Прихоть зверя Светлана Солнцева – Ты моя. – Я тебя впервые вижу! – Привыкнешь. Той ночью я должна была идти на свидание, но вместо этого мне пришлось вырезать пулю из волчонка. Теперь я – свидетельница, которую приговорили к смерти. Единственный, кто может меня защитить – Леший, жестокий оборотень, которого сторонится даже родная стая. Он объявляет меня своей истинной и женится по древнему обряду. Я вынуждена жить с ним под одной крышей, воспитывать волчонка и бороться с желанием придушить новоиспеченного мужа. Особенно когда этот зверь заявляет, что наш брак ни разу не фиктивный. Он поклялся, что никто больше не заберет его близких, но не знает, кого на самом деле приютил под собственной крышей. История пишется в рамках литмоба Под защитой монстра https://litnet.com/shrt/ogQC ==================== Глава 1 Два часа ночи, за окном проливной дождь и ветер, сбивающий с ног. Слишком холодное лето. Ну а что я хотела, забираясь в такую даль подальше ото всех… Придется привыкать к суровому климату. Нормальные люди в это время спят, а у меня ночная смена в клинике. От скуки ем найденный в холодильнике йогурт, просроченный на два дня, надеясь, что не подведет родовое здоровье, и смотрю новый детектив на рабочем ноуте. В «настоящих» больницах для людей вряд ли бы я позволила себе такие вольности, ну а здесь, в ветеринарке, все проще, да и пациентов по ночам раз два и обчелся. Соскребаю ложкой остатки со дна и пялюсь на телефон: сообщение от Максима висит с десяти, а я и не видела. «Кира, завтра в восемь. Жду». И куча сердечек и поцелуйчиков. Что ж, я приду. Не могу же я пропустить, пожалуй, первое свидание в своей жизни без оглядки на родственников. Да еще и с симпатичным и веселым хирургом. Двадцать три года… А у меня за спиной один-единственный поцелуй на первом курсе. И после него мой поклонник ходил по универу с двумя яркими фонарями под обоими глазами и шарахался от меня как от прокаженной. Братья постарались. Больше судьбу не испытывала, пока не сбежала… И вот теперь я по сути и не знаю, как себя с Максом вести. И что надеть. То синее платье? Непривычно после обычных джинсов и кожанки. Да и неразлучный кинжал девать некуда. Осторожность превыше всего? За три месяца пребывания здесь я не заметила ни малейшего присутствия нежити. Шприц и скальпель – теперь мое главное оружие против серебра и осинового кола. И моего проклятого дара… Платье так платье. Позволяю себе помечтать, как появляюсь в ресторане, красивая, при полном параде, с укладкой и макияжем. Как восхитится мной Макс, как наклонится ко мне ближе, как я почувствую сквозь его приятный парфюм естественный мужской запах, как его длинные сильные пальцы со светлыми волосками лягут мне на поясницу, как он нежно прикоснется губами к щеке… – Мяу! – Бублик, наш выкормыш, которого принесли на усыпление, но я отстояла и выходила, оставив жить в клинике, рыжая лохматая помесь всех пород сразу, трется мне об ноги, отвлекая от глупых девчачьих желаний. Брр! Надо избавляться, искоренять в себе это чувство вины. Розовые сопли – это ничуть не стыдно. Это нормально! Даже для такой старой девы, как я. Здесь меня все считают тихой и безобидной, приветливой: не ввязываюсь в конфликты, интриги, улыбаюсь, не спорю, качественно делаю свое дело, даже успела наработать собственную базу пушистых пациентов. – Ну что, дружок? Хочешь кушать? – вздыхая, смотрю на пустой стаканчик от йогурта. – Прости, но ты вряд ли стал бы вишневый. Да и проблем с животиком нам не нужно, да? Ласково тормошу кота за загривок: – Диета надоела, да? Петровна тебе пока не разрешает паучи. Бублик издает слишком жалостную руладу. – Ну что с тобой делать! Пойдем, возьмем в автомате вкусняшки. Но только чуть-чуть! Один ма-а-аленький кусочек! Беру его на руки и прусь в темноте в регистратуру, не включая свет: гроза так сверкает, что и так видно все, не споткнешься. Но стоит только переступить порог, как подпрыгиваю от неожиданности. Удар в дверь! Кто-то бьет в стеклянную дверь, занавешенную жалюзи. Не стучит, а именно лупит в стеклопакет так, что он с натуги гудит, грозясь рассыпаться. Колокольчик на двери аж заходится в нервной трели. Застываю на месте и отпускаю кота. Недавно к коллегам в ночную смену так уже ворвался один неуправляемый шизик. И после этого нам установили тревожную кнопку вневедомственной охраны. Да и все инстинкты, заложенные в меня с самого рождения, вопят оставаться на месте. Но долг не позволяет позорно сбежать. Нужно же узнать, в чем дело. Набираю воздуха в грудь и в два шага оказываюсь у двери. Еще удар, а вслед за ним тонкий, сорванный, отчаянный, с каким-то бульканьем, скулеж. Щенок? Похоже, дело совсем дрянь, ему очень плохо! Быстро поднимаю жалюзи. За дверью бородатый мужик… Огромный! Макушкой почти задевает козырек над входом, загораживает собой практически весь обзор позади. Мокрый насквозь. Грязная и рваная футболка липнет к мощному телу. Левой рукой он держится за бок, а правой прижимает к себе сверток из мокрого махрового полотенца. Из свертка виднеется острая морда и прижатые уши. Волчонок: мой наметанный глаз видит сразу. Малышу на вид месяца два, не больше. – Откройте, пожалуйста! – обреченный умоляющий мужской взгляд абсолютно не вяжется с его угрожающим видом. – Помогите! Он умирает! Не понимаю, как поворачиваю ключ в замке. Кира, ну какая же ты идиотка! ---------- Глава 2 Мужик вваливается внутрь, как только я открываю дверь, едва не сбивая меня с ног. Он явно еле-еле держится на ногах: ступает нетвердой походкой. Быстро захлопываю за ним дверь, пока буря снаружи не ворвалась внутрь. Пошатываясь, он опирается левой рукой о стену, его бьет крупная дрожь. Похоже, помощь нужна здесь не только волчонку. Откуда он только его раздобыл? Жертва охотников? – Туда! – деловито машу рукой в сторону операционной. Голос ровный: привыкла уже разговаривать с истеричными хозяевами питомцев. Но под ложечкой все равно необъяснимо сосет. Во что я вляпалась? – Прямо и до конца! Он согласно кивает и идет в коридор, я – за ним следом, в ужасе таращась на кровавый отпечаток руки, что он оставляет на белой кафельной плитке. Опережаю его, включаю в помещении верхний свет и бестеневую лампу. – Кладите сюда малыша, – указываю на стол. – Что случилось? Бородач снимает с волчонка мокрое насквозь полотенце, и мне уже не нужен ответ: огнестрел почти в сердце. – Вот, – рвано выдыхает он, – ранили. – Ясно, – сразу включаюсь в работу, загоняя свой страх подальше. Бояться буду, когда закончу. Дальше действую на автомате, осматривая животное. Рана чуть ниже правой лопатки, наверное, задето легкое. Пуль нитевидный, белые десны. Серьезная кровопотеря, и как бы не было внутреннего кровотечения. – Давно? – спрашиваю, доставая из ящика электробритву. Для начала нужно быстро выбрить поврежденный участок. – Минут сорок, – с трудом отвечает мужчина. Он и сам бледный, как мел. Заметив, что я смотрю на него, он поспешно закрывает свой бок. Но невозможно скрыть такое огромное кровавое пятно. И оно расползается прямо на у меня глазах. А вот это уже совсем засада! Тут полиция – без вариантов. Есть инструкции от руководства. Да и мне позарез нужен кто-то, кроме меня. Одна я не справлюсь не только с волчонком, не говоря уже о мужчине. На столе – умирающий детеныш, а его хозяин, судя по растущей на полу луже, вот-вот свалится сам. Через полчаса у меня здесь будет два трупа. Бросаю бритву и тянусь за телефоном в кармане, но успеваю нажать только на единицу. Мужик перехватывает мое запястье кровавой рукой и легко, как у ребенка, отбирает мобильник. Он сжимает его, пластик нещадно трещит, и через мгновение осколки летят в угол и звякают о батарею. – Никакой полиции, – устало заявляет он. Потрясенно смотрю на свою пустую ладонь. – Ты нормальный? – забыв об учтивости, перехожу на «ты», тон до предела спокойный, похоже, что я становлюсь просто профи. – Я здесь одна, понимаешь? Тебе нужна скорая. И ему помощь, а здесь, кроме меня, никого. – Понимаю, – он упирается кулаками о край стола и нависает надо мной. Хочет напугать или боится, что упадет? Глаза у него такие непривычно яркие, голубые. И на какой-то короткий миг в их глубине вспыхивает желтый огонь, как отблеск фары. – Скорая ему не поможет. Нам никто не поможет. Ты не знаешь, что там снаружи. Не знаю? Серьезно? По спине бежит отвратительный холодок. – Пожалуйста, – настойчиво повторяет он, практически умоляя. – Это мой сын. Сын? Он называется волчонка сыном? Любой нормальный человек решил бы, что передо мной безутешный хозяин. Но только не я… Я – ненормальная. И в детстве мне читали не «Колобка» и «Курочку Рябу», и даже не про Кощея и Василису Премудрую. Я ложилась спать под истории из толстого старого бестиария из свиной кожи, где вместо картинок были схемы, куда бить наверняка, чтобы прикончить нечисть. На подкорке, вместе с таблицей умножения, намертво впечатаны строки, от которых я бегу всю сознательную жизнь. «Раны от серебра не закрываются. Края чернеют, как от огня» – всплывает в памяти. Твою дивизию! Убежать за тысячу километров – чтобы что? Вляпаться в то, от чего убежала? И как меня угораздило? Перевожу взгляд на бедное животное, на черную кайму вокруг его раны... Чёрт, чёрт, чёрт! Я так не могу! Не могу стоять и смотреть, как он умирает! Не для того я столько училась! Училась спасать, а не убивать! Да я, мать его, в такую глушь забралась! Волчонок вздрагивает и тихо скулит. Совсем не так, как собаки. Он плачет, как ребенок. Так, всё! Хорошо! Бери себя в руки, тетеря! Работай! – Держи его, – приказываю я. – Как тебя зовут? – Александр. – Так вот, Александр, сильно не дави, но смотри, чтобы не дергался. Пульс слабый и частый, давление на нуле. С такой кровопотерей он не выйдет из общего наркоза. Сделаю местный. Мужик послушно кладет руки, как я велю. Две огромных ладони на маленьком тельце… У меня совершенно не к месту щиплет в носу. – Он сильный мальчик, справится, – приговаривает мужчина. Обкалываю рану обезболивающим, пациент визжит и Александр начинает тихо гудеть ему в ухо. Такой ровный, вибрирующий звук, напоминающий протяжный волчий вой на одной частоте. Покрываюсь мурашками с головы до ног, а в голове набатом бьет мысль: какого чёрта? Почему волк? Сегодня ведь даже не полнолуние! Вряд ли препарат уже начал действовать, но ждать времени нет. И если это то, о чем я думаю, то счет для малыша реально идет на минуты. Впрочем, как и для его отца тоже… ---------- Визуалы ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ Кира Данилова (Волошина), 23 года Алексей Ветров (Леший), 33 года Марк Ветров (4 года) ---------- Глава 3 Угу, «как знаешь». Я-то знаю, что нужно шить. Как и то, что шить не нужно. Без толку. Абсолютно лишняя возня с моей стороны. Не говоря уже о том, что эти нитки, хоть и саморассасывающиеся, возможно, могут повредить малышу, не дав его ранам затянуться так, как велит природа. С другой стороны, не так уж много мне известно подробностей о регенерации у оборотней: только теория, ну никак не практика с огнестрелом. Но показать, что я в курсе этой «великой тайны» – это подписать себе смертный приговор. Поэтому я делаю вид, что не заметила оживления тканей. Шить так шить. Лишь бы нитки не выпали сами по себе быстрее, чем я закончу. Смотрю на неподвижное маленькое тельце. Лежит на боку, с выбритой шерстью, такой трогательный, с поджатыми лапками… Ему уже лучше: серебро удалено, организм лечит себя сам. Да и лекарство наконец-то подействовало. Дышит ровнее, глубже. Ушки подрагивают. И смотрит мне прямо в душу. Так доверчиво. Блин! Наворачиваются слезы. Видели бы меня сейчас братья и кузены. Стою и жалею заклятого врага – оборотня. Дали бы мне хороший такой подзатыльник! Но он же крошка совсем. Ребенок... Почему ребенок? Насколько я знаю, в зверей оборотни начинают обращаться в период пубертата. А ему сколько тогда? Два-три года? Я что-то не понимаю? Но не могу же я не верить увиденному. Глюков у меня никогда никаких не было. Как бы там ни было: его подстрелили, когда он был волком. Серебро не дало ему обратиться обратно, он застрял. Застрял в зверином теле и умирал, не в силах даже заплакать, попросить помощи… Хватит думать – шей, Кира! Розовые, живые края послушно слипаются под иглой, впритык. У обычных зверей, что я оперировала за все годы, такого не видела. Узел, еще узел. Отличный мышечный шов. Держу себя в руках, и все же не по себе. Чувствую, как струится по спине пот от напряжения. Вдыхаю поглубже и отрезаю нить. Волчонок издает тихий писк, и я непроизвольно, по привычке, глажу его по голове и прошу прощения. – Прости, маленький. Больно? Малыш тыкается носом мне в руку, облизывает горячим языком пальцы в перчатках. – Он так благодарит, – слышу я за спиной и поворачиваюсь. И застываю на месте… Александр, оказывается, уже отошел от стола и не смотрел, как я латаю ребенка. Уверенный (а тут другого варианта и нет), что все хорошо, этот мужик занялся собой. Стоит, задрав футболку до самых подмышек. Тело как у лесоруба из видеороликов, словно выдолблено целиком из куска горной породы. Широкая грудь, сильный и мощный пресс, кубики. Полоска волос, теряющаяся внизу под джинсами. Сглатываю. Мне бы не смотреть, отвернуться. Но как, когда у этого великана просто огромнейшая дыра в левом боку! Да и там не одно отверстие, а минимум три, с черными страшными краями, от которых вверх уже бегут такие же жуткие древовидные нити. Как он вообще еще жив? Ну да, пуля не в сердце. Из-за того, что он ковыряется в ранах, я не могу подсчитать их точное количество. Но Господи, это вселенский ужас! Он распахал себе дырку пошире скальпелем, сам, и теперь копается в ней пальцами. Засовывает их прямо внутрь, по вторую фалангу и шарит! Видно, как его бьет мелкая дрожь, но он и не думает останавливаться. – Ты что творишь? – пищу почему-то осипшим голосом. – Дай… я помогу? Он и ухом не ведет, продолжает. – Ты сейчас рухнешь! – поддерживаю легенду «незнания». – Что я с тобой буду делать? Он ухмыляется и скальпелем режет себя поглубже. Без анестезии, наощупь! Кровь булькает, под ним уже даже не лужа, а целое озеро. У меня волосы поднимаются дыбом. Мутит до тошноты и дрожи в коленях. Похоже, это я сейчас свалюсь в обморок. Мужик матерится, но как-то уж буднично, будто не лезет себе в кишки, а порезал палец на кухне. – Да твою ж мать… Вот ты где, зараза. Пуля падает на пол и катится, звякая, по плитке куда-то в угол. Успеваю заметить и от нее сизый дымок. А вслед за ней через пару секунд следует вторая. Третья. Четвертая, пятая. Почему столько пуль и все в одно место? Фиговый у тех охотников снайпер? Пять раз и ни одного в сердце? Боже, какой же ужасный запах паленой псины! Меня сейчас вырвет! Еле-еле сдерживаю позорный позыв и пялюсь на месиво, в которое превратился торс мужчины. А он приваливается спиной к стене и медленно, оставляя на ней кровавые полосы, сползает на пол. Закрывает глаза. Дышит тяжело, грудь ходуном ходит. А рана… Регенерация в действии. Светлеют, пропадают тонкие черные вены с поверхности кожи, кровь перестает быстро течь, превращаясь в тонкую струйку. Рваные края плоти шевелятся, ползут друг к другу, как в фильмах ужасов. Ни один человек на Земле не такое не способен. Никто. Кроме оборотней. И у меня тут их целых двое… Почти целых. А скоро – совсем. Отец и сын. Как и было представлено. ---------- Глава 4 – Ты не кричишь. Вздрагиваю от его голоса. Он смотрит на меня снизу вверх. Глаза, нереально голубые, чистые, как вода в Байкале, немного светятся. Не звериным обычным желтым огнем, но все равно как-то не по себе. Они оба какие-то аномальные, что отец, что сын. Первокровные чистые оборотни? Или мутанты какие-нибудь? Кто знает, что тут скидывают местные заводы в их небольшую речушку и что за химеры тут водятся? – Что? – притворяюсь, что не понимаю, хотя внутри все холодеет. Прощай, три месяца тишины и покоя. Была же нормальная, человеческая жизнь, я выгрызла ее у семьи зубами. А теперь что? Прятаться и от охотников, и от стаи? – Не кричишь, – повторяет он. – Не пугаешься. Не бежишь, сломя голову. Не хватаешься за сердце. Не крестишься. Не орешь «Помогите, чудовище!». В голосе нет явной угрозы. Скорее, удивление с маленькой долей насмешки. – А смысл? – говорю я. Держусь ровно, хотя сердце готово выпрыгнуть и сделать ноги вперед своей хозяйки. Уверена, что он это чувствует. – Мне дела нет до твоих… особенностей. Я тут насмотрелась на всякое. Вчера вот… собаке глаз удаляла. Хочешь, покажу? Он вон еще там – в холодильнике. Александр смеется, закашливается, прижимает рану рукой. Серебро, безусловно, замедлило восстановление и пока он не очень в форме. Наверное, нужно убираться прочь именно сейчас, когда у оборотня нет сил и прежней прыти. Выбрать момент и валить! А пока достаю из шкафчика послеоперационный пластырь и антисептик, протягиваю мужчине. Он ухмыляется, но берет расходники из моих рук. Однако останавливает, когда я инстинктивно порываюсь помочь. Стиснув зубы, он обрабатывает рану и заклеивает ее сам. А потом бросает на меня пристальный взгляд и втягивает носом воздух. – Ты не носишь защиту, – выдает он. – Зря. Следовало ожидать, что его догадка будет следующим актом. Начал излечиваться, и волчий нюх вернулся. Ну или ему раньше не до того было. А мой защитный кулон, скрывающий суть, спокойно лежит себе в бардачке машины. Утром порвалась цепочка, а потом я просто забыла о нем. Оборотень прав – зря я расслабилась, предав основные родовые устои. «Никогда не забывай, кто ты!» – всплывают в голове слова деда. – Сабурова? Бергерт? Он называет охотничьи роды. Слышала о них, но не знакома ни с кем лично. Неопределенно пожимаю плечами. – Впрочем, неважно… Какая ирония, попасть из огня в полымя. – Я не охотник. – Таких, как ты, мы за версту чуем, – он устало прижимается затылком к стене. – Но так даже лучше. Не придется убирать невинных свидетелей. – Понятно, – фыркаю. – Меня-то можно в расход. – Нет, – кашляет он. – Просто ты в теме. – Дашь мне уйти? – я удивленно поднимаю бровь. – Ты могла добить нас обоих… Я тебе сыном обязан. – Сделаем вид, что ничего не было? – Да. Я не видел тебя, а ты – нас. – Хорошо, – выдыхаю. – По рукам, – Александр протягивает мне свою окровавленную ладонь, и я ее пожимаю. Просто гора с плеч! Пронесло! Неужели можно расслабиться? Малыш тихо тявкает, наверное, он тоже боялся, слушая наш разговор. Меняю перчатки на чистые и возвращаюсь к нему, еще не веря своей удаче. Десна порозовели, стабильный пульс, теплые нос и лапы. Он протяжно вздыхает, с прихлипом, и сворачивается клубочком под моими руками. Господи, ну ребенок! Что там вообще нес об убийстве его отец? Не способна я на такое. Нежно глажу серую голову между ушей, и только теперь меня начинает трясти по-настоящему. Афтершоки, леший их побери! Ну и пусть. Я же не робот. – Как его зовут? – голос предательски сипнет. – Марк. – И сколько ему? – Четыре. Чуть постарше, чем думала. Но все равно крошка. – Что с вами случилось? Можно спросить? – Лучше не надо, – немного грубовато отрезает он. – Понятно, – хмыкаю. А у меня много вопросов. Кто в них стрелял? Чья метка на пуле, что, кажется, прожигает мне ткань халата насквозь? Как такой маленький мальчик может быть волком? И почему он волк не в полнолуние? Их стая обитает здесь или они пришлые? Вообще, они в стае или одиночки? Они первородные или добрались еще до какого-нибудь манускрипта подобно тому, что сожгла моя троюродная сестра Лерка? Александр тяжело поднимается, опираясь на стену. Огромный, мокрый, пахнущий кровью. Он с такой любовью смотрит на сына, что у меня внутри все болезненно щемит. Не представляю, какого ему было бы, если бы он чуть опоздал. Оборотень или нет, но смерти ребенка никто не заслуживает. – С ним все будет хорошо, – твердо говорю я. – Да, – соглашается он. – Спасибо. – Пожалуйста. Молчит пару секунд, а потом добавляет: – Уезжай. Я не знаю, от чего ты бежишь, но тебе здесь не место. – Нигде мне нет места, – грустно кривлюсь. – Где глушь – там вы. А где люди – там упыри. Или еще кто похуже. – Ну а здесь что-то грядет. Уезжай, тебе мой совет. И чем быстрее, тем лучше. Хочу возразить, тем самым разговорить его, выпытать подробности, но меня прерывает шипение. Бублик, он, оказывается, все это время был здесь, прибежав вслед за мной, а я не заметила, злобно шипит. И так утробно, что я от неожиданности покрываюсь мурашками! Этот увалень и неженка, благодарный за спасение, непрерывно мурчащий и идущий ко всему персоналу на ручки, так умеет? – Ты чего, сбрендил? – немного громко говорю я, но Александр останавливает меня жестом. – Тихо, – шепчет он одними губами. Его ноздри раздуваются, огромное тело вмиг собирается, принимая опасную стойку. И от него веет такой угрозой, что я ее физически чувствую. Замолкаю на полуслове. Прислушиваюсь к ощущениям. Из коридора через открытую дверь в операционной тянет сквозняком. А вместе с ним каким-то едким химическим запахом, похожим на формалин. Откуда он здесь? Мы трупы не бальзамируем… Тихонько звякает и тут же затыкается, не разродившись трелью, колокольчик над входной дверью в клинику. ---------- Глава 5 Те, кто направляются к нам, и не собираются торопиться. Шаги тяжелые и уверенные, а противный скрип мокрых подошв по кафелю лишь добавляет ужаса. А потом мигает и гаснет в операционной свет, а за ним в темноту погружается и вся клиника. Помещение освещается лишь горящими фонарями на улице, и я в панике моргаю глазами, стараясь поскорее привыкнуть к полумраку. Дело – дрянь. Прямо очень-очень. Дебилу понятно, что электричество нам вырубили нежданные гости. Бежать? Куда? Прыгать в окно? Непроизвольно пячусь назад и упираюсь в стол поясницей. Рукой осторожно нашариваю волчонка. Бок теплый, но мелко-мелко дрожит. Тоже боится, и уж слышит-то он намного лучше, чем я. Его отец уже безмолвно стоит между нами и дверью, закрывая нас широкой спиной. Собранный и готовый к схватке: под мокрой футболкой ходуном ходят мышцы, он медленно разминает пальцы правой руки, по одному. – Не высовывайся, – тихо бросает мне через плечо. Угу. Можно подумать, у меня есть варианты: из меня так и не вырастили бойца, как ни старались. Под ногами точно мешаться не собираюсь. И все равно, неосознанно, закрывая собой малыша, как будто смогу защитить. Может быть, и смогу – смотря кто там снаружи. Но свой проклятый дар нельзя проявлять. Иначе я сама стану мишенью. И вот… в проеме я вижу троих. На вид как бандиты из сериалов. Высокие, коротко стриженые, в кожаных куртках. Двое как близнецы: молодые, светловолосые, жилистые и скуластые, с тяжелыми подбородками. Молчат и явно ждут отмашки от третьего. Этот постарше, рыжий, с перебитым, свернутым носом. Расслабленный и наглый, руки в карманах, и держится так, словно явился в кафе, а не на разборки. И запах… Это от него за версту несет формалином. Он его вместо одеколона использует? – Ветров? – рыжий цепким взглядом охватывает все помещение, задерживается глазами на мне, криво склабится, поигрывает ключами на указательном пальце. – Я думал, ты уже в каком-нибудь овраге гниешь, а ты к новой сучке на случку? – В пекло иди, – хрипит Александр. – А что так? – рыжий ощеряется и продолжает нарочито небрежным тоном. – Мы же с тобой по-хорошему. Без выкрутасов пойдешь – глядишь, и девку твою пощадим. Только слегка позабавимся и отпустим. Слово даю. Сзади него раздаются возмущенные возгласы. Не оборачиваясь, он цыкает на парней. – Твое слово, – Александр сплевывает на пол, – дешевле чем говно обезьяны. – Грубо, Ветров… Грубо, – деланно вздыхает мужик. Глаза у него мутные и какие-то неживые. Скользит сальным взглядом мне по ногам в джинсах-скинни, на грудь под халатом, на руку, лежащую на маленьком волке. У меня и без того от страха трясутся поджилки, а от его глаз бросает в холод. Буквально чувствую, как шевелятся волосы на затылке. – Тоже мне, доктор Айболит, – ухмыляется. Какой бы тут ни был конфликт, меня отсюда живой вряд ли выпустят. Я – ненужный свидетель. Уже второй раз за ночь. – Девку тоже, – он поворачивается к своим, подтверждая мои опасения. – Клешнев велел, чтоб по чистому. Клешнев? Это еще кто? Местный авторитет? Альфа? Да какая мне разница! Меня сейчас просто прикончат ни за что ни про что! А перед смертью еще изнасилуют! Звеня ключами, рыжий выходит из операционной, оставив своих парней разбираться. Они так же молча и не спеша делают шаг к нам. Как какие-то киборги! Между нами и ними сейчас только вспомогательный металлический стол и шкафы. Но разве это препятствие? Ужас липким потом ползет по спине, горло схватывает. И ничего для защиты! Скальпель и тот в стороне, под рукой только шприц с анестетиком. Хватаю, что есть, будто поможет. Как дурочка! Александр отходит ко мне, загораживает. Его огромная ладонь вдруг накрывает мою и что-то в нее вкладывает. Что-то очень маленькое, гладкое. Опускаю глаза: деревянная, искусно вырезанная фигурка волчонка. – Марку отдашь, – едва слышно шепчет в висок. – Не потеряй. Убираю игрушку в карман. – Черный ход есть? Киваю: да. А толку? Он же не здесь, в этой комнате. – Бери Марка. Беги. – Нас не выпустят… – Как только обращаться начнем – делай ноги! – А ты? А он просто перестает быть человеком… Я сотни раз видела превращение в фильмах. Причем не в художественных, а в документальном семейном кино. Изучала картинки в старых потрепанных книжках, со схемами, стрелочками, охотничьими пометками на полях. Но никогда вживую! Александр выгибается, высоко задрав голову вверх, словно по его телу прошел электрический ток. Джинсы трещат, футболка рвется клоками, мышцы под ней набухают, щелкают кости. Он воет! Да так, что уши закладывает! А вслед ему вторят еще два нечеловеческих вопля! Стою, в оцепенении, открыв рот, и пялюсь, как растут, удлиняются пальцы, появляются черные когти. Как такие же когти прорывают кроссовки, и с противным визгом скребут по напольной плитке. Как вытягивается вперед лицо, как растут клыки. «Уязвимы в момент перехода», – вспыхивают в голове слова деда Ивана. – «Зависит от особи, но у тебя не больше минуты. Бей в основание черепа.» О, Господи! Чего я стою?! Глаза Александра почему-то загораются вовсе не желтым, а белым светом. БЕЖАТЬ!!! Сколько осталось? Пара секунд? Хватаю волчонка, прижимаю к груди. Он тонко скулит и цепляется за мой медицинский халат коготками. Поздно: передо мной уже волк. Нереально огромных размеров, темно-серый, с седой полосой вдоль хребта. Шерсть дыбом стоит на загривке, бок рваный, с клыков идет кровавая пена… Насколько я помню, после серебра очень вредно туда-сюда обращаться. Но тут исключительная ситуация: он защищает ребенка! А я, глупая размазня, теряю драгоценное время! Александр, или тот, кто только что был им, низко рычит, угрожающе. Хочется заорать… Но вместо этого слабеют колени. Вот уж не думала, что настоящей реакцией на страх мне достанется ступор. А меж тем те двое уже тоже не люди. Возле двери, отрезая выход, стоят два бурых волка. ----------