая утка размером со Шпрота. – Ничего себе… – выдыхаю я. – Марин, ты что, плаваешь каждый день? – Я? Да ты что! Нет, конечно! Это Бублика. – Маринка кивает на лабрадора, который приплелся за нами и уже смотрит на воду с тоской. – У него суставы больные. Ветеринар сказал, плавать, иначе лапы откажут. Илюха за полгода все построил. Тренер к нему два раза в неделю приезжает. – К Бублику? – Ну да, говорю же. Я смотрю на Бублика. Бублик смотрит на меня и вздыхает. У собаки есть тренер по плаванию. Охренеть, люди живут! А у меня дома полудохлый кактус, которого я забываю поливать. И тот, наверное, уже помер, пока я была на заводе. Нет, я знала, что Илья не бедный. Но не настолько же? Комната, которую мне выделили, на втором этаже. Обои с совами, на кровати плюшевый заяц без уха. – Это была моя комната для игр, – сообщает притопавшая следом Сима. – Только зайца не выкидывай. – Договорились. Сима кивает и топает вниз. Маринка прикрывает дверь, садится на кровать и смотрит на меня. Прямо на живот. В упор. – Ну? – Что ну? – Покажи! – Марин, да что показывать-то? Ребенок пока размером с малину. Я в Интернете смотрела. – С малину, – Маринка шмыгает носом и вытирает глаза краем футболки. Потом вдруг становится серьезной. – Илюхе я ничего не сказала, не бойся. Сказала, что ты в отпуске и тебе надо воздухом подышать. Он только рад тебе. – Золотой у тебя Илюха. – Сама знаю. – Маринка крутит на пальце кольцо. – Вась. Рожать будешь? – Не знаю. Жду, что сейчас начнется. Уговоры или, наоборот, отговоры. Мама бы моя это услышала, уже валялась бы в обмороке. Но Маринка только кивает. – И правильно, не торопись. Сегодня и не надо ничего решать. Поспишь, поешь, подышишь. Потом разберемся. – Марин… – А отец ребенка… он в курсе? Отрицательно мотаю головой. Сказать ей? Про ту ночь, и с кем именно я переспала? Маринка же не успокоится. Найдет его хоть через Илюху, хоть через экстрасенса. И пойдет разговаривать. Нет уж. Я знаю, на что этот человек способен. – Марин. Давай так. Его нет. Вообще. И не будет. Никогда. Маринка щурится, потом машет рукой. – Ну и ладушки. Ну и нечего о нем. Сами вырастим. Илюха вон Симку на шее носит, и твоего поносит, не развалится. – И тут же, без перехода: – А Галине Петровне скажешь? ---------- Глава 11 Василиса Догнать джек-рассела в узкой юбке невозможно, это я понимаю уже на крыльце. Шпрот скатывается по ступенькам, пролетает мимо Бублика, который даже голову не поворачивает, и чешет через газон к забору. Мой лифчик болтается у него в зубах и подпрыгивает на каждом скачке. – Шпрот! А ну стой, зараза! Ага, щас. Разбежался. Скидываю туфли прямо на траву и бегу босиком. Трава холодная, мокрая, юбка трещит по шву. Если меня сейчас видит какой-нибудь сосед со второго этажа, пусть наслаждается. Старший специалист по финансовым рискам гоняется по чужой лужайке за собакой, которая украла у нее белье. Прекрасный кадр для корпоративного альбома. Шпрот ныряет в кусты у самого забора. Густые такие, стриженые, выше меня ростом. За ними кованая решетка, за решеткой дорога. Опускаюсь на четвереньки и лезу следом. А что делать? Не бросать же единственный приличный лифчик на растерзание! Под кустами темно и сыро, сверху за шиворот сыплется какая-то труха. Шпрот сидит у самой решетки, придавив мою добычу лапой, и смотрит на меня как на воровку. – Отдай. По-хорошему прошу. Шпрот рычит. Маленький, а туда же. Тяну лифчик к себе, Шпрот к себе. Кружево трещит. Ну все, я этой собаке сейчас… И тут за решеткой шуршит гравий. К воротам подкатывает машина. Темный внедорожник, высокий, с затонированными стеклами. Останавливается в паре метров от моих кустов, мотор урчит и затихает. Замираю. С лифчиком в одной руке и собакой в другой. Хлопает дверца. Из машины выходит мужчина. Вижу его сбоку, через прутья и листья. Высокий. В темном свитере, без пиджака. Стоит у машины, одной рукой еще держится за дверцу, другой что-то набирает в телефоне. Не торопится. А у меня мурашки по всему телу. С чего бы, Лунева? Эта спина. Эти плечи. Эта манера стоять, когда весь мир вокруг должен подождать, пока он допишет сообщение. Нет. Не может быть. Мне кажется. У меня гормоны, токсикоз и нервы, мне теперь везде будут мерещиться… Хлопает калитка. По дорожке несутся чьи-то маленькие ножки и знакомый визг бьет мне в уши: – Дядя Родя! Дядя Родя приехал! Мужчина поворачивается на крик. И я вижу его лицо. Это он. Никаких «кажется»! Мой альфач собственной персоной. Который оставил мне на память не только засос. Твою ж маааааать! Сердце колотится где-то в горле, в ушах звенит. Прижимаюсь к земле так, что носом почти утыкаюсь в листья. Шпрот, почуяв неладное, тоже прижимает уши. Сима с разбегу виснет у него на руке, и он… он улыбается. Присаживается на корточки. – Держи, егоза. – Он достает из кармана что-то черное, плоское, с двумя рычажками. – Как обещал. Пульт. От квадрокоптера. От того самого «дядиного» квадрокоптера, который Сима мне показывала. – А научишь меня? Прямо сейчас научишь? Ну пожалуйстаааа! – Сейчас не могу. В следующий раз. – Ты всегда так говоришь! – А ты всегда веришь. – Он щелкает ее по носу. – Мама где? Маринка уже выходит из калитки, вытирая руки о джинсы. – Родь, ну хоть зайди. Пообедаешь с нами, а? – Некогда, Марин. Меня люди ждут. – Тебя всегда люди ждут. Илюха звонил, спрашивал, заезжал ты или нет. – Вот, заехал. Так и передай. Маринка. Моя Маринка. Разговаривает с ним, как с родным. Родь. Илюха. «Зайди, пообедаешь»… И до меня наконец доходит. Медленно, как до жирафа. Дядя Родя. Дядин квадрокоптер. Стройки сверху снимает. «Сима, не трогай, это дядино» – я ведь еще тогда, по телефону, это слышала! Дядя Симы. Брат Ильи. Маринкин деверь. Отец моего ребенка – родной дядя Симы. То есть мой ребенок и Сима… Двоюродные?! Мир тесен, говорите? Да он не тесен, он размером с Маринкин бассейн! И я в нем сейчас тону. Что он здесь делает? Он знает, что я здесь? Он приехал за мной?! Нет, стоп. Он даже имени моего не знает. Я его имени тоже не знала, еще пять минут назад. Он приехал к Симе, привез пульт. Совпадение. Чудовищное, дурацкое, невозможное совпадение. А если нет? Если он как-то узнал? Такие люди все знают. Шпрот вдруг решает, что с него хватит. Вскакивает и заливается лаем прямо сквозь решетку. Звонким, противным, на весь поселок. «Дядя Родя» поворачивает голову. Прямо на мои кусты. Распластываюсь по земле лягушкой. Не дышу. Даже глаза закрываю, как в детстве: если я никого не вижу, то и меня никто не видит. – Шпрот, фу! – кричит Маринка. – Опять ежа нашел, что ли? Там у нас ежик живет, – это уже ему. Открываю один глаз. Он смотрит на кусты. Секунду. Две. Лицо у него каменное, по нему ничего не прочитать. Потом снова поворачивается к Маринке. – Ну, я поехал. Симку не балуй. – Кто бы говорил! Хлопает дверца, шуршит гравий, и темный внедорожник скрывается за поворотом. Не видел. Он меня не видел. Кусты густые, я лежала пластом, Маринка сказала про ежа. Точно не видел! Сажусь. В волосах листья, на коленках зеленые пятна, юбка треснула до самого бедра. В руке мятый, пожеванный лифчик. Встать не получается, ноги ватные. Сухую ветку из волос я выдираю вместе с клоком и даже не чувствую. Кусты раздвигаются. Оттуда, со стороны газона, выглядывает Сима с пультом в обнимку. Смотрит на меня круглыми глазами. – Тетя Вася, а ты чего в кустах сидишь? Ты тоже от пылесоса прячешься? ___________________________________ Я сама смеялась, пока писала эти кусты 😂 Вот честно, кто из вас тоже прятался от бывшего там, где прятаться в принципе бессмысленно? ---------- Глава 12 Василиса Юбку спасти не удается. Маринка крутит ее в руках, разглядывает дыру и выносит приговор: – На тряпки. Или Шпроту на лежанку, пусть спит на трофее. – И тут же швыряет мне свои джинсы. – Надевай. Пойдем с собаками пройдемся, Бублику ветеринар велел гулять каждый вечер, а то он у нас совсем в овоща превратится. Джинсы на мне висят, приходится подворачивать штанины и затягивать поясом от халата. Маринка ржет, фотографирует меня для истории и сует в руку поводок Шпрота. Сама берет Бублика. Сима остается в холле, жмет на пульте все кнопки подряд и требует от квадрокоптера, чтобы он взлетел немедленно. Выходим за калитку. Мимо тех самых кустов. Я на них даже не смотрю. Ну, только краем глаза. Вот тут он стоял. Вот тут присел к Симе. Хватит, Лунева! Шпрот тянет вперед так, что у меня руку чуть не вырывает из плеча. Бублик плетется сзади и обнюхивает каждый столб. Маринка подстраивается под его шаг и болтает. Про соседку, которая завела альпаку. Про то, что Симка в садике укусила мальчика, и мальчик был сам виноват. А мне надо узнать про него. Все, что можно. И так, чтобы Маринка ничего не заподозрила. «Правило первое, – оживает где-то в голове мой внутренний аудитор. – Не показывай, что тебе интересно. Задавай открытые вопросы. Клиент сам расскажет больше, чем нужно». Спасибо, дружок. Давно тебя не было слышно. – А этот… который приезжал, – начинаю я как можно небрежнее и дергаю Шпрота от чужого забора. – Это Ильи брат, да? – Родька-то? Ага, старший. – Маринка отпихивает Бублика от лужи. – А ты его видела, что ли? Ты же в кустах сидела. – Мельком. Сквозь ветки. – А чего ты в кустах сидела, я так и не поняла? – Лифчик спасала. Маринка хохочет на всю улицу. – Ну ты, Лунева, даешь! Ладно. Правильно, что не вылезла. Я Родьку первый год вообще боялась. Он когда смотрит, прям хочется во всем признаться. Даже в том, чего не делала. Ну вот. Не одна я такая. – Странно, что я его раньше не видела, – говорю. – Ни разу. Даже на свадьбе вашей. – Так его и не было на свадьбе. Прислал подарок, открытку и все. Он у нас такой. – Маринка пожимает плечами. – Сюда раз в полгода заезжает. На Симкин день рождения и на Новый год. Сегодня вообще чудо какое-то, пульт он ей, видите ли, обещал. Теперь до зимы не жди. Фух. У меня разжимается что-то в груди. Так резко, что я чуть не выпускаю поводок, и Шпрот тут же рвется за кошкой. До зимы! Раз в полгода приезжает! Сегодня уже был, отметился, уехал. Значит, я могу спокойно пожить тут, сколько надо. Могу подумать. Могу, в конце концов, выспаться, не вздрагивая от каждой машины. – А чем он занимается? – спрашиваю как можно равнодушнее. Маринка косится на меня с удивлением. – Вась, ты правда не знаешь? Ну «Империал Девелопмент». Стройка. Их отца компания, Виктора Эдуардовича Сташевского. Родька там всем рулит, отец его в наследники готовит. «Империал Девелопмент». Тот самый «Империал Девелопмент», логотипом которого залеплен каждый второй в городе строительный забор. Жилые комплексы, торговые центры, дороги. Та самая компания, о которой у нас в конторе говорят шепотом, потому что проверять ее никого не зовут. У них свои аудиторы, свои юристы и, говорят, свои люди в администрации. А я, значит, с сыном хозяина в лифте… – А Илюха? – спрашиваю. – Он же тоже Сташевский. Он с ними не работает? Сташевская. Маринкина фамилия, я ее сто раз писала на открытках. И ни разу не подумала связать ее с вывесками на заборах. Мало ли Сташевских? – Илюха ушел, – Маринка вдруг перестает улыбаться. – Давно, еще до Симки. Со скандалом, со свекром теперь только по праздникам видимся, да и то не всегда. У Илюхи свое дело. Он про отцовские дела вообще говорить не любит. Я и не лезу. – А почему ушел? – Говорит, не сошлись характерами. – Маринка хмыкает. – Ага. С Виктором Эдуардовичем никто характерами не сходится. Он меня, знаешь, как зовет? «Дочка». Сладенько так: «Мариночка, дочка, как там наша порода подрастает?» Это он про Симку. Порода, понимаешь? Как про щенка. Маринка закатывает глаза. – А мама их, Тамара Григорьевна, при муже слова не скажет. Илюха говорит, она так всю жизнь. Что бы в доме ни творилось, сидит и вышивает. – А Родион… – Имя непривычно ложится на язык. Родион. Вот, значит, как тебя зовут, мой альфач. – Он женат? Черт! Вот этот вопрос был лишний. Вот сейчас ты и пропалишься, Васенька! Маринка поворачивается ко мне. Бублик тоже. – А тебе зачем? – Да так. Просто. – Чувствую, как начинают гореть уши. – Интересно, какие у тебя родственники. Я же у вас в первый раз. – Не женат, – Маринка прищуривается. – Хотя баб у него полно. Мама его сватает, свекор какую-то невесту подыскивает из «правильных», а он ни в какую. Илюха говорит, Родька женат на бизнесе. – И вдруг хитро: – Вась. Он тебе что, понравился? – Ты с ума сошла что ли?! Мне сейчас только мужиков не хватало! Беременной! Получилось громче, чем надо. Маринка вскидывает ладони. – Все-все! Гормоны, понимаю. – И уже серьезно, тише: – И правильно, Вась. Не надо тебе такого. Он нормальный, Симку обожает. Но семья у них… Илюха говорит, туда лучше не соваться. Я сама всего не знаю, и знать, если честно, не хочу. Он поэтому и ушел. Шпрот тянет меня к пруду в конце улицы, там утки. Иду за ним и перевариваю. И вот от этого человека у меня будет ребенок. Сказать Маринке? Сейчас, пока мы одни, пока никого вокруг? «Марин, помнишь, я говорила, что отца нет? Так вот, он есть. И ты его знаешь». Представляю ее лицо. Кричать она не станет, она сразу побежит звонить Илюхе. А Илюха позвонит брату. А брат… Нет уж, ни за что. Он приезжает раз в полгода. Сегодня уже был. Я побуду тут, приду в себя, решу, что делать, и уеду. И он даже не узнает. Никогда. Ни он, ни его папаша со своей «породой». ---------- Глава 13 Василиса – Илюха едет! – Маринка тычет мне телефоном прямо в нос. – Уже из аэропорта едет! Раньше срока! А у меня в холодильнике мышь повесилась, в доме бардак, Симка неделю голову не мыла! Тьфу ты. А у меня уже сердце в пятках. – Марин, ну приедет и приедет. Он же муж, а не налоговая. – Еще неизвестно, что лучше! – Маринка разворачивается и тащит Бублика обратно. Бублик упирается всеми четырьмя лапами, он только-только разошелся. – Он написал: «Мясо куплю сам, разжигайте мангал». Вась, ты умеешь разжигать мангал? – Я умею сводить баланс. – Вот и я про то же. Илью я знаю столько же, сколько Маринка за ним замужем. Мужик-праздник, другого слова не подберешь. Громкий, большой, вечно с какой-то историей, после которой все валяются под столом. Муж подруги и муж подруги. Никогда я его особо не разглядывала. А теперь вот, пожалуйста. Он брат. Его брат. Шпрот тянет меня к дому, Бублик пыхтит, Маринка на ходу бормочет что-то нечленораздельное. Мангал стоит за домом, на плитке у беседки. Большой, кованый, с крышкой. Рядом мешок угля и коробка какой-то жидкости для розжига. Маринка вываливает уголь горкой, поливает, чиркает спичкой. Уголь вспыхивает, красиво так, до самой беседки. И тут же гаснет. Остается дым. Много дыма. Белого, едкого, прямо нам в лицо. Маринка поливает еще раз. Я робко говорю, что, может, не надо. Меня никто не слушает. Вспыхивает. Гаснет. Дыма теперь столько, что соседи того и гляди пожарных вызовут. Сима прыгает вокруг и командует. Шпрот лает на огонь. Бублик ушел в дом, он тут самый умный. А я стою с картонкой в руках, машу ею над углями и кашляю. Вот чем занимается старший специалист по финансовым рискам в свой отпуск. Пастухову бы понравилось. – Так, – раздается сзади. – Кто тут пытается спалить мне дом? Илья. В куртке нараспашку, с чемоданом в одной руке и пакетом из мясной лавки в другой. Сима с визгом виснет у него на шее. Шпрот носится вокруг ног. Маринка бросает спички и тоже виснет на муже. – Илюх, он не разжигается! – Потому что ты его утопила, мать. – Он ставит чемодан, целует Маринку в макушку. Потом замечает меня. – О! Лунева! Маринка говорила, ты у нас поселилась. Правильно. Давно пора. Он обнимает меня одной рукой и хлопает по спине так, что у меня чуть легкие не выскакивают. А я смотрю на него. И вижу то, чего раньше естественно не замечала. Разрез глаз. Линию челюсти. Илья разгребает Маринкину горку, половину угля ссыпает обратно в мешок, из остального складывает какой-то домик. Поджигает с одной спички. Через десять минут над мангалом дрожит жар, а дым куда-то девается. «Учитесь, женщины». Маринка фыркает, что он выпендрежник, а сама смотрит на него влюбленными глазами. Сидим в беседке. Над столом фонарь, вокруг него бьются ночные бабочки. Илья рассказывает про гостиницу, где на завтрак давали только вареные яйца. Маринка хохочет. Сима пытается запихнуть в Шпрота кусок хлеба. Шашлык шипит на углях. А мой организм, который весь день пытался не извергнуть содержимое желудка наружу, на шашлык реагирует удивительно мирно. Даже урчит. Отлично. Теперь я еще и жрать хочу, как не в себя. – Пиво будешь? – Илья протягивает мне запотевшую бутылку. – Ей нельзя! – Маринка выхватывает бутылку раньше, чем я успеваю открыть рот. – Она на таблетках. Простыла. – Так от простуды пивко – самое то. Дерябнул и сразу как-то легче на душе. Маринка пинает его под столом. Илья отдает мне сок, а я для убедительности кашляю. Выходит так натурально, что Сима отодвигает от меня свою тарелку. Чтобы не заразиться, видимо. Маринка раскладывает мясо по тарелкам, облизывает пальцы и вдруг выдает: – Илюх, а кстати! Родька заезжал сегодня. Пульт Симке привез. Кусок шашлыка у меня встает поперек горла. – Да ладно? – Илья поднимает брови. – Сам? Лично? Ну, это надо в календаре отметить. – И представляешь, – Маринка уже давится смехом, – Васька от него в кустах пряталась! Лежала там, как партизан, с лифчиком в зубах! – Поправка! Лифчик был в зубах у вашего троглодита! Поздно. Они оба ржут как психи. – Ну правильно, Вась. От такого лучше подальше держаться. Я тоже пытаюсь смеяться. Правда пытаюсь. Растягиваю губы, киваю. Но смех не выходит, выходит какое-то «хе». Илья перестает смеяться. Смотрит на меня внимательно. Уже совсем не мужик-праздник. Взгляд тяжелый, цепкий. И это у них тоже семейное, получается. – Вась. Ты чего? – спрашивает он без улыбки. – Он тебя напугал, что ли? – Нет! С чего ты взял? Я его даже не видела толком! Слишком быстро. Слишком громко. Ну молодец, Лунева. Еще транспарант повесь. Маринка перестает жевать и переводит взгляд с меня на мужа. – Илюх, ты чего пристал? Ну спряталась и спряталась. Она у нас от всех мужиков сейчас шарахается, у нее… период такой. Период. Ну да. Можно и так сказать. Илья кивает. Что-то для себя решил. Поворачивается ко мне. – Вась, ты не ссы. Родька сюда не ездит. Теперь до Нового года не появится. А если вдруг соберется, я ему скажу, что у нас гости и нечего ему тут делать. Поняла? – Илья, да я правда… – Поняла? – повторяет он с нажимом. – Поняла. – Тебя? Родька? Послушает? – Маринка фыркает. – Когда это он тебя слушал? Илья пожимает плечами и тянется за новым шампуром. – Мы с ним договорились. Давно. Он не лезет в мою жизнь, я не лезу в его. Он это соблюдает. Он, знаешь, слово держит. Это у нас, у Сташевских, семейное. Говорит легко, а в голосе что-то такое, отчего Маринка больше ничего не спрашивает. Только сжимает его руку на столе. Ночью я лежу в комнате и смотрю в потолок. Заяц без уха таращится на меня с подушки. Внизу Илья с Маринкой смеются о чем-то своем. Где-то в углу сада стрекочет сверчок. Шпрот храпит под моей дверью, он, похоже, записал меня в свои. ---------- Глава 14 Родион Ежик. Маринка всерьез решила, что я поверю в ежика? Я видел немного. Белобрысую голову в просвете между ветками, у самой земли. Секунду, не больше. Потом пятно пропало, остались одни листья. И собака, которая лает на пустое место. Лечу по трассе в город. Стрелка давно за сто, в динамиках бубнит Лапин. – …Зотов подтвердил, Родион Викторович, в четверг в два. И ваш батюшка просил напомнить про субботний ужин. Настойчиво просил. – Помню. – И еще. Извиняюсь, это для сведения. Шмель вчера опять заезжал к Шубину в травматологию. Посидел у кровати минут десять, ушел. Шубин подписал все, что от него хотели. А Шмелю все мало. Отцу тоже всегда мало. Ничего. Уже скоро. – Понял. – Родион Викторович, я еще по Зотову хотел… Не слушаю. Смотрю на дорогу, а вижу гостиничный коридор, лифт, белую голову под лампой. И как она огрызалась. «Вы меня собакой назвали?!» Шесть недель я о ней думал.. Ночью, когда не спалось, днем на объектах, в машине. Думал чаще, чем хотелось бы. Но не искал. Отель знал. Номер знал. Лапину хватило бы часа, чтобы выяснить все, от девичьей фамилии бабушки до группы крови. Но я даже пальцем не пошевелил. Нахер мне все это не надо. Белка останется лишь приятным воспоминанием. Пусть так и будет. Хотя до сих пор при мысли о ней у меня дикий стояк. Член ноет так, что мне срочно нужно уединиться. – …и если вы не против, я бы подготовил сравнение по обоим вариантам. Родион Викторович? – Егор. – Слушаю. – Пробей мне, кто сейчас гостит у… Замолкаю. Лапин на том конце ждет. Он у меня никогда не переспрашивает, за это и держу. Пробить. Как Шубина. Как любого, кто перешел дорогу «Империалу». Ее – как должника. Твою мать. – Ничего. Отбой. – Понял, Родион Викторович. Отключаюсь. Кручу телефон в руке. Набираю Илью. Брату я звоню раз в месяц, по делу. Или на праздники. Сегодня ни то, ни другое. – О, Родь. – Илья что-то жует. – Здарова, братух. Чего хотел? – Симке обещал показать, как квадракоптер летает. Заеду на днях. Жевать Илья перестает. – Слушай. Ты к нам пока не езди, ладно? – Голос у него нарочито легкий. – С чего вдруг? – У нас Маринкина подруга гостит. В отпуске, отдыхает. Нервная какая-то. Вчера от тебя в кустах пряталась, прикинь? Маринка до сих пор ржет. Нога сама уходит с газа. Сзади сигналят. Плевать. – Родь? Ты тут? – Тут. Что за подруга? – Тебе зачем? – Интересно, кто от меня по кустам прячется. – Родь. – Легкость из голоса пропадает. – Уговор. – Помню. – Все, давай. Отцу привет не передаю. Короткие гудки. Подруга. Нервная. Пряталась от меня. Женщины от меня не прячутся. От меня прячутся должники. И те, кто знает, чей я сын и чем пахнет наш бизнес, если копнуть поглубже. Значит, узнала. Не знаю откуда, но что-то она про меня узнала. И испугалась. Правильно испугалась. Умная девочка. А с братом у нас реально уговор. Уже семь лет как. С тех пор, как он хлопнул дверью в отцовском кабинете и ушел в никуда, с беременной Маринкой и одной сумкой. Я тогда приехал к ним на съемную квартиру и сказал: «Лезть не буду. Ни я, ни отец. Слово даю». И не лез. Ни разу. Даже когда отец требовал вернуть его в семью. Слово я держу. Только вчера я дал еще одно. Шестилетке, у ворот. Пообещал скоро приехать. Два обещания. Одно придется нарушить. Выбираю то, за которое не стыдно перед Симкой. А если там не она? Мало ли в городе блондинок. Нервных, пугливых, лазающих по кустам. Тогда научу Симку запускать эту игрушку и уеду. Ничего не потеряю. Себе врать я тоже умею. Это у нас семейное. Включаю поворотник и ухожу на разворот через сплошную. ____________________________ Родион снова с нами. И, кажется, обещания он держит только тогда, когда ему это удобно 😅 Как думаете, чем закончится его визит? ---------- Глава 15 Василиса Кидаю Шпроту теннисный мячик, и он в который раз уносит его в дальний угол газона. Обратно не несет. Ложится, зажимает мячик лапами и смотрит на меня оттуда с чувством глубокого превосходства. – Так не играют, – объясняю я. – Я кидаю, ты приносишь. Это называется сотрудничество. Шпрот облизывается. Сотрудничать с людьми он, похоже, не нанимался. Он у нас по другой части: взять чужое и унести подальше. В кармане вибрирует телефон. Вадик. Ну конечно, кто же еще… – Вась, привет! Слушай, тут это… Пастухов отчет по заводику просит, а я найти не могу. Ты куда его дела? – Тебе отправила. Позавчера. – Да? А куда? Куда-куда. На деревню дедушке! – На почту, Вадим. Письмо от меня, тема «Отчет, итоговая версия». Ты его вообще открывал? – Все, нашел! – Он даже не обижается. – Короче, если там что не так, я скажу, что это ты делала, лады? Если что. То есть если там найдут ошибку. А если не найдут, это, разумеется, будет гениальная работа Сомова В. О., руководителя группы. «Акт проверки, – оживает внутренний аудитор. – Выявлено систематическое присвоение результатов чужого труда. Рекомендация: дать по шее». А смысл? Отстань. Я в отпуске. – Скажи, конечно. – И сбрасываю, пока он не придумал, что еще у меня спросить. Сажусь на ступеньки и подставляю лицо солнцу. Сосны за забором шумят, у соседей тарахтит газонокосилка, Бублик храпит в тени под мангалом. Неделю. Побуду тут неделю, приду в себя. А потом решу. И с работой, и с тем, о чем я пообещала себе подумать позже… Позже, Лунева. Позже – это пока еще не сейчас. Газонокосилка за забором взревывает и глохнет. Шпрот вдруг срывается с места и с лаем летит за угол дома, к воротам. Бублик приоткрывает один глаз, оценивает обстановку и закрывает обратно. Мячик свой он, конечно, бросил у клумбы. Встаю за ним, наклоняюсь. И в этот момент за спиной, совсем близко, раздается: – Здравствуй, Белка. Тихо. Почти ласково. Я не оборачиваюсь. Не могу. Так и застываю, согнувшись над этим дурацким мячиком, по спине от затылка до самой поясницы прокатывается жаркая волна, колени становятся ватными. Этот голос я слышала над собой в темноте. Слышала сквозь шум воды. Потом во сне, сто раз… Нет. Нет, нет, только не это! Он же не должен был приезжать! Блядь! Как же так? Хочется, как вчера, нырнуть в кусты. Только кустов тут нет. Есть беседка, мангал и Бублик, который даже ухом не повел. Предатель толстый! Ну давай, Лунева, поворачивайся. Не съест же он тебя? Или съест? Мой альфач стоит в двух шагах. Белая рубашка с закатанными рукавами, темные очки подняты на лоб. Ни пиджака, ни охранника за плечом. Явился – не запылился. Сука… – Мы, кажется, не знакомы, – выдавливаю я. Голос садится, приходится откашляться. – Василиса Андреевна. Откуда это из меня лезет? Оттуда же, откуда на совещании лезет «уважаемый клиент», когда клиенту хочется дать в морду. Он чуть щурится. – Василиса Андреевна, – повторяет он. По слогам почти. – Родион. Можно без отчества. Руки он не протягивает. И хорошо. Руки у меня трясутся и потеют, и пришлось бы прятать их за спину, как школьнице. – Родька?! С террасы несется Маринка. В фартуке, с половником, глаза по пять копеек. – Ты откуда взялся?! За ней в дверях появляется Илья. И замирает на пороге. Меня он не сдавал. Это видно сразу, такое лицо не сыграешь. От вчерашнего мужика-праздника не остается ничего. Взгляд у Ильи тяжелый, цепкий, и до жути знакомый. Семейный. Он смотрит на брата, потом на меня, потом снова на брата. И не говорит ни слова. – Симке обещал приехать, – говорит Родион Маринке. На Илью он даже не оглядывается. – Так а… ну… – Маринка переводит глаза с мужа на деверя, с деверя на меня. Половник висит в воздухе. Потом она, видимо, решает, что лучшая защита – нападение. – Ну и правильно! Она нам с утра весь мозг выела со своим квадрокоптером! Родь, это Васька, подружка моя, я тебе про нее рассказывала! – Не рассказывала. – Ну, значит, не успела! Мы с ней с института, она у нас умница, аудитор, между прочим! – Мы с Василисой Андреевной уже познакомились. – Да? Ну вот и отлично! Вась, ну ты чего стоишь как неродная? Это Родька, он не кусается! Кусается. Еще как. Он наконец переводит взгляд на меня. – А чего так официально-то? – не отстает Маринка. – Как представилась, так и зову. ---------- Глава 15.2 Василиса Сима вылетает из дома в одном резиновом сапоге. Второй, видимо, потерялся где-то на лестнице. Квадрокоптер прижимает к груди. – Дядя Родя!!! Учить приехал?! – Учить, егоза. – Он присаживается перед ней на корточки. – Сапог где потеряла? – Не знаю! Со мной он так не разговаривал. Со мной он вообще почти не разговаривал, мы больше… Ладно. Неважно. Под шумок я пячусь к дому. Скажу, что голова болит, запрусь у себя и не выйду, пока он не уедет. А что еще остается? – Куда собралась?! – Маринка ловит меня за локоть на полпути. – Посиди с нами! Я одна с ними рехнусь, ты видишь, что творится? Вижу. Илья снял с мангала решетку, ушел к шлангу и скоблит ее щеткой. Он ее насквозь протереть решил? – Марин, у меня голова что-то… – Какая голова, воздух кругом! – Она усаживает меня на ступеньки беседки и шепчет в самое ухо: – Вась, не бросай меня, а? Эти двое как сойдутся, так у меня потом неделю давление. Посиди со мной. Ну пожалуйста. И как тут отказать? Маринка трещит за всех. «Илюх, а помнишь, как…» Илюха не помнит. «Родь, ты похудел, что ли? Вас там кормят вообще?» Родион отвечает «кормят» и больше ничего. А я смотрю на его руки. Вот он кладет свои ладони поверх Симкиных, на пульт. Показывает, какой рычаг вверх, какой вбок. Этими руками он поймал меня, когда я чуть не свернула шею в той несчастной ванне. Этими руками он держал меня у стенки, а я цеплялась за мокрый кафель и не могла вспомнить, как меня зовут… А этими же руками, он творит беспредел… Хотя сам он, наверное, руки не пачкает, для этого у таких есть лысые и бритоголовые. Только разве от этого легче? На душе такая каша, что я сама не разберу, чего мне сейчас хочется больше: сбежать отсюда босиком по трассе или чтобы он еще раз сказал мне в спину «Белка». Вот этим своим секси басом. Дура ты, Лунева. Клиническая. Лечению не подлежишь. Квадрокоптер жужжит, отрывается от травы и повисает над газоном. Сима визжит, Шпрот носится кругами и пытается цапнуть эту штуку за ножку. – Выше, – говорит Родион. – Плавно. Не дергай. – Дядя Родя, смотри! Смотри! Он летит! – Вижу. – А давай тетю Васю снимем?! Я даже пискнуть не успеваю. Квадрокоптер разворачивается и летит прямо на меня. Зависает перед лицом и пялится на меня черным глазком. – Тетя Вася, помаши! Ага, сейчас. Может, еще станцевать? Родион смотрит на экран у Симы в руках. Смотрит, пока Сима не начинает дергать его за рукав. – Людей без спроса не снимают, – говорит он. – Уводи. Сима обиженно дергает рычаг. Квадрокоптер клюет носом, заваливается набок и с хрустом влетает прямиком в туи у забора. В те самые. Сима ревет с подвыванием. Маринка кидается ее утешать. А я… Что на меня находит? Я ближе всех. Я вскакиваю и лезу в кусты. Опять. Ветки хлещут по лицу, иголки сыплются за шиворот. Квадрокоптер застрял винтом в ветках, выше моей макушки. Тянусь на цыпочках – не достаю. Ветки за спиной трещат. Он? Протягивает руку у меня над головой. Меня не касается, ни плечом, ни рукавом, а я все равно чувствую его затылком, лопатками, всем, чем можно. Отпрыгнуть бы. Куда? В кустах тесно. – Зачем вы приехали? – шепчу я, не оборачиваясь. – Сказал же. Обещал Симке. – Вы знали, что я здесь. Он отцепляет винт от ветки. Не торопится. – Догадывался. – Я никому ничего не скажу. Слышите? Ни Марине, ни… никому. Ни про что. Он опускает руку с квадрокоптером. Я все-таки поворачиваюсь. – Про что это «ни про что», Василиса Андреевна? Вот и все. Больше мне сказать нечего. Не про Шубина же! «А я, знаете, видела в новостях розовую рубашку на носилках и все про вас поняла». Он меня тут же, в туях этих, и закопает. – Ни про что, – повторяю. – Вот и договорились. Он раздвигает ветки и выходит. Я выбираюсь следом, с иголками в волосах. Сима уже прыгает вокруг квадрокоптера, у которого ничего не сломалось. – Родь, ты ж останешься? – Маринка сияет, как ни в чем не бывало. – Куда на ночь глядя, по трассе-то! Я тебе в гостевой постелю! Родион смотрит на брата. – Останусь. Илья бросает щетку, закрывает воду и уходит в дом. Мимо нас. Хлопает дверью. – Он устал просто, – тут же тараторит Маринка. – С дороги, не выспался… Родь, ну ты не обращай внимания! Вась, и ты не обращай! Сейчас я на стол накрою, посидим все вместе, как люди… Родион кивает. Забирает у Симы пульт, щелкает ее по носику и идет за угол дома, к воротам. Я вижу, как он открывает багажник и достает оттуда спортивную сумку. Сумка у него, оказывается, с собой. Значит, уезжать он и не собирался… ______________________________________ Как вам такое развитие событий?) Дорогие, может у вас есть какие-то советы для меня, как для новичка? Вы вообще какие книги любите? Про что? Мне очень интересна ваша обратная связь) ---------- Глава 16 Василиса Стул из-под дверной ручки я вытаскиваю осторожно, чтобы не громыхнул. Всю ночь он там простоял, как в кино про маньяков. Хотя кого он остановит? Уж точно не Родиона Сташевского. На ужин я вчера не спустилась. Сказала Маринке, что голова раскалывается, и она притащила мне наверх картошку с котлетой, потрогала лоб и ушла, обиженная на весь белый свет. А я лежала и слушала, как внизу звенят вилки. Маринка смеялась одна. Илья гудел что-то коротко. Голоса альфы я не слышала вообще. Потом с лестницы послышались шаги. Тяжелые, неторопливые. Прошли мимо моей двери. Остановились? Я лежала и не дышала, как суслик в норе. Шаги двинулись дальше. Скрипнула дверь гостевой, через коридор наискосок. Уснула я, кажется, когда уже светало. Теперь в зеркале бледная моль с синяками под глазами. Прекрасно, Лунева! Самое то, когда за завтраком напротив сидит мужик, который видел тебя… ну, по-всякому видел. А может, он уже уехал? Рано утром, пока все спали. Это он умеет, опыт есть. Спускаюсь с этой надеждой, как с последней соломинкой. Не уехал. Завтракают на террасе. Стол под навесом, скатерть в подсолнухах, из дома слышно, как Маринка гремит сковородкой. Илья сидит с краю, Сима на коленках на стуле. А во главе стола – он. В серой футболке, волосы мокрые после душа. Листает что-то в телефоне и пьет кофе. Да уж. Без футболки-то ему горааааздо лучше. Вот зачем я про это думаю? Зачем?! – Доброе утро, – говорю я всем сразу и никому. – Тетя Вася! – Сима машет мне ложкой, с ложки летит каша. – А дядя Родя остался! Насовсем! – До завтра, егоза, – поправляет он, не поднимая глаз от телефона. – Доброе утро, Василиса Андреевна. Илья перестает жевать. Сажусь на самый дальний стул. Была бы возможность, села бы в клумбу. – Вась, яичницу будешь? – кричит Маринка из дома. – С салом! Илюхе домашнее привезли, во-о-от такое! От слова «сало» у меня к горлу подкатывает. Я кое-как сглатываю и хватаюсь за край стола. – Мне… чай просто. И тостик, если можно. – Ты ж вчера не ужинала! – Марин, мне нельзя жирное. Таблетки. – Ах да, таблетки… – Маринка высовывается с лопаткой в руке. – Слушай, а может, тебе антибиотики не те выписали? Ты вон какая зеленая… Родион отрывает взгляд от телефона. Смотрит на меня. Секунду, не больше. Потом снова в экран. А у меня по спине бегут мурашки. Он что, что-то понял? Что тут можно понять? Тошнит и тошнит, мало ли от чего. От него, например. Внутренний аудитор ехидно покашливает: «Отмечено: объект проявил интерес к состоянию проверяемого. Рекомендуется не зеленеть». Легко тебе говорить… Маринка приносит мне чай и хлеб, а сало, спасибо ей, уносит на другой край стола, к мужу. Илья отрезает себе кусок и жует, не сводя с нас глаз. С брата на меня, с меня на брата. Что он там себе высчитывает? – Родь, – говорит он наконец. – А с каких пор ты девушек по отчеству зовешь? – С тех пор как девушки так представляются. – Васька? – Илья поднимает брови и поворачивается ко мне. – Ты чего, правда представилась по отчеству? Уши у меня краснеют. Ну что я ему скажу? Что перетрухала и чуть штаны не испачкала? – Привычка, – бормочу. – Профессиональная. Я с незнакомыми людьми всегда так. – С незнакомыми, – повторяет Илья. И отпивает чай. Не поверил. Ни на грош! Вот же семейка. – Дядя Родя, а почему ты тетю Васю так длинно зовешь? – Сима облизывает ложку. – Вася же короче. – Она так попросила. – Тогда и меня зови так! Сима… – Она морщит лоб. – Сима Ильинична! – Хорошо, Сима Ильинична. Кашу доешь, Сима Ильинична. Сима хохочет так, что чуть не падает со стула. Илья ловит ее одной рукой, даже не глядя. Жую хлеб. Сухой, он встает поперек горла. Смотрю в тарелку, на подсолнухи эти, на что угодно. Только не во главу стола. А он на меня и не смотрит. Отвечает Маринке, что с работой нормально и отец здоров. Разговаривает со всеми, кроме меня. Вот и хорошо. Вот и отлично. Именно этого я и хотела, разве нет? Тогда почему мне так хочется запустить в него чем-нибудь потяжелее? – Василиса Андреевна. Я вздрагиваю. Он откладывает телефон. – Вы бы поели нормально. Вид у вас… – Он делает паузу, будто подбирает слово. – Так себе. Как будто вы мне денег должны. Хлеб застревает у меня во рту. Под столом у меня трясется коленка. Прижимаю ее ладонью. Не помогает. – Так, мужчины, – Маринка ставит сковородку прямо на подставку в центре стола. – Хватит девочку пугать, она у меня и так больная! Родь, тебе добавки? Илюх, передай ему хлеб. У Родиона звонит телефон. Он смотрит на экран, поднимается. – Извините. Работа. И уходит вниз по ступенькам, в сад. Прикладывает телефон к уху. До меня долетает только «Слушаю, Егор». Дальше не разобрать. Маринка тут же наклоняется ко мне через стол: – Вась, ну ты чего такая? Он тебе что-то сказал вчера? – Ничего он мне не сказал. Квадрокоптер достал, и все. – Ну смотри мне. – Маринка грозит лопаткой. – А то он у нас такой. Молчит-молчит, а потом как скажет… Илья отодвигает тарелку и встает. – Мать, я в гараж. – И уходит, не оборачиваясь. Мой альфа ходит туда-сюда по гравию у ворот. Он будет здесь еще целый день и целую ночь. Это что же, я так до завтра и буду трястись? Нет уж. Хватит с меня. Отодвигаю кружку. Встаю. Маринка что-то спрашивает, я не слышу. Спускаюсь по ступенькам и иду по гравию прямо к воротам. Туда, где он стоит спиной ко мне и говорит в телефон своему Егору что-то короткое и злое. Он слышит шаги. Оборачивается. И опускает руку с телефоном… ---------- Глава 17 Василиса – Перезвоню, – бросает он в трубку и сует телефон в задний карман джинсов. Стоит и ждет, пока я подойду сама. А я подхожу. Вся такая решительная, придумала целую речь. Про то, что взрослые люди. Про то, что было и прошло. Про то, что ему здесь не место. И куда все девается, стоит ему посмотреть на меня вблизи? – Уезжайте, – выпаливаю я. Без всяких пунктов. – Сегодня. Сейчас. – Нет. Вот так. Даже не «с чего вдруг». Просто нет. А я-то речь готовила, дура! – Вы не имеете права здесь быть! Это что, ваш дом? – Ну и не твой ведь? – Он чуть поворачивает голову к террасе. – Подружка твоя уже прочухала, что что-то не так. Сейчас сюда прибежит; Я оглядываюсь. Маринка и правда торчит у перил, прикрыв глаза ладонью от солнца. Увидела, что я обернулась, и машет мне. Ни хрена не понимает, моя хорошая… – Не здесь, – говорит он. – Пошли. И идет к боковой двери. Не оглядываясь. Уверенный на сто процентов, что я пойду следом. А я и иду. Ну вот что со мной такое? Иду за ним, как Шпрот за куском колбасы. Через боковую дверь, мимо стиральной машины, вверх по узкой черной лестнице. Коридор. Дверь гостевой. Моя дверь – наискосок. Пара шагов. Может, рвануть и запереться? А толку? Он открывает гостевую и отступает в сторону. Пропускает меня вперед. Заходи, Лунева. Добровольно, в логово. Мама бы сказала: сама виновата. И была бы права. Комната маленькая. Меньше моей. Кровать застелена так, что хоть монетку роняй, отскочит. На покрывале сумка, застегнутая. На тумбочке часы. Больше ничего, ни футболки на спинке стула, ни носка под кроватью. Он тут вообще ночевал? Солдат, блин. Или человек, который привык в любой момент собраться и уйти. Ну да. Это я уже проходила. Он закрывает дверь. Щелчок замка отдается у меня где-то в животе. Разворачиваюсь к нему, упираюсь лопатками в шкаф. Дальше некуда. Он это видит. Смотрит на мои руки, которыми я вцепилась в край дверцы. Потом открывает дверь обратно. Не настежь, на ладонь. – Так лучше? – Нет! – А как лучше? – Лучше, если бы вас тут не было! Вообще! Никогда! Он садится на край кровати, рядом с сумкой. Теперь он ниже меня, и что, легче мне? Ни капли. Теперь он смотрит снизу вверх, а я вдруг вспоминаю, как он точно так же смотрел снизу вверх, стоя передо мной на коленях в том номере… Мамочки. Вот только этого сейчас не хватало! Лицо вспыхивает. Отворачиваюсь к шкафу, делаю вид, что меня страшно интересует ручка. – Ты знала, чей это дом, когда сюда ехала? Разворачиваюсь обратно. Он серьезно? – Что?! – Вопрос простой. – Вы что, думаете, я за вами бегаю?! Выследила, да? Нашла, где ваш брат живет, втерлась к Маринке в подруги лет десять назад, на всякий случай, вдруг пригодится?! – Я спросил, знала или нет. – Нет! Не знала! Я вашу фамилию позавчера впервые услышала! И лучше бы не слышала! Он смотрит. Не моргает. Прямо в лицо, так, что мне хочется закрыться руками. Как на досмотре в аэропорту: ничего запрещенного не везешь, а все равно потеешь. – Верю, – говорит он. Так просто? А меня от облегчения даже качает. Стоп, Лунева. С каких пор тебе нужно, чтобы он тебе верил? – Тогда почему пряталась? – Я не пряталась. Я лифчик спасала. Он приподнимает бровь. Ну да. Прозвучало, конечно, так себе. – В кустах, – говорит он. – С лифчиком. От меня. – Не от вас. От Шпрота. – А Шпрот, значит, на тебя лаял. Приехали. Попалась, как белка в капкан. Он ведь с самого начала видел, да? Маринка ему про ежика заливала, а он стоял и знал! Ну и пусть. Хочет правды – получит. – Хорошо, – говорю я и отлепляюсь от шкафа. – Пряталась. А знаете почему? Потому что я не дура. Я в клубе рядом с вами сидела, когда вы по телефону с кем-то говорили. Про участок. Про то, что он подпишет, куда денется. Я все слышала. Каждое слово. А той же ночью мужика, с которым вы в клубе сидели, отделали так, что он в больнице. С переломами. И вы хотите, чтобы я увидела вас у забора и радостно побежала обниматься?! Выпалила. Все. Стою, дышу, как после стометровки. Сердце колотится в горле. В голове внутренний аудитор тоненько пищит: «Существенное нарушение порядка проверки. Проверяемому раскрыты материалы, полученные негласным путем». Да пошел ты! Сташевский не двигается. Сидит, упершись локтями в колени, сцепив пальцы. Смотрит на меня снизу. И лицо у него… Я ждала чего угодно. Что он разозлится. Что рассмеется. Что скажет: «Ты что-то путаешь». А он ничего такого не делает. Только желваки на скулах ходят. – Возможно, – говорит он медленно, – ты не так уж и ошибалась. У меня подгибаются колени. Он что, соглашается? Со мной? – Вы… – голос у меня садится до писка. – Вы что, серьезно? – Я шутить не привык. – Так это вы?! Вы его… – Василиса. – Он поднимается. Я вжимаюсь в шкаф, а он делает шаг и останавливается. Между нами метр, не больше. – Ты сейчас пытаешься узнать то, на что я тебе отвечать не буду. Не потому что не хочу. А потому что тебе лучше этого не знать. Совсем. «Тебе лучше этого не знать». Серьезно? Это что, кино? – А мне кажется, мне как раз лучше знать! Я, между прочим, в одном доме с вами ночую! И тут он усмехается. Криво, одним углом рта. – Слушай меня, – говорит он. И голос у него становится ниже. Без казенщины, с которой он «Василиса Андреевна» через стол цедил. – Я тебе ничего не сделаю. Ни я, ни мои люди. Никто. Поняла? Смотрю на него. На руки его, опущенные вдоль тела. На шею, где у ворота футболки бьется жилка. На губы. Лунева, ну при чем тут губы?! – А почему я должна вам верить? – Потому что если бы я хотел тебе что-то сделать, я бы не приезжал сюда, прикрываясь племяшкой. У меня есть способы попроще. Отличное утешение. Спасибо, успокоил, да? ---------- Глава 18 Василиса Сима орет так, что я слетаю с кровати раньше, чем успеваю понять, что случилось. Выскакиваю на крыльцо. Самокат валяется на плитке колесами вверх, Сима сидит рядом и воет, держась обеими руками за коленку. Из-под пухлых детских пальчиков течет кровь. Много, по всей голени до самого сапога. Маринка уже возле нее, на корточках, белая как простыня. – Вась, аптечку принеси! – кричит она мне. – У Илюхи в кабинете, в шкафу, верхняя полка! Белая такая, с крестом! Кабинет у Ильи на первом этаже, в конце коридора, я мимо него сто раз ходила. Несусь туда, не разбирая дороги. Толкаю дверь плечом, влетаю… И торможу так, что чуть не падаю. За столом сидит Родион. После утреннего разговора в гостевой я полдня просидела у себя и думала, что он где-то с Ильей. Где угодно, только не здесь. А он здесь. Сидит в хозяйском кресле, перед ним ноутбук, а по всему столу разложены распечатки. Штук двадцать листов, не меньше, веером, один на другом. Он поднимает голову. На лице злость. Блин, что не так-то? Сам же по чужим кабинетам лазит. – Выйди! – Мне аптечку взять надо. Не слышишь что ли, как Сима орет?! Проскакиваю мимо стола к шкафу. Тянусь за аптечкой на цыпочках. Кто вообще додумался хранить медикаменты под потолком? А взгляд, пока я тянусь, сам падает на стол. Я что, специально? Я не хотела смотреть! Но я десять лет из бумажек носа не высовываю. Можно считать, это у меня такая профессиональная привычка. Логотип наверху: «Империал Девелопмент». Под ним столбцы. Номера участков. Суммы, за которые их купили. И суммы, за которые их продали. Одни и те же участки, купленные у людей за копейки и проданные через пару месяцев раз в пять дороже. Продавал не «Империал», а какая-то фирма с дурацким названием. Одна и та же, на каждой строчке. Классическая прокладка. Я их на каждой проверке нахожу. – Вы же через одну фирму все гоните, – вырывается у меня. – Это же любой налоговый инспектор с первого раза… Прикусываю язык. Поздно. Он встает. Медленно. Закрывает ноутбук. Смотрит т на меня. – Что ты успела прочитать? – Ничего! Я за аптечкой пришла, говорю же! – Василиса. Что ты прочитала? Он выходит из-за стола. Идет ко мне. А я пячусь, пока не упираюсь спиной в шкаф. С верхней полки мне на голову сыплется какая-то мишура. Аптечку я прижимаю к животу обеими руками, как щит. Он обещал, что ничего мне не сделает! А сейчас? Сейчас у него лицо такое, что я этому обещанию верю меньше, чем прогнозу погоды. Он останавливается в шаге от меня. Смотрит сверху на аптечку, в которую я вцепилась так, что пальцы побелели. На мои губы, которые, я чувствую, трясутся. И вдруг отступает. На шаг. Потом еще на один. Поднимает ладони, не высоко, на уровень груди, как будто показывает, что он мирны житель. – Все, – говорит он. – Все. Не трясись. Я не верю своим глазам. Он что, отступил? Он? От меня? Мог ведь зажать у этого шкафа и вытрясти из меня все, что я видела, до последней цифры. Я бы и сама все выложила, со страху. А он вдруг пасует? Неожиданно. – Иди, – говорит он уже тише. Я отлепляюсь от шкафа. Обхожу его по стенке, как бешеную собаку. У самой двери он говорит мне в спину: – Василиса Андреевна. Ты ничего не видела. Для тебя же лучше. Ничего не отвечаю. Выскакиваю в коридор и несусь на крыльцо. Сима уже всхлипывает у Маринки на коленях. Маринка хватает у меня аптечку. Я сажусь рядом на ступеньку и начинаю отрывать бинт. Руки трясутся так, что бинт разматывается по всему крыльцу. – Ты чего такая бледная? – косится на меня Маринка. – Крови боишься? – Боюсь, – вру я. А у меня перед глазами тот лист. Номера участков, суммы, фирма с дурацким названием. Я не хотела запоминать, но запомнила. Такая у меня работа. В кармане вибрирует телефон. Достаю, чтобы сбросить. На экране «Мама». Звонок обрывается, и я вижу уведомление: «Пропущенных: 6»… __________________________ Ох, эта глава далась мне тяжело. Я ее переписывала, наверное, раз пять. Мне очень важно было, чтобы он остановился сам. Надеюсь, вы почувствовали то же, что и я. ---------- Глава 19 Василиса – Василиса, ну наконец-то! Я тебе полдня звоню! Голос у мамы слабый, с присвистом. Так она разговаривает, когда хочет, чтобы все сразу поняли: человек при смерти. – Мам, что случилось?! – Давление шпарит. За двести. С утра ноги не держат, в глазах темнеет. Лежу вот, до телефона еле дотянулась… Ну да. Конечно. Стоп, Лунева. Это мама. А если ей правда плохо? Ей не двадцать, давление у нее скачет всю жизнь, и таблетки она пьет через раз, потому что «от них голова дурная». – Скорую вызывай! Слышишь? Прямо сейчас! – Да какая скорая… Приедут, уколют и уедут. Мне бы на тебя посмотреть. А то помру и не увижу. Приезжай, Вася. Прямо сегодня. Костя тоже приедет, я ему звонила. Сижу на ступеньках с телефоном у уха и чувствую себя последней сволочью. Мама там лежит одна, возможно при смерти. А я тут, в чужом доме, прячусь от мужика по кустам и шкафам. – Еду, мам. Сегодня буду. Сбрасываю. Маринка смотрит на меня поверх Симиной забинтованной коленки. – Что там? – У матери давление бешеное. Надо ехать. Не переживай, я на автобусе. – На чем?! – Маринка уже на ногах, Сима у нее на руках. – На автобусе? Ты себя в зеркало видела? Ты же серобурмалиновая! Тебя на первом повороте вывернет! – Марин… – Я отвезу тебя. Родион стоит в дверях. Давно, судя по всему. В руке ключи от машины. – Мне все равно в город. Закину по дороге. Он даже не спрашивает, куда именно ехать. Ему, наверное, без разницы. Но как мне выдержать дорогу рядом с ним? В закрытой машине, где некуда деться. Он будет молчать, я буду молчать, и это будет такой неудобняк, что и подумать страшно… Нет. Ни за что! – Я сам их отвезу, – говорит Илья. Откуда он взялся, я не заметила. Смотрит он не на меня. На брата. – Прокачусь. Мне не трудно. Они смотрят друг на друга. Не мигая. Сима у Маринки на руках затихает и переводит глаза с отца на дядю. Даже Шпрот садится и перестает вилять хвостом. А я сижу на ступеньке и думаю, что если бы между ними сейчас протянули провод, он бы заискрил. – Василиса Андреевна? – Родион поворачивается ко мне. – Как вам удобнее? Вот гад. Решил, что я сама должна выбрать. Урод! – С Ильей, – выдавливаю я. – Спасибо. Он кивает. Ничего другого он и не ждал, похоже. Разворачивается и идет к своей машине. Сумка у него уже в руке. Хлопает дверь, шуршит гравий под колесами, ворота разъезжаются, и его машина исчезает за поворотом. Даже не попрощался. С братом, с Маринкой, с Симой. Со мной, тем более. И разве он не завтра собирался уезжать? Ой да пофиг. Так даже лучше. Я же так и хотела! Только почему тогда у меня такое чувство, будто меня бросили на обочине? Второй раз. – Так, – Маринка сгружает Симу мне на колени. – Раз Илюха едет, мы тоже едем. Я тебя такую одну не отпущу. Сима, хочешь в деревню? Там козочки есть! – Козочки?! – Сима забывает про коленку. – Настоящие?! – Самые настоящие. С рогами. Про коз я ничего не знаю. У мамы, кажется, никаких коз нет. Есть соседка, у которой была коза, лет десять назад. Но Маринку уже не остановить. Через час мы выезжаем. Илья за рулем. Маринка рядом с ним, с пакетом бутербродов на коленях. Мы с Симой сзади, Сима в детском кресле, я рядом, с пакетом на всякий случай. Маринка сунула его мне и выразительно подняла брови. Костю подбираем на выезде из города, у заправки. Он стоит на обочине с рюкзаком и с тортом в прозрачной коробке. Здоровый, как шкаф, рыжий и конопатый. Мой двоюродный брат. Руки у него золотые, характер тоже, а решительности не хватает даже на то, чтобы сказать официантке, что ему принесли не тот суп. – Васька! – Он лезет на заднее сиденье, торт ставит себе на колени и сгребает меня одной рукой. – Ты чего такая бледная? Заболела? – ОРВИ, – привычно вру я. – А. – Костя верит сразу. Костя всегда всем верит. – Здрасте! Я Костя. Спасибо, что подобрали, у меня машина в ремонте, а на автобусе тащиться, сами понимаете… Маринка оборачивается, оглядывает торт, Костю, снова торт. – А чего с тортом-то? Тетя же болеет. Вроде не праздник! Костя краснеет. Весь, от ушей до шеи. Только рыжие так умеют. – Да так… Просто. Я смотрю на него. На торт. На телефон, который он достает каждые пять минут и что-то читает, улыбаясь краешком рта. Заставка на экране: мальчишка лет шести, беззубый, с рыбиной в руках. Это чей ребенок? – Кость, – говорю я тихо, пока Маринка подсказывает Илье, где лучше свернуть. – Тебе мать тоже про давление напела? Костя вздыхает. – Да. Это я виноват, Вась. – В смысле? – Я ей позавчера сказал, что приеду на выходных. С новостью. Важной. А какой – не сказал. Хотел вживую, чтобы по-человечески. Ну она и… Сама знаешь. Решила всех собрать. А чтоб точно приехали… Давление придумала. Ах ты ж… Мама! Я ее люблю, правда. Но иногда хочется взять ее за плечи и потрясти как следует. Она что, не понимает, что я могла нестись к ней сломя голову, на попутках, с токсикозом?! Хотя откуда ей знать про токсикоз. Про него вообще никто не знает, кроме Маринки. – А новость-то какая? – шепчу я. – Мне-то хоть скажи, партизан. – Вечером, Вась. Всем сразу сообщу. Я так решил. Надо же. Костя что-то решил. Сам. Это само по себе новость. Дорога ползет вдоль леса. Сима засыпает, уронив голову мне на плечо. Маринка шуршит фольгой. Илья ведет одной рукой, не встревая в Маринкину болтовню, и я вижу в зеркале заднего вида его глаза. Они время от времени перебегают на меня. И каждый раз там один и тот же вопрос, который он так и не задает. Что у тебя с моим братом, Василиса? Если бы я сама знала. Маринка протягивает назад бутерброд с колбасой. Запах бьет в нос. Желудок подпрыгивает к горлу, и я понимаю, что пакет мне сейчас не поможет. – Илья, останови! Пожалуйста! ---------- Глава 20 Василиса Костя держит мне волосы одной рукой. Во второй у него торт. Выпустить коробку он не догадался, так и выскочил из машины вместе с ней, и теперь стоит надо мной на обочине, как официант с подносом. – Все, Вась? Все? – Лицо у него перепуганное, самого того и гляди вывернет. – Все, – сиплю я и вытираю рот салфеткой, которую мне сует Маринка. Нет, не все. Еще разок. Прекрасно, Лунева. Фуры проносятся мимо и сигналят, а ты стоишь в канаве раком. Мечтала о таком отпуске? – Это от колбасы, – объясняет Маринка Илье громко, чтобы все слышали. – Жирное на голодный желудок. Я ей говорила! Ничего она мне не говорила. Но за вранье спасибо. Остаток дороги я еду с опущенным стеклом и леденцом за щекой. Маринка отдала мне всю пачку, лимонных, и переложила бутерброды в багажник. К маме приезжаем, когда солнце уже садится за водонапорную башню. Улица все та же: заборы, лавочки, колонка на углу, у которой я в детстве разбила обе коленки. Мамин дом зеленый, с белыми наличниками. Наличники мама красит каждую весну, чтобы соседки видели, что у нее все как у людей. Илья тормозит у калитки. И я вижу маму. Умирающую нашу. Она стоит в огороде, в резиновых сапогах и косынке, и тяпкой рубит сорняки между грядками. Бодро так рубит. Даже спина у нее прямая. Слышит машину. Поднимает голову. И на моих глазах за пару секунд человек превращается в развалину. Тяпка падает в борозду. Одна рука хватается за поясницу, другая за сердце. Плечи опускаются. И к калитке она идет уже медленно, еле-еле, приволакивая ногу. Охренеть. Станиславский в гробу аплодирует. – Приехала, – говорит мама слабым голосом и тянет ко мне руки через калитку. – Живую застала… – Мам. Ты же только что тяпкой махала! – А кто сорняки за меня прополет? – Голос сразу крепнет. – Ты, что ли? Ты ж раз в год приезжаешь! Я тут одна, спину сорвала, давление, а грядки сами себя не прополют! Хоть помри, никто не придет! Вот. Вот она, моя мама. Две минуты, и я уже виновата. И в давлении, и в сорняках, и в том, что она одна. Она обнимает меня. Крепко, ощупывает, все ли на месте. Отстраняется, держит за плечи и разглядывает. – Бледная, как поганка. Щеки впали. Ты там ешь что-нибудь, кроме своих бумажек? – Ем, мам. – По тебе не видно. Вот же глаз-алмаз! Меня бросает в жар. Она же ничего не может знать, правда? Кто ей скажет? Маринка? Да Маринка скорее язык себе откусит. Это просто мама, ей положено придираться. – Здрасте, теть Галь! – Костя выбирается из машины с тортом. И мама расцветает. Прямо на глазах, как роза в мае. Костю она любит так, как меня никогда не любила. Он ей и забор поправит, и крышу посмотрит, и не спорит никогда. Золотой мальчик. Не то что некоторые. – Костик! Сыночек! Золотой мой! Калитку-то глянешь? Скрипит, спасу нет! – Она чмокает его в обе щеки и косится на коробку. – А это что? Торт? По какому поводу? – Вечером, теть Галь, – бормочет Костя и краснеет до корней волос. Мама поджимает губы. Не любит она, когда ей чего-то не говорят. Но тут из машины вылезает Илья, и она переключается. Оглядывает его снизу вверх, от ботинок до макушки. Потом на меня. Потом снова на него. И у нее в глазах загорается такой огонек, что мне хочется провалиться сквозь землю. – А это у нас кто? – спрашивает она сладким голосом. – Василиса, ты что ж не предупредила? – Мам, это Илья. Муж Марины. – Мой, мой муж! – Маринка выскакивает с другой стороны и хватает Илью под руку. – Здрасте, Галина Петровна! Огонек гаснет. Мама вздыхает. Громко, выразительно. – Муж Марины. Ну конечно. У всех мужья. Одна моя… Не надо, мам. Пожалуйста. Только не при всех. – Здравствуйте, – Илья протягивает маме пакет. – Это вам. Конфеты, кофе. И там еще сыр, Марина выбирала. – Ой, ну зачем тратились! – Мама пакет берет, заглядывает внутрь, видит коробку дорогих конфет и сразу смягчается. – Проходите, проходите! Чего во дворе стоять, соседи смотрят! Соседи и правда смотрят. Из-за забора справа высовывается голова в платке, слева кто-то приоткрыл калитку. Завтра вся улица будет знать, что к Галине Петровне дочка приехала. С чужим мужиком. На большой черной машине. Сима вылезает из детского кресла и оглядывается. – А где козочки? – Какие козочки? – не понимает мама. – Мне обещали козочек! Маринка делает страшные глаза и шевелит губами: «Выручайте!» – Козочек нет, – говорит мама. И, глядя на Симино лицо, которое начинает кривиться, быстро добавляет: – Зато курочки есть! И петух, злой, как собака. Пойдешь яйца собирать? Сима думает. Потом кивает серьезно, по-деловому. – Пойду. Только петуха ты держи. И они уходят за дом, к сараю. Мама ведет Симу за руку и что-то ей рассказывает, и голос у нее мягкий, теплый, какого я не слышала уже лет двадцать. А со мной? Со мной у нее только «ешь», «замуж» и «что люди скажут». Мы заносим сумки. В доме все как было. Половики, фикус в кадке, фотографии на стене. Я в первом классе с огромными бантами. Я на выпускном. Костя в армейской форме, в рамке побольше моих. Кто бы сомневался? Маринка ставит пакеты в сенях и шепчет мне на ухо: – Слушай, а она ничего. Боевая. – Боевая, – соглашаюсь я. – Это ты ее еще во всей красе не видела. Через десять минут мама возвращается с Симой и полной миской яиц. Сима сияет. У нее в волосах перо, на сапоге куриный помет, и она абсолютно счастлива. Петух ее, видимо, не тронул. Мама раздает указания, как генерал на плацу. Косте – принести воды. Илье – снять с чердака раскладушки на ночь. Маринке – почистить картошку. Мне – нарвать укропа и лука. Иду в огород. Наклоняюсь к грядке, рву укроп. От его запаха меня опять начинает мутить. Держись, Лунева. Не в укроп же? Хотя почему нет? Удобрение! Мама стоит на крыльце и смотрит, как Костя тащит ведра. Она не знает, что я ее слышу. Или знает. С ней никогда не поймешь. ---------- Глава 21 Василиса Мама рассаживает нас, как на свадьбе. Костю во главу стола, под фотографию в армейской форме. Илью рядом с Костей, «мужчины к мужчинам». Маринку с Симой напротив. А меня на табуретку с краю, откуда удобно бегать за хлебом. Всю жизнь так. Я у мамы вечно на табуретке. Стол накрыт в зале, на праздничной скатерти с вышивкой. Картошка с укропом, курица, огурцы, помидоры, грибы в банке, сало. Сало мама ставит прямо передо мной: «Ешь, а то смотреть страшно». Да что же это за наваждение! Я дышу ртом. Костин торт стоит на серванте. Как бомба с часовым механизмом. – Мариночка, а муж ваш чем занимается? – начинает мама, накладывая Илье картошку горой, но почему-то вопрос напрямую ему задать не решается. – Мебель делает, – с гордостью говорит Маринка. – Свое производство. Небольшое! – Свое – это хорошо. Свое – это надежно. – Мама кивает и тут же косится на меня. – Вот и Денис тоже, между прочим. Свою мастерскую открыл. Шиномонтаж. На прошлой неделе заезжал, таблетки мне привез, от давления. Хорошие, импортные. Про тебя спрашивал. Началось. – Мам. – А что «мам»? Я ничего. Я просто говорю. Человек про тебя спрашивал. Не забыл, значит. Переживает. Переживает. Полгода спал с моей подругой, пока я по командировкам моталась. А теперь он переживает. И возит моей матери импортные таблетки, чтобы она ему ковровую дорожку ко мне стелила. – Он тебе, мам, таблетки возит, а не мне. – Ну и что? Значит, заботливый. Маринка под столом наступает мне на ногу. Мол, не заводись. Я и не завожусь. Я жую огурец. Костя весь ужин сидит как на иголках. Картошку ковыряет, телефон то достает, то прячет. Уши у него то краснеют, то бледнеют. Он даже Симе не отвечает, когда она спрашивает, почему петух злой. Мама этого не замечает. Мама рассказывает Илье, что Светка через два дома до сих пор не замужем, хотя девка хорошая, работящая, с домом. И каждый раз, когда она произносит «не замужем», смотрит на меня. А потом Костя встает. Резко, так что табуретка под ним скрипит, а вилка падает на пол. Сима ойкает. Костя поднимает вилку, кладет на стол, снова выпрямляется. Берет стакан с компотом. Рука у него дрожит, компот плещется через край на скатерть. – Теть Галь. Все. Я хочу сказать. – Он откашливается. – Я женюсь. У мамы лицо вспыхивает, как лампочка. – Костик! Сыночек! Да ты что! Вот это новость! Я ж говорила, говорила… – Она всплескивает руками и тянется его обнять через стол. – Кто она? Наша? Местная? Я ее знаю? – Нет. Она… не местная. Из другого города. Любой зовут. – Любовь! Красивое имя, хорошее. – Мама садится обратно, но улыбка еще держится. – А где ж вы познакомились? – По работе. Я у них на объекте проводку делал. – Костя сглатывает. – Теть Галь, она это… Она в разводе. Улыбка меркнет. – В разводе, – повторяет мама медленно. – И у нее сын есть. Шесть лет. – Костя достает телефон и поворачивает к маме тот снимок, с мальчишкой и рыбиной. – Вот. Это мы на озере были. Он такой, теть Галь… ты бы видела. Он меня сам первый за руку взял. Я ему удочку подарил, и он… Мама на экран даже не смотрит. Смотрит на Костю. И голос у нее становится мягким-мягким. Таким мягким, что у меня по спине бегут мурашки. Этот голос я знаю. Этим голосом она мне в десятом классе объясняла, что я не поеду на олимпиаду, потому что «девочке одной нельзя». А потом всем соседкам жаловалась, как жалко, что не сложилось. – Костик, – говорит мама ласково. – Сыночек. Ты садись. Садись, не стой. Костя садится. – Она тебя окрутила. Ты у меня добрый, доверчивый, тобой всегда пользовались. Помнишь, как Колька с тебя деньги на мотоцикл взял и не отдал? – Теть Галь, при чем тут Колька… – А при том. Ты послушай меня, я ж тебе добра хочу. Женщина в разводе, с чужим ребенком. Она ж первого мужа не удержала. Значит, что-то с ней не так. А ребенок чужой – это крест на всю жизнь. Он тебя папой никогда не назовет. Вырастет и скажет: ты мне никто. – Он уже меня… – Костя запинается. – И квартира у тебя, – продолжает мама, не слыша. – Своя, двухкомнатная. Ты подумал, зачем ей это? Она себе с ребенком угол ищет, а ты и рад стараться. Сима тянет Маринку за рукав: «Мам, а почему бабушка ругается?» Маринка шикает на нее и сажает к себе на колени. Илья кладет вилку. Лицо у него каменное, но я вижу, как у него на шее вздувается жила. – Значит, так, – мама складывает руки на скатерти. – Ты пока никому не говори. Ни на работе, ни соседям. Чтобы потом не позориться, если передумаешь. На выходных у меня останешься. Светку на пироги позову, посидите, поговорите, и дурь как рукой снимет. Нормальная девушка. Без прицепа. «Без прицепа». Костя сидит, уставившись в тарелку. Плечи опущены, погасший телефон под ладонью. И я вижу, как он сдувается. Мой большой, рыжий, добрый Костя сдувается, как воздушный шарик. – Теть Галь, – говорит он еле слышно. – Может, ты и права… Я, наверное… Ну уж нет! – Мам. Хватит. Все поворачиваются ко мне. Мама поднимает брови. – Василиса, сядь. Взрослые разговаривают. – Я тоже взрослая, мам! И я не могу больше это слушать! Ты вообще себя слышишь?! Ты эту Любу в глаза не видела! Ни разу! А уже знаешь, что она квартиру хочет! Что она мужа не удержала! Может, это муж был козел! Может, он ее бил! Или пил! Или спал с ее подругой, пока она на работе! Голос у меня срывается. Маринка открывает рот и закрывает. – Васенька, ты что так разнервничалась? – Мама говорит тем же мягким голосом, только теперь мне. – Я же о Костике беспокоюсь. Не надо кричать при людях. При людях. Ну конечно. Главное – что люди скажут. – А ребенок?! – я уже не могу остановиться, меня несет. – Ребенок, значит, прицеп?! Он Костю любит! А ты про крест, про прицеп… Ты что, правда думаешь, что если женщина одна с ребенком, то с ней что-то не так?! Что она гулящая?! Что она нормального мужика не достойна?! ---------- Глава 22 Василиса – Так! Сима, зубы чистить и спать! – Маринка вскакивает первой и подхватывает дочку под мышки. – Галина Петровна, все было очень вкусно, вы волшебница! – А торт?! – Сима дрыгает ногами в сторону серванта. – Торт завтра! Хорошо Маринке. У нее ребенок, ей есть куда сбежать. А мне куда? Сижу на своей табуретке с краю и жду, когда мама отомрет. Мама не отмирает. Смотрит на пятно от Костиного компота, которое расползлось по скатерти до самой солонки, и лицо у нее никакое. Я ее такой даже не помню. Даже когда я от Дениса ушла, с ней такого не было. Там она только валерьянку горстями глотала. Илья откашливается и кладет вилку на край тарелки. – Спасибо, Галина Петровна. Картошка – во. Показывает большой палец. Мама не видит. Или делает вид, что не видит. Ну все. Хорош. Не хочет реагировать – как хочет. Собираю тарелки. Стопкой, вилки сверху, косточки на край. Руки делают, голова не участвует. Очень удобно, всем рекомендую. – Воды нагрей, – говорит мама, не поднимая глаз. – Холодной жир не отойдет. И все?! Я только что объявила, что она станет бабушкой, а она мне – про жир?! Хотя чего я хотела? Чтобы она мне на шею кинулась с поздравлениями? Ага, щас. Прям разбежалась. Костя снимает с плиты здоровенную алюминиевую кастрюлю и несет за мной на веранду. Таз там же, где стоял всегда, на табуретке у двери. Эмалированный, с отбитым краем и синей полоской. Я его ненавидела все детство. Костя выливает кипяток, разбавляет из ведра, пробует пальцем и шипит. Потом шумно выдыхает и смотрит на меня со своих двух метров. – Вась… Ты это чего… Из-за меня, что ли, придумала? Чтоб она от меня отстала? Я даже тарелку в воду опустить забываю. Смотрю на уши эти красные, на конопушки, на брови домиком. Ну вот как можно быть таким, а? Здоровый мужик, жениться собрался, а верит, что сестра способна наврать про беременность, лишь бы его от разноса спасти. Хотя… если подумать… Способна ведь. Была бы. Если бы это было враньем. – Не придумала я ничего, Кость. Он моргает. Садится на корточки рядом с тазом, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и шепчет: – Ни хрена себе… – Вот и я о том же. – А кто?.. – Кость. Не надо. Он кивает. Сразу, без обиды. Косте скажи «не надо» – и он не полезет, хоть ты ему миллион предлагай. – Ладно. Я Любе позвоню. Она ж там ждет, как все прошло. – Он чешет затылок и вдруг криво улыбается. – Ну… Ты так рванула, что про меня все забыли. И уходит к калитке. Горбится над телефоном, будто его с улицы кто-то подслушать может. Пожалуйста, Костик. Обращайся. Сестра всегда прикроет. Своим позором, между прочим. Мою тарелку. Вторую. Жир плавает сверху желтыми кружочками, и меня от этого опять начинает подташнивать. Отворачиваюсь и дышу. И что теперь, Лунева? Какой у нас план? Да не было никакого плана! Я же собиралась рассказать когда-нибудь потом. Написать смс, выключить телефон и уехать на полгода на север, на очередной заводик. А вместо этого – вот как вышло. С шоу-программой. Да, меня довели. Да, эта ее «Светка без прицепа» кого хочешь доведет. Но я-то не кто хочешь! Я аудитор! Я умею держать лицо перед генеральными, которые орут и швыряются степлерами! А тут одна мама со своим «мне стыдно» – и все, Лунева лопнула. Внутренний аудитор тоненько покашливает где-то в районе затылка: «Нарушение порядка раскрытия информации. Существенное». Заткнись. Без тебя тошно. Скрипит дверь. Я вздрагиваю, но это Илья. С полным ведром. Ставит рядом с тазом и не уходит. Смотрит. Сначала на мои руки в пене. Потом на живот. Потом в глаза. – Вась… – начинает он. – Илюха! – орет из дома Маринка. – Симка без тебя спать не хочет! Требует сказку про ежика! Илья закрывает рот. Шумно втягивает воздух через нос. – Потом поговорим. И уходит, а тарелка выскальзывает у меня из пальцев обратно в таз и обдает брызгами до локтя. Про ежика. Ну конечно. Про какого же еще. ---------- Глава 22.2 Василиса Домываю кое-как, лишь бы быстрее. Подхватываю таз и несу выливать под смородину, как положено. Мама у нас даже грязную воду по правилам выливает. Со стороны сарая доносится хлопанье крыльев и возмущенное квохтанье. А следом – мамин голос: – Кыш! Кыш, ирод! Куда?! Васька, держи его! Из темноты прямо мне под ноги вылетает петух. Рыжий, здоровый, с гребнем набок. Видит меня, растопыривает крылья и идет в атаку. Я ставлю перед собой таз, как щит. – Мам, он меня сейчас заклюет! – Не заклюет! Ты его гони, гони к сараю! Гоню. Тазом. Петух орет, я ору, в соседнем дворе заходится собака. Отличный вечер. Ставлю пять звезд из пяти. Кое-как загоняем его вдвоем в курятник. Мама захлопывает дверцу и накидывает крючок, петух возмущенно клокочет изнутри. Мама вытирает руки о передник, и мы стоим возле сарая, запыхавшиеся, как две дуры. – Срок-то какой? – спрашивает она вдруг. Я чуть таз не роняю. – Маленький. – Тошнит? – Тошнит. Мама кивает сама себе. – Со мной тоже так было. Я с тобой до самых родов селедку видеть не могла. И на секунду у нее делается другое лицо. Я его почти забыла. Оно у нее было, когда я лежала с ветрянкой, а она сидела ночью у кровати и мазала мне пятна зеленкой, считая вслух, чтобы я не ревела. А потом она дергает крючок на дверце, проверяя, резче, чем надо. – Кто? – Мам. – Что – мам? Кто отец, я спрашиваю? – Неважно. – Как это неважно?! – Ладонь хлопает по доскам сарая, куры за стенкой шарахаются. – Тебе, может, и неважно! А мне людям в глаза смотреть! Мне завтра к Нинке за молоком идти, и что я ей скажу?! Что дочь в подоле принесла, а от кого – не говорит?! – Скажи, ветром надуло. – Не паясничай! – Мама оглядывается на дом и понижает голос. – Женатый что ли? Открываю рот. И закрываю. А правда – женатый? Маринка говорила, невесту ему подыскивают. Из правильных. Значит, пока нет? Или это вообще ничего не значит? Я знаю, какой у него шрам на ребрах. Знаю, как он трахается в душе. А женат ли – без понятия. Отличная анкета, Лунева. Хоть сейчас в отдел кадров. – Нет. Наверное. – Наверное?! Мама хватается за сердце. И не для соседей, я вижу. Мне даже становится стыдно. Вот честно, за весь вечер – только сейчас. – Значит, так. Сюда пока не приезжай. – В смысле? – В прямом. – Мама загибает палец. – Пока живот не видно – приезжай, ладно. А как начнет лезть – все. Сиди в своем городе. Соседям скажу, ты в командировке. Ты ж вечно в командировках. Я смотрю на нее и не понимаю, шутит она или нет. Мама не шутит. Мама никогда в жизни не шутила. – А потом? – спрашиваю. – Потом что? Когда родится? – А потом скажешь, что замуж вышла. Там, в городе. Кто проверять поедет? – Она загибает второй палец. – И Нинке ни слова! Слышишь? Нинке – ни слова. У нее язык как помело, к обеду весь поселок знать будет. Кто бы говорил. Ты ж, мам, сама ей все и выложишь. Завтра же. За молоком. – Подожди… – До меня доходит медленно. Как до жирафа. – То есть ты мне сейчас… домой приезжать запрещаешь? Из-за соседей? – Я тебе предлагаю не позориться! – Мам! Это твой внук! Или внучка! Ты его прятать собралась?! Как… как грязное белье?! – Не ори! Люди услышат! – Какие люди?! Петух твой услышит! Петух за дверцей тут же орет в ответ. – Я хочу, чтобы у тебя все было как у людей! И меня прорывает. Второй раз за вечер. – Как у людей?! Ты мне полчаса назад за Костину Любу глотку рвала! Что она его окрутила, что чужой ребенок – крест! А мой, значит, свой, но его тоже как будто нет?! Его под замок, а меня на север?! Да пошли они в жопу, твои соседи! И Нинка твоя вместе с молоком! Мама замирает с открытым ртом. Я при ней так никогда не выражалась. Даже в пятнадцать. Даже когда она выкинула мой дневник, потому что там было про мальчика. Она поправляет крючок на дверце курятника. Отряхивает передник и уходит в дом, так ничего и не сказав. А я остаюсь у сарая с пустым тазом. «Сиди в своем городе». Вот так вот. Ночь, я стою в собственном дворе, и мне только что сказали, что сюда мне больше нельзя. И зареветь не получается. Злость есть, а слез нет. Одна пустота и тошнота от жира, которая так и не прошла. Ставлю таз на место. Руки вытираю о джинсы. Мне стелят раскладушку в зале, у серванта, под Костиной армейской фотографией. Гостья в собственном доме, чего уж. Теперь, видимо, в последний раз. Раскладушка скрипит и проваливается посередине, я съезжаю в эту яму и лежу, как в гамаке, смотрю в потолок. Маринка заглядывает в дверь, шепчет: «Ты как?» – я показываю ей большой палец, точь-в-точь как Илья за ужином. Не сплю. Слушаю, как храпит за стенкой Костя, как тикают часы на серванте. Скрипит половица. В дверях – мама. В ночнушке, с шерстяным одеялом в руках. Я зажмуриваюсь и делаю вид, что сплю. Одеяло ложится мне на ноги. Колючее, из маминого шкафа. Мама подтыкает его под раскладушку, со всех сторон, как в детстве. – Живот не студи, – говорит она в темноту. ___________________________________ Как вам такая заботушка?) ---------- Глава 23 Василиса Петух, сволочь такая, начинает орать еще затемно. Да еще с таким надрывом, будто лично мне мстит за что-то. Лежу в своей яме на раскладушке и не открываю глаз. Одеяло колючее, ноги под ним горячие, как в детстве, когда мама подтыкала со всех сторон и я до утра не могла шевельнуться. Странная все-таки женщина моя мать. То вопит, чтобы я домой носа не совала, то проявляет заботу. Я всю жизнь пытаюсь ее понять, и все без толку. Я иногда всерьез переживаю, что у моей родительницы раздвоение личности. Когда я все-таки выползаю во двор, солнце уже вовсю жарит. Мамы нет. Бидона на лавке тоже нет. Ушла за молоком. К Нинке. Ну все, Лунева. Можешь заказывать объявление в районной газете. Или сразу транспарант на главную площадь. Маринка на крыльце заплетает Симе косички и зевает так, что челюсть щелкает. Костя сидит на корточках у поленницы и что-то строчит в телефоне, улыбаясь до ушей. Любке своей, наверное. Хоть у кого-то жизнь налаживается. Илья таскает в машину наши сумки. При виде него мне хочется куда-нибудь скрыться, так как его вчерашняя угроза про то, что нам нужно поговорить так и висит в воздухе. Иду умываться. Вода ледяная, зубы сводит. Зато тошнота отступает. Стою, уперевшись руками в железку, и дышу. А потом слышу, как к дому подъезжает машина. Серая «Приора» с тонированными стеклами, занижена так, что брюхом цепляет каждую кочку. Одно колесо с блестящим диском, остальные обычные. Сапожник без сапог! Реклама на заднем стекле – «ШИНОМОНТАЖ 24 ЧАСА» и номер телефона. Нет. Нет-нет-нет. Только не это! Машина останавливается прямо у маминой калитки. Хлопает дверь. И из-за руля вылезает Денис. Денис собственной персоной. В белой футболке в обтяжку, с золотой цепочкой поверх, с букетом в хрустящем целлофане. Букет явно куплен у бабульки на трассе – ромашки, крашенные в синий. Синие ромашки! Отдельный вид искусства. Он подстригся. Отрастил какую-то бородку клинышком. Наел щеки. И идет от машины походкой вразвалочку. Ну авторитет! Ничего не скажешь. – Васюня! Меня передергивает. Он всегда так меня звал. Васюня. Как кошку. Меня от этой «Васюни» потом еще долго передергивало. – Ты что тут делаешь? – Да так. Мимо ехал. – Он ухмыляется. – Ну ты даешь, Васюнь. В городе вся такая из себя мадам, на каблуках, а тут в галошах. Прям доярка. – Мимо – это куда? Тут тупик у нас. – Ну, не мимо. – Денис смеется. Громко, на всю улицу. Он всегда громко смеялся, особенно когда было не смешно. – Мне тетка Нина с утра позвонила. Прикинь, говорит, Васька Лунева приехала. С пузом. И без мужика. Блядь. Материна злосчастная Нинка – его тетка. Родная. Я и забыла. А мама, выходит, тоже забыла? Или не забыла?! Я уже ничему не удивлюсь. «Нинке ни слова». Ага. – И ты все бросил и примчался, – говорю я. – С цветочками. Трогательно. – Цветы не тебе. – Денис машет букетом в сторону дома. – Тете Гале. Я ей приглашение привез. – Какое еще приглашение? – На свадьбу. – Он лезет в задний карман джинсов и достает открытку. Белую, с золотыми кольцами и голубками. – Мы с Жанкой женимся. В сентябре. В ресторане на набережной, все дела. Лимузин заказали. С Жанкой. С моей Жанкой. Которая была моей лучшей подругой с первого класса. Которая рыдала у меня на диване, что ей не везет с мужиками. А потом полгода везло. С моим. Мне даже не больно. Мне смешно. – Поздравляю, – говорю я. – Совет да любовь. – И у нас тоже, кстати, будет. – Денис кивает на мой живот, которого еще нет и в помине. – Ну, Жанка ждет. Только у нас-то все по-людски, Васюнь. Свадьба, кольца, фамилия. А не так, как у некоторых. Вот теперь больно. Достали меня все! Вчера у курятника – мама, сегодня – Денис. И тут до меня доходит еще одна вещь. – Подожди. А мама знает? Про свадьбу? – А чего ей знать-то? – Денис пожимает плечами. – Вот приглашение вручу и узнает. «Про тебя спрашивал. Переживает». Ну мама… Ну артистка! Денис спит и видит, как бы ко мне приползти, да? А он ей про Жанку молчок. Это она сама себе придумала, сама поверила и мне по телефону рассказывала. – Короче, вот. – Денис сует мне открытку и букет. – Передай тете Гале. А то мне на смену. Сама понимаешь, свое дело, не то что некоторые по командировкам мотаются. Букет я не беру. Открытку тоже. – Сам передашь. – Ой, да ладно тебе, Вась. – Он снова ржет. – Ну чего ты? Обиделась, что ли? Ну не я ж тебя обрюхатил. Я-то тут вообще ни при чем. Я, наоборот, вон, порядочный человек, женюсь. Порядочный. Мне хочется отхлестать его синими ромашками по козлиной бородке. Но в маминых галошах и нечесаная я буду выглядеть скорее смешно, чем грозно. – Денис. – Утираюсь рукавом. – Ты Жанку когда последний раз на мою квартиру возил? Пока я в командировке была? А она в курсе, что ты мне потом еще полгода звонил и просил вернуться? И что эсэмэски эти у меня сохранились? Все. До единой. Денис перестает ржать. Я вру, конечно. Ничего у меня не сохранилось, я всю переписку удалила в тот же вечер. Но Денис этого не знает. А по тому, как он дергается, звонил он мне куда больше, чем я помню. – Ты чего… – Он облизывает губы. – Ты это чего, Жанке собралась показывать? Беременной? Совсем больная, что ли?! – Пока подумаю. Будет зависеть от того, как быстро ты отсюда испаришься. – Вась, у тебя все нормально? Илья выходит из-за машины. Денис оборачивается. И вся спесь из него куда-то девается. Илья выше его на голову и шире раза в полтора. Мужик-праздник, да. Но праздник бывает разный. – А это кто? – Денис кивает на Илью и кривит губы. – Он, что ли? Этот? Илья хмыкает. – Я? Не, я женатый. – Это муж моей подруги, – говорю я. – Моей настоящей подруги, Денис, если тебе такое слово знакомо. И он нас сейчас отвезет в город. А ты уезжаешь. ---------- Глава 24 Родион Прораб второй раз за утро клянется мамой, что бетон будет к обеду. Я ему не верю. Прорабам матерью поклясться все равно что два пальца обоссать. Этот вообще из породы «сделаем, Родион Викторович», после которой обычно ничего не сделано, зато все очень виноваты. – К обеду, – повторяет он и вытирает лоб рукавом. – Мамой клянусь. Там водитель встал на посту, его гаишник тормознул, щас решат и приедет. – Решат, значит. – Решат! Вот те крест, решат! Отхожу от него к краю котлована, пока не наговорил лишнего. Внизу экскаватор ковыряет рыжую глину. В кармане вибрирует телефон. Голосовое от Маринки. Знаю, кто там, еще до того, как нажимаю. Маринка мне голосовые не шлет, у нас с ней отношения на уровне «с днем рождения» и «спасибо за подарок». А вот егоза давно освоила мамин телефон и считает, что я обязан быть в курсе ее жизни. Включаю. Подношу к уху, ветер на краю котлована свистит так, что ничего не слышно. Отворачиваюсь. – Дядя Родя, привет! Это Сима! Мы скоро поедем домой из деревни! Там был петух, он злой, тетя Вася его боялась! А еще тетю Васю всю дорогу тошнило, она прямо из машины вывалилась, а дядя Костя ее держал! А бабушка Галя… Дальше Маринкин голос: «Сима, дай сюда, хватит, дядя работает», – шорох, и все. Стою на краю котлована и слушаю второй раз. Тетю Васю тошнило. Ну тошнило. Укачало человека. Бывает. Илья водит так, будто за ним погоня с ментами. Неудивительно, что девку укачало. Кто хочешь облюется. Хотя… Ее ведь и за завтраком тошнило. Сало увидела – позеленела. Чай и тостик. Маринка еще ляпнула что-то про антибиотики. Какие, к хуям, антибиотики, от чего? Нет. Нет, Сташевский. Ты сейчас насочиняешь, как бабка у подъезда. Девка простыла, девку укачало, девку от тебя тошнит, в конце концов. Тоже вариант. Очень, кстати, вероятный. Убираю телефон. Достаю обратно. Прораб снизу орет кому-то про опалубку. Экскаватор задирает ковш. А у меня перед глазами ванная в том отеле. Мокрый кафель. И гандон, который остался не у дел, потому что она вцепилась мне в руку и сказала «не уходи». Я, блядь, взрослый мужик. Я знаю, откуда берутся дети. Сколько прошло с той ночи? Набираю Лапина. Егор берет на первом гудке. Он всегда берет на первом, даже глубокой ночью, даже когда я знаю, что он спит, – у него телефон, по-моему, вшит прямо в голову. – Слушаю, Родион Викторович. – Егор. Надо человека пробить. – Так. – Слышу, как он щелкает мышкой. – Как обычно? Семья, долги, недвижимость, распорядок дня, с кем живет, на чем ездит? – Нет, – говорю. – Не как обычно. Егор ждет. Хороший он мужик, Лапин. Лишнего не спрашивает. Ждет, пока я сам соображу, чего хочу. А я даже сам толком не знаю, что мне нужно. – Девушка. Маринкина подруга, гостила у Ильи. Зовут Василиса Андреевна. Аудитор. – Фамилия? А вот это я не ебу. Пиздец ты, Сташевский. Просто пиздец. – Не знаю. Только через Маринку не заходи, она не должна знать, что я спрашивал. Найдешь? – Найду. – Пауза. – Что именно по ней нужно? – Где живет. Где работает. Все ли у нее нормально. – В каком смысле нормально? – В прямом, Егор. Со здоровьем. Врачи, клиники. Если ходит куда-то – куда. И людей к ней не ставь. Никого. – Понял. – И, Егор. Это не для отца. Ни строчки никуда. Ты понял? – Обижаете, Родион Викторович. Ничем я его не обижаю. Лапин с нами давно, и все это время зарплату ему платит отец. Я про это помню всегда. Внизу прораб размахивает руками, показывает мне на дорогу. Там, в облаке пыли, разворачивается бетономешалка. Надо же. Не соврал. – Сколько у меня времени? – спрашивает. – Чем быстрее, тем лучше. – Родион Викторович, а по врачам – это в смысле по какой ча… Сбрасываю. ---------- Глава 25 Родион Барбер опять пытается рассказать мне про свою тещу. – Нет, вы прикиньте, Родион Викторович. Приезжает на неделю. А живет второй месяц. Я ей говорю: мама, а билет обратно у вас есть? А она мне – сынок, я ж помогать приехала! – Брей, не болтай. – Да я не болтаю! Я ж не болтаю! – И тут же: – Помогать она приехала. Холодильник мне помогает опустошать. Сюда я хожу из-за бритвы. Опасная, горячее полотенце, никакой машинки. Телефон лежит на полке, и никто меня не трогает. Колокольчик над дверью звякает. Барбер замирает с бритвой. – Мы закрыты, – говорит он, не оборачиваясь. – Я к Родиону Викторовичу. Лапин. В костюме, при галстуке. Он, по-моему, и спит в галстуке. Пена у меня на роже и бритва у горла его ни капли не смущают. – Извиняюсь, что так, – говорит он. – Вы просили – как будет, сразу. Просил. На свою голову. – Садись. Лапин садится на диванчик для ожидающих, между журналами про мотоциклы и фикусом. Колени вместе. Портфель на колени. – Выйти? – спрашивает барбер. Видно, что ему интересно до смерти. – Добривай. Он подождет. – Я подожду, – подтверждает Лапин. Барбер ведет бритвой от уха к подбородку. Сопит. Да хрен там. Не могу я ждать. – Говори. Лапин косится на барбера. – При нем можно. Он все равно ничего не запомнит, у него одна теща в голове. – Лунева Василиса Андреевна. Аудитор, старший специалист. Начальство хвалит. Сейчас в отпуске. Лунева. Лунева, значит. Вот и познакомились, Василиса Андреевна. – Квартира съемная, однушка. Машины нет. Долгов нет, кредитов нет, штрафов нет. – Лапин делает паузу. – Вообще ничего нет, Родион Викторович. Я такой чистой биографии давно не видел. Даже скучно. – Дальше. – Мать в деревне. Отца нет. Был молодой человек, Денис, расстались. Он сейчас женится, кстати, на ее бывшей подруге. – Похуй мне на Дениса. – Понял. – Лапин кивает. – Тогда по врачам. Лезвие идет вверх по горлу, по кадыку. – Она записалась в частную клинику. Онлайн, через сайт. Позавчера вечером. Первичный прием у гинеколога и УЗИ. – В графе «причина обращения» написано: беременность, ранний срок. Прием послезавтра с утра. Первая запись. Лезвие режет. Не сильно. Барбер дергается вместе со мной, ругается шепотом, хватает полотенце. – Вы чего, Родион Викторович?! Я ж говорил, не дергайтесь! Я не дергался. Я вообще не помню, чтобы шевельнулся. На белом полотенце пятно. Маленькое, яркое. Барбер прижимает полотенце к моей шее и бормочет, что у него ни один клиент никогда… Беременность. Ранний срок. Ну вот, Сташевский. Черным по белому. И что? Чей? Я этого не знаю. Вот ни хрена не знаю. Фамилию ее я узнал минуту назад. С кем она спит, кто ей звонит, кто у нее был до меня и после – понятия не имею. Может, у нее там очередь из женихов. Может, этот Денис, который женится. Может, кто угодно. Бабы от меня не прячутся. А эта пряталась. Потом выбрала ехать с Ильей, а не со мной. Если б не мой – чего ей прятаться? А если мой – чего молчит? – Родион Викторович. – Лапин так и сидит с портфелем на коленях. – Мне на послезавтра что-то делать? – Ничего. – Совсем? – Совсем, Егор. Ни людей, ни машин. Никого возле этой клиники быть не должно. – Понял. – Кто еще про это знает? Лапин думает. Честно думает, не для вида. – Сайт клиники. Я. Теперь вы. – Сайт у них, значит, дырявый, раз ты туда влез. – Дырявый, – соглашается он. – Я им потом анонимно напишу, чтоб залатали. – А кроме тебя кто мог влезть? – Если специально не искать – никто. Кому она нужна, Родион Викторович? Аудитор в отпуске. – А если искать? Лапин молчит. Поправляет галстук, хотя тот и так сидит как приклеенный. – Если искать – найдут, – говорит он наконец. – Я же нашел. Встает. Застегивает пиджак на одну пуговицу. – Тогда я поехал. – Адрес клиники скинь. Лапин кивает еще раз и выходит. Колокольчик звякает ему вслед. Барбер мажет порез чем-то, от чего должно щипать до слез. Не чувствую ни хрена. – У меня трое, – вдруг говорит он, не отрываясь от моей шеи. – Старшего тоже не ждали. Я тогда, помню, неделю бухал. А сейчас он в армии, звонит по выходным. Мамке. Мне – по праздникам, но все равно. Я поворачиваю голову. Медленно, чтоб он видел. – Ты что-то слышал? Барбер моргает. Отступает на полшага, бритву держит от меня подальше. – Я? Да ни в жизнь, Родион Викторович. Я про тещу думал. Все время. Без перерыва. – Вот и думай. Блять. И как быть теперь? Ехать в эту клинику? Ну хорошо. Поеду. И что я ей скажу? «Здравствуй, Белка, я тут случайно мимо гинекологии проезжал»? Она меня пошлет. И правильно сделает. Можно не ехать. Можно сделать вид, что я ничего не знаю. Она родит или не родит, это ее дело, а я – последнее, что ей в этой жизни нужно. Она мне это ясно показала. Да. Можно. Только если Лапин нашел, то и другие найдут. А мой папашка любит, когда у сыновей появляются слабые места. Он их собирает. А если она меня не пошлет? Если скажет: «Да, твой»? Что я тогда буду делать? Куда мне ребенок? В какую жизнь? А если скажет «не твой»? Щеку дергает. Там, где порез. – Родион Викторович, – барбер осторожно трогает меня за плечо. – Вторую щеку-то добривать будем? ---------- Глава 26 Василиса Бахилы рвутся на второй ноге. Синие, хлипкие, из автомата. Первая налезла нормально, а вторая лопается прямо на пятке, и я так и стою у стойки администратора в одной целой бахиле и одной рваной. Ну что за день-то, а?! – Ничего, ничего, проходите так, на улице сухо, – улыбается администраторша. Улыбка у нее приклеенная, на весь рабочий день. – Лунева? К Ольге Борисовне, на УЗИ, второй кабинет. Вас вызовут. Сажусь на банкетку в коридоре. Банкетка мягкая, бежевая, напротив кулер и стенд «Ваш малыш по неделям» с картинками. Креветка, фасолина, лимон, капуста. Продуктовый отдел какой-то! Отворачиваюсь от стенда, чтобы не считать, какой из них у меня. Рядом сидят две пары. Одна девочка совсем молоденькая, с огромным животом, муж держит ее сумку и бутылку с водой и сдувает с нее пылинки. Вторая пара постарше, тихо ругается шепотом из-за дачи. А я одна. В одной бахиле. Ну и ладно. Ну и прекрасно! Справлюсь! Посмотрят, скажут, что все нормально, выпишут витамины. Обычная проверка. Плановая. Нафига бы мне тут кто-то еще? Внутренний аудитор осторожно покашливает: «Объект проверки к осмотру готов. Проверяющий… отсутствует». Иди ты. Илья со мной так и не поговорил. У подъезда вынес мою сумку, поставил на лавку и сказал: «Вась. Если что – звони». И уехал. И вот что это значит, а? Что он ничего не понял? Или что понял все? – Лунева! Из второго кабинета выглядывает врач. Огромная, в зеленом костюме, с короткой стрижкой ежиком и руками, которыми можно гвозди забивать. Генеральша. Сразу видно, что генеральша. – Мамочка, вы? Заходите, чего сидим? Мамочка. Меня так в жизни никто не называл. Сижу и не сразу соображаю, что это мне. – Я, я… Захожу. Кабинет маленький, кушетка, аппарат, монитор на стене. Шторка. – Раздевайтесь до пояса снизу, ложитесь, ноги согнули. Первая беременность? – Первая. – Дата последних месячных? Вот тут я и сыплюсь. – Я… не помню. Генеральша поворачивается ко мне от компьютера. Брови у нее ползут вверх. – Как это не помните? – Ну вот так! Я их не считаю! – Старородящая а все туда же, не считает она, – хмыкает она. – Ладно. А дату зачатия? – Помню. И сама слышу, как это прозвучало. Очень уж уверенно. Генеральша ничего не говорит. Зато я краснею. Вся, от ушей до пяток. Еще бы мне ее не помнить! Я ее, блин, каждую ночь во сне вижу. Называю число. Генеральша что-то щелкает в компьютере и надевает перчатки. Хлопает ими, как хирург в кино. – Ну, поехали. Расслабьтесь. Не зажимайтесь, мамочка, я не кусаюсь. Расслабьтесь. Ага. Сейчас. Холодно. Неприятно. Генеральша сопит, двигает датчиком, щелкает чем-то на панели. На мониторе какая-то серая каша. – Так… Ага. Вот он, красавец. Все на месте, все как надо. Серое. Черное. Еще серое. Где там красавец? Какой красавец?! Я лежу и жду, что сейчас меня накроет. Ну вот как в кино. Как у девочек на видосах, которые потом с этими снимками фоткаются и пишут «самый счастливый день». Сейчас вот прям накроет, и я разревусь от счастья. А меня не накрывает. Вообще ноль. Лежу, как бревно, с задранными коленками, и чувствую только, что датчик холодный и что в коридоре кто-то хлопнул дверью. Да что ж такое-то… Это что со мной? Это нормально вообще? Все ревут, а я пялюсь в серую кашу и думаю, не забыла ли я выключить утюг. Может, я бракованная? Может, у меня этот, как его, материнский инстинкт в комплекте не шел?! – Вставайте, одевайтесь, – генеральша стягивает перчатки и садится за компьютер. – Снимок сейчас распечатаю. Да, отец здоров? Хронические заболевания, наследственность, группа крови? Я так и застываю за шторкой с джинсами в руках. Отец. Здоров ли отец моего ребенка. Какая у него группа крови? Болел ли он чем-нибудь? Аллергия у него на что? Без понятия! – У него шрам, – говорю я из-за шторки. – На ребрах. Генеральша перестает печатать. – Это не наследственное, мамочка. – Я понимаю. – Значит, ничего не знаете. – Не знаю. И вот тут меня и прорывает. Стою за шторкой в трусах, с джинсами в руках, и реву. Аудитор, старший специалист, а про отца собственного ребенка не знает нихера! Позорище! Ребенку потом что рассказывать? «Твой папа, малыш, был мужчина со шрамом. Больше мама ничего не успела выяснить, мама была занята»?! – Ну вот, – удовлетворенно говорит генеральша и сует мне за шторку салфетку. – А то лежала, как партизан. Я уж думала, совсем железная. Сморкаюсь так громко, что сама пугаюсь. – Срок, кстати, тютелька в тютельку с вашей датой, – добавляет генеральша, и мне кажется, что в голосе у нее появляется ехидство. – Так что дату-то вы и правда хорошо помните. Ну спасибо. Еще и это. Она протягивает за шторку снимок. Маленький, черно-белый, на тонкой глянцевой бумажке. – Держите. И давайте, давайте, мамочка, на выход. У меня там очередь до обеда. Руки трясутся так, что пуговицу на джинсах застегиваю не с первого раза. Снимок держу в зубах, чтобы не помять. Потом кладу его в паспорт, между обложкой и первой страницей. – Следующая! – орет генеральша мне в спину. На ресепшене та же администраторша со своей приклеенной улыбкой. Достаю карту. – Сколько с меня? Она щелкает мышкой и улыбается еще шире. – А у вас уже оплачено. – Как это оплачено? Кем? – Мужчина оплатил. Сказал, вы знаете. – Какой еще мужчина?! Я никакого… Я оборачиваюсь, чтобы показать ей пустой коридор, – и с размаху врезаюсь носом в черную рубашку. Поднимаю глаза и вижу каменную челюсть моего альфача… _____________________________________ Вы нас не ждали, а мы приперлися!) Как вам прода?) Давно не радовала вас сюжетными визуалами: ---------- Глава 27 Василиса Отскакиваю от него, как ошпаренная, и впечатываюсь спиной в стойку ресепшена. Пластырь на шее. Порезался, что ли? Тьфу ты, нашла о чем думать! – Ну что, поговорим, Лунева? Лунева? Я ему свою фамилию не называла. Василиса Андреевна, и все. А он стоит и спокойненько так говорит «Лунева»! Откуда этот негодяй узнал?! Пара, которая ругалась из-за дачи, замолкает. Администраторша облокачивается на стойку. Ну уж нет. Цирк уехал, и клоуны вместе с ним. Хватаю Сташевского за рукав и тащу к выходу. Он не сопротивляется. – Пошли. Не здесь же на тебя орать. На крыльце солнце бьет в глаза. Его машина стоит прямо напротив входа, черная, огромная, на месте для инвалидов. Ну конечно. Где ж еще. Закон нам только писан! Он открывает передо мной пассажирскую дверь. Я сажусь, но хлопаю дверью сама, раньше, чем он успевает. Сташевский обходит машину, садится за руль. – Откуда ты узнал мою фамилию? – Пробил. Охереть! Даже не стесняется. – Ты меня… пробил?! – У меня голос срывается на визг. – Ты нормальный вообще?! Ты кто такой, чтобы меня пробивать?! Я что, уголовница какая-то? Я что, у тебя денег заняла?! Пробил он меня! Он молчит. Держит руки на руле. – И что там было? В моем досье? Давай, рассказывай, мне же интересно! Где я живу? Сколько получаю? С кем сплю? – Где живешь – знаю, – говорит он. – Остальное мне не интересно. – Ах, не интересно, значит! – Нет. Вот гад. Даже поругаться нормально не дает. Я тут надрываюсь, а он сидит как баран. И как он вообще узнал про клинику? Кто ему сказал? Маринка? Она не знала, куда именно я поеду, а остальные тем более. Значит, он меня точно взломал. Ой-ей. Он знает. Он все знает, вот прям все. Плохо дело. Очень-очень плохо. Ну давай, Лунева. Сейчас он спросит. Сейчас будет: «Мой?» Или того хуже: «Чей?» С этой своей рожей. И ты должна быть готова. Что ты ответишь? «Твой». Коротко и с достоинством. Или: «Не твое дело». Тоже с достоинством. Или вообще: «А тебе какая разница?» – и посмотреть, что он будет делать. Сижу и готовлюсь. Я уже почти слышу этот вопрос. А он вдруг заводит машину. Мотор урчит. Машина плавно выкатывается с места для инвалидов и встраивается в поток. – Куда ты прешься?! – вырывается у меня. – Домой тебя отвезу. – Я не просила! – Знаю. И все. Едет. Включает поворотник, перестраивается, тормозит на светофоре. Ни слова. Ни про «мой», ни про «чей». А я сижу как дура со своими заготовленными ответами. Это что вообще такое? Это стратегия? Он меня изматывает? Или ему правда все равно?! У меня в животе урчит. Громко, на всю машину. Я с утра ничего не ела, меня от одного запаха хлеба воротило, а теперь вдруг голод такой, что в глазах темнеет. Альфач косится на меня. – Ела сегодня? – Не твое собач… – Значит, нет. Он резко сворачивает к обочине. Я хватаюсь за ручку над дверью. – Ты что творишь, придурок?! Он не отвечает. Выходит, хлопает дверью и идет к ларьку на углу, с надписью «Горячие пирожки». Наклоняется к окошку, что-то говорит. Тетка смеется, машет руками. Он возвращается с бумажным пакетом, из которого торчат промасленные бока. Кладет мне на колени. – Ешь. – Я не буду. – Будешь. В пакете беляш и два пирожка, с капустой и с картошкой. Еще горячие. Пахнут так, что у меня рот наполняется слюной. Голод оказывается сильнее принципов. Блин, ну и вкуснотища же! Хомячу пирожки за обе щеки, роняя крошки и капая жиром на джинсы. Беляш, потом пирожок с капустой. Меня даже не тошнит. Вот вообще! Это что, беляши с ларька чудодейственные? Лечат токсикоз и плохое настроение? Сташевский заводит мотор и едет дальше. – Слушай, я же знаю, чем ты там занимаешься, – говорю я. – Зачем тебе это все? Клиника, пирожки? Он молчит. Сворачивает на мою улицу. Он правда знает, где я живу, ни разу не спросил, куда нам ехать. – Жуй, Белка, – говорит он наконец. – Не болтай. Белка. Я давлюсь пирожком. А на вопрос так и не ответил. Увел разговор, гад такой. Машина тормозит у моего подъезда. Сижу. Не выхожу. Жду. Ну сейчас начнется. Сейчас он мне расскажет, как теперь все будет. Я готова! Я ему сейчас все выскажу, пусть только рот свой поганый разинет! Но он ничего не говорит. Достает из бардачка ручку. Берет с панели белый чек – длинный, из клиники, с печатью «оплачено». Переворачивает и пишет на обороте цифры. Крупно, с нажимом. Кладет мне на колени эту свою писульку. И все. Ни «позвони». Ни «я буду ждать». Ни-че-го. Вот это вот – все?! Я тут сижу, жду, что он начнет за меня решать, давить, а он мне – номер свой выдает? И ничего не просит?! Лучше бы давил, честное слово! Хватаю свои пожитки и выскакиваю из машины. Хлопаю дверью со всей дури, чтобы хоть как-то душу отвести. Тыкаю в кнопки кодового замка. Тяну дверь на себя, влетаю в подъезд. И только там, привалившись спиной к почтовым ящикам, я достаю паспорт. Открываю. И смотрю на только что сделанный снимок УЗИ, засовываю его обратно, но теперь уже вместе с драгоценным чеком. _____________________ Как думаете, позвонит? Я-то знаю, но не скажу 😏 ---------- Глава 28 Родион Отец режет мясо сам, никому не доверяет. Нож у него свой, с костяной рукояткой, он его с собой из девяностых таскает и никому не доверяет, даже домработнице помыть. Сам моет, сам точит, сам кладет в ящик. Мать говорит, это память о молодости. Я думаю, это привычка всегда иметь при себе оружие, но вслух этого за отцовским столом никто не скажет. За отцовским столом вообще мало кто говорит вслух, кроме самого отца. – Родька, ты чего не ешь? – Он подцепляет кусок вилкой и кладет мне в тарелку. – Ешь давай. Худой какой-то стал. Тенетник прям. Тамара, глянь, худой же? – Нормальный он, Витя. – Нормальный, – передразнивает отец и смеется. – У тебя все нормальные. Аркаша вон тоже нормальный. Да, Аркаш? Напротив меня дядя Аркадий, отцовский старший брат, наливает себе вторую рюмку. Пьет он теперь каждый день, но так, что не придерешься: по чуть-чуть, с закуской, без скандалов. А ведь когда-то именно он был в семье главным. В девяностых они с отцом начинали вместе, и первым в деле был Аркадий, это к нему шли за деньгами. Отец тогда у него на подхвате бегал. А потом Аркадий решил, что хватит, наигрался, хочет жить как нормальный человек. Чем там все закончилось, я знаю только по обрывкам, при мне об этом не говорят. Знаю одно: жена забрала у него сына и уехала, и с тех пор ни звонка, ни открытки. Сын вырос где-то без него. А сам Аркадий никуда не делся. Отец его не отпустил. Оформил замом по какому-то развитию, дал машину и зарплату, и вот дядька ездит на объекты в каске, кивает прорабам и ничего не решает. Каждую субботу сидит здесь, за братниным столом, и смеется отцовским шуткам громче всех. Для меня дядя Аркадий – живая инструкция, что бывает с теми, кто пытается соскочить. И отец, по-моему, для этого его тут и держит. Чтобы я видел пример, как делать не надо. Я жую мясо и не чувствую вкуса. Сука ты, Сташевский. Сидишь тут, мясо жрешь, а у тебя в городе баба беременная в однушке сидит, и ты ее даже не поддержал по-нормальному. – Кто это тебя? – Отец тычет ножом в сторону моей шеи. – Барбер. – Барбер, – повторяет отец, смакуя слово. Он такие слова не любит, барберы, бранчи, коворкинги. – Руки бы этому брадобрею оторвать. Хочешь, оторвем? Говорит он это весело, с улыбочкой. И я знаю, что если скажу «хочу», то завтра у парня будет очень плохой день. Отец не шутит. Отец никогда не шутит, он только так разговаривает. – Не надо. Я сам дернулся. – Сам, – хмыкает отец. – Ты у нас все сам. Мать подкладывает отцу салата. Аркадий наливает себе еще. – Ладно. – Отец вытирает рот салфеткой и откидывается на спинку стула. – По делу. С землей за Объездной что? – Котлован готов. Бетон залили. – Залили, это хорошо. А Зотов что? – Ждет. – Пусть ждет – Отец кивает сам себе. – А теперь про хорошее. Гурьевы в следующую субботу приедут. Всей семьей, с дочкой. Ты будешь. Это не вопрос. У отца вообще мало вопросов. Он двадцать лет назад меня тоже не спросил. Просто вошел ко мне в комнату, я тогда в институте учился, бросил на стол ключи от машины и сказал: «Завтра в семь поедешь с Аркашей на объект. Поглядишь, как люди работают». Я поехал. Поглядел. На объекте был мужик, который задолжал отцу за стройматериалы, и Аркадий, тогда еще молодой, еще не выпивающий аккуратно, показал мне, как с такими разговаривают. Я потом блевал за вагончиком, а Аркадий стоял рядом, курил и говорил: «Ничего. Привыкнешь. Я ж привык». – Буду, – говорю я. – Вот и молодец. Алиса девочка хорошая, тихая, отец у нее с головой. Свадьбу сыграем к зиме, а там, глядишь, и внука мне родите. А то что же получается? – Отец разводит руками, нож поблескивает. – Илюхина порода растет, девка, правда, но порода наша, видно сразу. А от тебя, Родька, я когда наследника дождусь? Я ж не железный. Тебе уже и лет дохера. Вилка у меня в руке замирает. На полсекунды, не больше. Отец этого не замечает. А мать замечает. Внук. Вот что ему надо. Батя в последнее время на наследии прямо помешался. И если он узнает, что этот внук уже есть, что уже заделан аудиторше Луневой… – Родя. – Мать встает. – Помоги мне сервиз достать. Я не дотянусь. Отец машет рукой: иди, иди. Я иду за ней на кухню. Сервиз стоит на нижней полке. – Ты сегодня не здесь, Родя, – говорит она. – Устал, мам. – Устал, – повторяет мать. – Пластырь смени, кровит. Она достает чашки и сует мне в руки. – Иди, – говорит она. – Он ждет. Я сижу еще полчаса, потом говорю, что надо ехать, бетон проверить. Отец кивает, не глядя: – Езжай. И к следующим выходным приведи себя в приличный вид. Год за годом одно и то же. И каждый раз, когда я выезжаю из этих ворот, я говорю себе: ничего, уже скоро. Еще немного. Еще одна суббота. Хрена с два скоро! Ворота открываются. Охранник на воротах машет мне рукой. Я даже не помню, как его зовут. Новенький какой-то. До дома долетаю минут за двадцать. Паркинг у меня подземный, на минус втором. Мое место у стены, под камерой, я его специально выбирал. На моем месте стоит чужая машина. Здоровенный джип, весь в засохшей грязи по самые двери, на заднем стекле наклейки с единорогами. Как он сюда въехал – вопрос к охране. Присматриваюсь получше. На капоте, вытянув ноги, сидит мой брат. Он медленно подходит к моей машине и стучит пальцем в стекло. Я опускаю. – Ну здравствуй, папаша, – говорит Илья. _____________________________ Вот теперь вы знаете, от кого Родион прячет все, что ему дорого. Мне самой было страшно писать Виктора Эдуардовича. А в конце – сами видели, кто ждал на паркинге. Завтра будет разговор братьев, готовьтесь. ---------- Глава 29 29. Родион Первая мысль – поднять стекло обратно, дать задний и уехать ночевать в гостишку. Но потом себя все-таки торможу. Сташевский, ты окончательно ебнулся? От брата собственного бегать собрался? Да и как тут свалить? Илюха уже держится за край стекла всей пятерней, а я его знаю: даже если я ему эти пальцы прижму, он не отступит, у него с детства болевой порог как у табуретки. – Бля, Илюш, ты что несешь? Бухой, что ли? – Херни не неси. Открывай давай. Или мне орать на весь паркинг? У тебя вон и камера висит, пусть охрана порадуется. Щелкаю замком. Илья обходит машину, залезает на пассажирское и первым делом отодвигает сиденье до упора, потому что у этой каланчи ноги вечно никуда не влезают. Последние семь лет видимся мы два раза в год, на Симкин день рождения и на Новый год, и все семь лет разговариваем исключительно про погоду, про собак и про то, как Симка выросла. Про отца – никогда. Это и есть уговор: он не лезет в мою жизнь, я в его, и отец туда тоже не суется. – Как ты сюда въехал? – Сказал охраннику, что брат. Он паспорт глянул, фамилию увидел и шлагбаум поднял. Меняй охрану, Родь, я серьезно. Левые доки показать как нехуй делать. Сменю, куда я денусь. Киваю ему: мол давай, выкладывай, раз приехал. – А давай так: я рассказываю, а ты поправляешь, где я вру. – Он трет ладонями колени. – Приезжает, значит, к нам Васька, Маринкина подруга. Нормальная девка, с Маринкой моей знакома хер знает сколько лет. Потом ты, который семь лет к нам ни ногой, вдруг приезжаешь типа Симку учить коптером управлять. Ладно, думаю, совесть проснулась. Но потом у вас с Васькой отношения начинают развиваться очень странно. Ты ее по отчеству. Она от тебя шарахается. Потом она от сала зеленеет, ты с нее глаз не сводишь. Я, может, и дурак, Родь, но не слепой. Не перебиваю. Пусть выговорится. – Это еще не все. Самое интересное ты пропустил. Мы ее к матери в деревню возили, там брат ее двоюродный жениться надумал. Сидим за столом, мать у нее такая… короче, тетка с приветом. Пилит ее и пилит: не замужем, перед соседями стыдно. И Васька встает и выдает: я беременна. Значит, ее беременность не секрет. А я был уверен, что она до последнего будет молчать. Мне ж вот нихера не сказала. А я ее, считай, за руку поймал; Хотя кто я ей такой, чтобы мне рассказывать? Мужик, который выебал ее и свалил среди ночи. – А потом я ее к врачу отвез, – Илья загибает палец. – Высадил у клиники, разворачиваюсь, а на парковке твоя тачка. – И дальше что? – Да ничего. Просто походу дела Сташевских скоро станет больше. – С чего ты взял, что ребенок мой? Может, у нее хахаль есть. – Хахаль, – Илья тянет это слово с такой жалостью, что хочется дать ему в ухо. – Ну да. Слабая версия, Родь. Прям таки на соплях держится. Ты поэтому ее у клиники караулил? – Ладно, – говорю я. – Да. Ты прав. Ребенок мой. Доволен, блядь? Илюха откидывается на подголовник и ржет. – Маринка знает? – спрашиваю, когда он отсмеялся. – Нет. Я в это дело не полезу. Пусть Васька твоя сама ей новость сообщает. Представляю, как она охереет. – Белка ей не скажет. Она даже мне не сказала. Илья переспрашивает, кто, и я поправляюсь, что Василиса. Поздно. – Не, погоди. – Он поднимает палец. – Ты сказал «Белка». Ну охренеть, Родион Викторович… Скриплю зубами. – Теперь слушай, зачем я приехал. Когда Симка родилась, отец в роддом приперся. Двоих своих в коридоре поставил, зашел в палату, взял малую у Маринки, покачал. Спросил, как назвали. А потом говорит, со смешком так, по-доброму: «Смотри, Маришка, веди себя прилично. Иначе о дочке и думать можешь забыть». Отдал обратно и уехал. – Ты не рассказывал. – А мы с тобой тогда не разговаривали. Маринка потом полгода с ней в обнимку спала. В туалет с ней ходила, Родь. Она до сих пор думает, что отец может нагрянуть. – А ты? – Я думаю, она права. Он больной маньяк. Киваю. – Он на меня тоже давит по поводу детей. Знакомить с очередной выгодной пассией собрался. – Ну пиздец. – Илья бьет ладонью по торпеде, в бардачке что-то звякает. – Слушай, девку надо беречь. С Маринкой хоть я день и ночь был. А тут если батек узнает, что ты левой девке бебза заделал, он вообще с петель слетит. Ты хоть людей своих к ней приставь. – Мои люди получают зарплату у отца. Все. Водитель, охрана, Лапин. Кто раньше, кто позже, но побегут докладывать, если он спросит. Илья присвистывает. Хотя что я такого сказал? Он сам из этого дома ушел, сам знает, как там все устроено. Наверное, думал, что у меня за двадцать лет хоть кто-то свой завелся. – Тогда давай кого-то из моих пацанов задействуем. У меня на производстве двое мужиков толковых есть. Служили со мной оба. Отец про них знать не знает, они про отца тоже. Будут присматривать. Тихо все сделают. Никто и не заметит. – Нет. – Чего «нет»?! – Того. – Завожу двигатель, просто чтобы руки чем-то занять. – Ты семь лет как вышел из движения. Отец тебя не трогает, пока ты в его дела не лезешь. Увидит твоих мужиков возле нее – подумает, что мы с тобой снюхались. И тогда приедут уже к тебе. Мне вас всех потом прятать? – Ты свой уговор знаешь куда засунь? – Илья краснеет, у него это быстро, как у матери. – Сам же первый нарушил, когда к нам приперся! – Я к Симке приехал. – Ага. К Симке. – Он дергает ручку, вылезает и наклоняется обратно в салон. – Сиди тут, папаша. Думай. Ты ж у нас умный, за всех все решаешь. Дверь хлопает так, что машину качает. Илья забирается в свой джип, сдает назад, чуть не цепляя колонну, и уезжает, а единороги на заднем стекле подмигивают мне до самого поворота. Ставлю машину на освободившееся место и глушу мотор. Ну давай, Родион Викторович, раз ты такой умный, раскладывай. Илюхиным быкам у меня особо доверия нет. Уверен, что Белка их спалит на раз-два. Моих юзать нельзя. Может оставить все как есть? Но что, если Илюха прав и к ее подъезду однажды подкатит Шмель? С улыбочкой, с пакетом фруктов, от Виктора Эдуардовича с наилучшими… Блядь. ---------- Глава 30 Василиса Сумка оттягивает плечо так, будто я в нее кирпичей наложила, хотя там всего-то ноутбук, два яблока и пакет сушек, которые я теперь грызу вместо обеда. Вадик сегодня раз пять спросил, не заболела ли я, и один раз на весь отдел поинтересовался, не поправилась ли. Поправилась, Вадик. На целую тайну. Иду от остановки к дому, мечтаю о душе и о том, как завалюсь на диван прямо в колготках, и тут вижу у своего подъезда машину. Серый «Логан», крыло в рыжих ржавых пятнах, номер с двумя семерками. Сам по себе он бы мне был до лампочки, у нас во дворе таких корыт полно. Только этот конкретный «Логан» я сегодня уже видела. Утром, на парковке у бизнес-центра, когда шла от метро. Я еще подумала: кто это на таком ведре к нам приехал, у нас же там одни менеджеры на кредитных китайских кроссоверах. А в машине сидели двое и жевали шаурму. Один здоровый, бородатый, в клетчатой рубашке, второй мелкий, в кепке. Вот и сейчас сидят. Те же самые. И опять что-то жрут! Сбавляю шаг. Делаю вид, что ищу в сумке ключи, а сама кошусь в их сторону. Бородатый что-то говорит мелкому, тот кивает и сползает пониже по сиденью. Конспираторы хреновы. Да мамина соседка Нинка из-за занавески лучше следит, честное слово. Внутренний аудитор, который всю неделю дрых, тут же просыпается и начинает строчить: «Акт наблюдения. Объект: автомобиль серого цвета, приметы прилагаются. Зафиксирован дважды за день в местах постоянного пребывания проверяемой. Признаки случайности отсутствуют». Ага, спасибо, умник. Я и без тебя вижу, что отсутствуют. Захожу в подъезд и только за дверью понимаю, что не дышала все это время. Пока поднимаюсь, сердце колотится уже где-то в ушах. Пятый этаж, лифт опять не работает, а мне сейчас, между прочим, нельзя так бегать. Или можно? Ольга Борисовна про лестницы ничего не говорила. Надо было спросить… Дома первым делом запираюсь на все замки, хотя как мне это поможет – не знаю. Дверь у меня на соплях держится. Потом выглядываю на балкон, пригибаюсь за перилами, чтобы с улицы не заметили. Стоят. Мелкий вылез, курит у машины и задрал голову прямо на мой балкон. Долбаный Сташевский! Чтоб его! Это его рук дело! Кто еще мог ко мне слежку приставить?! Кому еще на всем белом свете есть дело до аудитора Луневой? Сташевский и так про меня все знает, до последней справки, а теперь вот приставил ко мне двух жующих мордоворотов. Чтобы что? Чтобы я никуда не делась? Чтобы не сбежала с его ребенком? Он что, правда думает, что может вот так взять и решать за меня, где мне ходить и с кем?! Да я из-за него теперь в собственном подъезде дышать боюсь! Чек лежит в паспорте, там же, где снимок. Достаю его, разглаживаю на коленке. Цифры, написанные его рукой, немного смазались. Я их уже наизусть помню, если честно, хотя ни разу не набирала. Принципиально не набирала. А сейчас набираю. Пальцы дрожат, и я пару раз тыкаю не на ту цифру. Спокойствие, Лунева. Только спокойствие. – Слушаю. Слушает он. Сейчас послушает! – Убери своих мордоворотов от моего подъезда! Слышишь?! Ты меня понял? На том конце что-то шуршит, хлопает дверь. – Белка. Кого убрать? – Не прикидывайся! Двое, на сером «Логане», с утра за мной таскаются! У офиса стояли, теперь у дома стоят, на балкон мой пялятся! Ты совсем охренел, Сташевский?! Я тебе что, подследственная?! – Тихо. Тебе орать нельзя. – Мне все можно! – ору я еще громче, потому что нечего мне указывать. – Я тебе сразу сказала, что никому ничего не расскажу! Чего тебе еще надо?! Чтобы меня твои быки до туалета провожали?! Он отвечает не сразу. В трубке слышно только, как он дышит, а потом сквозь зубы, явно не мне: – Твою мать… – Это ты мне?! – Не тебе. Мои это. Пусть стоят. – Что значит «пусть стоят»?! Я тебе что, объект проверки? Я на это согласия не давала! – А тебя никто и не спрашивает. В подъезд они не зайдут, к тебе не подойдут. Ходи, как ходила. – Ходи, как ходила?! Да я от них по лестнице бегом бежала! На пятый этаж! С пузом! – Пуза у тебя еще нет. У меня аж дыхание перехватывает от такой наглости. Он еще и умничает! – Зачем, Родион? От кого ты меня стережешь? От себя самого, что ли? – Пока не скажу. Тебе так спокойнее будет. – Спокойнее?! Мне?! Да пошел ты! Сбрасываю. Выхожу на балкон, уже не пригибаясь, перегибаюсь через перила и показываю мелкому в кепке средний палец. Он растерянно машет мне в ответ шаурмой. ---------- Глава 31 Василиса Колготки я натягиваю, сидя на краю ванны, на ощупь. Ног своих я не видела уже недели две. Где-то там, под животом, они есть, судя по тому, что я на них хожу, но проверить это лично не получается. Правую кое-как дотягиваю до колена, левую закручиваю винтом и плюю на все. Под платьем не видно! А если и видно – пусть смотрят, мне не жалко. Мне сегодня уже вообще на все фиолетово. Платье, кстати, единственное, в которое я теперь влезаю. И оно у меня теперь на все случаи жизни. Синее, трикотажное, купила на маркетплейсе, и девочка в отзывах клялась, что оно «для беременных до самых родов». Врала девочка. Натянулось на пузе так, что каждый шов видно. А до родов мне еще пара недель, если верить Ольге Борисовне, моему гинекологу. Ольге Борисовне я верю. Ей попробуй не поверь. За эти месяцы я научилась многому. Спать на левом боку с подушкой между коленками. Вставать с дивана через перекат, как десантник. Есть селедку с вареньем и не задавать себе лишних вопросов. И не замечать серый «Логан» у подъезда, который стоит там каждое утро и каждый вечер. Первые недели я на этих овчарок бесилась, потом боялась, потом снова бесилась, а потом мне стало их жалко. Ну правда, а? Сидят двое здоровых мужиков в ржавом корыте целыми днями, жуют свою шаурму и пялятся на мой балкон. Это вообще жизнь? Надеюсь, им за это хоть платят прилично. Бородатый еще ничего, держится. А мелкий в кепке однажды так заснул, что я прошла мимо них к остановке, а он даже не дернулся. Я тогда постучала ему в стекло и отдала пакет сушек. Он так перепугался, что сушки взял! С тех пор я зову их про себя Борода и Кепка, а они при виде меня делают вид, что изучают приборную панель. Конспираторы, блин. А от их хозяина за все это время – ни-че-го. Ни разу не приехал. Ни разу не позвонил. Раз в несколько дней мне приходит одно-единственное слово: «Ела?» Без «привет», без смайлика, без подписи. Я ни разу не ответила. Принципиально! Читаю и не отвечаю. А потом весь вечер злюсь, что жду следующего сеанса скудной связи. Ну не дура ли? Мужик меня, считай, под охрану посадил, а я сижу и жду от него не пойми чего. Это нормально вообще? Это гормоны или я такая дефектная уродилась? Маринка заезжает ко мне время от времени, то вещички Симкины привезет «на вырост», то вкусняшек каких-нибудь. Про отца даже не спрашивает уже. Сказала только: «Захочешь – расскажешь, Лунева. А не захочешь – я все равно узнаю». Коза. А неделю назад мне позвонил Костик с новостями. – Вась, тут это… такое дело… Мы с Любашей расписываемся. В пятницу роспись, а гуляем на следующий день. В «Престиже», зал сняли. Приедешь? – Кость, у меня живот до подбородка. – Ну и что? – Костя сопит в трубку так обиженно, что я сразу представляю его красные уши. – Мне без тебя никак, Вась. Я тебе такси оплачу, туда и обратно, чтоб тебе не на общественном трястись. А через пять минут после Кости позвонила мама. Они сговорились, что ли? – Костик звал тебя? Даже не думай являться. Там вся родня будет, и Нинка будет. Что я людям скажу? Я всем сказала, что ты в командировке. На севере. Надолго. – Мам, я в командировке на сносях? – А ты не умничай! Сиди в городе. Костику я сама объясню. Вот после этого выступления я и заказала платье. Такси от Кости я не взяла, ну его, у него сейчас каждая копейка на счету. Поехала рейсовым автобусом, на переднем сиденье, которое мне уступил дедок с рассадой. Всю дорогу меня мутило, пинало изнутри и давило на мочевой. Я дважды просила водителя остановиться, и он дважды останавливался и матерился себе под нос. А в заднем стекле всю дорогу маячил серый «Логан». Держался за автобусом аккуратненько, на обгон не шел. Я даже рукой им помахала! Борода тут же ушел за фуру. В «Престиже» музыка грохочет так, что ее слышно с остановки. Зал на втором этаже над магазином «Стройматериалы», лестница крутая, перила липкие. Пока поднимаюсь, у меня ноет поясница, тянет и тянет, с самого утра тянет. Но это у меня теперь всегда, Ольга Борисовна сказала – тренировочные, не обращай внимания. Я и не обращаю. Я сейчас вообще ни на что не обращаю внимания, кроме мамы. Мама стоит у стола с караваем, в бордовом костюме с блестками, с прической из парикмахерской. Рядом Нинка в леопардовом. Обе смеются, обе уже, видно, клюкнули шампанского. Я делаю шаг в зал, и тут музыка обрывается, а тамада, мужик с усами в бархатном пиджаке, поворачивается ко мне с микрофоном. – А вот и опоздавшие! Кто у нас тут? Сестра жениха? Поприветствуем, дорогие гости! – Он хлопает в ладоши, тычет в меня пальцем, и весь зал оборачивается. – Ой… А у нас тут, гляжу, еще одно пополнение намечается! Вот это я понимаю, семья! ---------- Глава 31.2 Василиса Нинка роняет бокал. Шампанское разливается по маминым туфлям, но мама этого не замечает. Мама вообще уже ничего сейчас не замечает, кроме моего живота. Она все еще улыбается, только на щеках теперь проступают красные пятна, а пальцы так сжимают бокал, что я боюсь, как бы он не хрустнул. Ну здравствуй, мама. Командировка на севере прошла успешно, как видишь. Привезла вот сувенир. – Васька-а-а! – Костя продирается ко мне через гостей, огромный, рыжий, в костюме, который ему явно мал в плечах, с розочкой в петлице. Обнимает осторожно, бочком. – Приехала! Я ж говорил, приедет! Любаш, это Васька моя! Люба оказывается выше Кости, если считать каблуки. Нихренашеньки мадам! Ну прям гренадерша! Темные волосы в простом пучке, платье цвета топленого молока без всяких рюшек, и смеется она громко, от души, не прикрывая рот ладошкой, как мамины подружки. За ее руку держится пацан в бабочке, серьезный до невозможности. Так вот ты какой, «прицеп». Да он лучше половины гостей одет! – Ой, наконец-то, а то Костя мне все уши про тебя прожужжал. – Люба первым делом глядит не на живот, а мне на ноги. – Ты чего стоишь? Тебе стоять нельзя столько. Сейчас стул найдем. И находит. Мягкий, со спинкой, отбирает у какого-то дядьки и ставит у стены, рядом с выходом. Приносит воды без газа. Потом салфеток. Потом тарелку, на которую кладет только то, что, по ее мнению, мне можно. Я сижу и не понимаю, что со мной творится. Мне хочется реветь. Это вот ее мама полгода называла «разведенкой»? Вот эту? Которая за пять минут сделала для меня больше, чем родная мать за все последние месяцы? Мама подходит, когда Люба уходит к гостям. Наклоняется ко мне с улыбкой, специально для зала, а шепчет так, что у меня мурашки по спине. – Ты зачем приехала? Я ж тебя просила, Василиса? Я тебя по-человечески просила! – Брат женится, мам. Имею право. – Право она имеет… – Мама машет кому-то рукой, кивает, улыбается и тут же снова шипит мне в ухо: – Если что, ты не в командировке была. Я всем сказала, что ты замуж вышла. Там, в городе. Муж у тебя в рейсе. Дальнобойщик. Поняла? Если спросят – дальнобойщик! – Мам, ты с ума сошла? – Я сошла? Это я с пузом по свадьбам езжу? Она уходит к столу, а через минуту Нинка уже рассказывает кому-то про моего мужа-дальнобойщика, который сейчас где-то под Тюменью. Я слышу «Тюмень» и чуть не прыскаю. Почему Тюмень-то? Мама, когда врет, всегда добавляет подробностей, чтобы звучало правдоподобнее. А по-моему, только хуже. Нинкина внучка, девица с ресницами до бровей, снимает меня на телефон. Не скрываясь. Сторис пилит, что ли? «Смотрите, кто к нам приехал»? Я показываю ей язык, и она отворачивается. Поясница болит все сильнее. Не тянет уже, а именно болит: накатит, отпустит, снова накатит. Я ерзаю на стуле, но удобнее не становится. Ничего, Лунева. Это тренировочные. Сейчас попьешь водички, и пройдет. Пройдет же? Тамада объявляет первый танец, гасит свет, и Костя с Любой выходят в круг под песню про лебедей. Костя наступает Любе на ногу, Люба хохочет, пацан в бабочке ревниво дергает мать за подол. А меня опять тянет реветь. Гормоны, будь они неладны. Я в последнее время реву даже от рекламы йогурта. Во время танца поясницу скручивает так, что я хватаю ртом воздух и вцепляюсь в спинку соседнего стула. Это что, тоже тренировочные? А если нет? А что тогда? Мне же рано еще! Я ведь даже сумку в роддом не собрала, она у меня в шкафу стоит пустая, с бирочкой. С бирочкой, мать ее! – А теперь – конкурс! – орет тамада, и свет снова вспыхивает. – Приглашаю самых смелых! Вот вы, девушка в синем! Да-да, с животиком! Сейчас будем угадывать, кто родится у молодых первым! Ну ни хрена себе конкурс. Я мотаю головой, но тамада уже тащит меня за руку, и половина зала хлопает. Встаю. И чувствую, как по ногам течет что-то теплое. Много. Прямо на паркет «Престижа». – Ой, – говорит тамада в микрофон, и это «ой» гремит на весь зал. Блядь. Музыка обрывается. Кто-то визжит. Нинкина внучка тут же разворачивает телефон обратно ко мне, у нее аж глаза горят. А мама стоит и не двигается с места. Вообще не двигается. Только губы шевелятся, и я даже знаю, что она там шепчет. Про людей. Про то, что люди скажут. Мама, ну серьезно? Сейчас?! – Скорую! – орет Костя. – Кто-нибудь, вызовите скорую! – Вызвала уже. – Люба рядом, держит меня под локоть, другой рукой прижимает к уху телефон. – Говорят, машина на вызове, ждать минут сорок. – Я отвезу! Я щас! – Костя хлопает себя по карманам, ищет ключи. – Куда ты отвезешь, жених? Ты уже хорошенький. – Люба сует телефон в сумку и вытаскивает свои ключи. – Я поведу. Галина Петровна! Вы со мной, держите ее в машине! Мама вздрагивает. Переводит взгляд с Любы на меня, с меня на мокрый паркет. И вдруг срывается с места, хватает со стула мою сумку и Костин пиджак, накидывает пиджак мне на плечи. – Застегнись, дурища, продует, – бормочет она. – Ну что ж ты у меня за наказание такое… Меня ведут вниз по крутой лестнице, Люба впереди, мама сзади, держит за плечи. На середине лестницы меня снова скручивает, я повисаю на перилах и вою в голос. Плевать, кто слышит! Внизу, у двери «Стройматериалов», стоит Борода и орет в телефон: – Илюх, началось! Да! Прям на свадьбе! Да не знаю я, куда везут! Щас узнаю! Любина машина – старенькая белая «Киа» с детским креслом сзади. Кресло мама выдергивает с корнями и бросает прямо на асфальт, усаживает меня, садится рядом. Люба газует, и мы вылетаем с парковки, распугивая курящих мужиков. В заднем стекле прыгают фары «Логана». Новая схватка выгибает меня дугой. Я впиваюсь маме в руку ногтями, мама терпит, только охает, а потом подается вперед, к Любе: – Да куда ж ты гонишь, там яма! Машину подбрасывает. ____________________________ Я знаю, знаю!!! Не бейте меня за то, где я оборвала 🙈 ---------- Глава 32 Родион – Улыбайся, Родион, нас фотографируют, – шепчет Алиса, не разжимая губ, и сама сияет так, что любой фотограф прослезится. – Этот фотограф голливудских звезд снимал. За него отец целое состояние отчехлил. Не расстраивай папу. Улыбаюсь. Надеваю ей на палец кольцо, которое выбирала моя мать, потому что я сказал: «Мне без разницы». Вспышки щелкают со всех сторон, гости хлопают. Отцовский ресторан на набережной, человек сорок, все свои: партнеры, Гурьевы со всей родней, нужные люди из администрации с женами. Отец во главе стола, мать рядом, в жемчугах. Помолвка. Моя, блядь, помолвка. Год назад я бы заржал, если б мне такое сказали. Алиса отпивает шампанское и тут же отставляет бокал. Моей невесте двадцать пять лет, папина дочка, два высших за границей и язык острый как бритва. Это я понял в первую же минуту знакомства, когда она оглядела меня и выдала: «А ты старше, чем на фотографиях. Ну ничего, я тоже не подарок». С тех пор мы виделись раз шесть, и она меня, похоже, терпит так же, как я ее. Хоть в чем-то совпадаем. – За молодых! – Отец встает с бокалом, и зал смолкает. – Чтобы наша порода не переводилась! И чтобы через год мы тут же собрались, уже по другому поводу. Правильно говорю, Гурьев? Гурьев-старший, красный, потный и счастливый, кивает так, что щеки трясутся. Еще бы ему не кивать. Без отцовских денег он к весне пойдет по миру со всеми своими объектами, и Алиса – его последний козырь. В кармане пиджака вибрирует телефон. Причем не основной, а секретный. Бросаю взгляд на экран, Илья. – Извините, – встаю я. Партнеры звонят, дела, все понимают. В коридоре у гардероба пусто. Отхожу к лестнице. – Родь, Васька рожает! – Как рожает? Ей же рано! – Ну вот, видать, не рано. Мне Борода только что звонил. Она к брату на свадьбу поехала, и прям в банкетном зале у нее воды отошли. Ее какая-то баба на своей машине повезла, с матерью вместе. Мужики следом. Какая, нахер, свадьба? Она там вообще в своем уме – на сносях за двести километров на автобусе мотаться?! А мужики куда смотрели? Хотя что они могли? Встать поперек дороги? Она б им глаза выцарапала. – Куда везут? – В районную. Борода выяснит, перезвонит. Ты где сейчас? – На помолвке. На своей. – Ну ты даешь, папаша… Короче, давай, двигай туда, если у тебя совесть есть. Сбрасываю и тру переносицу. Отлично, блядь. Уехать сейчас – значит бросить отца в такой ответственный для него момент. Такого он не простит. Начнет копать, куда я рванул с собственной помолвки, и докопается. Он всегда докапывается. А не уехать? Сидеть тут, жрать устриц и слушать про породу, пока она рожает в районке, где неизвестно, есть ли вообще нормальный врач? – У тебя кто-то есть. Оборачиваюсь. Алиса стоит у гардероба, скрестив руки. – Подслушивать нехорошо. – А я и не подслушивала. Я покурить вышла. – Она достает из клатча тонкую сигарету, но не прикуривает, вертит в пальцах. – Ты первый раз за весь вечер на человека похож, а не на робота. Так и что? Есть кто-то? Я ей ничего не должен. Ни ей, ни ее папаше. Но врать сейчас нет ни сил, ни времени. – Есть. – Ну и прекрасно. Мне, если честно, плевать. Я замуж иду не по любви, а потому что папа без твоего отца – банкрот. Твоему отцу нужна папина земля, а мне нужно, чтобы ты потом не лез в мою жизнь. Так что давай помогать друг другу. Тебе надо уйти? – Надо. – Тогда учись, пока я живая, орел. Она прячет сигаретку и идет в зал. Иду следом, не понимая, что она задумала. Алиса садится на свое место, подносит бокал к губам – и вдруг плавно, очень красиво сползает со стула на ковер. Бокал падает следом, шампанское брызжет на скатерть. Кто-то из женщин вскрикивает. Гурьев вскакивает, опрокинув стул. Мать хватается за жемчуг. Охренеть. Я б и сам поверил. Вот это, я понимаю, актерская игра! Охереть. – Алисочка! Доча! – Гурьев кидается к ней, но я успеваю первым и подхватываю ее на руки. Легкая, теплая, ресницы даже не дрожат. Профессионал. – Душно ей, – говорю на весь зал. – Весь вечер жаловалась. Отвезу домой. – Вези, вези, сын. Береги. – Отец доволен, это сразу видно. Сын о невесте заботится, по-нашему. – Гурьев, сядь, не мельтеши. Родион разберется. Несу Алису через зал, через коридор, вниз по лестнице. У выхода дежурит Лапин, вытягивается при виде нас и бледнеет. – Родион Викторович! Что случилось? Скорую? – Не надо скорую, – говорит Алиса, открывая глаза. – Поставь меня, Родион. Все платье мне изомнешь. Ставлю. Лапин стоит с открытым ртом. – Егор, отвезешь Алису домой. На своей машине. Отец спросит – скажешь, что я невесту довез и остался у нее до утра. – О, – тянет Алиса. – Я, оказывается, роковая женщина. – Родион Викторович, а вы… – А я по делам. И, Егор. Если отец узнает, что я не у нее, я тебе лично язык оторву. Лапин краснеет до ушей. – Егор, да? – Алиса склоняет голову набок. – Вы всегда такой красный, или это я на вас так действую? Дальше не слушаю. Сажусь за руль и выезжаю с парковки, пока отцовский водитель курит у служебного входа. Трасса ночью пустая, одни фуры. Стрелка спидометра ползет вправо, и я ее не останавливаю. Минут через двадцать перезванивает Илья. – Районная больница в Камышах. Довезли. Мать с ней внутри, и баба эта, которая везла. Борода у входа. – Пусть стоит. Я еду. – Родь… А что ты ей скажешь-то? А правда, что? «Привет, Белка, я с собственной помолвки сбежал»? Она меня с порога пошлет и будет права. Кто я ей? Не муж. Не жених. Мужик, от которого у нее ребенок. – На месте разберусь. Сбрасываю. Ну ты и долбоеб, Родион Викторович. Окончательный и бесповоротный. Отец тебя за эту ночь живьем закопает, если узнает. А он узнает, рано или поздно. И все, что ты строил двадцать лет, полетит к чертовой матери из-за одной упрямой аудиторши. ---------- Глава 33 Василиса – Еще раз так заорешь, я тебе полотенце в рот засуну, – обещает акушерка и шлепает меня по колену. – Всех мне тут перебудишь. У меня в соседней палате девка после кесарева спит. А ты тут вопишь, как помешанная! Я бы ей ответила. Честно, я бы ей такое ответила! Но меня как раз отпускает, и все, на что меня хватает, – это хватать ртом воздух и пялиться в потолок. Потолок желтый, в разводах. В углу паутина. Прекрасно. Просто прекрасно. Рожаю я, значит, не в чистенькой городской клинике, куда меня Ольга Борисовна записала еще месяц назад, а в районке, под паутиной, и принимать ребенка у меня будет вот эта грымза. Акушерке на вид лет шестьдесят, у нее ручищи грузчика, химия на голове и голос, которым можно строить роту. Я про себя сразу окрестила ее Химичкой. Врача тут на ночь нет, его вызвали из дома, и Химичка, когда об этом говорила, так скривилась, что я поняла: врача она в гробу видала и прекрасно справится без него. – Сколько уже? – сиплю я. – Чего сколько? – Раскрытие. Сколько? – Пять сантиметров. Не гони, девонька, до утра еще куковать будешь. Первородки быстро не рожают. До утра?! Да я до утра сдохну! Я и до полуночи не дотяну, я это прямо чувствую! Ну почему мне никто не сказал, что это настолько больно?! Почему на этих курсах для беременных, куда я сходила один раз и сбежала, никто не говорил, что тебя будет разрывать изнутри так, что глаза на лоб лезут?! – Не ори, Василиса. Люди слышат. Это уже моя матушка. Моя милая мама сидит на стульчике у моей кровати. Она прорвалась сюда, в предродовую, просто потому, что она моя мама. Химичка сказала ей: «Посторонним нельзя». Мама сказала: «Я не посторонняя, я мать». Химичка сказала: «Халат наденьте». И мама надела. Вот так это у нас работает. Против мамы еще никто не выстоял, даже Химичка. – Какие люди, мам? Ночь! – Медсестры. Санитарки. Кто там еще ходит. – Мама поправляет мне одеяло, хотя оно и так лежит нормально. – Я тебя рожала – не пикнула. Двенадцать часов лежала, и ни звука. А ты как резаная. – Да ты мне это всю жизнь рассказываешь! – Потому что это чистая правда. Новая схватка начинается с поясницы. Сначала тянет, потом давит, а потом меня скручивает так, что я хватаюсь за железный край кровати обеими руками. Боль поднимается, поднимается, поднимается и все никак не дойдет до верха. Я дышу, как учили в видео в Интернете: вдох на четыре счета, выдох на четыре счета, и это ни хрена, ни капельки не помогает! – Ма-а-ама-а-а… – вою я, уже не стесняясь. – Ну вот, теперь «замамкала». – Мама берет меня за руку, и я впиваюсь в ее пальцы ногтями. Она охает, но руку не забирает. – Терпи. Все терпели, и ты потерпишь. Бабы испокон веков в поле рожали, и ничего. Отпускает. Я откидываюсь на подушку, мокрая насквозь, волосы прилипли ко лбу. В поле. Ну конечно. А потом шли косить. Мама, ну вот чего ты сейчас добиваешься? Чтобы я встала и пошла в поле? Дверь приоткрывается, и в щель просовывается Люба. Туфли в руке, на босых ногах больничные бахилы, под мышкой бутылка воды. – Можно? Я на минутку. Вот, без газа. – Она ставит бутылку на тумбочку, поправляет мне мокрую прядь со лба. – Костю я домой отправила, он там в коридоре чуть не расплакался, всем мешал. Малого моего Костина тетка к себе забрала. Я тут посижу, в коридоре. Если что, зови. – Спасибо, Люб… – Да ну. – Она подмигивает и исчезает. Мама провожает ее поджатыми губами. Ничего не говорит. Но мне кажется, что ее это бесит больше, чем все мои крики. Что какая-то «разведенка» сейчас нужнее, чем она. Следующая схватка. И следующая. Я теряю им счет. Химичка приходит, щупает живот, лезет туда, куда мне даже думать не хочется, говорит: «Шесть» – и уходит. Мама сидит, держит меня за руку и рассказывает что-то про соседку, которая родила тройню в машине. Я не слушаю. Я вообще уже мало что слышу. Только боль, отпустило, боль, отпустило. И желтый потолок с паутиной. И вдруг – стук. В дверь заглядывает санитарка, молоденькая, со шваброй наперевес. Глаза круглые. – Извиняюсь. Тут это… – Она мнется. – Там внизу мужик ломится. Тетю Валю чуть до инфаркта не довел. Говорит, муж. – Санитарка понижает голос. – Важный такой, в костюме, при галстуке. Мама медленно поворачивается ко мне. А я начинаю ржать. Ржу и не могу остановиться. Вот и мамин дальнобойщик из-под Тюмени явился. Мне больно ржать, живот каменный, но я не могу остановиться, и у меня из глаз текут слезы, и я сама не знаю, это я смеюсь или уже реву. – Василиса, – говорит мама. – Это кто? Я вытираю слезы краем простыни. Икаю. Мама ждет. – Отец, – говорю я. Мама сидит еще секунду. Потом поднимается, одергивает халат поверх своего бордового костюма, поправляет прическу и выходит за дверь. Санитарка шарахается от нее в сторону вместе со шваброй. Пока ее нет, у меня две схватки. Одна за другой, почти без перерыва. Я уже не ору, я рычу в подушку. Химичка заглядывает, говорит: «О, пошло дело» – и опять уходит. Куда она все время уходит?! Мне что, одной тут рожать?! Мама возвращается минут через десять. Садится обратно, берет меня за руку. Рука у нее холодная, а на ладони красное пятно, и я не сразу соображаю, откуда. – Он мне деньги совал, – сообщает мама, глядя в стену. – Пачку целую. Сказал, что в город тебя перевезет, в нормальную больницу, что все оплатит. Какая больница, говорю, она рожает! А он мне эту пачку в руки. Ну я ему по морде и дала. Засмеяться я не успеваю. ________________________ Девочки-мамочки, признавайтесь, у кого роды проходили в духе «не ори, люди слышат»? 😂 Пишите в комментарии свои истории, мне очень интересно! Продолжение завтра, как обычно. ---------- Глава 34 Василиса Врач приезжает, когда я уже не помню, как меня зовут. Пожилой дядька в вязаном свитере под халатом, заспанный и помятый, но надеюсь, что хотя бы трезвый или не слишком пьяный. Заходит, зевает, кивает Химичке и лезет меня смотреть. Я его ненавижу. Я их всех тут ненавижу. И маму. И Родиона. – Ну что, полное, – говорит врач Химичке. – Поехали. Куда поехали? Куда я поеду? Я встать не могу! Но они меня поднимают вдвоем, под руки, и ведут через коридор в соседнюю комнату, где стоит кресло. Не кровать-трансформер, как в рекламе платной клиники, а железное, с облезлой краской и какими-то ремнями. Над креслом лампа, яркая, режет глаза. Я пытаюсь сказать, что это орудие пыток видело еще мою бабушку, но получается только мычание. Мама идет следом. Химичка разворачивается в дверях. – А вы куда? – С ней. – Не положено. – А мне положено, – говорит мама таким голосом, что даже я на секунду забываю про боль. – Что я тут не видела? Химичка хмыкает и машет рукой. – Халат запахните. И в головах стойте, под ноги не лезьте. Меня укладывают. Ноги на какие-то подставки, холодные, железные. Мне уже все равно, как я выгляжу. Мне все равно, кто на меня смотрит. Пусть хоть вся районная больница сюда сбежится, пусть Нинкина внучка снимает, какая мне теперь разница? Я только хочу, чтобы это кончилось. – Как схватка пойдет, тужишься, – командует Химичка. – Как будто в туалет ходишь. Поняла? Поняла? Да ничего я не поняла! Схватка накатывает, и я тужусь, и мне кажется, что у меня сейчас глаза лопнут. Химичка орет. Врач что-то бормочет себе под нос. Мама держит меня за руку, и я сжимаю ее пальцы так, что они хрустят. – Еще! Еще давай! Ну! Отпускает. Я падаю на спину. Сколько это будет продолжаться? Час? Два? До утра, как она сказала? Я не выдержу до утра. Я умру прямо тут, в этом железном кресле, под этой лампой. – Мам… – шепчу я. – Мам, я не могу. – Можешь. – Не могу! – Можешь, Васька. – Мама наклоняется ко мне, и я вдруг вижу, что у нее мокрые щеки. Мама плачет. Моя мама ревет? Это вообще со мной происходит? – Ты у меня упрямая, вся в меня. Ты все можешь. Слышишь? Ну давай, доча. Давай, родная. Доча. Она меня так не называла сто лет. Я и не помню, когда в последний раз. Новая схватка. Я тужусь и ору. Я ору так, что у меня звенит в ушах, и мне правда плевать, кто там слышит. Девка после кесарева, санитарка со шваброй, тетя Валя на вахте. Родион внизу. Пусть слышит. Пусть все слышат, это из-за него я тут, это его ребенок из меня вылезает, пусть знает, как это! – Вижу головку! – Химичка вдруг перестает орать и говорит почти ласково. – Ну все, все, девонька. Еще разочек. Самый последний. Давай, ну! Последний. Она сказала последний. Я собираю остатки силы, что от меня остались. И тужусь. И вдруг становится пусто. Легко. Так легко, что я не сразу понимаю, что случилось. Лампа над головой расплывается. В ушах звенит. А потом – крик. Тоненький, сердитый, хриплый. – Девка! – объявляет Химичка, поднимая что-то красное, мокрое, сморщенное. – Здоровая, горластая. В мамашу. И кладет мне на грудь. Я смотрю. Я не могу перестать смотреть. Она крошечная. Она вся сморщенная, синевато-красная, с прилипшими к голове темными волосиками и кулачками размером с грецкий орех. Она орет так, что закладывает уши. Она пахнет чем-то непонятным и теплым. И она моя. Моя. Вот эта вот орущая сморщенная штучка – моя дочь. – Привет, – говорю я ей. Голоса нет, получается сипение. – Привет, маленькая. Ну чего ты орешь? Все уже. Все кончилось. Она не перестает. Только кулачок разжимается и хватает меня за палец. Хватка у нее железная. Ну точно, вся в папу. Мама плачет у меня над ухом, уже не скрываясь, и гладит меня по мокрым волосам. Врач что-то делает внизу, Химичка подает ему какие-то железки. Мне все равно. Я ничего не чувствую, кроме этого маленького горячего тельца у себя на груди. – Мам, – шепчу я, не отрываясь от дочки. – Он ушел? – Кто? – Ну… этот. Которому ты по морде дала. Мама шмыгает и вытирает нос рукавом халата. – Сидит. На крыльце. С каким-то бородатым. Химичка моет руки под краном в углу, вытирает их о халат и идет к двери. – Пойду обрадую папашу, а то он тетю Валю заколебет. – В дверях она оборачивается. – Чего ему передать-то, девонька? __________________________________ Девочки, у нас девочка!!! 💕 Я ревела, пока писала эту главу, и мама Васи меня добила окончательно. А теперь вопрос к вам: как назовем малышку? Пишите варианты в комментариях 😉 ---------- Глава 35 Василиса – Скажите, что девочка, – прошу я. – И пусть едет домой. Химичка хмыкает и уходит. Возвращается минут через двадцать, когда меня уже перекладывают на каталку, и сообщает, ни к кому особо не обращаясь: – Сказал, до утра будет ждать. Валентина ему чай вынесла, сидят теперь вдвоем на крыльце, как голубки. Чай ему тут уже все носят. Ну конечно! Этот кого хочешь уболтает, ему только дай полчаса. Уверена, что перед ним всю жизнь штабеля баб млеют! Меня везут по коридору в палату. Палата на троих, у двери спит та самая девка после кесарева, бледная, с капельницей. У стены кровать с горой подушек, а на подушках сидит тетка лет сорока, необъятная, в халате с подсолнухами, и кормит грудью что-то в синем одеяле. Кормит и жует булку. Увидев меня, расплывается в улыбке. – О, новенькая! Девка или пацан? – Девочка. – А у меня четвертый пацан. Четвертый, представляешь? Я уже мужу сказала, все, хватит, или я ему чего-нибудь отрежу. Мамы со мной уже нет. Она уехала с Любой к Косте под утро, когда стало ясно, что все в порядке. Чмокнула меня в лоб, сказала: «Отдыхай, дурища» – и ушла. А на пороге оглянулась на дочку в прозрачной люльке, и у нее задрожал подбородок. Я опять чуть не разревелась! Сплю я урывками. Дочка просыпается каждые полчаса, кряхтит, хнычет, а потом начинает орать так, что тетка на соседней кровати просыпается и бурчит: «Корми давай, чего она у тебя орет». А я не умею! Я тыкаю ей в рот грудь, а она отворачивается и орет еще громче! Молока нет, есть какие-то капли, и я не понимаю, этого вообще хватит или я ее сейчас голодом заморю. Под утро приходит медсестра, сердитая, не выспавшаяся, ловко перехватывает дочку, прикладывает правильно, и та наконец замолкает и начинает сосать. Медсестра уходит, буркнув «вот так и держи», а я сижу и боюсь пошевелиться. Моя дочь ест! Ничего себе! Я ее кормлю. Чудо – не иначе. – Твой-то так и сидит, – сообщает моя многодетная соседка, которая уже выяснила про меня все сплетни. – Вон, у машины стоит. Всю ночь, что ли, тут проторчал? Гляди, какой. А мой даже не приехал. Говорит, у него рыбалка. Я не подхожу. Принципиально! Но один раз все-таки тайком подглядываю. Сташевский стоит у своей черной машины, без пиджака, в мятой белой рубашке с закатанными рукавами, курит. И задирает голову прямо на наш этаж. Отхожу и сажусь обратно на кровать. Сердце колотится. Это что еще такое? Гормоны, вот что это! Гормоны и бессонная ночь. Точно они. Посещения с одиннадцати. В одиннадцать ноль одну в дверь заглядывает медсестра. – Лунева, к тебе. Выйди в коридор, в палату мужиков не пускаем. Соседка свистит мне вслед. Я заворачиваю дочку в казенное байковое одеяло, накидываю халат, который мне вчера выдали, – он мне велик размера на два и весь в каких-то пятнах, – и выхожу. Ноги ватные. Внизу все болит так, что каждый шаг – подвиг. Волосы я даже не расчесала. Мне вообще все равно, как я выгляжу! Ну почти все равно. Он стоит в конце коридора. Небритый, помятый, глаза красные. В руках два огромных пакета, и из одного торчит упаковка подгузников, а из другого – батон и бутылка кефира. Он видит меня. И делает шаг. И замирает, потому что видит то, что у меня на руках. Я подхожу сама. Медленно, держась за стенку. Останавливаюсь в двух шагах. – Ну? – говорю я. – Чего тебе? Сташевский не отвечает. Разглядывает сверток. Дочка спит, высунув из одеяла кулачок, и смешно морщит нос во сне. Разглядывает и не шевелится. Он вообще когда-нибудь видел младенцев вблизи? – Маленькая какая, – говорит он наконец. Голос хриплый, севший. – А ты какую ждал? С портфелем? Он хмыкает. Ставит пакеты на подоконник. – Можно? – Нет, – отвечаю я и сама удивляюсь, как быстро. – Руки у тебя грязные. И от тебя куревом за километр несет. Куда ты ребенка хватать собрался? Он кивает. Не спорит. – Мама тебя ударила, – говорю я. Ну вот зачем я это сказала?! – Ударила. – Он трет скулу. – Рука у нее поставленная. Я даже уважаю. – Она сказала, ты деньги совал. – Совал. Дурак. Надо было сразу понять, что не возьмет. – Он переводит взгляд на меня. – Я договорился, вас в город переведут. В нормальную клинику. Машина будет к обеду, с врачом. – Никуда я не поеду. – Белка… – Никуда не поеду, я сказала! – Дочка вздрагивает во сне, я понижаю голос и шиплю: – Меня тут нормально приняли. Ребенок здоровый. Через пару дней выпишут. А ты меня в свою машину с врачом не запихнешь. Ясно? Он сжимает челюсть. Потом кивает. – Тогда я остаюсь. – Где? В Камышах? Ты тут спать где собрался? – Найду. – Он пожимает плечами. – На трассе мотель есть, я мимо ехал. Мотель. На трассе. Где дальнобойщики ночуют. Он там в своей рубашке, которая стоит, наверное, как вся эта больница? Ну-ну. Посмотрю я на него через денек! – А тебе разве не надо… – начинаю я и замолкаю. Куда ему надо? Он же вчера был в галстуке. Мама сказала, в костюме и при галстуке. Куда он ездил в субботу вечером в костюме и при галстуке? И откуда сорвался, когда я рожала? – Не надо, – отвечает он, будто услышал. И тут у него в кармане брюк звонит телефон. Он достает его, бросает взгляд на экран и сбрасывает. Телефон звонит снова. Он опять сбрасывает. Звонит в третий раз. – Ответь уже, – говорю я. – Ребенка разбудишь. Он переводит взгляд с меня на дочку. – Да, отец? В коридоре пусто, и голос в трубке я слышу отчетливо. Низкий, спокойный, почти ласковый. – Ты где, сын? Гурьев звонит с утра. Говорит, Алиса дома одна ночевала. ---------- Глава 36 Родион Отворачиваюсь к стене и отхожу на пару шагов. Не хочу, чтобы она это слышала. Хотя куда тут отойдешь? Коридор пять метров, и в конце дверь в процедурную. – Что ж ты, сын, невесту одну бросил? – В голосе отца ни капли злости, он почти смеется. – Гурьев мне с утра в ухо ноет, я уж не знаю, что ему врать. – Дела. – Какие у тебя дела в воскресенье с ночи? – Такие, про которые по телефону не говорят. Отец хмыкает. Это наш язык. Если сын говорит «не по телефону», значит, не по телефону, и дожимать при чужих ушах отец не станет. По крайней мере сейчас. – Ну смотри. Вечером ко мне приезжай. Алису привези, пусть Гурьев успокоится. А то он мне тут уже настоеб своими причитаниями. – Привезу. Сбрасываю. Убираю телефон в карман. Поворачиваюсь. Белка стоит на том же месте, прижимает к себе дочку и смотрит так, что лучше бы она мне врезала, как ее мать. – Кто такая Алиса, Сташевский? Ну вот. Конечно, она слышала. Тут слышно, как в соседней палате кто-то ложкой по тарелке скребет. – Дочка отцовского партнера. Ей вчера плохо стало, я ее домой отвез. – А до этого где был? В галстуке? С дочкой партнера? Не отвечаю. Что тут ответишь? «Я с собственной помолвки к тебе сбежал»? Да она мне в горло вцепится. И объяснить, зачем мне эта помолвка, я ей сейчас не могу. Если отец хоть краем уха узнает, что я кому-то об этом рассказал, мне конец. И ей тоже. А ей и так хватает. Белка ждет. Потом фыркает и перехватывает дочку поудобнее. Та кряхтит во сне и шевелит кулачком. – Ясно, – говорит Белка. – Все с тобой ясно. – Это что же тебе ясно? Она пожимает плечами, и в этом столько упрямства, что у меня скулы сводит. – Давай без разборок, Сташевский. Ты мне кто? Никто. Иди, раз отец зовет. – Мне надо в город. К вечеру. Но я вернусь к выписке. – Не надо. – Вернусь, – повторяю я. – Да ты слышишь меня вообще? Не надо! Меня мама заберет и Костя. Сами справимся. Из палаты выглядывает медсестра, та, что меня сюда позвала, и делает страшные глаза. – Лунева! Кормить пора! И вы, мужчина, давайте закругляйтесь, у нас не проходной двор. Белка разворачивается и уходит. Медленно, держась одной рукой за стену, а другой прижимая к себе дочку. В этом своем казенном халате в пятнах, лохматая, босиком в больничных тапках. Дверь за ней закрывается. Стою в пустом коридоре. Я ей даже пакеты не отдал. И дочь на руки не взял. И так и не спросил, как ее назовут. Блядь. Красавец, Родион Викторович. Дочь родилась, а ты ничего про нее ни сном, ни духом. Оставляю пакеты на посту у медсестры. Та бурчит, что не положено, но берет. Спускаюсь вниз. На вахте тетя Валя кивает мне, как старому знакомому, и желает хорошей дороги. Борода курит у своего «Логана». Видит меня, тушит сигарету об подошву. – Остаешься тут, – говорю ему. – С ней. Глаз не спускать. Выписка через пару дней, узнаешь точно – звонишь мне сразу. – Понял, Родион Викторович. А Илюха… – С Илюхой я сам решу. Сажусь в машину и выезжаю на трассу. Пару минут еду, ни о чем не думая, потом все-таки набираю брата. – Ну? – Илья берет трубку после первого гудка, будто сидел с телефоном в руке. – Ну что? Кто? – Дочь. Говорю это вслух первый раз. И слово такое странное. Дочь. У меня. Я отец. Охереть. – Девка! – орет Илья так, что я отвожу трубку от уха. – Маришка, слышишь? Девка у него! Родь, поздравляю, папаша! Ну ты… Как она? Как Васька-то? – Нормально. Обе нормально. – Отцу сказал? – Нет. Илья замолкает. Слышно, как на заднем плане Марина что-то спрашивает, а он ей отвечает: «Потом, мать, потом». – И не говори, – наконец выдает он. – Слышишь, Родь? Ему пока вообще не говори. – Сам знаю. Сбрасываю и гоню в город. На полпути телефон пиликает. Сообщение. Номер незнакомый, но я и так знаю, от кого. «Папа приехал без звонка в семь утра. Я сказала, что тебе позвонили, и ты уехал на объект. Не благодари». Перечитываю дважды. На объект. Охренеть. Девчонка, которая мне по сути никто, прикрыла меня перед своим отцом и, считай, перед моим. Сама. Без просьбы. Даже Лапин бы так не додумался, он бы сразу начал заикаться и краснеть. Набираю ответ: «Спасибо». Стираю. Набираю «Я твой должник». Стираю. В итоге не отправляю ничего. Потом решу, что ей сказать. Сейчас главное – доехать, переодеться, отмыться от этой ночи и к восьми быть у отца с невестой под руку. С улыбкой. Как положено. Телефон пиликает снова, когда я уже въезжаю в город. «Твой отец мне только что звонил. Спрашивал, есть ли у тебя кто-то. Я сказала "нет". Ты мой должник, Сташевский». ---------- Глава 37 Василиса Шарик Костя купил в единственном ларьке у больницы. Голубой, огромный, с надписью «С рождением сына!». Других не было, объясняет он, краснея до ушей, а без шарика выписка не выписка. Я смотрю на этот шарик и не знаю, смеяться мне или плакать. В итоге выдаю что-то среднее, в очередной раз списывая все на гормоны. – Ну все, все, Васюш, – Костя неловко обнимает меня одной рукой, другой держит шарик. – Чего ты? Малая же читать пока не умеет! Медсестра выносит дочку в конверте, который мама привезла из дома. Желтый, с утятами, в нем когда-то выписывали меня. Мама его тридцать лет хранила в шкафу, пересыпанный лавандой, «на всякий случай». Вот и пригодился. Медсестра сует мне сверток в руки, выписку маме, говорит: «Ну, счастливо, мамочка» – и уходит. Вот и вся церемония. Ни фотографа, ни музыки. Районка, что с нее взять. А на крыльце, чтоб его, стоит Сташевский! Свежий, побритый, в джинсах и темном свитере. В руке автолюлька. Серая, с козырьком, новая, еще с биркой на ручке. За его спиной у ворот черная машина, а чуть дальше – все тот же серый «Логан». Мама останавливается на ступеньках так резко, что я чуть не врезаюсь ей в спину. – Явился, – говорит она. – Здравствуйте, Галина Петровна. Мама прищуривается. – А мы разве знакомы? – Позавчера познакомились. Вы мне в рожу дали. Не помните? – Ну так я тебя и спросила, как тебя звать. А ты меня откуда знаешь? Сташевский не отвечает. Мама оборачивается ко мне. Я пожимаю плечами. Что я ей скажу? Мам, он про нас всех все знает, у него на каждого из нас папочка, наверное, в сейфе лежит? Лучше уж пусть думает, что я ему сама рассказала. – Я вас отвезу, – говорит Сташевский мне. – Люлька есть. Без люльки ее в машине возить нельзя. – Костя отвезет. – У Кости кресла нет. – Он кивает на Костину машину у забора, старую «Ниву». – Ты ее на руках два часа держать собралась? Я открываю рот. Закрываю. А ведь правда! Я вообще об этом не подумала! Я думала про подгузники, про ванночку, про то, как вообще жить. Про кресло – ни разу. Мамаша года, Лунева. Поздравляю. – Пусть везет, – вдруг говорит мама. Я поворачиваюсь к ней. Костя тоже поворачивается, и шарик у него над головой мотается туда-сюда. – Мам?! – А что «мам»? Люлька у него есть, у нас нет. Раз ребенка заделал, пусть хоть возит. – Мама поджимает губы и смотрит на Сташевского так, что я бы на его месте попятилась. – Но учти. Если с ними что случится по дороге, я тебя из-под земли достану, щегол! – Учту. – И скорость не превышай. – Не буду. Мама еще секунду сверлит его взглядом. Чтоб наверняка. Потом забирает у меня дочку, сама укладывает ее в люльку, подтыкает одеялко и только потом отдает люльку Сташевскому. Обнимает меня, крепко, так, что болит все, что только может болеть после родов. – Позвони, как доедешь, – шепчет мне в ухо. – Сразу. И на следующей неделе я приеду. С огородом разберусь и приеду, поняла? А этот… – она косится через мое плечо, – этот пусть пока помогает. Раз сам вызвался. Я не понимаю. Я вообще уже ничего не понимаю. Позавчера мама дала ему по морде, а сегодня дает свое высокое разрешение на наше общение? Это вообще моя мама? Два часа мы едем почти без слов. Дочка спит в люльке рядом со мной, на заднем сиденье, а я сижу и смотрю то на нее, то в затылок Сташевскому. Едет он медленно, как и обещал маме. Ни одной фуры не обогнал. Пару раз ловлю его взгляд в зеркале заднего вида и тут же отворачиваюсь к стеклу. Сзади тащится «Логан». За «Логаном» – Костина «Нива» с моими пакетами, Костя наотрез отказался ехать домой. Переживает за меня. Тоже мне кортеж! Дома лифт, естественно, не работает! Кто бы сомневался. Сташевский поднимается первым, с люлькой в одной руке и двумя пакетами в другой. Я ползу следом, по стеночке, на каждой площадке останавливаюсь отдышаться. Внизу у меня все так болит, что хочется сесть прямо на ступеньки и не вставать до утра. Костя пыхтит сзади с остальными пакетами и шариком. На третьем этаже Сташевский оглядывается, видит, как я ползу, и ставит пакеты на пол. – Давай помогу. – Только попробуй! – шиплю я. – Я сама. Иди уже, у тебя ребенок в руке. Он не спорит. Но дальше идет медленно, на полпролета впереди меня, и на каждой площадке ждет. Квартира встречает нас бардаком, который я оставила перед свадьбой. На сушилке колготки и лифчики, на диване гора неразобранного белья, в мойке тарелка с присохшей гречкой. В углу кроватка с маркетплейса, которую Костя месяц назад приезжал собирать. Собирал полдня, матерился так, что соседка снизу стучала по батарее, и в итоге одна стенка у кроватки стоит чуть криво. Сташевский ставит люльку на пол. Оглядывается. Взгляд у него задерживается на лифчике, свисающем с сушилки. Потом на кривой кроватке. Потом на мне. – Чего? – говорю я. – Не нравится – никто не держит. – Ничего. Костя затаскивает пакеты, ставит их в прихожей, привязывает шарик к ручке шкафа и мнется на пороге. – Ну я поехал, Вась? Мне еще обратно два часа пилить. Люба там одна с малым. – Езжай, Кость. Спасибо тебе. Он обнимает меня, косится на Сташевского, хмурится, явно хочет что-то сказать. Но так ничего и не говорит, только протягивает ему руку. Сташевский ее пожимает. И Костя уходит. А Сташевский остается. И уходить, судя по всему, не собирается! – Ты тоже можешь ехать, – говорю я. – Спасибо, что довез. Свободен. – Ты что ела сегодня? – Тебе какое дело? – Ты ела, Белка? Я не отвечаю. Потому что ничего я не ела. Утром в больнице давали манку, но я ее терпеть не могу, а потом выписка, а потом два часа в машине. Желудок от одного слова «ела» сжимается и урчит на всю квартиру. Сташевский открывает холодильник. Там полпачки масла, засохший сыр и банка Маринкиного варенья. Он закрывает холодильник, а я готова провалиться к соседке снизу. Стыдобища! ---------- Глава 37.2 Василиса Я подскакиваю на диване так резко, что внизу все простреливает болью, и ору. Что-то вроде «А-а-а!» и «Кто здесь?!». – Тихо. Это я. Щелкает выключатель, и я щурюсь от света. У кроватки стоит Сташевский. В одной черной футболке, босиком. И держит на руках мою дочь. Неумело и очень неловко. А она орет так, что у него, наверное, барабанные перепонки скоро лопнут. – Ты как сюда попал?! – Так я же ключи взял, когда в магазин ходил. Ты спала, я не стал будить. – Он кивает на стол. – Там курица и кефир. И гречка в кастрюле. Сам варил, так что не обессудь, если будет хрустеть. Из меня повар ниже среднего. – Сколько времени? – Час ночи почти. Час ночи? Я проспала почти пять часов. А он все это время был здесь? Варил гречку, шуршал пакетами, а я даже не проснулась? Да меня тут могли вынести вместе с диваном! – Дай ее мне. – Я протягиваю руки. – Она есть хочет. – Я тоже так подумал. Принес тебе ее час назад, ты покормила и опять отрубилась. Не помнишь? Я не помню. Вообще ничего не помню. Кормила? Когда? Я в ужасе таращусь на свою грудь. Она тоже ничего не помнит. – Она не голодная, – говорит Сташевский. – Но орет уже полчаса. Я ей и пел, и ходил, и качал. Ничего не помогает. – Ты ей пел?! – Пробовал. – Он морщится. – Не понравилось. Я бы засмеялась, если бы у меня были на это силы. Сташевский поет моей дочери колыбельные. Скажи мне кто об этом неделю назад, я бы вызвала ему санитаров. Забираю у него дочку. Она красная, вся сморщенная от крика, и сучит ножками. Прикладываю к груди. Она хватает, сосет секунду и с воплем выплевывает. Опять хватает. Опять выплевывает. И орет, орет, орет. – Ну что тебе? – шепчу я ей, и у меня самой начинает дрожать подбородок. – Ну что тебе надо, а? Я же не знаю! Я не умею! – Живот, может? – говорит Сташевский. – У Ильи с Симкой так было, он рассказывал. Колики. Надо столбиком носить. – Каким столбиком? – Вертикально. Чтобы воздух вышел. А он стоит над диваном, огромный, растрепанный, с отпечатком моего пледа на щеке – значит, он тоже спал? Где? На полу? – и рассказывает мне про колики. Он. Мне. – Дай сюда, – говорит он и забирает дочку обратно. Кладет ее себе на плечо, животиком, придерживает ладонью под попку, и начинает ходить. От стены к стене. Четыре шага туда, четыре обратно. Ладонь у него на всю ее спину, от затылка до подгузника. Я сижу на диване и смотрю. Злость на него никуда не делась, вся при мне. Но рядом с ней шевелится что-то еще, и это что-то мне совсем не нравится! – Утром за вещами смотаюсь, – говорит он, не сбавляя шага. – Пару сумок привезу. И матрас надувной куплю, а то на твоем полу спина отваливается. – В смысле – вещи? В смысле – матрас? – В прямом. Поживу у тебя, пока ты не оклемаешься. Вот так. Не «можно?», не «как ты на это смотришь?». Поживу. Он решил. Он вообще всегда все сам решает, а меня ставит перед фактом! – А меня ты спросить не хочешь? – Ты нормально ходишь? – Совершенно. – Ну да, только по стеночке. Чтоб его! Он прав, и от этого только хуже. Выгнать его я сейчас не смогу, он же просто не уйдет, это я уже поняла. Значит, надо хотя бы на берегу договориться. Как с заказчиком перед проверкой: что можно, что нельзя, кто за что отвечает. – Ладно, – говорю я. – Неделю. Но тогда по моим правилам. – Ну и? Удиви меня! – Спишь на полу. На своем этом матрасе. И ко мне не лезешь. – Я и не собирался. – Твои эти горе-шпионы, чтоб в подъезд ни ногой. Я не хочу, чтобы соседи думали, что меня бандиты охраняют. – А это не так? – Сташевский! – Ладно. Не зайдут. – И с ней… – Я киваю на дочку. – С ней все решаю я. Как одевать, как кормить, как назвать. Ты на подхвате. Он останавливается. Дочка всхлипывает у него на плече и затихает на секунду, будто тоже ждет, что он ответит. – На подхвате, – повторяет он. – Хорошо. Так легко? Я даже теряюсь. Я-то думала, он сейчас начнет быковать, давить, объяснять мне, как правильно. – И не врешь мне, – говорю я уже серьезно. Четыре шага туда. Четыре обратно. – Врать не буду, – наконец говорит он. – Но и всего не скажу. – Это одно и то же! – Нет, Белка. Не одно. Я хочу возразить. Хочу сказать ему, что это отговорка, что так все мужики говорят. Но тут дочка у него на плече вдруг выдает такой громкий и такой неприличный звук, что мы оба замираем. А потом она затихает. Совсем. Только посапывает. Сташевский медленно поворачивает голову и косится на нее. Потом на меня. – Работает столбик-то, – говорит он. – Заткнись, – говорю я. И не могу сдержать улыбку. Глупую, дурацкую, совершенно неуместную. Он еще немного ходит, для верности. Потом осторожно, очень медленно, перекладывает ее в кривую Костину кроватку. Она даже не шевелится. Мы оба стоим над кроваткой и не дышим. – У меня тоже правила есть, – говорит он шепотом. – Это еще с какой стати? – Первое. Ты ешь. Нормально, а не подножный корм. Второе. Дверь никому, кроме меня, не открываешь. Ни соседке, ни курьеру, ни сантехнику. Третье. Ночью к ней встаю я. Ты спишь. Я поднимаю на него глаза. Что? Он сейчас серьезно? – Все? – спрашиваю я. Тоже шепотом. Он отрывается от кроватки и переводит глаза на меня. И не отводит. – И никуда с ней не уезжаешь, не сказав мне. – А то что? – А то найду. И мало тебе не покажется. ---------- Глава 38 Василиса Надувной матрас у дивана за три недели стал частью интерьера. Я об него каждое утро спотыкаюсь, ругаюсь шепотом и каждое утро не говорю Сташевскому, что неделя давно кончилась. Он тоже помалкивает на этот счет. Сумки свои так до конца и не распаковал, а вот бритва его уже стоит в стакане рядом с моей зубной щеткой. И это меня бесит больше всего! Он тут что, прописался? Мама приезжала на три дня, и это были самые длинные дни в моей жизни. Она переставляла за ним кастрюли, он переставлял их обратно. Она давала дочке укропную воду, он показывал ей в телефоне, что педиатры эту воду не советуют. «Ты мне тут не умничай», – говорила мама. А на третий день мама уже в пальто остановилась в прихожей, понаблюдала, как Сташевский меняет подгузник, одной рукой придерживая дочкины ножки, и выдала: – Ну хоть на что-то годится. И уехала. Я до вечера ходила и гадала, похвала это была или приговор. Ночью к дочке встает исключительно Сташевский. Как обещал. Я поначалу не верила, дергалась от каждого писка, а потом поняла: встает. Каждый раз. Сквозь сон слышу, как скрипит матрас, как он шлепает босиком по полу и бормочет ей что-то милое. Я за это время выспалась больше, чем за весь последний месяц беременности. Сегодня вечером он выгнал меня в ванную со словами: «Иди, мы тут сами». И я впервые за долгое время помылась по-человечески. С маской для волос, со скрабом, стояла под горячей водой и чуть не ревела от счастья. А потом вытерлась и посмотрела в зеркало. Лучше бы не смотрела! Живот так и не ушел. Мягкий, обвисший, поперек розовые полосы растяжек, которых раньше не было. Грудь огромная, тяжелая, в синих венах, и из нее прямо сейчас капает молоко, потому что я подумала о дочке. Красотка. Мечта любого мужчины. Натягиваю старую растянутую футболку до колен и стою, вцепившись в раковину. Ну и что? Ну и пусть. Какая мне разница, как я выгляжу? Я мать. Мне не до этого. Мне вообще никто не нужен! Тогда почему так обидно? Почему я стою и думаю, что он каждый день видит меня вот такой, в пятнах от молока, лохматую? Выхожу. Сташевский сидит на краю матраса с дочкой на сгибе локтя. Она спит, раскинув ручки, а он не может от нее оторваться. – Уснула, – шепчет он и перекладывает ее в кроватку. Забираюсь на диван, под одеяло, и отворачиваюсь к стене. Он щелкает выключателем, скрипит матрасом. Темно, только с улицы светит фонарь сквозь шторы. Сон не идет. Лежу и слушаю, как он дышит. Около двух дочка кряхтит, и он подрывается раньше, чем я успеваю пошевелиться. Укачивает, кладет обратно. И вдруг не возвращается на свой матрас, а останавливается у дивана. – Ты чего не спишь? – Не спится. – Из-за чего? Не отвечаю. Что я ему скажу? Что расстроилась из-за того, что я теперь жирная и страшная бабища? – Белка! – Отвали, Сташевский! Он не отстает. Садится на край дивана, у моих коленей. Диван под ним проседает, и я съезжаю к нему ближе. – Я ж слышал, что ты в ванной носом шмыгала. – Ничего я не шмыгала. – Шмыгала. Я сажусь. Резко, со злостью, одеяло сползает. – Хочешь знать, почему я расстроилась? – шиплю я, чтобы не разбудить дочку. – Ладно! Я на себя в зеркало посмотрела. У меня живот как тряпка. И растяжки огромные. Из груди течет. Морда вся опухшлая. А ты меня каждый день такую видишь, и мне… мне просто… Голос срывается. Да что ж такое! Только разреветься перед ним не хватало! Он протягивает руку и убирает мокрую прядь у меня со лба. Пальцы задерживаются на виске. – Дура ты, Белка, – говорит он тихо и хрипло. – Думаешь, мне есть дело до твоих растяжек? – Это ты сейчас так говоришь. – Я тебя хочу так, что у меня крыша едет. Каждую ночь лежу на этом сраном матрасе и слушаю, как ты дышишь. Так что заткнись насчет живота. Я открываю рот. И закрываю. А потом он меня целует. Медленно. Осторожно, будто спрашивает разрешения. Губы сухие и горячие, щетина колется. Я сижу, не дыша, а потом не выдерживаю, хватаю его за футболку и тяну к себе. Он издает низкий горловой звук и целует уже всерьез. Одна рука у меня на затылке, в мокрых волосах, другая на спине, под футболкой. Ладонь горячая, шершавая. Я забыла. За эти месяцы я все забыла: как это, когда тебя вот так держат. Когда ты не мать, не аудитор, не корова, а просто женщина, которую хотят. Его рука скользит ниже. По боку, по бедру. Я ее ловлю. – Нельзя, – выдыхаю ему в губы. – Мне еще нельзя. Ольга Борисовна сказала, шесть недель ни-ни. – Знаю. – Он прижимается лбом к моему лбу и тяжело дышит. – Я не тороплюсь. Не торопится он. А у самого руки дрожат, я же чувствую. И чувствую, как он упирается мне в бедро сквозь спортивные штаны, твердый, горячий, и как пытается отодвинуться, чтобы я не заметила. – А я тороплюсь, – говорю я. Он отстраняется. Глаза блестят в свете фонаря. – Белка… – Ляг. – Ты… – Ложись, я сказала. Он ложится. Медленно, словно не верит. Я сажусь рядом, подтягиваю ноги, а сердце колотится в горле. Я не уверена, что умею это делать хорошо. Денис вечно говорил, что я стесняюсь. Да плевать на Дениса! Стягиваю штаны со Сташевского. Он приподнимает бедра, помогает и шипит сквозь зубы, когда ткань задевает член. Лежит, закинув одну руку за голову, а другой вцепившись в край дивана. И не двигается. Ждет. Дает решать мне. От этого кружится голова. Сташевский, который всегда все решает сам, лежит и ждет, что решу я. Наклоняюсь и провожу языком снизу вверх. Медленно. Он вздрагивает всем телом: – Блядь… Мне хочется смеяться и плакать сразу. Беру его в рот, неглубоко, пробую, и он сжимает край дивана так, что трещит обивка. Сначала я двигаюсь неуверенно, а потом смелее, потому что по его дыханию, по тому, как он подается ко мне бедрами и тут же себя одергивает, понимаю: все правильно. Ему хорошо. Ему хорошо со мной, вот с такой, с животом и растяжками, в футболке до колен. ---------- Глава 39 Василиса Опять звонок. Варя у меня на руках недовольно кряхтит, и я прижимаю ее к себе покрепче. Не открывай, Лунева. Тебе же Сташевский все уши на этот счет прожужжал: дверь никому не открывать. Ни соседке, ни курьеру, ни сантехнику. А это вообще непонятно кто! С тортом! – Вы к кому? – спрашиваю через дверь. Голос получается писклявый, совсем не грозный. – К вам, Василиса Андреевна. – Голос с той стороны низкий, хрипловатый и, кажется, веселый. – Аркадий Эдуардович меня зовут. Родиону я дядя. Он вам про меня вряд ли рассказывал. Не рассказывал. Он мне вообще ни про кого из своих не рассказывал! Кроме Ильи, да и то я про Илью все больше от Маринки знаю. Дядя. У него, оказывается, и дядя есть. И какого хера этот дядя здесь забыл, спрашивается?! – Родиона нет дома. – Знаю. Видел, как он в магазин пошел. – Смешок. – Я, собственно, поэтому и звоню. При нем бы вы меня на порог не пустили. Да и без него, вижу, не пустите. И правильно. Я бы тоже не открыл. Я не отвечаю. Он ждет. Потом что-то шуршит, и я снова припадаю к глазку. Он наклоняется и ставит торт на коврик у моей двери. Выпрямляется, кряхтит, держась за поясницу. – Это вам. «Наполеон». Не отравленный, честное слово. Поздравляю с дочкой, Василиса Андреевна. Ну, бывайте. Я стою и смотрю в глазок, как он уходит. Медленно, держась за перила. Пальто на нем хорошее, дорогое, а ботинки стоптанные, со сбитыми носами. И спина какая-то… усталая. Ну какой шпион, скажите мне на милость, будет носить «Наполеон» из супермаркета? И какой бандит будет говорить «бывайте»? Я поворачиваю ключ раньше, чем успеваю себя остановить. – Подождите! Он оборачивается на ступеньках. И улыбается. Улыбка у него широкая, морщинистая, и глаза за ней не смеются совсем. – Только в прихожую, – говорю я. – Дальше не пущу. – Мне и этого достаточно, – соглашается он и поднимается обратно. Подбирает торт, переступает порог и останавливается на коврике, даже не пытаясь снять ботинки. От него пахнет хорошим одеколоном и, едва уловимо, коньяком. В десять утра! Он разглядывает Варю у меня на руках. И я вдруг замечаю, что у него дрожат пальцы на ленточке от торта. – Как зовут красавицу? – Варя. – Варвара, – повторяет он. – Варвара Родионовна. Хорошо звучит. Солидно. Меня передергивает. Варвара Родионовна. – Откуда вы узнали? – спрашиваю я. – Про нас. Про меня. Он что, рассказал? – Родя? – Аркадий хмыкает. – Да он скорее язык себе откусит. Нет. Сам догадался. У меня, знаете ли, глаза есть, Василиса Андреевна, а у нас в семье это редкость. Племянник три недели дома не ночует. По воскресеньям у отца за столом сидит, а сам не здесь, в телефон пялится. Охрану свою где-то оставил, ездит один. Но к вам, смотрю, каких-то ребятишек приставил. Ну профессионалы, сказать нечего. Меня даже не заметили. Мне становится не по себе. – А… а что его отец? – спрашиваю я. Аркадий перестает улыбаться. – Виктор не знает о вас. Пока. – Он ставит торт на тумбочку у двери. – Я, Василиса Андреевна, зачем пришел-то. Хочу сказать вам одну вещь, потому что Родя вам ее не скажет. Он у нас гордый, сам все решает. Весь в отца. – Какую вещь? – Виктор, отец Родиона, рано или поздно про вас узнает. У него на это нюх. И тогда он захочет забрать девочку. Внучка Сташевских в съемной однушке у матери-одиночки жить не будет. – Он делает паузу. – Только сам он к вам не придет и чужих не пришлет: чужому вы дверь не откроете. Он пришлет кого-то из своих. Того, кому вы поверите. Мать Родиона или меня. И один из нас приедет и сделает все, что Виктор скажет. Потому что на каждого из нас Виктор что-нибудь держит в кулаке, а против него в нашей семье никто не идет. Кроме Роди. Так что никому из нашей фамилии не верьте. Мне тоже. Я хлопаю глазами. Как это?! Он пришел меня предупредить, чтобы я ему не верила? Он сам-то понимает, что несет? – А вам-то это зачем? – спрашиваю я. – Предупреждать меня? Аркадий отводит глаза. Смотрит на Варю. Она уже не кряхтит, лежит у меня на руках и таращится на него своими мутными младенческими глазками. – У меня тоже был сын, – говорит он, не поднимая глаз. – Жена увезла, когда ему три года было. И правильно сделала. Он вырос, не знает меня, и слава богу. – Он вдруг снова улыбается, широко и криво, и голос у него опять становится громким, веселым, каким был через дверь. – Ну, что-то я разболтался, старый дурак. Торт съешьте, пока свежий. Кормящим, говорят, сладкое можно. Он поворачивается к двери, и в эту секунду в замке поворачивается ключ. Дверь открывается. На пороге стоит Сташевский. Он видит меня. Видит Варю у меня на руках. Видит торт на тумбочке. И видит дядю. – Ты как здесь оказался? – спрашивает он. Тихо. Так тихо, что мне становится страшно. ----------