Мой невыносимый босс — офицер Юлия Пылаева — Товарищ генерал, вы её простите, она у нас такая… Ну, своеобразная! Её все следователи боятся… Меня отдубасила баба-судмедэксперт. Хотя «баба» — слово некрасивое и уж точно не про рыжую фурию, которая почему-то решила, что меня можно ни во что не ставить. Я должен был разозлиться, но вместо этого предложил её подвезти. В ответ она брезгливо фыркнула, зараза. Что ж, с понедельника она поступает в моё полное распоряжение. Жду не дождусь. Книга участвует в литмобе "Замуж за босса" https://litnet.com/shrt/uA1T ==================== Глава 1. Пусти, урод! Всеволод Туманов Телефон звонит в два сорок утра. Я плохо сплю последние лет десять, поэтому к ночным звонкам отношусь спокойно. Если звонят в такое время, значит, кто-то уже умер. — Туманов. Слушаю. — Всеволод Андреевич, не разбудил? — Говорите. — Тут такое дело… «Сосновый берег» знаете? Так вот, там девушка в бассейне. Хозяйка дома, — неловкая пауза. — Дом записан на неё, но куплен, сами понимаете… Садовниковым. Вице-губернатор Садовников. Жена, трое детей, фотографии с сиротами к каждому Новому году. И тут его любовницу находят мёртвой в бассейне. Хм. — Кто на месте? — Дежурный следователь, районные, эксперт. У забора уже журналисты, кто-то информацию слил. Всеволод Андреевич, я вас прошу лично туда приехать. Очень нужен свой человек, который всё правильно выстроит. «Правильно выстроить» значит «чтобы завтра об этом забыли». — Буду через сорок минут. Я кладу трубку и какое-то время смотрю в потолок. Последний раз я лично выезжал на место десять лет назад, когда был подполковником. Лёша, мой водитель, за всю дорогу не произносит ни слова. Именно поэтому он возит меня седьмой год. В лобовое стекло бьёт мелкий злой дождь. Элитный посёлок «Сосновый берег» встречает нас трёхметровыми заборами и камерами, которые, я уверен, не работали именно этой ночью. У ворот толпятся журналисты: вспышки, микрофоны, кто-то бросается к машине, едва не попадая под колёса. — Не тормози, — говорю я водителю, и Лёша не тормозит. У оградительной ленты меня встречает начальник райотдела Кравцов. Он бежит навстречу так, будто за ним гонятся. Фуражка съехала набок, лицо серое. — Товарищ генерал! — он выглядит так, словно сейчас грохнется в обморок, как барышня. — Мы не ждали… то есть ждали, но не вас лично… Киваю. — Где тело? — У бассейна. Уже достали из воды. Эксперт работает, следователь там, — он показывает вперёд, — опергруппа… — Всех, кто не нужен, выпроводить за ленту сейчас же. Журналистов отодвинуть от забора на сто метров. Вперёд. — Так там дорога общая, товарищ генерал, они имеют право… Приходится на него посмотреть, чтобы он понял мой посыл. — Сделаем. — Провожать не надо, я разберусь, куда мне идти. Люблю увидеть место раньше, чем мне начнут про него рассказывать. Люди врут даже тогда, когда думают, что говорят правду. А место преступления не врёт никогда. Дом стеклянный, весь светится изнутри, как аквариум. Бассейн во дворе подсвечен снизу, и над водой поднимается пар от подогрева. Холодная октябрьская ночь, тёплая вода, голубое свечение. Красиво, прямо как для рекламного буклета. Именно такое и любят, как их там по-модному называют? Эскортницы. Да, кажется, они. Раньше были проститутки, теперь эскортницы. К бассейну я не иду. Тело мне ещё покажут. Обхожу дом сбоку, по садовой дорожке, иду туда, где не толпятся люди. Задняя дверь открыта нараспашку, внутри горит только дальний свет, в холле полумрак. Я захожу и останавливаюсь. Опергруппу я сам только что выставил за ленту, и дом пуст. На светлом паркете у лестницы темнеет мокрое пятно. Потом ещё одно, выше, на ступеньке. Следы ведут не к бассейну, а от него. Наверх. Я приседаю на корточки, чтобы рассмотреть ближе. И в следующую секунду меня бьют под колено. Удар короткий, точный, без замаха. Нога подламывается, и одновременно кто-то вцепляется мне в правое запястье и выкручивает руку за спину с такой уверенностью, будто делал это сотню раз. — Стоять, козлина! Не двигаться! — шипит голос у самого уха. — Дёрнешься — руку сломаю! Тело реагирует раньше головы. Двадцать лет назад я был опером, и некоторые вещи не забываются, сколько бы звёзд ни висело на погонах. Я ухожу вниз, разворачиваюсь на колене и перехватываю чужое запястье. Тонкое. Слишком тонкое для мужика. Нападающий не сдаётся. Мне прилетает локтем в плечо, потом коленом, мимо, но в опасной близости от того места, куда бьют только те, кто действительно хочет победить. Я перехватываю вторую руку, разворачиваю и прижимаю к стене всем весом. И только тогда вижу перед собой цельную картину: белый одноразовый комбинезон, капюшон, синие перчатки и маска, что закрывает лицо до самых глаз. К слову о глазах: они зелёные, ярко-зелёные и бешеные, как у кошки, которую загнали в угол. Женщина. В моих руках прямо сейчас бьётся женщина, и делает это так, что я с трудом её удерживаю. Спортивная, сильная и… Судмедэксперт. Наш судмедэксперт только что чуть не уложила меня мордой в паркет. — Пусти! — она дёргается снова. — Пусти, урод! Сюда! Все сюда! — горланит что есть мочи. Жаль, она не знает, что никто не прибежит, и только зря тратит силы. Я сам всех отправил за ленту. Ирония, от которой хочется засмеяться, и я бы смеялся, если бы не колено, которое она опять пытается пустить в ход. — Спокойно, — говорю я. — Спокойно?! — она рвётся так, что у меня ноют пальцы. — Вы по месту происшествия крадётесь в темноте, без бахил, без формы, через заднюю дверь, лезете к следам, и я должна быть спокойна? Да я вас сейчас как подозреваемого оформлю! Вы кто такой?! А? Отвечай, морда наглая! Из-под капюшона выбилась прядь, прилипшая к виску. Рыжая. Не каштановая с медью, а по-настоящему рыжая, как огонь в печке. Но меня снова переманивают глаза, чтоб их. Злые глаза. Очень злые. И очень живые, что не может не цеплять. — Удостоверение во внутреннем кармане, — говорю я ровно. — Слева. Сейчас я отпущу вашу правую руку, и вы достанете его сами. Она замирает и смотрит на меня с подозрением. Видимо, прикидывает, не очередной ли это фокус. Я разжимаю пальцы. Её рука на секунду повисает в воздухе, а потом она, не отводя от меня глаз, лезет под полу моего пальто. Синяя перчатка скользит по рубашке, и я чувствую это касание куда отчётливее, чем все её удары. ---------- Глава 2. Невыносимая женщина Всеволод Туманов Не отрывая взгляда, смотрю, как фигура в белом комбинезоне исчезает на втором этаже. Это что было? Меня отдубасила баба-судмедэксперт? Хотя стоп, «баба» — это резкое и некрасивое слово. Рыжая судмедэксперт меня бы за такое точно добила, если бы могла читать мысли. Что-то я думаю о ней и ловлю себя на желании улыбнуться. Давно у меня такого не было. А чтобы женщина на меня нападала — такого не было вообще никогда. — Товарищ генерал, — Кравцов за моей спиной снова обретает дар речи, но говорит шёпотом, будто боится, что она услышит и вернётся. — Вы её простите, она у нас такая… Ну, своеобразная. Её все следователи… — Знают, — заканчиваю я за него. И в этот момент вспоминаю. Вчера вечером, перед тем как уехать домой, я подписал приказ. Обычная бумажка, одна из двадцати за день: экспертный отдел на период служебной проверки переходит в непосредственное подчинение первого заместителя руководителя ГСУ. То есть в моё. К приказу кадровик приложил список личного состава. Против одной фамилии стояла карандашная пометка: три жалобы от следователей за полгода. Формулировка везде одна и та же. «Несговорчивость». Лисицына Я. О. Вот, значит, откуда я знаю эту фамилию. Я усмехаюсь, а Кравцов смотрит на меня с ужасом: видимо, мою усмешку он раньше видел только перед чьим-нибудь увольнением. — Где следователь? — Наверху, товарищ генерал. Я поднимаюсь по лестнице, держась стены, чтобы не топтаться поверх следов жертвы и подозреваемого. Захожу в огромную спальню в бежевых тонах. Кровать, которую правильнее называть траходромом, размером с мой кабинет, не меньше. Следователь Мельник, молодой, лопоухий, с планшетом в руках, при виде меня пытается встать по стойке «смирно», уронив ручку. — Продолжайте, — говорю я, а сам глазами ищу рыжую бестию. Лисицына сидит на корточках у двери в ванную и светит фонариком на край ковра. На меня не оборачивается принципиально, я это вижу. Только вот спина у неё всё равно напрягается, это видно даже сквозь мешковатый комбинезон. — Следы ведут сюда, — говорит она Мельнику, нарочно громко и отчётливо. — В ванную. Здесь ковёр сырой. Тело перемещали. Вытирали ноги или вытирали саму жертву. В общем, изымайте ковёр целиком и полотенца тоже. Мельник строчит в планшете. Я жду, пока она договорит. — Майор Лисицына. Она нехотя поворачивается на мой голос. Лицо закрыто маской, отчего её зеленющие глаза снова забирают всё внимание. — С понедельника ваш экспертный отдел находится в моём непосредственном подчинении. Так что по этому делу, майор, вы докладываете не только следователю, но и мне лично. Можно, конечно, было держать это в тайне и потом наслаждаться её реакцией, но я почему-то хочу насладиться ею именно сейчас. Лисицына молчит как партизан, а потом медленно поднимается, снова спуская маску на подбородок. Смотрит на меня прямо и с вызовом, что, опять же, не может не цеплять. — С понедельника, — повторяет она. — С понедельника. — Так а сегодня суббота, товарищ генерал, — с удовольствием припечатывает она. — Именно так. И у вас есть ровно два дня, чтобы привыкнуть. Её глаза опасно сужаются. Я почти слышу, как у неё в голове перебираются варианты ответов, и все до одного нецензурные. А потом она выдыхает, сцепляет руки за спиной и начинает докладывать. Сухо, чётко, без единого лишнего слова. Как будто это не она пять минут назад обещала оформить меня подозреваемым. Тело увозят в половине шестого. Небо над соснами из чёрного становится серым, мокрым, тяжёлым. Опергруппа сворачивается. Следователь уезжает. Журналистов у забора тоже становится меньше. Лёша прогревает машину у ворот, я иду к ней через двор и замечаю у забора фигуру. Без комбинезона я узнаю её не сразу, но что-то всё равно не позволяет мне отвести взгляд слишком рано. Джинсы, короткая тёмная куртка, явно не по погоде. Шарф, намотанный до самого носа. Ярко-рыжие волосы, освобождённые из-под капюшона, рассыпались по плечам, и мелкий дождь оседает на них блестящей пылью. В руке у Лисицыной телефон, на экране — я вижу даже отсюда — бесконечно крутится значок поиска такси. Да вот только ни одно такси в шесть утра не поедет в элитный посёлок через кордон журналистов. Это я знаю наверняка. И, судя по выражению её лица, знает и она. Но упрямо стоит и ждёт. А ещё ёжится, и я замечаю, как у неё дрожат плечи. Без комбинезона она кажется меньше, тоньше и моложе. И совсем не той фурией, которая ночью выкручивала мне руку и орала, что сломает её. Подхожу, останавливаюсь рядом. — Майор, садитесь в машину. Подвезу. Она поднимает глаза от телефона. Смотрит на меня, на машину, на Лёшу за рулём. Снова на меня, и… …фыркает. — Спасибо, товарищ генерал. Но с понедельника я и так буду проводить с вами больше времени, чем хотелось бы. Не будем начинать раньше срока. Лёша за стеклом делает вид, что ничего не слышит. Но у него дёргается щека. Любого другого за такой тон я бы уже размазал. Но смотрю на её дрожащие плечи, на мокрые рыжие пряди, на упрямо вскинутый подбородок и думаю о том, что с понедельника она моя подчинённая. Что следующие месяцы мы будем видеться каждый день и что это дело, похоже, станет самым грязным в моей карьере, а самые неудобные для меня бумаги будет подписывать именно она. Ссориться с ней сейчас — всё равно что поджигать дом, в котором тебе зимовать. — Как скажете, майор, — говорю я и иду к машине. Сажусь назад. Лёша трогается, медленно выкатываясь за ворота мимо поредевшей толпы журналистов. Я нахожу глазами Кравцова, который всё ещё мечется у ленты, и опускаю стекло. — Кравцов. — Слушаю, товарищ генерал! — Майора Лисицыну отвезёт домой ваш патруль. Прямо сейчас. И скажете ей, что это ваша инициатива. ---------- Глава 3. Гад в погонах Ярослава Лисицына В понедельник я прихожу на работу к семи утра, но не потому, что трудоголик (хотя и поэтому тоже), а потому, что к войне нужно готовиться заранее. А в том, что война с генералом Тумановым у меня намечается, я не сомневаюсь. Для него такие, как я, — это грязь из-под ногтей, а я сытых и наглых шишек вроде него на дух не выношу! Зажравшиеся шишки из главка — это отдельный биологический вид. Они рождаются сразу в кабинете с ковром, питаются чужими нервами и размножаются приказами. На место происшествия они выезжают раз в десять лет, и то когда дело пахнет трупом вице-губернаторской любовницы. А потом крадутся по этому месту в темноте, без бахил, в пальто стоимостью в мой квартальный оклад и лезут холёными руками к следам. Вот вообще не жалею, что приложила его. В субботу, между прочим, меня до дома довёз патруль. «Инициатива Кравцова». Ага, конечно. Кравцов в жизни не проявил ни одной инициативы, я этого товарища знаю как облупленного. Мне прекрасно понятно, чья именно это была инициатива, и… и это бесит! В восемь сорок звонит телефон. На экране номер приёмной главка. — Ярослава Олеговна? — голос у помощника такой, будто он соединяет меня с господом богом. — Всеволод Андреевич ожидает вас сегодня в десять ноль-ноль с докладом по делу о происшествии в «Сосновом береге». Я смотрю на график секционного зала, конкретно на своё расписание, и улыбаюсь так, что щёки сводит. — Передайте Всеволоду Андреевичу, что в десять ноль-ноль у меня вскрытие по этому самому делу. Прокуратура торопит, перенести не могу. Так что если товарищу генералу нужен доклад, то добро пожаловать в Бюро судмедэкспертизы, секционный зал номер два. Бахилы, так уж и быть, выдадим. На том конце провода наступает долгая пауза, вызванная испугом его помощника. За шишками бегают, а не приглашают в морг на вскрытие. — Я… уточню. — Уточните, — говорю я нарочито нежно и кладу трубку. Санитар Гоша, что проходил мимо, смотрит на меня с ужасом. — Ярослава Олеговна, вы только что генерала в морг позвали? — сипит он. — Выходит, что так, — пожимаю плечами. План у меня до безобразия простой: генерал Туманов приезжает, заходит в секционный зал, видит стол с телом, чувствует запах, зеленеет, прикладывает к носу белоснежный платочек и очень важным голосом говорит, что ему срочно пора. А я потом живу с этим прекрасным воспоминанием долго и счастливо. Ну красота же. В девять пятьдесят восемь, когда я уже никого не жду, дверь открывается. Он входит — и первое, что я отмечаю с профессиональным разочарованием: идёт генерал ровно. А я так надеялась, что колено ему всё-таки отбила. — Доброе утро, майор. — Доброе, товарищ генерал. Халаты слева, бахилы в коробке. Раковина вон там, ведро справа, нашатырь в шкафчике. Это я так, на всякий случай. Так бы и подмигнула, но приходится оставаться профессионалом. — Спасибо, — железным голосом говорит он и добавляет: — Запомню, если вам, Лисицына, станет дурно. Гоша издаёт звук, который при желании можно считать кашлем, но понятно, что он ржёт. Генерал снимает пальто, вешает его так спокойно, будто у нас тут гардероб филармонии. Берёт халат и завязывает его за спиной сам, не глядя, двумя точными движениями. Так завязывают халат люди, которые надевали его сотни раз. Я давлю в себе первый звоночек тревоги. — Перчатки какой размер? — спрашивает Гоша услужливо. — Девятый. Он знает свой размер перчаток? А это уже второй звоночек, мать его. Я решаю идти ва-банк и не щадить никого. Работаю, как обычно, только комментирую вслух — подробно, смачно, с деталями, от которых следователь Мельник в прошлый раз вышел «попить водички» и вернулся через двадцать минут другим человеком. Содержимое желудка я описываю с особенной любовью, поглядывая на своего статусного гостя поверх маски. Генерал стоит прямо у стола. Руки за спиной, взгляд внимательный, цвет лица здоровый. Чувствую себя оскорблённой. — Пена в дыхательных путях была? — спрашивает он. Я сбиваюсь на полуслове. — Была. Мелкопузырчатая, стойкая. — Вода в пазухе основной кости? А вот и третий звоночек. Откуда кабинетный генерал знает про признак Свешникова? — Присутствует, — говорю я сквозь зубы. — Образцы на диатомовый анализ взяты, если вам интересно. — Мне интересно другое. Хлорка. Вода в лёгких совпадает с водой в бассейне? Я выпрямляюсь и смотрю на него поверх стола. Потому что это правильный вопрос. Самый правильный вопрос из всех возможных, и я готовила его себе на десерт. — Жду результаты, — признаю я. — Но есть кое-что получше. Поднимаю руку погибшей и показываю предплечье. — Кровоподтёки. Симметричные, парные и, что важно, прижизненные. — Держали, — говорит он тихо. — Сверху. — Держали, — киваю я и захлопываю капкан: — Так что это не несчастный случай, товарищ генерал. И в заключении я напишу именно это. Можете начинать объяснять мне про интересы следствия, про преждевременные выводы и про то, как важно не торопиться. Но я всё равно сделаю по-своему. Вот он, момент истины. Сейчас он начнёт меня отговаривать, чтобы раньше времени не дать ход по делу об убийстве любовницы такой же шишки, как и он. Тогда всё встанет на свои места, и я с чистой совестью буду его ненавидеть. Он смотрит на меня нечитаемым взглядом, и я с сожалением понимаю, что умным тоже. Он думает, и думать ему явно есть чем. — В заключении напишите всё, что нашли, причём дословно. Ни в чём себе не отказывайте. А если кто-то попросит вас написать иначе — фамилию, должность и время звонка мне на стол. Я открываю рот и закрываю. Так и хочется помотать головой, ведь я наверняка ослышалась. — Кстати, майор, — он стягивает перчатки, и голос у него становится подозрительно ленивым. — Любопытная вещь: ваш доклад я назначил на десять. А получилось, что вскрытие тоже было назначено на десять. ---------- Глава 4. Помочь, майор? Визуалы по прошлым главам) ---------- Глава 5. Подкат Ярослава Лисицына Я бы многое отдала, чтобы он отвернулся, но он смотрит. Пристально. И встреча наших взглядов длится дольше, чем нужно. Я даже чувствую, как щёки обдаёт жаром, потому что впервые я смотрю на Туманова как на мужчину. И мужик он что надо. Холёный, статный, видно, что не просто напыщенный индюк. Такому палец в рот лучше не клади, откусит. Прочищаю горло и уверенно отвечаю: — Справлюсь, товарищ генерал. И уж точно без вашей помощи. До бани — двадцать метров мокрого настила. Я прохожу их с достоинством, несмотря на, мягко говоря, дискомфорт. Каждый шаг как по минному полю, ей-богу. Туманов идёт сзади и смотрит, я чувствую. Ну и на здоровье, я-то переживу. Если не шлёпнусь и не разобью себе тут голову. Круглая кедровая купель находится на веранде бани. Вода спущена, слив криминалист уже отработал: найдены волосы, длинные, светлые. Мне нужно вниз, к сливу, и тут обнаруживается, сюрприз-сюрприз, что в юбке на корточки сесть невозможно. Придерживаясь рукой за борт купели, я кое-как всё-таки опускаюсь на корточки, под треск комбинезона и скрежет собственных зубов. Юбка впивается в бёдра, каблуки подламываются, колени затекают через минуту. Плевать. Работаем, Лисицына! Всматриваюсь и вижу: — Ноготь, — говорю я. — Накладной, гелевый, бежевый. У погибшей на правой руке два ногтя обломаны, я записала при вскрытии. Прижизненно обломаны, — дополняю. — Значит, здесь, — тихо говорит Туманов за моей спиной. Я про себя отмечаю, что встать он мог бы и подальше. — Значит, здесь. — Я выпрямляюсь, затёкшие ноги ноют. — Держали за предплечья, сверху, в купели, — рассуждаю. — Потом вытерли, перенесли и опустили в бассейн. Отсюда и мокрые следы в доме — я ещё в субботу говорила, что направление... Аа! Грёбаный каблук скользит по мокрой доске. Мир коротко наклоняется, я взмахиваю зажатым в руке пинцетом и готовлюсь плюхнуться… Но нет, я не падаю, потому что меня успевают схватить за локоть. — Осторожно, майор, — говорит Туманов, не отпуская меня. — Вы мне нужны целой, — и добавляет, глядя в глаза: — У вас завтра доклад. Вот гад. Клянусь, что вижу в его взгляде азарт. Небось, отыгрывается на мне за то, что я чуть не уложила его мордой в паркет. Искренне жалею, что мне этого сделать так и не удалось. — Спасибо, — цежу я и высвобождаю локоть. — Товарищ генерал. Обратно к машинам мы идём под одним зонтом, потому что второй сломался из-за сильного ветра. Зонт, разумеется, его. Чёрный, огромный, как купол парашюта. Под таким, кажется, можно укрыть роту, но Туманов держит его так, что мы двое помещаемся впритык. Я иду, гордо глядя перед собой, и считаю шаги до машины. Дождь лупит по зонту, ветер швыряет в нас брызги, каблуки проваливаются в рыхлый гравий. Плечом я почти касаюсь руки Туманова и очень стараюсь этого не допустить. — А вы хорошо отработали, майор, — произносит он будничным тоном, будто мы на прогулке. — Про купель — это было точно. — Угу, — бурчу в ответ, чтобы не надеялся на беседу под зонтом. — Как насчёт кофе на обратном пути? Тут на трассе есть одно место, где варят приличный и вкусный… Я останавливаюсь посреди дорожки так резко, что он успевает сделать лишний шаг, и зонт уезжает вперёд, а мне на макушку тут же прилетает порция холодного дождя. Туманов вытягивает зонт, чтобы укрыть меня, и вопросительно смотрит. Я смотрю на него с не меньшим вопросом во взгляде, да что там, меня разрывает от возмущения. Говорю: — Товарищ генерал, если вы таким образом пытаетесь ко мне подкатить, то зря. Сначала он на меня пялится при каждой удобной возможности, потом предлагает остановиться на кофе… А мы вообще-то на службе. И нет, я на самом деле не думаю, что он собирается ко мне приставать. Но работаю на опережение, чтобы у него даже мысли такой не было. Кофеман нашёлся, тоже мне. Туманов смотрит на меня так, словно я ничего такого ему не сказала. Но потом всё-таки вскидывает левую бровь в удивлении. — Подкатить? — медленно повторяет он, пробуя слово на вкус. — Интересная у вас логика, Лисицына. Почему сразу «подкатить»? Нам с вами работать вместе не один месяц. Было бы полезно узнать друг друга получше. Для дела. Ах, для дела. — Для дела, товарищ генерал, мы друг о друге уже знаем всё, что нужно, — говорю уверенно. — Вы знаете, что я не подписываю того, чего не видела. Я знаю, что вы требуете доклад к девяти. Этого достаточно. Рассказывать о себе я ничего не собираюсь, а информация о вас мне не интересна вовсе. ---------- Глава 6. Детали Всеволод Туманов Знатно рыжая меня припечатала. А главное, красиво так, фактами в лоб. Не стала строить из себя непонятно кого. Это подкупает. Пока она говорила, её глаза горели таким огнём, как будто ей хотелось меня прибить. Закончив, она прибавляет шагу, выходит из-под зонта и садится в машину. Заодно дверцей хлопает так, что с крыши машины срываются капли. Я садиться не спешу, стою на дорожке, дышу свежим воздухом и думаю. Подкатить, значит. Думал я об этом или нет, неважно. Забавляет другое — я не помню, чтобы меня кто-то вот так отшивал. С огоньком. А вообще — что это было, Туманов? Кофе на трассе? Сам не знаю, что меня дёрнуло на эту авантюру. Честное слово, не знаю. Складываю зонт, сажусь рядом, на заднее сиденье. Лисицына вжалась в дальнюю дверцу и смотрит в окно с таким вниманием, будто мокрые деревья — это самое интересное, что она видела в жизни. — В бюро, Лёша. Водитель кивает и трогается. Дождь всё сильнее бьёт в стёкла. В машине тепло и пахнет её духами — что-то горьковатое, совсем не сладкое. Впрочем, несложно догадаться, что у такой, как она, и духи должны быть с характером. Я смотрю прямо перед собой, а потом — бац! — и ловлю себя на том, что взгляд как магнитом увело в сторону. На неё. Вернее, на её ноги. Она сидит, развернув колени к дверце, подальше от меня, и каблук её многострадальной туфли постукивает по коврику, намекая, что хозяйка злится. Ноги у неё, между прочим, такие, что… Что лучше мне на этом внимания не заострять. Я отворачиваюсь к своему окну и думаю о том, что с такой внешностью не работают. Да, вот так, тупо не работают. А эта ползает по местам преступлений на корточках, в одиночку бросается обезвреживать преступников, в двенадцатом часу ночи выезжает на осмотры и собачится со всем следственным управлением разом. Работает как проклятая. И где — в морге. Конечно, она вызывает интерес, и, чтобы его утолить, я и пригласил её на кофе. У неё звонит телефон. Она отвечает мгновенно, даже не глядя на экран: — Лисицына. Да. Ноготь упакован, скоро привезу, оформи сразу на сравнительное... Нет, Гош, сначала генетика, потом всё остальное. Потому что я так сказала, — командует она, а я слушаю и чувствую, как хочется улыбнуться. — И диатомовый анализ мне нужен сегодня, а не в четверг. Скажи им, что я просила. Скажи, что я очень просила, они поймут. Надо же, говоря про работу, она буквально оживает. Голос другой, глаза другие, даже сидит она иначе — вся подобралась, выпрямилась, рукой чертит в воздухе что-то одной ей понятное. Злая, быстрая, точная, полная страсти. Живой огонь, а не женщина. Кофе с новым начальником (а она вполне могла наступить себе на горло и согласиться, чтобы наладить общение) её и близко не интересует так, как результаты экспертиз. Я вообще-то не выношу взбалмошных дамочек себе на уме. Истерики, сцены, вот это вот всё — увольте. У меня на это нет ни времени, ни терпения. Я всегда выбирал женщин спокойных, удобных и предсказуемых, но не в плохом смысле слова. Мне такие нравились, потому что от них знаешь, чего ожидать. И надо же было дожить до моих лет и развестись, чтобы оценить иронию судьбы в полном объёме: за несколько суток мне в душу запала самая невыносимая, дико неудобная и максимально непредсказуемая баба во всём главке. Женщина. Майор. И, что немаловажно, профессионал своего дела, а я такое уважаю. Но, возвращаясь к тому, запала ли она мне в душу или просто бесит, — я до конца не понял. Подозреваю, что одно другому не мешает. Она заканчивает разговор, убирает телефон и ловит мой взгляд. Прищуривается, как кошка. — Что? — и снова меня нанизывают на нож её зеленющие глаза. Надо бы её отчитать, чтобы следила за языком, когда ко мне обращается. Говорю другое: — Ничего, майор. Работайте. Она еле заметно фыркает и снова отворачивается к окну. У бюро судмедэкспертизы я прошу водителя остановиться у самого крыльца, чтобы ей не идти по лужам. Лисицына выходит, не дожидаясь, пока кто-нибудь откроет дверцу, а будучи снаружи, наклоняется и говорит: — Спасибо, что подвезли, товарищ генерал. И уходит, не оглядываясь. Спина прямая, подбородок вскинут, каблуки напролом цокают по лужам. Провожаю её взглядом вплоть до момента, когда она скрывается в здании, и только тогда говорю водителю трогаться. Остаток дня я провожу в работе, но то и дело ловлю себя на том, как улыбаюсь и качаю головой, вспоминая её «если вы пытаетесь ко мне подкатить, то зря». И вдруг в голове возникает идея, от которой я просто не могу отказаться, как бы себя ни отговаривал. Чем больше проходит времени, тем более навязчивой она становится. Хм. Достаю телефон и набираю помощника. — Слушаю, Всеволод Андреевич. — Подготовьте приказ. По делу «Соснового берега» создаётся оперативный штаб под моим личным руководством. Майора юстиции Лисицыну привлечь к работе штаба на весь срок расследования. — Понял. Где разместить штаб, Всеволод Андреевич? Я на секунду задумываюсь. Где-где? Поближе ко мне, конечно же. — В переговорной напротив моего кабинета. — Удовлетворённо киваю своим словам. — А... там же сейчас архив планового отдела... — Значит, у планового отдела будет насыщенный вечер. Помещение освободить. Убираю телефон и чувствую, как внутри нарастает предвкушение. Всё по правилам, майор. Резонансное дело, личный контроль руководства, ежедневные совещания. Ни один проверяющий не придерётся. А то, что от двери переговорной до двери моего кабинета ровно четыре шага, — так это уже детали… Дорогие читатели! Приглашаю вас в новинку нашего литмоба 🔥"Замуж за БОССА"🔥 Таня Поляк "Твоей (не) стану, босс" ---------- Глава 7. Всеволод Андреевич распорядился Ярослава Лисицына Утро среды начинается прекрасно: диатомовый анализ готов, гистология на подходе, кофе в автомате на работе сегодня даже отдалённо напоминает кофе. Я даже успеваю подумать, что жизнь налаживается. Зря. В девять пятнадцать в мой кабинет без стука влетает начальник бюро. Щёки трясутся, в руке бумага, и держит он её так бережно, будто это не документ, а свиток с царским указом. — Ярослава Олеговна! — выдыхает он. — Вы это видели?! — Я много чего видела, Пал Палыч, я судмедэксперт, — вздыхаю, чуя неладное. — Конкретнее можно? Он растерянно кивает, кладёт бумагу передо мной на стол и отступает на шаг. Вот странный. Какая муха его укусила? Беру лист в руки и, уперев левую руку в бок, читаю. «Приказ. В целях обеспечения надлежащего взаимодействия... по уголовному делу... создать оперативный штаб под личным руководством первого заместителя руководителя ГСУ генерал-майора юстиции Туманова В. А.». Так, стоп. Штаб? Ну… ладно, дело резонансное, бывает. «Привлечь к работе штаба на весь срок расследования...» Ниже представлен список с именами. Следователь Мельник. Двое оперов. Кто-то из криминалистического центра. И отдельной строкой, жирненьким шрифтом: «...судебно-медицинского эксперта майора юстиции Лисицыну Я. О.». — Поздравляю, — сипит Пал Палыч. — Погодите, — говорю я. — Тут продолжение есть. «Местом работы штаба определить помещение №14 административного здания ГСУ...» Помещение четырнадцать. Что-то мне эта нумерация смутно... Поднимаю глаза на Пал Палыча. — Это какой этаж? — Четвёртый, — говорит он почти шёпотом. — Переговорная. Напротив кабинета Всеволода Андреевича. Ах, напротив кабинета Всеволода Андреевича. Это что за фигня? И чья вообще это идея? Неужели Туманов решил показать тут всем, кто главный? Я перечитываю приказ ещё раз, медленно, чтобы не пропустить деталей. И с каждой строчкой картина становится всё яснее и гаже. Вот, значит, как всё делается под его руководством. В морге он мне что говорил? «Пишите всё, что нашли. Ни в чём себе не отказывайте. Фамилию, должность и время звонка мне на стол». И я, дура, чуть было не прониклась! Чуть было не записала его в приличные люди, а это, между прочим, был бы первый генерал в моей коллекции. А теперь вот у меня на руках приказ. Красивый, гладкий (да гадкий!), и никто Тумановы ничего за него не предъявит. Только суть у этого приказа простая, как пять копеек: эксперта Лисицыну поместить под наблюдение. Да ещё и в четырёх шагах от начальственной двери. Пипец! Чтобы каждая бумажка, каждый вывод, каждый чих по делу «Соснового берега» проходил под его личным, невыносимо внимательным взглядом. В глаза он меня, значит, хвалит. Профессионал, майор, докладывайте. А на деле оказалось, что совершенно не доверяет! Боится, небось, что я там в своём бюро понапишу в заключении правды, которую потом не отмоешь. Вот и сажает меня под нос. Да что там под нос? Под колпак! Ууу, гад в погонах! Так и знала, что нельзя верить этим шишкам, они брешут, как дышат. За себя обидно: я, вся такая прошаренная, почти купилась на его порядочный образ. — Ярослава Олеговна, — осторожно говорит Пал Палыч, глядя, как я улыбаюсь, — вы только это... ведите себя там... — Прилично, — заканчиваю я. — Пал Палыч, вы меня знаете. — Вот именно, — говорит он горестно и, дёрнувшись от моего ответного взгляда, уходит. Если генерал думает, что заманил лису в клетку, то генерал плохо изучал повадки лис. Переезжать так переезжать. Ослушаться приказа я не могу, а значит, с меня как минимум фееричное появление! В четверг к десяти утра я подъезжаю к зданию ГСУ на служебной «буханке» нашего бюро. Водитель Толик помогает мне выгрузить четыре коробки, и мы торжественно шествуем через главный вход: я впереди, Толик сзади, коробки пахнут. Нет, не так... Коробки ПАХНУТ. Формалин — это вам не шутки. Дежурный на входе давится приветствием. В лифте с нами едет полковник из кадров — выходит он очень быстро, вот буквально на втором этаже, хотя, я уверена, ехать ему нужно было выше. Помещение №14 встречает меня свежевымытым полом и табличкой «Оперативный штаб». Плановый отдел выселили, беднягам, говорят, пришлось паковаться до ночи. Обустраиваюсь я на новом месте с любовью. На длинный стол для совещаний выгружаю свои папки, все восемь томов. На тумбочку у окна ставлю микроскоп, пусть будет, вдруг что. В шкаф складываю комбинезоны, перчатки и маски. А на стену — ту самую, которую видно в открытую дверь прямо из приёмной, — я вешаю фотографии. Крупным планом и в цвете. Тут вам и кровоподтёки на предплечьях, и ноготь из купели в трёх ракурсах. Содержимое желудка, моё любимое. Это, между прочим, не хулиганство. Это наглядные материалы по делу, предусмотренные самим понятием «штаб». Всё по правилам, товарищ генерал. Ни один проверяющий не придерётся. В одиннадцать из приёмной доносится звук, который я идентифицирую как падение степлера из рук помощника. Ничего, привыкнет и переживёт. В одиннадцать тридцать заглядывает какая-то дама с папочкой, бледнеет в тон своей белоснежной блузке, вскрикивает и исчезает навсегда. А в двенадцать ноль-ноль в дверях появляется сам генерал Туманов. Которого я всё утро мысленно — нет, не проклинаю — зову в гости. Он первым делом обводит взглядом мою экспозицию. Медленно так, фотографию за фотографией. Я стою у стола и жду, прокручивая в голове грядущий диалог: «Лисицына, что это такое?» — «Наглядные материалы, товарищ генерал. Для усиления взаимодействия». Кто бы знал, с какой страстью я репетировала эти слова всё утро. Он спокойно досматривает стену, кивает и говорит: — Наконец-то в этом здании есть кабинет, в котором занимаются делом, а не бумагами. — Потом принюхивается и добавляет: — А запах — это?.. ---------- Глава 8. Лисицына, задержитесь Ярослава Лисицына Чай с лимоном меня не исцелил, пусть и был довольно вкусным. Я сама не заметила, как опустошила стакан, а о том, кто мне любезно его прислал, предпочла не думать. Это нормальный человеческий жест, вот и всё. К утру пятницы в моём горле такое ощущение, будто туда песка насыпали. Противно и больно. Любой разумный человек на моём месте остался бы дома, но у меня гистология, восемь томов и принцип, что болеть в разгар дела — непозволительная роскошь. Да и, зная себя, никакого отдыха под телевизор я не допущу: буду валяться больная в кровати и всё равно думать о деле. Поэтому я затариваюсь леденцами от кашля, натягиваю свитер под горло, как будто это меня спасёт, и еду в штаб. День проходит как в густом тумане. В прямом смысле слова: голова как мутный аквариум. А на шесть вечера назначено совещание: подведение итогов недели, доклады. И непосредственно мой первый доклад Туманову. — По результатам диатомового анализа, — говорю я и делаю паузу, чтобы не закашляться. Не получается. Кашляю. — Прошу прощения. Планктон в лёгочной ткани не соответствует пробам воды из бассейна. Зато полностью соответствует пробам из купели. Опер слева незаметно отодвигается вместе со стулом. Правда, незаметно у него не выходит: стул скрипит, царапая пол. — Гистология подтверждает прижизненность кровоподтёков на предплечьях, — продолжаю я. — Захват сзади, двумя руками. И... а-апчхи! Пытаюсь прикрыться локтем, чтобы не распространять бациллы. — Будьте здоровы, — вежливо говорит следователь Мельник и двигает ко мне стакан с водой. — Спасибо, — говорю в нос. — Таким образом, версия подтверждается: утопление произошло в купели, а в бассейн тело перемещено посмертно. Подробности в заключении, которое я закончу к... к... а-ап... к понедельнику! Чихаю я смачно, с душой. Вроде бы и стыдно, но облегчение того стоило. Туманов сидит во главе стола и смотрит на меня весь доклад. Хорошо, что мне до такой степени хреново, что нет ни энергии, ни желания анализировать, какой именно у него взгляд. Одобряет он то, что слышит? Или, наоборот, скептичен? Он ни разу не отвлёкся ни на фотографии, ни на схемы. Смотрел только на меня. Я уже было подумала, что у меня что-то не то с внешним видом, но нет. Вид рабоче-больной. Разве что красный нос с шелушащимся кончиком мог его привлечь. — Спасибо, Ярослава Олеговна, — говорит он, когда я наконец сажусь. — Доклад исчерпывающий. А потом совещание заканчивается, и он произносит ту самую фразу, от которой у всего личного состава главка, подозреваю, выработан условный рефлекс: — Все свободны. Лисицына, задержитесь. Штаб испаряется с такой скоростью, словно все поняли: меня сейчас будет чихвостить генерал. Предатели. И вот мы остаёмся вдвоём. Я делаю глубокий вдох, отчего только лишний раз закашливаюсь. Туманов закрывает папку и смотрит на меня. — Прямо сейчас вы едете домой, — говорит он спокойно. — Лечитесь. В штабе появитесь, когда поправитесь. — У меня заключение к понедельнику, — чихаю. — Вот видите, правду говорю. — Ярослава, — он тихо произносит моё имя, а я почему-то замираю. — Мне нужен эксперт с рабочей головой, а не героическая развалина с температурой. Сколько, кстати? — Не мерила, — вру я, отмахиваясь. — Значит, тридцать восемь, — констатирует он. — Домой, Лисицына. Сейчас же. Я открываю рот, чтобы возмутиться. Но тут вмешивается моя совесть: ведь, будь я на его месте, я бы точно так же выставила из штаба чихающего сотрудника. Всё правильно он делает. По уму поступает. Бесит только одно: что это делает — он. — Это приказ? — спрашиваю я ядовито, склонив голову набок. — Если вам так проще, — его голос наливается железом, — то да, Лисицына, это приказ. Собирая папки, бурчу: — Заболела на работе — и, как результат, меня от этой же работы отстраняют. — Учту это при планировании погоды в следующий выезд, — говорит он без тени улыбки, провожая меня взглядом. Вот как с ним разговаривать? Побухтев ещё немного, подчиняюсь приказу и направляюсь домой. На улице темно и идёт мокрый снег — летит в лицо, тает за шиворотом. Я поднимаю воротник и плетусь к остановке, прикидывая маршрут: сначала в аптеку — дома из лекарств только анальгин и зелёнка, — потом с пересадкой домой. Час, не меньше, блин. И я же ничем не смогу себя отвлечь с такой вот ватной головой. Ни книгу на смартфоне почитать, ни музыку послушать… Рядом с остановкой притормаживает машина. Тёмная, незнакомая. Точно не служебная — без спецномеров, без водителя. Но когда стекло опускается, я вижу за рулём не кого иного, как Туманова. — Садитесь, — говорит он. — Сначала поедем в аптеку, а потом я отвезу вас домой. Он что, умеет читать мысли? Я точно ничего не говорила ему про свои планы на вечер. Стою под мокрым снегом и хлопаю глазами, которые горят. В голове никак не укладывается картинка: генерал-майор юстиции, первый зам руководителя ГСУ, собственной персоной, за рулём собственной машины, подбирает на остановке чихающего судмедэксперта. — Я доеду сама, — хриплю и морщусь. — Даже не сомневаюсь: доедете, вместе с воспалением лёгких, — и снова он смотрит на меня так, как на совещании: внимательно и не моргая. — Садитесь, Ярослава, вы мне нужны живой. Пипец. Соглашаться неловко, а отказываться глупо: и так чувствую себя ужасно, так ещё и ноги каким-то образом промокли. Тут не до гордости. Сдаюсь и сажусь в машину Туманова. Тут так тепло, что я хочу прикрыть глаза, — тело моментально расслабляется. Поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить. Но слова как-то не выходят. Вместо того чтобы говорить, я смотрю на него. На жёсткий профиль, из тех, что с возрастом становятся только лучше. Седину на висках — не старческую, а такую, благородную, для солидности. ---------- Глава 9. Так не делается! Всеволод Туманов Лисицына сидит рядом и молчит, что само по себе подозрительно. Смотреть на неё без повода я себе запретил ещё в самом начале поездки, но боковым зрением замечаю, что она оттаяла. Спина уже не такая неестественно прямая, плечи опустились, руки, кажется, согрелись и лежат спокойно. И от этого наблюдения внутри что-то глухо ворочается. Неужели я чувствую вину за то, что она простудилась? Может, и да. Пусть она и судмедэксперт, это не лишает её женской хрупкости. — Аптека на Гагарина круглосуточная, — хрипит она, не поворачивая головы. — Можно там. Я быстро всё куплю. — Угу. В аптеке она встаёт к окошку и начинает перечислять. Голос сел окончательно, фармацевт переспрашивает каждое второе слово, и список у неё, надо сказать, грамотный — всё по делу. Я стою за её плечом и молчу. — И градусник, — добавляю, когда она замолкает. Лисицына оборачивается так резко, что едва не сносит стойку с гематогеном. — Что? — Градусник, — повторяю спокойно. — Вы свой не нашли, я полагаю. Иначе бы знали температуру. Она открывает рот, зыркает на меня недовольным взглядом и закрывает. В зелёных глазах читается всё, что она думает о том, как я вклинился не в своё дело. — Я как раз собиралась купить, — с достоинством сообщает она и зло отворачивает лицо. Собиралась она. Конечно. Фармацевт называет сумму. Лисицына лезет в сумку и, судя по всему, начинает там раскопки. В этот момент я из-за её спины прикладываю карту к терминалу. Раздаётся писк, после которого фармацевт протягивает ей чек. Секунды полторы она смотрит на терминал, осмысливая масштаб произошедшего. Потом разворачивается ко мне, и… — Товарищ генерал!.. — и без того красные глаза сейчас повылазят из орбит. — Вы заболели на работе, майор, — говорю я, прежде чем она наберёт воздуха, чтобы гаркнуть. — Значит, и расходы рабочие. Могу оформить приказом, если вам так привычнее. — Это не… — Она зажмуривает глаза и качает головой. — Так не делается! — Делается, как видите. Забираю пакет с лекарствами раньше неё. Она какое-то время сверлит меня взглядом, но, видимо, простуда лишила её сил, необходимых для словесной перепалки. Лисицына говорит негромкое: — Я вам переведу. — Попробуйте, — соглашаюсь я. — Заодно узнаете, что бывает с подчинёнными, которые переводят деньги руководству. Статью назвать? Она издаёт звук, который при желании можно считать кашлем. Но я-то слышу, что это было короткое, задушенное на корню «ха». До её дома мы едем молча. Снег валит уже всерьёз, дворники не справляются. Навигатор ведёт в старый район: пятиэтажки, голые тополя, двор, заставленный машинами так, что не развернуться. Останавливаюсь у нужного подъезда и глушу двигатель. И сразу же жалею, потому что работающий двигатель — это «выходите, майор, до свидания». А заглушённый… заглушённый — это уже вопрос. Лисицына смотрит на пакет с лекарствами у себя на коленях. Потом на меня. И нехотя, хрипло выталкивает: — Спасибо, — слышно, как тяжело ей даётся это слово. — Но давайте сразу проясним, товарищ генерал. Это первый и последний раз, когда я принимаю вашу помощь. Ясно? Когда она припечатывает меня своим «ясно», во мне поднимается рабочая привычка ответить что-нибудь такое, чтобы ей мало не показалось. И всё же я этого не делаю. Знала бы она, как много ей сходит с рук только потому, что… А кстати, почему? — Вот как, — отвечаю. — Вот так. Она вскидывает подбородок, и даже с температурой, красным носом и севшим до хрипа голосом у неё это выходит почти царственно. Гордая. Гордая Лисицына. — Я десять лет работаю на своё имя. Меня терпеть не могут следователи, на меня пишут жалобы, и каждое своё заключение я готова защищать до последней капли крови. И я не позволю, чтобы завтра в курилках мои заслуги — или мой сложный характер — объясняли романом с генералом. Ах, романом. Я ощущаю это слово так, словно оно материально, а не состоит из пары звуков. Она произносит его легко, более того — зло. А у меня внутри что-то делает короткое движение, которого я не ждал. — Логично, — говорю я, кивая. — Тогда договоримся: помощи не было. Был служебный развоз личного состава сугубо в интересах дела. Она прищуривается — видимо, ищет в моём лице подвох. — В интересах дела, — повторяет она с подозрением. — Исключительно. — Хорошо. — Она подхватывает пакет и берётся за ручку двери. Потом оборачивается, и в глазах у неё мелькает тот самый огонь, присущий здоровой Лисицыной. — Как только выздоровею — верну. Не деньги, — уточняет она. — Услугу. — Жду с нетерпением, майор. — Зря ждёте, товарищ генерал. Вам не понравится. Она выходит, с чувством хлопая дверцей. Я смотрю, как она идёт к подъезду сквозь снег — прямая спина, пакет прижат к груди. У двери она принципиально не оборачивается, хотя знает, что я ещё здесь. Невыносимая женщина. Не-вы-но-си-ма-я… Дорогие читатели! Приглашаю вас в новинку нашего литмоба 🔥"Замуж за БОССА"🔥 Милана Лотос "Суровый босс. Женюсь по собственному желанию" Читать тут: https://litnet.com/shrt/QwrH – Кто из присутствующих готов завтра же выйти за меня замуж? Я услышала это и вжалась в кресло. Вот так и началось моё собеседование на должность директора по международным контрактам в «Яровой Индастриз». И я его естественно… провалила. Потому что замуж не хочу, была я там и поняла – замуж это фу-фу-фу и вообще не для меня. Ну как провалила… Директором меня конечно взяли, а вот невестой Ярового быть отказалась. Даже фиктивно. Даже за деньги. Хотя… кто меня спрашивает? Ведь на кону…. тааааакие деньги! А у меня операция у любимого пса Бостона. Блин. Конечно, же я я соглашусь. Только, уважаемый босс, чур, не влюбляться! ---------- Глава 10. Вне работы можно просто Сева. 🔥Затравочка🔥 ---------- Глава 11. «По-дружески» Всеволод Туманов Это определённо, вот совершенно точно не простуда. И горло у меня першит от разговоров, а не от бациллы. Бредятина, я вообще не помню, когда последний раз болел. Тем более каким-то там насморком. — Всеволод Андреевич, — водитель Лёша смотрит на меня в зеркало заднего вида, — аптека по пути есть. — Езжай, куда ехал, — отмахиваюсь. На десять утра назначено совещание штаба. Я захожу в помещение номер четырнадцать, которое за эти недели благодаря Лисицыной пропахло формалином настолько, что плановый отдел, говорят, до сих пор отказывается забирать отсюда свой шкаф. Ярослава уже на месте. Здоровая, отдохнувшая, глаза горят. На мгновенье перед глазами встаёт её зелёный купальник. Думать о том, что именно мне в нём так понравилось, я отказываюсь. Но въелась картинка с Лисицыной в сауне мне куда-то на подкорку. И пока я думаю о ней почти без одежды, она как раз докладывает по генетике, а мне бы слушать. — По сливу купели есть результат. Кроме волос погибшей, обнаружен чужой генетический материал. Мужской профиль. Отправлен на сравнительное исследование, запросили образцы по кругу лиц, имевших доступ в дом… И вот на этом самом месте я чихаю, тем самым прервав доклад. Громко так чихаю. С душой. Следователь Мельник аж роняет ручку, а опер слева вздрагивает всем телом. В штабе наступает тишина. Лисицына замолкает на полуслове и медленно поднимает на меня глаза. И я вижу, как в этих зелёных глазах загорается самое что ни на есть торжество. Аж взгляд заблестел, надо же. — Будьте здоровы, — говорит она мягким услужливым голосом, что вообще не в её стиле. — Товарищ генерал. — Продолжайте, майор, — говорю, прочистив горло. — Конечно. — Она выдерживает паузу, как будто хочет по полной насладиться моментом своего триумфа. — Так вот, о чужом генетическом материале… Остаток доклада я сижу с каменным лицом и дышу через раз, потому что в носу свербит, а чихнуть второй раз я не имею права. Она же от меня потом с этим взглядом не отстанет. И как результат чихаю ещё дважды. Когда совещание заканчивается и штаб начинает собирать бумаги, Лисицына вдруг говорит — спокойно, деловым тоном, не поднимая головы от папки: — Все свободны. Товарищ генерал, задержитесь, пожалуйста. Мельник застывает с планшетом в обнимку, опера переглядываются, мол, какого хрена. Наглость, конечно, у Лисицыной неслыханная, раз она говорит моими же словами в моём же штабе. Надо бы её осадить. И снова мысли убегают куда-то совершенно не туда. — Все свободны, — подтверждаю я, и штаб испаряется со скоростью света, как будто все чуют, что сейчас здесь за закрытыми дверьми разразится скандал. Нет, не так. Скандалище. Когда мы остаёмся вдвоём, Лисицына закрывает папку, складывает руки на столе и смотрит на меня взглядом врача, к которому привели особо бестолкового пациента. — И сколько? — спрашивает она. — Что — сколько? — Температура, товарищ генерал, у вас какая? — Знаете, не мерил. Она сейчас допрыгается, я ведь тоже умею острить. — Значит, тридцать восемь минимум, — припечатывает она моими же словами, и уголок её рта дёргается. Она довольна, зараза рыжая. Ведь это её шанс отыграться, только она почему-то забывает, что мы на работе. Хотя я тоже иногда сталкиваюсь с тем, что это забываю. — Это не простуда, майор. Спасибо за заботу. Это… — делаю в воздухе неопределённый жест, — кондиционер. — Разумеется, — кивает она с готовностью. — Кондиционер. С мелкопузырчатыми хрипами на выдохе, которые слышно с расстояния двух метров… — Лисицына… Так бы и пригрозил. Но что-то рабочие наказания в голову не приходят. Только какие-то «нерабочие» и очень даже личные. — Я, между прочим, предупреждала, — она поднимается и начинает собирать свои папки. — Ещё в сауне, — и тут что-то вынуждает её отвернуться от меня. Взгляд начинает метаться по кабинету, а щёки покрываются румянцем. Я аж подаюсь вперёд. Незаметно, но всё же. — Про бациллу с инкубационным периодом, — продолжает она. — Но кто я такая? Я же не врач, я всего лишь эксперт. Мои пациенты, как вы изволили заметить, на последствия не жалуются, — она вскидывает подбородок и идёт к двери, а на пороге оборачивается. — Выздоравливайте, товарищ генерал. А я остаюсь сидеть в пропахшем формалином штабе и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Через двадцать минут в мой кабинет стучится помощник. Вид у него такой, будто по дороге он встретил привидение. В руках у него поднос. На подносе — стакан в казённом подстаканнике, с чеканкой. Над стаканом поднимается пар. А поверх чая — лимон. Толстый честный ломоть. Хм. — Это что? — Чай, — помощник ставит поднос на край стола и смотрит на меня почти с испугом. — Майор Лисицына распорядилась. Сказала… — он запинается. — Договаривайте, ну. — Сказал: «По-дружески». И ещё сказала, что вы поймёте. И я не просто понял. Мне, чёрт побери, очень понравилось. Дорогие читатели! Приглашаю вас в новинку нашего литмоба 🔥"Замуж за БОССА"🔥 Тая Наварская "Босс и мать-одиночка. Беременна не по плану" Читать тут: https://litnet.com/shrt/OxtB Я влюбилась в него с первого взгляда. Увидела – и пропала. Первое свидание, первый поцелуй, первый секс… А потом такое жестокое: «Давай останемся друзьями. Отношения мне сейчас не нужны». Поняла. Приняла. Проглотила обиду. Покинула родной дом, чтобы начать с чистого листа. А про две полоски на тесте ничего не сказала. Зачем? Насильно мил не будешь. Прошло много лет. Моя жизнь устаканилась, чувства остыли. И вот – на горизонте снова он. Успешный. Богатый. Красивый. Я бы и рада снова сбежать, вот только… Как это сделать, если он мой новый босс? ---------- Глава 12. Майор, в машину Ярослава Лисицына Утро начинается с хорошей новости, что само по себе подозрительно. Генетика готова, ура. Я забираю результаты сравнительного исследования и иду в штаб, на ходу перечитывая заключение второй раз, потому что в первый мне показалось, что я ошиблась. Не показалось. Чужой мужской профиль из слива купели не совпадает ни с кем. Вообще ни с кем. Ни с вице-губернатором Садовниковым, чья любовница погибла, ни с охраной, ни с водителем, ни с массажистом — короче, ни с одним человеком из списка лиц, имевших доступ в дом. Чёрт. Значит, в доме был кто-то, кого нет ни в каких списках. В штабе я первым делом вешаю копию заключения на стену, к своей экспозиции. Красота. День обещает быть интересным. Знала бы я насколько… В десять тридцать дверь открывается, и в штаб заходит Туманов. Не один — рядом с ним незнакомый мужчина, и по тому, как помощник суетится следом с папками, я понимаю: гость статусный. Ого. — Внимание, — говорит Туманов. — Игорь Дмитриевич Вершинин, прокуратура области. Подключён к делу в порядке надзора. Ах, надзора, значит. Дело официально признали настолько резонансным, что к нам приставили няньку? Супер. Я готовлюсь невзлюбить няньку заранее, но у меня не выходит. Вершинин первым делом обводит взглядом мою стену с фотографиями и говорит: — О! Прижизненные кровоподтёки крупным планом. Наконец-то штаб, в котором занимаются делом, а не перекладывают бумажки с места на место. Удовлетворённо киваю. Почему-то кошусь на Туманова — и застаю странное: он смотрит на Вершинина так, словно тот ему смертельный враг. — Вершинин, — гость протягивает мне руку первой, хотя в комнате кроме меня ещё четверо мужчин, включая генерала. — А вы — Лисицына? Ваше заключение по утоплению я читал ночью вместо детектива. И детектив, честно говоря, проиграл. Рукопожатие у него правильное: крепкое, короткое, рабочее. Без этих вот «подержать подольше», чтобы лишний раз брызнуть тестостероном. На вид лет сорок. Спортивный, улыбка хорошая, глаза умные. Но раньше времени выводов не делаю. — Эксперт Лисицына, — поправляю я. — И моё заключение — не детектив, там всё по делу. — Именно поэтому детектив и проиграл, — кивает он совершенно серьёзно. Так, ладно. Нянька, кажется, нормальная. — Если знакомство состоялось, — раздаётся голос Туманова, и температура в штабе падает. Он что, не с той ноги встал? — Предлагаю заняться работой. Совещание через двадцать минут. Он выходит, а я смотрю ему вслед и не понимаю, что это было. Приказ о надзоре наверняка догнал его ещё утром, а значит, это не новость. Тогда откуда этот тон? Не выспался, наверное. Или сверху давят. По резонансному делу с мёртвой любовницей вице-губернатора давить должны знатно, так что понять Туманова можно. На совещании странности продолжаются. Он сидит во главе стола чернее тучи. Отвечает односложно, цедит слова, а когда Вершинин — вполне по делу — предлагает расширить круг лиц для сравнительного исследования, перебивает его на полуслове: — Штаб этим уже занимается. Дальше. Вершинин невозмутимо кивает. Следователь Мельник вжимает голову в плечи. Опера изучают свои планшеты с таким вниманием, что и ежу понятно: начальник точно не в духе. — По генетике доложит эксперт, — говорит Туманов. И я докладываю. Про тот самый профиль, который не совпал ни с кем. Соответственно, круг подозреваемых теперь не сужается, а распахивается настежь. — Блестяще, — негромко говорит Вершинин, когда я заканчиваю. — Это не я, это лаборатория, — пожимаю плечами. — Лаборатория делает анализ, а вот правильные выводы делаете вы… Вершинин не успевает закончить. — Если обмен любезностями окончен, — голос Туманова разрезает воздух, как нож, — то вернёмся к работе. Я удивлённо поднимаю глаза от своих бумаг и вижу, что Туманов буквально испепеляет взглядом Вершинина. Тааак. Генерал невзлюбил надзор? Бывает, прокурорских в следствии не любят, и это мягко сказано. После совещания Вершинин задерживается у моей стены. Расспрашивает про ноготь из купели, про диатомовый анализ, и вопросы у него правильные, не для галочки. Я увлекаюсь и рассказываю минут десять, с удовольствием, потому что человек в погонах, которому реально интересна экспертиза, — редкий зверь. Краем глаза отмечаю, что дверь штаба открыта и Туманов за эти десять минут прошёл мимо неё дважды. В первый раз — с бумагами. Во второй — без. Интересно, у генералов бывают дела в коридоре? — Кофе? — спрашивает Вершинин, когда я замолкаю. — Внизу автомат, я видел. Угощаю, в порядке надзора. — А давайте, — соглашаюсь я, потому что почему нет. Когда он приносит мне стаканчик, в дверях штаба снова возникает Туманов и смотрит на стаканчик в моей руке. Пить кофе теперь преступление?! — Лисицына, — говорит он. — Зайдите ко мне. С материалами по генетике. И уходит, не дожидаясь ответа. В кабинете он молча читает заключение, которое слышал на совещании сорок минут назад. Читает долго. Задаёт два вопроса, ответы на которые знает. Потом говорит «свободны», и я выхожу, чувствуя себя дурой. Потому что либо я чего-то не понимаю, либо у генерала проблемы с головой, вот честно. Что сегодня с ним такое? Туманов к вечеру появляется в штабе ещё дважды, и с каждым разом градус его настроения опускается всё ниже. Хотя, казалось бы, уже куда ниже? В начале восьмого я наконец собираюсь домой. На улице темно, горят фонари, под ногами хрустит первый настоящий ледок. — Ярослава Олеговна! — Вершинин догоняет меня на крыльце, на ходу наматывая шарф. — Вам в какую сторону? Я на машине, могу подвезти. А по дороге вы мне доскажете про признак Свешникова, вы остановились на самом интересном. И вот стою я на крыльце и понимаю, что отказаться мне, в общем-то, нечем. Не ночь, не такси за свой счёт, человек по делу спрашивает. ---------- Глава 13. Ревность Всеволод Туманов — Товарищ генерал. Так что за срочность? — слышу в голосе Лисицыной недовольство. Хороший вопрос, майор. Вот прям великолепный. Только на него не существует ответа, как и не существует никакой срочности. Зато я только что на глазах у представителя областной прокуратуры увёз собственного эксперта в неизвестном направлении, и единственное, что у меня есть по этому делу, — это мотив. Странный, совершенно не к месту мотив под названием ревность. Причём это настолько отчётливое чувство, что я не могу от него отмахнуться или солгать себе, что это не так. Качаю головой, судорожно перебирая в голове варианты. — Завтра в восемь утра я докладываю руководству, — говорю первое правдоподобное объяснение, которое приходит на ум. — Мне нужно ещё раз пройтись по генетике. — По генетике, — переспрашивает она медленно. — По той, которую я докладывала на совещании четыре часа назад? — Именно. — И которую вы потом читали у себя в кабинете сорок минут, задав мне два вопроса, ответы на которые знали? Ох, Лисицына, ох, эксперт. Такой лапши на уши не навешаешь, да я вроде и не собирался, но выкручиваться надо. — Мне нужны детали, — говорю коротко и ёмко. — Без посторонних. — Посторонних? — она разворачивается ко мне всем корпусом, и я боковым зрением вижу, как блестят её зелёные глаза. — Вы про Вершинина, который подключён к делу официально, в порядке надзора? — Надзор надзором, а за доклад руководству отвечаю я. — Угу, — растягивает она и решает сострить. — И поэтому вы подлетели к крыльцу так, будто у нас второй труп нарисовался? — Это вам показалось, что я как-то не так вожу. Она издаёт звук, который при желании можно считать кашлем. Но на самом деле Лисицына так фыркает. Фыркает. Но волнует меня не это, а собственное поведение. Реакция на то, как вокруг Ярославы вдруг завертелся этот хрен Вершинин. Ещё и хвост распушил, как павлин. Мне ли как мужику этого было не заметить? Странно себе в этом признаваться, но это самая что ни на есть ревность. Я ревную, причём с самого утра, и не могу ничего с собой поделать. Сколько бы я ни взывал к логике — не помогало. И, что хуже всего, я до сих пор не успокоился. А ведь она не моя женщина, и это мягко говоря. Лисицына — это заноза в заднице, дикая кошка себе на уме, которая вот-вот раскусит, что её начальник конкретно перегибает палку и проявляет к ней нерабочий интерес. Между нами нет ничего, кроме дела об утоплении и её твёрдого «если вы пытаетесь ко мне подкатить, то зря». Ну и ещё сауна, которая никак не выходит из головы. Так, ладно. — Ну? — она, оказывается, всё это время ждёт. — Раз срочно, то спрашивайте, товарищ генерал. Я вся внимание. И я спрашиваю. Честно выжимаю из себя вопросы про чужой профиль, деградацию образцов и сроки по расширенному кругу. Она отвечает — чётко, коротко и по делу. Тут меня сильно выручает опыт, иначе я бы заикался, как дебил. — Всё? — уточняет она, когда пауза затягивается. — Всё. — То есть срочность исчерпана. — Она смотрит в окно, потом на меня. — А куда мы, собственно, едем? Хороший вопрос. Я, оказывается, на автомате веду машину по маршруту, который помню с того вечера с аптекой. — Домой вас везу, Ярослава. Поздно уже. Она кивает, потом, о чём-то быстро подумав, выдаёт: — Меня собирались подвезти, — сообщает она светским тоном. — Вы в курсе, да? — В курсе. — И? — Что — и? Или мне развернуться и вернуть вас новому знакомому? Секунду в салоне тихо, а потом я спиной чувствую её взгляд — долгий, прищуренный, как у настоящего судмедэксперта. — Знаете, товарищ генерал, — говорит она наконец, — я много лет работаю с ложью. — К чему вы ведёте? — К тому, что от генерала я ожидала исполнения получше. Вот же ж зараза. — Я всё ещё не понимаю, о чём речь, Ярослава, — не сдаюсь. — Но моё предложение в силе, я могу развернуться, и… — Вернуть меня Вершинину? — острит она, и от её формулировки у меня закипает кровь. Она ведь специально выбирает именно такие слова. Вернуть. Скрипя зубами, веду машину так, словно ничего не случилось. Но так и хочется ответить ей в тон что-нибудь цепкое. — Спасибо, что подвезли, — говорит она, когда я останавливаюсь у её подъезда. — Доброй ночи, товарищ генерал. Дверца хлопает. Я смотрю, как она идёт к подъезду с гордой, прямой осанкой. Меня вдруг одолевает осознание того, что Лисицына вряд ли из тех, кто будет крутить роман на рабочем месте. А значит, Вершинин пролетает — и меня это сильно радует. Но вместе с этим по телу разливается связанное с этим выводом огорчение, и я не даю себе думать, почему. Дорогие читатели! Приглашаю вас в новинку нашего литмоба 🔥"Замуж за БОССА"🔥 Марта Вебер "Ваша жена, босс" Читать тут: https://litnet.com/shrt/Qqcc За три года работы я привыкла, что проблемы босса очень быстро становятся моими. Но в этот раз он превзошёл себя: сообщил отцу, что собирается жениться. Невесте сообщить не успел. Ввиду её отсутствия. Я честно пыталась помочь боссу, но найти невесту за несколько дней — задача со звёздочкой даже для меня. Семейное знакомство всё ближе, а начальник почему-то всё внимательнее смотрит в мою сторону. — Ты знаешь мои привычки. Я тебе доверяю, мы отлично сработались… — Артём Андреевич, вы о чём? — О ком! О тебе, Полина. У тебя же не было планов на личную жизнь на ближайший год? — Не-не-не… Читать тут: https://litnet.com/shrt/Qqcc ---------- Глава 14. Я прошу вас от меня отвалить Всеволод Туманов Девятый час вечера. Главк давно опустел, и только у меня в кабинете горит свет: я в третий раз перечитываю справку по генетике и в третий раз не нахожу зацепки. А найти надо. Телефон звонит, когда я уже собираюсь домой. — Товарищ генерал, это Мельник. Я… тут такое дело… С «тут такое дело» в моей жизни обычно начинаются трупы. Я откладываю справку в сторону и настраиваюсь на выезд. — Говорите уже. — Я поужинать зашёл, тут бар недалеко от бюро, «Штопор» называется. А тут… В общем, тут Ярослава Олеговна сидит. Одна, представляете? Причём давно сидит: я когда заходил, она уже была. Я подойти хотел, поздороваться, а она… — он мнётся. — Она какая-то не такая, я и не подошёл. Решил её не трогать, но предчувствие у меня странное. Может, вы, товарищ генерал, заглянете в бар да поговорите с ней, может, что случилось у человека?.. — договорив, Мельник жалеет о своих словах. — Извините, глупости несу! Вот это поворот. У неё что-то случилось? Или она там кого-то ждёт? Вторая мысль царапает изнутри. — Она точно одна? — Точно-точно, даже не смотрит ни на кого. А всё гипнотизирует рюмку взглядом. Рюмку. Даже так. Бросаю взгляд на окно и понимаю, что решение я уже принял. Не проведать, как там Лисицына, я не могу. — Правильно сделали, Мельник, что доложили. Спасибо за информацию. Кладу трубку и какое-то время смотрю на телефон. Думаю. Это не моё дело. Взрослая женщина после рабочего дня сидит в баре — имеет полное право. Вне службы я ей не начальник, она мне это уже объясняла. Да и я сам не дурак — понимаю это. Надеваю пальто, гашу свет, спускаюсь к машине. И еду… нет, не домой. Я еду в «Штопор». По дороге успеваю придумать себе три оправдания, одно другого глупее, и все три забраковать. Они мне ни к чему: Ярославу вокруг пальца обвести не так просто, да и оно мне не нужно. К тому же кто мешает и мне после работы заглянуть в бар? Бар, к слову, маленький, полуподвальный. Внутри царит полумрак, играет негромкая музыка, за стойкой скучает бармен. Народу — пара человек. Её я вижу сразу, будто ещё до того, как зашёл, знал, где искать её взглядом. Хоть даже с закрытыми глазами. Странная мысль, от которой я спешу отмахнуться. Лисицына сидит в дальнем углу, спиной к залу. Не в телефоне, и даже не с книгой. Тупо сидит, глядя перед собой. Спина прямая, напряжённая, но что-то в её позе выдаёт… грусть. Или тоску. Как будто она на время сняла с себя броню — и почему-то именно в этом баре. Странно. А на столе перед ней — две рюмки. Одна пустая. Вторая полная, нетронутая, и сверху, на ней, лежит кусок чёрного хлеба. Я как будто получаю невидимый удар в грудь, становится тяжело дышать. Я двадцать лет хожу на похороны сослуживцев и знаю, что это такое — рюмка, накрытая хлебом. Она не пьёт в баре. Она поминает. Кого — я не знаю. И спросить не имею никакого права. Как и лезть к ней в такой момент, ведь она очевидно ищет уединения. Отсюда и выбор — бар с тремя посетителями и сонным барменом. Я стою у входа и не могу заставить себя ни подойти, ни уйти. Нет, уйти я точно не смогу. Это даже не вариант. За стойкой, над бутылками, висит зеркало. И в этом зеркале её зелёные глаза находят мои. Происходит сцепка взглядов, но, опять же, она не сравнится с тем, как Лисицына смотрит на меня в главке. У неё совершенно другие глаза, и взгляд проникает прямо в душу. Ярослава не вздрагивает и не спешит обернуться. Просто смотрит на моё отражение слегка потухшим взглядом, который оказывает на меня совершенно неожиданный эффект. Мне хочется… глупость, и всё же… мне хочется защитить её, утешить. Сам не знаю от чего. Отвернувшись, она кладёт на стол деньги, забирает куртку со спинки стула и идёт к выходу мимо меня, не здороваясь. Я понимаю, что это не специально. Это тот самый момент, когда хочется побыть наедине со своими мыслями, и в случае Ярославы это мысли тяжёлые. Ничего не могу с собой поделать и выхожу следом. На улице темно и сыро, фонарь у бара горит через раз. Лисицына уходит по тротуару — руки в карманах, голова опущена, и походка у неё тоже другая. Обычно она ходит так, будто весь город ей что-то должен. А сейчас даже то, как она шагает, выдаёт её истинное настроение. — Майор, — зову. Она слышит, но не останавливается. — Ярослава. На долю секунды её шаг сбивается, я это замечаю. Но она идёт дальше. — Я вас провожу, — говорю ей в спину. Вот тут она, конечно же, останавливается. Оборачивается через плечо, и в свете фонаря я вижу её лицо: бледное, с сухими глазами. Лучше бы плакала, честное слово. Она фыркает. Тихо, без обычного огня, но фыркает — и от этого знакомого звука мне почему-то легче. — Я не маленькая, товарищ генерал, — севшим, как от слёз, голосом говорит она. — И темноты, если что, не боюсь. С этими словами она разворачивается и уходит. Её рыжие волосы — единственное яркое пятно на всей этой чёрной улице, и темнота глотает его шаг за шагом. Она темноты, может быть, и не боится, только вот я тоже не маленький и много чего в этой жизни насмотрелся. Я прибавляю шагу и равняюсь с Лисицыной. — Вам сколько до дома отсюда пешком идти? Минут тридцать-сорок? — прикидываю. — Прогулка на свежем воздухе полезна для крепкого сна, — бесцветно отвечает Ярослава. — Это конечно. А вот прогулка по тёмным улицам в одиночестве не сулит женщине ничего хорошего. И это я ещё слова подбираю: не хочется окончательно портить ей настроение какой-нибудь фразой про уродов, которые затаскивают женщин в тёмные подворотни и насилуют. — Я владею боевыми искусствами и занимаюсь в спортзале. — Без обид, Лисицына, но я вам как взрослой женщине скажу: никакие ваши боевые искусства не помогут вам выстоять в противостоянии со среднестатистическим мужиком. ---------- Глава 15. Заходи Всеволод Туманов Отвалить, значит. Внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Я уже открываю рот, чтобы напомнить майору Лисицыной о субординации и о том, что слова лучше выбирать… И закрываю. Потому что злюсь я вовсе не на её «отвалить». Переживу, не маленький. Злюсь я на её безалаберность, которая может обернуться бедой. Ярослава работает в такой профессии, что должна осознавать всю глупость своего поступка. Или она пьяна и поэтому не соображает нормально? Да нет, не пьяна. Упряма — да, но не пьяна. — Хорошо, — говорю я. — Что — хорошо? — она щурится, не веря в лёгкую победу. Правильно делает, что не верит. — Уйдёте? — помимо надежды в её голосе есть что-то ещё. Сомнение? И почему-то именно это «что-то ещё» решает всё. — Нет. — С этими словами я иду дальше. В ту сторону, куда шла она. Несколько секунд за моей спиной стоит оглушительная тишина. Потом она догоняет меня, зло стуча каблуками. — Вы… — она равняется со мной и смотрит снизу вверх так, что мне хочется улыбнуться. Не только ей выводить людей из себя. — Вы вообще нормальный?! Я иду домой! — Прекрасно. Я тоже иду. — Но… — Считайте, что у нас совпали маршруты. — Совпали, значит, — выдыхает она и качает головой. — Только не ожидайте, что у нас с вами завяжется непринуждённая беседа! — Договорились. Гордо вскинув подбородок, она меня обгоняет, скрестив руки на груди. Какое-то время мы идём молча, и меня это полностью устраивает. Потому что, как я и думал, местность здесь такая, что в темноте может прятаться кто угодно. Фонари через один, света в окнах тоже почти нет. И от мысли, что она ходит здесь одна — каждый вечер, годами, — злость внутри снова поднимается. — Вы ведёте себя опрометчиво, Лисицына, — говорю я, когда мы ныряем в очередную арку, чёрную, как погреб. — И глупо, хотя, насколько я понимаю, вы женщина далеко не… — Не тупая? — разворачивается она, и рыжая копна разлетается по ветру. Интересно, она в полной мере понимает, насколько красива? Теперь фраза о том, что злость женщину только красит, обрела смысл. Неожиданно. — Я такого не говорил. Я сказал, что вы ведёте себя глупо. Почувствуйте разницу. Умные люди тоже иногда ведут себя глупо. Как я сейчас. Никогда бы не поверил, что буду провожать подчинённую, которая при этом прямо говорит мне отвалить. В ответ Ярослава коротко смеётся. И от этого смеха у меня внутри что-то глухо сжимается. Потому что я знаю такой смех. Так смеются не над шуткой — так смеются, когда боль подобралась слишком близко и её надо срочно чем-то прикрыть. Хочется спросить в лоб: кого вы сегодня поминали, Ярослава? Но я молчу. Спрошу — и она точно закроется. Наглухо. — Между прочим, — говорит она, — то, что вы себе позволяете, — это превышение полномочий. — Заявление подайте. Ни в чём себе не отказывайте. — А вот и подам! Она косится на меня, и в темноте мне на секунду кажется, что уголок её рта дёргается. Но, может, и кажется. Мы сворачиваем в её двор — я узнаю его, заставленный машинами так, что не развернуться. Вон и подъезд, к которому я её вёз, простуженную, с лекарствами. Лисицына достаёт ключи, прикладывает таблетку к домофону. Дверь пищит и поддаётся. Всё. Здесь надо сказать «спокойной ночи, майор» и развернуться. Я знаю это совершенно точно. Так же точно, как и то, что я этого не сделаю. Уйти сейчас выше моих сил. Ладонь сама ловит дверь над её головой, и я захожу в подъезд следом. Зачем — ответа у меня нет. Вернее, есть. Но он мне категорически не нравится. Лампочка на площадке горит через этаж, почтовые ящики помяты. Лисицына поднимается по лестнице, не оглядываясь, но на втором пролёте всё-таки косится на меня через плечо. Долгий такой взгляд. Потом она медленно качает головой — молча и устало, мол, не одобряет. Но и не гонит. Я отмечаю это с совершенно неуместным удовлетворением. На третьем этаже она останавливается у двери, вставляет ключ, проворачивает. Замок щёлкает дважды. И вот тут, уже взявшись за ручку, она оборачивается. Смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах — впервые за весь вечер — зажигается что-то живое. Злое, ехидное, зелёное. Знакомое. И я ловлю себя на том, что рад этому огню, хоть и не знаю, что он с собой несет. — Сева, — произносит она моё имя медленно, с расстановкой, словно пробуя его на вкус. — Раз уж ты сегодня сам себе всё разрешаешь… Проводить меня разрешил. В подъезд зайти разрешил. Может, разрешишь себе заодно и в квартиру ко мне войти? Чего мелочиться-то, а?.. ---------- Глава 16. Почему он медлит? Ярослава Лисицына Фраза срывается с языка, и я слышу её будто со стороны. Меня мгновенно накрывает ужас, ведь я натворила такую глупость… Желанную глупость. Я сказала Туманову именно то, что хотела. Губы ещё помнят каждое слово, их как будто обожгло. Внутри всё дрожит. Мелко, как при ознобе, только температура тут ни при чём, уж я-то знаю. Дрожат пальцы на дверной ручке, дрожит что-то под рёбрами, и даже колени. Очень хочется свалить всё на водку. Выпила рюмку — вот и несёт. Я цепляюсь за эту версию, как утопающий за соломинку, уже понимая, что соломинка дрянная. Потому что я судмедэксперт, и как работает алкоголь, мне известно лучше, чем кому бы то ни было. Одна рюмка, выпитая два часа назад, плюс сорок минут пешком по холоду — от неё во мне не осталось и промилле. Прогулка отрезвила окончательно, до хрустальной ясности. Я трезвая. Абсолютно. И так себя веду! Предложила генералу Туманову зайти ко мне в квартиру. Смех! Ответа я не жду — не хватало ещё стоять на пороге и смотреть ему в глаза после такого. Разворачиваюсь, толкаю дверь и захожу в квартиру. Но дверь за собой не закрываю… Не могу. А почему — я не даю себе думать. Прохожу в глубь прихожей, не включая свет, и встаю спиной ко входу. Стою и слушаю собственное сердце, которое колотится так, словно я готовлюсь к прыжку в бездну. Господи, как же громко оно стучит. Может, и ему слышно. У меня ведь была тысяча возможностей его отшить. Настоящих, без дураков. У бара — просто не останавливаться. В арке — сказать не «отвалите», а так, как я умею, чтобы у него уши в трубочку свернулись и желание провожать отпало раз и навсегда! У подъезда — закрыть дверь у него перед носом, кодовый замок сделал бы всё за меня. Но нет. За спиной тихо. Ни шагов, ни скрипа половиц. Тишина давит на уши. Я стою в собственной прихожей, в темноте, спиной к открытой двери, и у меня потеют ладони. Потеют! Так, Лисицына, давай начистоту. Ждать тебе нечего. Быть между вами ничего не может. Он генерал, ты эксперт, между вами устав, субординация и курилки всего главка, которые только и ждут повода почесать языками. Только почему тогда сейчас всё внутри орёт, что если он не зайдёт за мной в квартиру — это будет катастрофой? И тут дверь закрывается. Щелчок замка в тишине звучит как выстрел. Я вздрагиваю всем телом. Зашёл или ушёл? — Ярослава… — голос Туманова прошибает меня насквозь, и одновременно с этим я испытываю совершенно неправильный всплеск удовольствия. — Оставлять дверь открытой — скверная и опасная привычка. Я разворачиваюсь так резко, как будто меня ударили плетью. Он здесь. Стоит у закрытой двери, в пальто, руки в карманах. В полумраке прихожей его глаза кажутся совсем тёмными, и смотрит он на меня не отрываясь. Сердце делает кульбит, недостойный майора юстиции. — И всё-таки вы ни в чём себе не отказываете, — язвлю. Удивительно, что мой голос ничем не выдаёт того пожара, что горит внутри. — Вы ошибаетесь. — Что?.. — Я много в чём себе отказываю, Ярослава. С этими словами он снимает пальто, вешает его на крючок. А я внезапно оцениваю фигуру генерала, как уже делала тогда в сауне. Только тут — через одежду. И зря это делаю, потому что то, что я вижу, мне нравится. Сильно нравится. Он занимает собой почти всё пространство прихожей. Высокий, широкоплечий, слишком хорошо выглядящий для того, чтобы быть моим начальником. — Например, сейчас, — говорит Туманов и не торопясь сокращает расстояние между нами. У меня в груди всё переворачивается, а сердце начинает колотиться как ненормальное. — Что вы делаете? Так само получается, что он идёт на меня, а я пячусь. Ноги сами отступают назад, по-предательски. Лопатки упираются в стену. Всё. Отступать некуда. Он подходит вплотную и нависает надо мной. От него непозволительно вкусно пахнет, и вообще он заслоняет собой весь мир. Я упрямо держу подбородок вскинутым, но это всё, на что меня хватает. Наша одежда соприкасается, я чувствую обжигающий жар его тела. Между нами ещё есть расстояние, формально, но есть. А вот по ощущениям его уже нет. — Я спрашиваю: что вы делаете?.. Он медленно наклоняется ко мне, упираясь ладонью в стену над моим плечом, и я вижу, как натягивается ткань его рубашки. На плече, на груди — по ней проходят жёсткие складки, потому что под тканью всё окаменело. Туманов напряжён, и я тоже — как натянутая струна. — Ещё ничего, — тихим, будоражащим голосом отвечает он. Я чувствую его дыхание у себя на лице. — В смысле «ещё»?.. — Я пытаюсь удержать себя от опрометчивого поступка, но… смотрю на тебя и всё отчётливее представляю, как сделаю это. — Это? Речь о поцелуе. Совершенно точно о поцелуе. Пульс подскакивает, в голове стучит, щёки горят. Чего он медлит?! ---------- Глава 17. Если ты меня не остановишь… Ярослава Лисицына Я ошибаюсь. Туманов не медлит. Просто я успеваю прожить целую жизнь за ту секунду, пока его взгляд опускается на мои губы. А потом Туманов меня целует. И это никакая не проба и не осторожный вопрос, на который можно ответить «нет». Он целует так, будто терпел слишком долго и теперь сорвался с цепи. Жёстко. Жадно. Голодно. У меня подкашиваются колени. У меня! Такого не было ещё никогда. Никогда, блин! Надо его оттолкнуть. Мысль чёткая и, надо признать, правильная. Нужно упереться ладонями в его грудь, отвернуть лицо, сказать: «Товарищ генерал, вы забываетесь!» Я упираюсь ладонями ему в грудь. И вцепляюсь в рубашку. Притягиваю его к себе, чтоб меня, и, вместо того чтобы оттолкнуть, отвечаю на поцелуй с такой готовностью, что самой становится страшно. Как будто я тоже этого ждала. Ждала? Я?! Он глухо выдыхает мне в губы, и от этого звука у меня внутри что-то обрывается и летит вниз, в горячую темноту. Мне нужен воздух. И хоть какие-то остатки достоинства. Отрываюсь от него на сантиметр, не больше. — Вы забываетесь, товарищ генерал! — выдыхаю я. Голос сиплый, чужой, но фраза произнесена. Уже хорошо. — Ты держишь меня за рубашку, Ярослава, — так же хрипло отвечает он. Опускаю глаза. Держу. Обеими руками, так, что ткань трещит. — Это чтобы вы не упали, — огрызаюсь. — В вашем возрасте надо беречься, знаете ли. — Заботливая, — у него дёргается уголок рта. — Тогда держи крепче. И он снова накрывает мои губы своими, не дав придумать ответ. Это неправильно. Он мой начальник. Генерал. Шишка из главка — тот самый биологический вид, который я на дух не выношу. Я стою в собственной прихожей, прижатая к стене, и целуюсь с человеком, которому завтра в девять утра буду докладывать по делу. Неправильно, неправильно, неправильно! И вот что ужасно: чем громче я себе это повторяю, тем яснее вижу другое. Сколько же я в себе давила всё то, что рвалось наружу по отношению к нему. Туманов отрывается от моих губ на полвдоха. Я успеваю увидеть его глаза, тёмные, шальные, а потом он перехватывает мои запястья. Оба. Одной рукой. Поднимает их над моей головой, прижимая к стене. Другой пробегается вниз, по талии к бёдрам, оставляя обжигающую дорожку. — В прошлый раз в этой позе я обещала сломать вам руку, — напоминаю, задыхаясь. — Помню, — он наклоняется к самому моему уху. — И до сих пор жду, Ярослава. — Не искушайте. Я могу оформить это как нападение на сотрудника при исполнении! — Ты не при исполнении, — его губы задевают мочку, и у меня по спине сыплются мурашки. — Рабочий день закончился. Твои же слова. Вот гад. И всё он помнит. В прошлый раз, когда он держал мои запястья у стены, я пыталась попасть ему коленом в то место, о котором сейчас лучше не думать. Какой позор, Лисицына. Какой сладкий, невозможный позор… Он вжимается в меня всем телом, и я чувствую его целиком. Грудь, твёрдую, как гранитная плита. Плечи, за которые хочется держаться и не отпускать. Бёдра. Силу. Боже, помоги мне, дуре. Что я делаю? — Ну и где же твои боевые искусства? — спрашивает он мне в губы. Издевается. Он ещё и издевается! — Берегу, — цежу. — Для особого случая. — А это какой случай, если не особый? — Рядовой, товарищ генерал, — задыхаюсь. — Абсолютно рядовой. — Врёшь, — говорит он с таким удовольствием, что мне хочется его… укусить. И я кусаю. За нижнюю губу, от души. Он втягивает воздух сквозь зубы, и следующий поцелуй выходит таким, что слово «рядовой» вылетает у меня из головы вместе со всеми остальными. Он ведь говорил мне сегодня, что никакие мои боевые искусства не помогут против мужика. Я ещё усмехнулась. Не смешно. Вообще не смешно. Потому что эта сила меня не пугает, и вот тут начинается самое страшное. Она меня… плавит. Мне хорошо оттого, что он сильнее. Мне, которая никому и никогда не позволяла собой управлять, которая не поддаётся ни давлению, ни обаянию, ни погонам! Я всегда фыркала на выражение «настоящий мужчина». Считала, что это придумали для открыток к двадцать третьему февраля и наивных дам. А он, оказывается, существует. И прямо сейчас целует меня так, что у меня горят губы. Внутри творится чёрт знает что. Как эксперт я обязана разложить это по полочкам, но полочки давно снесло волной цунами. Меня одолевают сильные чувства. Радость — дурная, щенячья, от которой хочется смеяться ему в губы. Возбуждение — такое, что сводит живот и не хватает воздуха. Страх — потому что я не узнаю женщину, которая сейчас выгибается ему навстречу. И стыд, жгучий, до корней волос, за то, что мне ни капельки не хочется останавливаться. Бешеный коктейль. Пить такое залпом категорически противопоказано. А я пью… Его губы съезжают к шее, под ухо, туда, где колотится пульс, и я слышу собственный стон раньше, чем успеваю его проглотить. Он замирает. И я кожей чувствую, как он улыбается. — Пульс у тебя где-то сто сорок, майор. — Сто десять, — хриплю я. — Я эксперт, мне виднее. — Мерила? — Не мерила. — Значит, сто сорок, — констатирует он и прижимается губами к тому самому месту, где этот пульс меня выдаёт. Убью его. Но потом. Когда ноги начнут держать. Зачем ему это? Вопрос всплывает из глубины, трезвый и колючий. У генерала Туманова может быть любая. Спокойная, удобная, без жалоб в личном деле и без формалина в волосах. Зачем ему эксперт из морга, которой палец в рот не клади?! — Вам что, в главке целоваться не с кем? — вырывается у меня. Он поднимает голову. Смотрит в упор, и в темноте я не могу разобрать, чего в его глазах больше: насмешки или чего-то другого, от чего у меня сохнет во рту. ----------