Три властных брата для тихони Тина Солнечная — Ты здесь никто, девочка. Запомни это. Трое властных братьев не рады моему появлению в их драконьем гнездовье. А я и не собиралась им нравиться! Мне бы пережить вторую жизнь, ведь первая закончилась смертью. Только почему теперь эти трое дерутся из-за меня? 🚀 В тексте есть: 🔥 Трое властных братьев 🐉 Драконы и магия 😈 Грубые и опасные 🌸 Тихоня с секретом 💋 Страсть без тормозов 🥊 Братские разборки 🐍 Завистливая сестрица ⏳ Второй шанс ❤️‍🔥 Выбрать одного? Ага, щас! 🔞 Очень горячо! ✅ Подписаться на автора - https://litnet.com/shrt/PkmZ 👉 Первая история Контракт Аделины - https://litnet.com/shrt/5cZz 👉 Вторая история Помощница хвостатых Боссов - https://litnet.com/shrt/2JM8 👉 Третья история Два мужа вне канона, или Попаданка переписывает финал - https://litnet.com/shrt/SkQP 📚 Истории можно читать отдельно 📕 Примечание В книге присутствуют сцены интимного характера, строго 18+. Все участники сцен интимного характера - совершеннолетние. Также может встречаться описание употребления алкоголя и табакокурения, что автор не пропагандирует и не одобряет. Данная книга является художественным вымыслом автора. Любые совпадения имён, событий и обстоятельств с реальными людьми или ситуациями являются случайностью. 🔴 ГРАФИК: первые 3 недели выкладки каждый день, кроме воскресенья 🔴 ==================== Пролог — Ты какого демона туда полезла?! Жить надоело? Я вздрагиваю так, что едва не роняю корзину с полотенцами. От ворот загона на меня надвигается здоровенный мужчина в распахнутом кожаном жилете. Светлые до белизны волосы растрёпаны, на щеке свежая царапина, по левому плечу до самого локтя вьётся татуировка, тёмный дракон с раскрытыми крыльями, а выражение лица не обещает мне ничего хорошего. — Я... простите... — Какого хрена ты делаешь в загоне?! Хороший вопрос. Ещё пять минут назад ответ казался мне очевидным. Мы с мамой приехали в гнездовье Дорнов на рассвете, её сразу увели смотреть инкубаторы, а меня оставили разбирать вещи. Сидеть сложа руки в чужом доме я не умею, поэтому вызвалась отнести мастеру Ривасу корзину чистых полотенец. По дороге услышала отчаянный писк и увидела за оградой светло-коричневого драконёнка размером с крупную собаку. Задняя лапа у него намертво застряла между досками внутренней перегородки, и бился он так, что я испугалась, как бы он её совсем не сломал. Загон выглядел пустым, работников рядом не было, а калитка оказалась не заперта. Красную табличку на столбе я тоже заметила, но решила, что успею… — Там маленький дракон застрял, — лепечу я, показывая на перегородку. — У него лапка между досками. Я только хотела... — Да мне плевать, чего ты хотела! Кто пустил тебя сюда? Я не отвечаю, потому что меня, строго говоря, никто не пускал. Мужчина резко оглядывается, замечает драконёнка и выдаёт ругательство, какого я ни разу не слышала даже от отцовских погонщиков. — Стоять здесь. Даже не дёргайся. Он перемахивает через ограждение одним прыжком, и в этот самый момент я понимаю, что загон вовсе не пустой. В тени под дальним навесом поднимается огромная чёрная драконица. Медленно, без единого звука, с тяжёлой ленивой грацией, у меня тут же холодеет спина. Голова на длинной шее возвышается над ограждением на добрых два моих роста, костяные гребни вдоль хребта встают дыбом, а между клыками вспыхивают первые искры. Малыш, которого я так рвалась спасать, застрял в трёх шагах от её передних лап. Умирать мне уже однажды доводилось, и повторять этот опыт я совершенно не торопилась… Как мне казалось. — Господин, осторожнее... — Рот закрыла! Я послушно замолкаю. Драконица переводит золотые глаза с него на меня, и я, сама не понимая зачем, делаю шаг назад, к калитке. Это оказывается еще одной худшей идеей за сегодняшний день. Огромная голова тут же поворачивается следом за движением, пасть приоткрывается, и мужчина рывком оказывается между нами. — Я сказал, не двигайся! Его рука обхватывает мою талию, и в следующую секунду я оказываюсь прижата к широкой мужской груди. Корзина летит в песок. Он разворачивается, закрывая меня собой, и за моей спиной раздаётся оглушительный рёв. ---------- Визуализация героев-1 Визуализация героев-1 ---------- Глава 1 Горячий воздух ударяет в затылок, пахнет гарью и раскалённым камнем. Я зажмуриваюсь и вцепилась в его жилет обеими руками. — Тихо, мать, — рычит он поверх моей головы. — Никто твоего детёныша не тронет. Рёв переходит в низкое недовольное ворчание, потом стихает совсем. — Всё. Угомонилась, — произносит мужчина. Я осторожно открываю глаза. Он стоит совсем близко, настолько, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Серые глаза с тёмным ободком, светлая щетина на подбородке, серебряное колечко в ухе. Под моими ладонями ровно и неторопливо бьётся сердце, в отличие от моего, которое скачет где-то в горле. — Можете меня отпустить, — шепчу я. Мужчина опускает взгляд на мои руки. — А я и не держу. Я поспешно разжимаю пальцы. Щёки вспыхивают так, что наверняка сравнялись по цвету с моими волосами, а на его губах мелькает наглая усмешка. — А теперь объясни, какого чёрта ты забыла в моём загоне. Ответить я не успеваю. Он отворачивается, в два шага оказывается у перегородки и, не обращая никакого внимания на драконицу, которая следит за каждым его движением, упирается сапогом в нижнюю доску. Дерево трещит, малыш взвизгивает и вываливается на свободу. Мужчина подхватывает его одной рукой, ощупывает заднюю лапу, коротко кивает сам себе и опускает драконёнка на землю рядом с матерью. Та тут же накрывает детёныша крылом и смотрит на нас так, что я невольно пячусь к калитке. Медленно. На этот раз очень медленно. Мужчина возвращается, выталкивает меня из загона и с лязгом задвигает за нами тяжёлый засов. — Ещё раз увижу тебя здесь без разрешения, собственноручно вышвырну за ворота. Поняла? — Да, господин. — Торен, — обрывает он. — Господином меня называют чинуши, когда приезжают за деньгами на очередную проверку. У меня внутри всё холодеет. Торен Дорн, младший из трёх хозяев гнездовья, насколько я знаю, он отвечает за верховых драконов и загоны с самыми опасными животными. Служанка, которая утром показывала мне комнату, успела шепнуть, что характер у него хуже, чем у старой драконицы, которой наступили на хвост, и что попадаться ему на глаза лучше как можно реже. Что ж. Не прошло и полдня. — Простите, — шепчу я. — Я звала работников, но никто не пришёл, а он так кричал... — А сходить за ними ноги не позволили? Она тебя за десять шагов почуяла. Ещё минута, и мне пришлось бы соскребать тебя с этих досок. Он не кричит, он гремит, и этот голос бьёт меня куда-то под рёбра, окутывая ужасом. Когда мужчина повышает голос, у меня внутри всё сжимается. Эту привычку отец вколачивал в меня годами, и никакой второй шанс её не отменил. Я опускаю голову и смотрю на его сапоги. Он прав, конечно. Отец за всю жизнь ни разу не подпустил меня к загонам ближе конторы: дочерям Вальдера полагалось считать драконов в накладных, а не трогать их руками. Огнедышащих племенных у нас и вовсе никогда не держали, это всегда была гордость Дорнов, а не наша. Так что о взрослой драконице я знаю ровно столько, сколько написано в счетах на её корм. — А с лапкой у него всё в порядке? — спрашиваю я, не поднимая глаз. — Что? — У драконёнка. Он ведь так дёргался... Я всё-таки поднимаю голову и вижу на его лице откровенное недоумение. В серых глазах крупными буквами написано, что он сомневается в моём рассудке. — Тебя чуть не поджарили, а ты спрашиваешь про драконёнка? — Ну... ему же тоже досталось. Торен медленно проводит ладонью по лицу. — Боги, за что мне это с утра пораньше. Он перехватывает моё запястье, я замечаю на коже тонкие царапины, видимо малыш всё-таки успел полоснуть меня когтями, пока я дёргала доску. Торен поворачивает руку к свету, держит крепко, почти до боли, и цедит сквозь зубы что-то, чего в приличном обществе не произносят. Ладонь у него широкая и шершавая, на костяшках старые шрамы, предплечья в светлых пятнах давно заживших ожогов. — Жить будешь, — выносит он приговор и отпускает. — Чего трясёшься? Она за засовом, тебя не достанет. Признаваться, что трясусь я как раз не из-за драконицы, мне совершенно не хочется. Вместо ответа я оглядываюсь на загон и только теперь вижу, во что превратились полотенца. Корзина валяется у самой калитки, половина белья вывалилась прямиком в песок и драконий навоз, а остальное я сама затоптала, пока пятилась. — Ой нет... — Что ещё? — Полотенца, — убито говорю я. — Мастер Ривас просил принести чистые. А теперь их все заново стирать. Торен переводит взгляд с испачканной корзины на моё лицо и хохочет, громко и обидно, так что работник у дальнего корпуса оборачивается. — Ну ты даёшь, Зайчишка. — Почему Зайчишка? — А кто ты ещё? Трясёшься, как заяц под кустом, и глазищи на пол-лица. Её чуть не сожрали, а она переживает за полотенца. — Я не заяц, — говорю я, и выходит почему-то обиженно. — Да? А кто? Я открываю рот и не нахожу, что сказать, достойного ответа у меня нет. Торен ухмыляется, отодвигает засов ровно настолько, чтобы просунуть руку, сгребает в корзину полотенца, чистые вперемешку с грязными, и снова с лязгом его задвигает. Татуированный дракон на его плече при каждом движении расправляет крылья вместе с мышцами, и я, оказывается, уже несколько секунд разглядываю, как именно у него это получается. Торен ловит мой взгляд. Я поспешно утыкаюсь глазами в землю, но поздно. — Нравится? — с откровенной насмешкой интересуется он. — Что? — Дракон. Или то, что под ним? Могу жилет снять, рассмотришь получше. Он довольно хмыкает, глядя на мои пылающие щёки, и суёт мне корзину так, что я едва её ловлю. Его пальцы на мгновение задевают мои, и это короткое грубое прикосновение оказывается каким-то слишком интимным. — Кто ты? Теперь мне становится по-настоящему страшно. Драконица теперь казалась совершенной ерундой. Восемнадцать лет я прожила под одной крышей с Родериком Вальдером и прекрасно знаю, что в нашем доме фамилию Дорн произносили только сквозь зубы и непременно вместе с проклятиями. Не сомневаюсь, что здесь так же обходятся с нашей. За одну бесконечную секунду я успеваю придумать себе новое имя, мамину фамилию и даже трогательную историю сиротки из дальней деревни. И тут же понимаю, что на этом вранье меня поймают к обеду, потому что мама записана в договоре вместе со мной. ---------- Визуализация героев-2 Визуализация героев-2 ---------- Глава 2 Кабинет Ардена Дорна находится на втором этаже, в самом конце длинного коридора, и пока я плетусь туда следом за Тореном, у меня есть время пожалеть обо всём сразу, включая то, что утром вообще встала с постели. Корзину Торен по дороге отобрал и сунул первой попавшейся служанке, так что руки у меня теперь пустые, и я не знаю, куда их девать. В итоге просто сжимаю пальцы в кулаки, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Торен не стучит. Он распахивает тяжёлую дубовую дверь так, что та ударяется о стену, и заталкивает меня внутрь, придержав за плечо. — Полюбуйся, кого я выловил в загоне у чёрной. Мужчина за столом не поднимает головы. Перо продолжает ровно скрипеть по бумаге, пока он не ставит точку. Только потом он откладывает его, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня. И мне сразу хочется обратно к драконице. Арден Дорн старше брата лет на восемь и совсем на него не похож. Тёмные волосы стянуты на затылке в тугой узел, на скулах тёмная щетина, через левую бровь тянется тонкий белый шрам. Рубашка застёгнута на все пуговицы, на плече серебром вышит гербовый дракон, такой же, как на воротах. Широкие плечи, мощные руки, неподвижно сложенные на столе. Он не двигается и не повышает голоса, просто смотрит, и под этим взглядом я чувствую себя мешком с подозрительным грузом, который вот-вот вскроют прямо посреди склада. — И кто это? — спрашивает он низким и ровный, можно даже сказать безразличным голосом, у меня почему-то немеют колени. — Дочка новой целительницы, — отвечает Торен, подпирая плечом дверной косяк. — Мариэль Тарен привезла с собой девчонку, помнишь? Знакомься. Лиана Вальдер. Арден медленно переводит взгляд с брата на меня. — Вальдер, — повторяет он максимально пренебрежительно. — Та самая Вальдер, — с мрачным удовольствием уточняет Торен. Арден поднимается. Он неторопливо выходит из-за стола и останавливается в шаге от меня. Он выше Торена, и мне приходится задирать голову, хотя смотреть ему в глаза мне совершенно не хочется. — Подойди к окну. — Что? — К окну, — повторяет он, не меняя тона. — Я хочу видеть твоё бесстыдное лицо при свете. Я послушно отступаю к окну, мысленно съежившись до размера маленького яблочка . Солнце бьёт в глаза, я щурюсь, а Арден разглядывает меня так внимательно, что щёки начинают гореть. Его взгляд скользит по моим волосам, веснушкам и одно короткое мгновение задерживается на губах, и в тёмных глазах отражается, он тут же отворачивается, и на его лице снова только холод. — Похожа, — роняет он. — Глаза отцовские. Хуже он не мог сказать ничего. — Сколько он тебе платит? — Простите? — Твой отец. Сколько он платит тебе за то, чтобы ты жила в моём доме и смотрела по сторонам? Или ты просто хорошая дочь? — Он мне ничего не платит, — шепчу я. — Я не... — Когда вы приехали? — Сегодня на рассвете. — Что ты успела увидеть? — Ничего. Комнату, кухню и... загон. — Кому ты писала с момента приезда? — Никому! Кажется, я сказала это слишком громко и тут же прикусываю язык. Арден приподнимает бровь. — Повышаешь голос в моём кабинете? — Простите, — выдавливаю я. — Я никому не писала. Честное слово. — Честное слово Вальдера, — хмыкает у двери Торен. — Звучит надёжно. Арден не оборачивается к брату. Он подходит ещё на шаг, и теперь между нами остаётся расстояние в ладонь, не больше. От него пахнет чернилами и чем-то горьким, может быть, полынью. Он берёт меня за расцарапанное запястье и поворачивает его к свету. Пальцы у него сухие и прохладные и держит он довольно бережно. — Это что? — Драконёнок. Он застрял, а я... — Полезла в загон к огнедышащей мамаше с детёнышем, — заканчивает за меня Торен. Арден наконец отпускает мою руку и смотрит на брата. — Перевяжешь, когда закончим. Если она подхватит драконью лихорадку в первый же день, её мать будет занята дочерью, а не моей кладкой. Вот так. Не «перевяжи, ей же больно», а «перевяжи, так удобнее для кладки». В этом они с отцом удивительно похожи. — Позови целительницу, — бросает Арден Торену, возвращаясь за стол. — Сейчас же. Торен уходит, хлопнув дверью, и я остаюсь с Арденом наедине. Он берёт перо и снова начинает писать, а меня для него больше не существует. Сесть мне никто не предлагает. Я стою у окна, разглядываю узор на ковре и считаю удары собственного сердца. На сто сорок втором дверь снова распахивается. Мама быстро входит, на ней рабочий передник, с закатанными до локтей рукавами. Она смотрит на меня и сразу поджимает губы. Очевидно, то, что произошло для нее не сюрприз. — Лиана! Что случилось? — Ваша дочь едва не стала обедом для племенной драконицы, — отвечает Арден, не поднимая головы. — Но это сейчас не главное. Садитесь, госпожа Тарен. Или мне правильнее называть вас госпожой Вальдер? Мама не садится. Она встаёт рядом и чуть заслоняет меня плечом, совсем как в детстве, когда отец начинал ругаться. — Моя фамилия Тарен, господин Дорн. Под ней я работаю двадцать лет, под ней получила все свои свидетельства и под ней подписала ваш договор. — И ни разу не упомянули, что были замужем за Родериком Вальдером. — Моя личная жизнь не имеет к делу никакого отношения. — Мама держит спину прямо, и голос у неё не дрожит, хотя я знаю, что внутри она сейчас кипит. — Вам нужна была моя квалификация. Вы её получили. В договоре сказано, что со мной приезжает дочь, которая будет жить при мне и сможет пройти у вас стажировку. Вы подписали этот пункт, не задав ни одного вопроса. Арден откладывает перо. — Потому что не предполагал, что вы привезёте мне шпионку. — Моя дочь не шпионка. — Мамин голос становится тише и твёрже. Они смотрят друг на друга, Торен у двери с интересом переводит взгляд с одной на другого и, кажется, искренне жалеет, что не прихватил с собой чего-нибудь пожевать. ---------- Визуализация героев-3 Мама ---------- Глава 3 Пока я пытаюсь сообразить, стоит ли вообще отвечать на такое, Арден поднимает на брата тяжёлый взгляд. — Леон. Всего одно слово, без всякого выражения, но улыбка золотоволосого становится только шире. Значит, это и есть Леон, которому поручено перетряхнуть мою жизнь до последней бумажки. Судя по тому, как он на меня смотрит, начинать он собирается вовсе не с бумажек. — Что? — невинно интересуется он. — Ты сам сказал, всё до последней бумажки. Я человек ответственный. — Ответственный он, — фыркает Торен и отлипает от дверного косяка. — Пошли, Зайчишка. Старший велел перевязать тебе руку, пока ты не закапала кровью его ковёр. — Иди к своим ящерицам, братец, — не сводя с меня глаз, говорит Леон. — Я ее забираю. — Арден велел мне перевязать ее, — рычит Торен. — Арден велел перевязать. Кто именно это сделает, не имеет значения. — Улыбка становится ещё шире. — А у тебя руки по локоть в навозе. Хочешь, чтобы к вечеру у неё распухла вся рука? Торен смотрит на свои ладони, потом на брата и выдаёт короткое ругательство. Арден за столом даже не поднимает головы. — Забирай. К вечеру жду отчёт. Вот так меня и передают из рук в руки, как посылку. Возразить мне возможности не дают, Леон уже подхватывает меня под локоть и ведёт по коридору, насвистывая что-то легкомысленное. Он не орёт, как Торен, и не замораживает взглядом, как Арден. Он улыбается. Только от этой улыбки мне почему-то ещё тревожнее. Точно так же улыбался отцовский компаньон, когда собирался разорить очередного поставщика. — Если ты ещё не догадалась, я средний из братьев, — сообщает он, толкая ногой дверь в конце коридора. — И самый обаятельный. Арден у нас самый грозный, а Торен любит возиться с драконами. Его кабинет совсем не похож на кабинет старшего брата. У Ардена порядок, от которого хочется вытянуться по струнке, а здесь всё дышит уютным хаосом. Стопки счетов на подоконнике, раскрытые конторские книги прямо на кресле, карта торговых дорог, пришпиленная к стене кинжалом. Пахнет крепким кофе и дорогим табаком. Леон сгребает книги с кресла прямо на пол и кивает мне. — Садись. Я сажусь на самый краешек и складываю руки на коленях. Он достаёт из ящика бинт и склянку с чем-то резко пахнущим, придвигает второй стул и устраивается напротив, так близко, что наши колени соприкасаются. — Руку. Я протягиваю. Он берёт моё запястье неожиданно аккуратно, промокает царапины смоченной тряпицей, и я шиплю сквозь зубы, когда жидкость обжигает кожу. — Терпи, — даже не поднимая глаз, роняет он. — Драконьи когти грязнее, чем ты думаешь. Подхватишь заразу, и старший брат меня прибьёт. Не из-за тебя, разумеется, из-за твоей мамы. — Я уже поняла, — тихо говорю я. — Здесь все беспокоятся только о кладке. Он поднимает голову, и в тёплых янтарных глазах мелькает искорка интереса. — Надо же. Она ещё и огрызается. Бинтует он быстро и ловко, и я против воли смотрю на его руки. Длинные пальцы, перстень с тёмным камнем, чернильное пятно на костяшке. Никаких шрамов и ожогов, как у Торена. Руки человека, который зарабатывает деньги пером, а не хлыстом. Вот только почему-то от его лёгких прикосновений у меня приятно горит кожа. Он завязывает узел, но мою руку не отпускает. — Сжалась в комочек, губу кусаешь, глазками по углам стреляешь, ищешь, куда бы юркнуть. Знаешь, на кого ты похожа? На мышку. Маленькую рыжую мышку, которая забежала в чужой дом и только сейчас поняла, что здесь живут коты. — А вы, значит, кот? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Леон смеётся, тихо и очень довольно, и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. — А ты как думаешь, Мышка? К счастью, отвечать мне не приходится. Леон отпускает мою руку, перебирается за стол, выуживает из-под груды бумаг чистый бланк и макает перо в чернильницу. — Ну что ж, перейдём к главному. Имя твоё я уже знаю. Возраст? — Восемнадцать. — Совсем крошка, — хмыкает он, записывая. — Где училась? — Дома. Учителя приходили, пока родители ладили. А последние два года... — я запинаюсь. — Последние два года я помогала отцу в конторе. Перо останавливается. — Помогала чем? Здесь нужно быть очень осторожной. Правда звучит так: с шестнадцати лет отец держал меня в конторе вместо счетовода, которому пришлось бы платить. Мама месяцами пропадала на чужих гнездовьях, спасая чужие кладки, а когда возвращалась и пыталась возражать, отец только смеялся. К восемнадцати я вела почти все его книги, сверяла поставки, составляла договоры для Гаррета и пересчитывала маршруты Натана, потому что сам Натан путает на карте восток с западом. Только для Леона Дорна такая правда прозвучит как чистосердечное признание в шпионаже. — Переписывала письма, — говорю я. — Иногда сверяла счета. — Иногда, — повторяет Леон, а у меня по спине ползут мурашки. — Иногда. Он смотрит на меня ещё мгновение, потом снова опускает голову к бланку. Я выдыхаю и, чтобы куда-то девать глаза, смотрю на стол. Прямо перед моим носом лежит раскрытая конторская книга, повёрнутая ко мне вверх ногами. Читать перевёрнутые цифры я научилась ещё в двенадцать лет, когда часами стояла у отцовского стола и ждала, пока он соизволит меня заметить. Взгляд привычно скользит по столбцу, и прежде чем я успеваю себя остановить, губы шепчут: — Здесь ошибка. Перо снова останавливается. — Что ты сказала? Я прикусываю губу. Прекрасно, Лиана. Ещё и часа не прошло, как Арден запретил тебе прикасаться к документам этого дома, а ты уже в них копаешься. — Ничего. Простите. Мне нельзя смотреть в ваши бумаги. — Тебе нельзя к ним прикасаться, — поправляет Леон, и в его голосе появляется что-то хищное. — Так где ошибка, Мышка? Он разворачивает книгу ко мне. Я нерешительно указываю на строку, не касаясь бумаги. — Сорок два мешка по семь серебряных. Это двести девяносто четыре, а здесь записано двести сорок девять. Цифры переставлены местами, и итог внизу из-за этого тоже неверный. ---------- Визуализация героев-4 Визуализация героев-4 ---------- Глава 4 Я молчу. Держит он совсем легко, двумя пальцами, но мне кажется, что вырваться из этого захвата труднее, чем из лап Торена. Соврать? Я никогда не умела врать отцу, а Леон, похоже, видит людей насквозь куда лучше него. — Я видела это имя в отцовских книгах, — наконец выдавливаю я. — И? — И всё. — Мышка, — мягко говорит он, и от этой мягкости у меня холодеют ладони. — От «и всё» не опрокидывают чернильницы. Я сглатываю. Сказать правду целиком нельзя, тогда придётся объяснять, откуда мне известно то, чего девица из отцовской конторы знать не может. Да и что я скажу? Что в другой жизни через Вейла шли грузы, которые никогда не попадали в отчёты? Меня сочтут сумасшедшей, а потом шпионкой, и ещё неизвестно, что хуже, ведь сейчас отец только-только начал с ним сотрудничество. Очевидно, этот делец пришел сразу к обоим главным конкурентам. — Отец недавно начал с ним дела, — тихо говорю я. — Я успела переписать первые счета. И отец очень не любил, когда о Вейле задавали вопросы. Леон долго смотрит мне в глаза, потом отпускает подбородок. — Интересно, тогда почему у дочки Вальдера есть причины не любить друзей своего папочки, — задумчиво тянет он. — Или есть причины делать вид, что не любит. Занятно. — Я не... — Не утруждайся. — Он складывает письмо Вейла вдвое и убирает во внутренний карман. — Я сам всё выясню. Я, знаешь ли, очень люблю докапываться до правды. От того, как он это произносит, у меня по коже снова бегут мурашки, только теперь совсем не приятные. Леон тянется через стол и дёргает шнурок колокольчика. Почти сразу в дверь просовывается растрёпанная темноволосая голова. — Звали, господин Леон? — Тесса, солнце моё. — Улыбка мгновенно возвращается на место, и передо мной снова беззаботный красавец, который пять минут назад предлагал посадить меня к себе на колени. — Это Лиана, дочка новой целительницы. Покажи ей, где тут что, и пристрой к Ривасу на побегушки. Только к загонам не подпускай, Торен её уже один раз оттуда выковыривал. — Слышала, — хмыкает девушка. — Вся кухня уже слышала. Я заливаюсь краской. Прекрасно. Не прошло и полдня, а обо мне уже знают все вокруг и слухи эти не из приятных. — Иди, Мышка, — кивает на дверь Леон и, когда я уже берусь за ручку, добавляет: — И не думай, что разговор окончен. Мы его только начали. Тесса оказывается крепкой девушкой года на два старше меня, с длинной тёмной косой, перекинутой через плечо, и старым ожогом на щеке, который она даже не пытается прятать. Из кармана её передника торчит морковка и что-то, подозрительно похожее на кусок колбасы. Не успеваем мы дойти до лестницы, как она окидывает меня оценивающим взглядом и выносит приговор: — Ну ты даёшь. Первый день, а уже успела побывать в загоне у Мглы, в кабинете Ардена и у Леона на допросе. Обычно на такое уходит месяц. — Я не специально, — вздыхаю я. — Само собой. — Тесса машет рукой. — Ладно, слушай, пока я добрая. Правило первое: к большим драконам без старших не ходить, это ты уже поняла. Правило второе: на кухне у Берты ничего не трогать без спроса, иначе останешься без ужина. Правило третье: с хозяевами поменьше разговаривай. — Почему? Тесса загибает пальцы. — Арден у нас ходячий устав. Скажешь не то слово, будешь неделю чистить стойла. Торен ужасно взрывной, орёт на всех, кто подвернётся под руку, зато драконы его обожают. А Леон... — она хмыкает. — Леон ходячая неприятность для любой юбки в округе. Улыбнётся тебе, и не заметишь, как останешься без денег, секретов и нижнего белья. Я давлюсь воздухом. Тесса довольно ухмыляется, похоже, именно на такую реакцию она и рассчитывала. Следующий час она таскает меня по гнездовью. Показывает прачечную, где мне ещё предстоит каяться за погибшие полотенца, кухню с огромными медными котлами, кладовые, где пахнет зерном, сушёной рыбой и чем-то едким. Объясняет, где живут работники, где хранится упряжь и почему ни в коем случае нельзя свистеть возле верховых загонов. Говорит она много, быстро и с такими подробностями о местных сплетнях, что к концу прогулки я уже знаю, кто из конюхов ухаживает за прачкой, а кто проиграл в кости жалованье за два месяца. Гнездовье огромное, куда больше отцовской конторы со всеми складами вместе взятыми, и я то и дело задираю голову к небу, где над дальними холмами кружат верховые драконы. В кладовой с кормами нас поджидает Шмель. Сначала я принимаю его за рыжего кота, который забрался на мешки с зерном. Потом «кот» расправляет перепончатые крылья, зевает, показав ряд мелких острых зубов, и с радостным писком пикирует Тессе на плечо. — Знакомься, это Шмель, — Тесса чешет его под подбородком. — Главный вор гнездовья. Жрёт всё, что не приколочено, и половину того, что приколочено. Шмель тут же суёт морду ей в карман и вытаскивает колбасу, хотя карман застёгнут на пуговицу. Тесса даже не пытается отнять. — Нюх у него как у ищейки. Ривас говорит, если бы малые драконы годились для работы, Шмель искал бы контрабанду у таможенников. Расправившись с колбасой, Шмель перебирается на меня. Он деловито обнюхивает мою косу, перевязанное запястье, ухо, чихает и, видимо, решив, что я съедобна только в крайнем случае, сворачивается у меня на плече тёплым урчащим воротником. Я боюсь пошевелиться от восторга. Отец ни разу не позволил мне погладить даже самого маленького дракончика, а этот сам пришёл ко мне на руки. Правда, идиллия длится недолго. Стоит нам пройти мимо штабеля новых мешков у стены, как Шмель вдруг выгибает спину, шипит и, оттолкнувшись от моего плеча так, что я едва не падаю, улетает в самый дальний угол кладовой. — Не обращай внимания, — отмахивается Тесса. — Он с утра на эти мешки фыркает. Новая партия кормовых добавок, а этот обжора нос воротит. Разбаловали его. Мне почему-то становится не по себе, только понять, почему, я не успеваю: Тесса уже тащит меня дальше, в сторону дальних загонов. ---------- Визуализация героев-5 Тесса ---------- Глава 5 Время растягивается, как патока. Я вижу, как алое зарево поднимается по горлу Медной, вижу мамино запрокинутое лицо, белое, с широко распахнутыми глазами, и не могу ни крикнуть, ни сдвинуться с места. — Ривас, щит! Старик швыряет закопчённый щит поверх ворот, и Торен ловит его на лету одной рукой. В два прыжка он оказывается у стены, падает на колено перед мамой и вскидывает щит. В ту же секунду из пасти драконицы вырывается огонь. Рёв пламени перекрывает всё. Жар бьёт в лицо даже здесь, за решёткой, солома у стены вспыхивает, и на мгновение я не вижу ничего, кроме рыжего потока и чёрного края щита, о который он разбивается. Потом огонь иссякает. Щит дымится, от Торена валит пар, но он стоит, закрывая маму собой, и сквозь стиснутые зубы ругается так, что у Риваса за моей спиной, кажется, краснеют бакенбарды. — Лиана! — мамин голос звучит хрипло, но твёрдо. — В корзине синий флакон с серебряной пробкой. Вылей половину на тряпку и бросай мне. Живо! Я падаю на колени возле корзины и роюсь в травах трясущимися руками. Пучки, мешочки, склянки, всё не то. Медная за решёткой шумно втягивает воздух, и даже я понимаю, что это значит, она набирает его для второго выдоха. Синий. С серебряной пробкой. Нахожу. Пробка сидит намертво, я ломаю об неё ногти, но всё-таки выдёргиваю, плескаю на тряпку резко пахнущую жидкость и, не думая, швыряю мокрый комок сквозь прутья решётки. Если промахнусь, второго раза не будет. Тряпка шлёпается в солому у маминых колен. Мама хватает её, приподнимается, держась за плечо Торена, и, когда огромная голова снова опускается к ним, прижимает тряпку прямо к раздувающимся ноздрям драконицы. Между её пальцами вспыхивает знакомое золотое сияние. Медная вздрагивает. Зарево в её горле мигает, тускнеет и гаснет. Драконица мотает головой, раз, другой, а потом тяжело, со стоном оседает в солому, и её веки медленно опускаются. В загоне становится тихо, я слышу, как потрескивает догорающая у стены солома. Потом в ворота с топотом врываются конюхи с баграми и цепями, Тесса тащит ведро воды, кто-то затаптывает огонь, кто-то кричит, а я так и сижу на коленях у корзины, сжимая в кулаке серебряную пробку. Торен выносит маму на руках через узкую дверцу для кормов, которую конюх отпирает с противным скрежетом. Усаживает её на перевёрнутое ведро у стены, и Ривас, кряхтя, опускается рядом и ощупывает её лодыжку. — Вывих, — бурчит он. — Жить будете, госпожа целительница. А вот ходить денька три не будете. — Буду, — отрезает мама. — Мне нужно знать, что она ела. Я бросаюсь к ней, но не успеваю сказать ни слова. Чья-то рука сгребает меня за шиворот и разворачивает к себе. — Какого хрена ты опять полезла к воротам?! Торен нависает надо мной, перепачканный сажей, с подпалённым рукавом и бешеными серыми глазами. От него несёт гарью и потом, на скуле краснеет свежий ожог. — Я тебе что сказал?! Не подходить! Одно сраное слово, Зайчишка, и ты не смогла его запомнить! — Там была мама, — шепчу я. — А если бы Медная развернулась к тебе?! Мне что, двоих из огня вытаскивать? У меня, твою мать, всего две руки! Он орёт, а я вдруг понимаю, что меня трясёт вовсе не от его крика. Просто только сейчас до меня доходит, что я видела: огонь, мамино белое лицо и чёрный край щита, за которым она могла не уцелеть. Зубы начинают выбивать дробь, и я ничего не могу с этим поделать. Торен осекается. Его взгляд падает на мои руки, которые никак не перестают дрожать и серебряную пробку, которую я так и не выпустила из кулака. Он ругается сквозь зубы, коротко и зло, и вдруг хватает меня за запястье. — Рукав тлеет, дурёха. Я опускаю глаза. На манжете действительно расползается чёрное пятно с алой каймой: искра, видимо, долетела сквозь решётку. Торен прихлопывает его ладонью, без всякой осторожности, но руку не отпускает. Большим пальцем он грубо стирает сажу с моей щеки. — Трясёшься, как осиновый лист, — говорит он уже тише. — А флакон кинула точно. Ты вообще умеешь бояться, как нормальные люди, Зайчишка? Чтобы сначала думать, а потом лезть? — Я думала, — тихо отвечаю я. — О маме. Он долго смотрит на меня, и шумно выдыхает. — Не смей больше так делать, — произносит он наконец, и в его голосе только тяжёлая, тихая угроза. — Слышишь? Никогда. Он отпускает мою руку и отворачивается. — Что она ела? — спрашивает мама, когда Ривас заканчивает бинтовать ей ногу. — То же, что и все, — пожимает плечами старик. — Зерно, мясо, кости. А со вчерашнего дня новую добавку для племенных, Берен как раз привёз партию. — Шмель на эти мешки с утра шипит, — вставляет Тесса. — Я думала, бесится с жиру. Мама и Ривас переглядываются. Через несколько минут конюх приносит из кладовой горсть желтоватых гранул. Пахнут они кисловато, но не настолько, чтобы насторожиться, я бы, наверное, и не заметила. Шмель, который всё это время сидел у Тессы на плече, вытягивает шею, принюхивается и вдруг шипит так злобно, что чешуя у него на загривке встаёт дыбом. Он срывается с плеча и улетает под самую крышу, откуда продолжает возмущённо ворчать. Мама молча берёт гранулу, растирает её между пальцами и подносит к лицу. Потом сжимает в кулаке, и сквозь её пальцы пробивается слабое серое свечение вместо привычного золотого. — Испорчена, — говорит она. — Хранили в сырости или в тепле, жир прогорк, и что-то внутри разложилось. В таком виде она ядовита. Взрослый дракон сначала теряет аппетит, потом начинается жар, а потом… Она в положении, так что ей не повезло куда больше. Она кивает на загон, где под присмотром конюхов тяжело дышит Медная. С дальнего конца двора к нам бежит вихрастый мальчишка-конюх, тот самый, что утром звал маму из кабинета Ардена. — Мастер Ривас! В западных стойлах двое верховых корм не берут, и пена изо рта, как у Медной! — Им вчера тоже давали добавку, — мрачно говорит Ривас. Мама поднимается, опираясь на плечо Тессы, и морщится, ступив на больную ногу, но голос у неё твёрдый. ---------- Визуализация героев-6 Визуализация героев-6 ---------- Глава 6 Леон подходит неторопливо, помахивая сложенной бумагой, а я наконец добираюсь до мамы. Рубашка у него по-прежнему расстёгнута, улыбка на месте, а вот глаза совсем не весёлые. — Я поднял накладные. Добавку купили у нашего обычного поставщика, всё честь по чести. Только шла она к нам на пять дней дольше, чем положено, и не по нашей дороге. — Он разворачивает бумагу и протягивает брату. — Где она лежала эти пять дней, в бумагах не сказано ни слова. Я хочу проверить доставку, Арден. Всю, от склада поставщика до нашей кладовой. И каждого, кто хоть раз прикасался к этим мешкам. Арден пробегает глазами по бумаге. Лицо у него не меняется, только пальцы сжимают край листа так, что тот сминается. — Проверяй. Сегодня же. — Сегодня же, — соглашается Леон и вдруг кивает в мою сторону. — И Мышку я забираю. Мне нужен второй взгляд на сверку, а мой счетовод уехал к сестре на свадьбу и вернётся не раньше чем через неделю. Все взгляды разом устремляются на меня. Я сижу на корточках у маминых ног, вся в саже, с обломанными ногтями, и меньше всего на свете сейчас похожа на человека, который может пригодиться хоть для чего-нибудь. — Ей запрещено прикасаться к документам, — ровно напоминает Арден. — Я сказал это сегодня утром при тебе. — Прикасаться буду я. Она будет смотреть. — Леон пожимает плечами. — Брат, за полдня она нашла две ошибки в бумагах, на которые у нас со счетоводом ушла неделя. Глупо не воспользоваться. Арден медленно переводит взгляд на меня. Я бы с радостью провалилась сквозь землю, прямо в драконью солому. — Ты не говорил мне, что она смотрела бумаги. — Вот, говорю. — Совсем рехнулся? — встревает Торен. Он стоит у ворот, скрестив на груди обожжённые руки, и смотрит на брата так, что мне становится очень страшно. — Ты собираешься показывать дочке Вальдера наши накладные? — Я собираюсь найти того, кто травит наших драконов, — неожиданно жёстко отвечает Леон, и на мгновение с его лица исчезает всякая улыбка. — А она знает, как оформляет бумаги её папаша. Мы — нет. Братья сверлят друг друга нечитаемыми взглядами и я стараюсь сконцентрироваться на чем-то другом. Например, на том, как Медная тяжело дышит в загоне, и конюхи переговариваются вполголоса. — Под твою ответственность, — наконец произносит Арден. — Если утечет хоть строчка, отвечать будешь ты. — Как всегда, — улыбается Леон. Я смотрю на маму, и она едва заметно кивает. Ривас уже готовит ей ведро с холодной водой для ноги, Тесса бежит за чистыми бинтами, и я здесь сейчас действительно ничем не помогу. — Пусть хоть умоется, — бурчит Торен, ни к кому особенно не обращаясь. — А то вся в саже, как трубочист. — Я прослежу, — отвечает Леон и протягивает мне руку, помогая подняться. — Почему бы не умыть красавицу. Через час я сижу в кабинете Леона умытая, в чистом платье, которое Тесса принесла из моей комнаты, и с мокрыми прядями у висков. За окном давно стемнело, на столе горят четыре свечи, а Леон сдвигает на край гору счетов и раскладывает передо мной всё, что касается злополучной партии: договор с поставщиком, его отпускную накладную, путевой лист перевозчика и приходную книгу с отметкой о приёмке. Своё кресло он придвигает к моему так близко, что наши локти соприкасаются. — Ну что, Мышка. Покажи, на что ты способна, когда тебя не отвлекают драконы. — Меня отвлекаете вы, — вырывается у меня. Леон медленно поворачивает голову, и его губы растягиваются в улыбке. — Надо же. Но это не первый раз, когда я мешаю женщинам думать. Придется тебе с этим как-то справиться. Я заливаюсь краской и утыкаюсь в бумаги. Зачем я вообще открыла рот? Тесса же предупреждала. Сначала всё выглядит обычно. Поставщик отгрузил тридцать мешков двенадцатого числа, всё как в договоре. Приняли их у нас двадцатого, внизу стоит размашистая подпись приёмщика. От склада поставщика до гнездовья три дня пути по Северному тракту, значит, пять дней груз где-то пропадал. Леон прав, в бумагах об этом ни слова. Я беру путевой лист. Почерк корявый, торопливый, цифры налезают друг на друга, а в верхнем углу стоит номер партии. И я его узнаю. Не сам номер, а то, как он написан. — Этот путевой лист писал не ваш перевозчик, — медленно говорю я. Леон перестаёт улыбаться. — С чего ты взяла? — Посмотрите на номер. Месяц, косая черта, порядковый номер груза, потом буква. — Я показываю на строку. — Ваш поставщик нумерует партии просто по порядку, вот, в его накладной стоит сто семнадцать, и всё. А здесь «3/117-К». Так нумеруют грузы в конторе моего отца. Он сам придумал эту систему, когда я была совсем маленькой, чтобы по одному номеру сразу видеть, с какого склада груз пришёл. Буква в конце означает склад. — И какой склад «К»? Я хмурюсь. — Не знаю. У отца склады обозначены первыми буквами. А, Б и В. Такой буквы у него никогда не было. Леон откидывается на спинку кресла и долго меня разглядывает. Свеча бросает тени на его лицо, и сейчас он совсем не похож на беззаботного красавца, который весь вечер меня дразнил. — Расскажи мне, как твой отец возит грузы, о которых никто не должен знать. Я вздрагиваю. Он произносит это так буднично и просто, а на самом деле просит рассказать то, что рассказывать категорически нельзя. И в любой нормальной ситуации, я бы должна сослаться на то, что это просто неприемлемо, но все дело в том, что мне не хочется помогать отцу. Он выжидающе смотрит на меня и это что-то вроде прыжка веры. Я должна доверить ему тайны конкурента, чтобы заслужить доверие и надеяться, что он не выгонит меня к отцу, рассказав, что я его сдала с потрохами. — Он никогда не ставит своё имя на такие грузы, — тихо говорю я. — Товар идёт через посредника. У посредника своя печать, торговый дом, бумаги. Он берёт процент и молчит. А путевые листы всё равно пишут люди отца, по отцовскому образцу, потому что так проще сводить счета в конце месяца. Отец говорит, что никто никогда не смотрит на номера. Все смотрят только на печати. ---------- Визуализация героев-7 Визуализация героев-7 ---------- Глава 7 — Но на сегодня достаточно, — говорит Леон, и в его голосе снова звучит привычная насмешка, только теперь какая-то усталая. — А теперь иди спать, Мышка. Утром я положу всё это Ардену на стол, и пусть он сам решает, с кого начинать. Я поднимаюсь и вдруг понимаю, как сильно ноет спина и гудят ноги. Этот день начался на рассвете с чужих ворот и, кажется, длится уже целую вечность. Драконица, кабинет Ардена, допрос у Леона, огонь, накладные. Ещё вчера я тряслась в дорожной карете и думала, что самое страшное позади. Уже у двери Леон меня окликает: — Подожди. Чуть не забыл. Он выдвигает ящик стола и протягивает мне конверт. Плотная серая бумага, сломанная сургучная печать с оттиском, который я узнала бы из тысячи: крылатый дракон над раскрытой книгой. Герб Вальдеров. — Привёз вечером верховой курьер. Твой папочка не поскупился. — Леон пожимает плечами. — Вскрыто по приказу брата, сама понимаешь. Можешь не благодарить, я его даже не дочитал. Скучно пишет. Врёт. Дочитал, конечно, до последней строчки, но я совершенно не злюсь. Моя комната под самой крышей маленькая и чистая. Узкая кровать, сундук с вещами, умывальник и окно, выходящее на загоны. Мама до сих пор у драконов, и, судя по огонькам фонарей во дворе, вернётся не скоро. Я сажусь на край кровати, разворачиваю письмо и сразу узнаю ровные, острые, без единого лишнего завитка буквы. Почерк отца не изменился ни в той жизни, ни в этой. «Лиана. Ты опозорила семью. Дочь Вальдера на побегушках у Дорнов, над нами смеётся весь город. Даю тебе неделю, чтобы одуматься и вернуться домой. Если понадобится, за тобой приедет Гаррет. Не заставляй меня напоминать, чем заканчивается непослушание. Отец». Ни «дорогая», ни «любящий». Отец никогда не тратил чернила на лишние слова. Я складываю письмо вдвое, потом ещё раз, и ещё, пока оно не превращается в маленький жёсткий квадратик, но пальцы всё равно дрожат. Напоминать мне не нужно. Я прекрасно знаю, чем заканчивается непослушание в доме Родерика Вальдера. В прошлый раз оно закончилось моей смертью. Мама объявила о разводе за ужином. Сказала это глядя в тарелку, и я до сих пор помню, как звякнула о фарфор вилка Натана. Двадцать пять лет она терпела отца, его холодность, молчание… тяжёлую руку. А потом получила предложение от гнездовья на севере, такое щедрое, что впервые смогла позволить себе уйти. Отец рассмеялся до того снисходительно, как если бы она была ребёнком, который грозится убежать из дома. — Уходи. Посмотрим, сколько ты продержишься без моих денег. Дети взрослые, пусть сами решают, с кем им жить. Гаррет решил первым. Ему было двадцать пять, он уже вёл отцовские договоры и давно смотрел на мир отцовскими глазами. — Я остаюсь с отцом. Ты бросаешь нас ради чужих драконов, мама. Не жди, что я буду тебе писать. Натан, как всегда, повторил за старшим братом слово в слово, только голос у него дрогнул на последней фразе. Зато Вивьен вдруг оживилась. Стоило маме обмолвиться, что место она получила у Дорнов, у трёх неженатых и очень богатых братьев, как у сестры загорелись глаза. — Я поеду с мамой. А я осталась с отцом. Потому что кто-то должен был вести книги и поддерживать трех оставшихся мужчин в семье. Потому что отец положил мне руку на плечо и сказал: «Ты же понимаешь, без тебя контора встанет». И потому что я, глупая, впервые в жизни услышала от него что-то похожее на «ты мне нужна». Мама уговаривала меня до последнего дня. На прощание обняла так крепко, что у меня хрустнули рёбра, и шепнула: «Если что-нибудь случится, сразу пиши». Я так ни разу и не написала. Отец сам разбирал почту, а у меня всегда находились дела поважнее собственных жалоб. В конторе я сидела с шестнадцати лет. Мама тогда месяцами пропадала на чужих гнездовьях, и отец решил, что незачем платить счетоводу, если дочь умеет считать бесплатно. После развода на мне оказалось вообще всё. Гаррет подписывал договоры, которые составляла я. Натан водил обозы по маршрутам, которые рассчитывала я. Отец заключал сделки по моим выкладкам и вечерами пересчитывал прибыль, ни разу не спросив, откуда она взялась. Самой крупной в ту весну стала сделка с королевской почтой. Им нужны были верховые драконы, много и быстро, и я неделю не вставала из-за стола, просчитывая, какую цену назначить, чтобы обойти всех конкурентов и не остаться в убытке. Отец выиграл торги. Вечером за ужином он поднял бокал «за Гаррета, который заключил лучшую сделку года». Гаррет принял поздравления. На меня никто даже не посмотрел. В ту же весну в отцовских книгах появился новый столбец. Отдельный, с одним-единственным именем: Олдрик Вейл. Туда записывались деньги, о происхождении которых мне не полагалось знать. Однажды я всё-таки спросила, но отец ничего не ответил, просто захлопнул тяжёлую книгу на моих пальцах, и два ногтя потом сошли совсем. Вивьен писала из гнездовья злые письма. Братья Дорн оказались грубиянами. Арден запретил ей появляться в конторе, Торен не подпускал к драконам после того, как она самовольно попыталась прокатиться на племенной драконице, Леон смеялся над её попытками флиртовать. Через два месяца она вернулась сама, в наёмной карете, бледная от злости. И привезла отцу подарок: всё, что успела разузнать у Дорнов. Где у них слабые места, кто из работников берёт взятки, когда привозят корма, сколько они должны и кому. Отец обнял её, счастливый, как никогда. — Вот кто думает о семье, — сказал он. — Моя умница. Я стояла на лестнице с охапкой счетов и смотрела, как он гладит сестру по волосам. Меня отец не обнимал ни разу в жизни. Я надеялась лишь на то, что сестра облегчит мою участь, разделив всю работу, но где там. Она жила свою лучшую жизнь, пока я пахала на благо семьи. А потом отец решил выдать меня замуж. ---------- Глава 8 Едва я опускаю крышку сундука, как за дверью слышатся слегка шаркающие шаги. Мама входит, держась за косяк, и устало опускается на край моей кровати прямо в перепачканном переднике. От неё пахнет травами, дымом и драконьей серой. — Ты почему не спишь? — Тебя ждала. Как Медная? — Жить будет. — Мама стягивает с больной ноги башмак и морщится. — Жар спал, пена прошла. Если повезёт, через пару дней снова начнёт есть. Меня больше волнует кладка, яйца у неё тяжёлые, и я пока не знаю, как отрава на них сказалась. Она замолкает и внимательно смотрит на меня. — Мне сказали, тебе пришло письмо. Я не спрашиваю, кто сказал. Видимо, в этом гнездовье новости разлетаются быстрее, чем драконы. — От отца, — говорю я. — Ничего особенного. Ругается. — Лиана... — Правда, мам. Ничего особенного. Она не верит ни единому слову. Но сил спорить у неё сегодня нет. Мама только вздыхает, поднимается и, уже стоя в дверях своей комнаты, говорит: — Завтра пойдёшь со мной в инкубаторную. Ривас поворчал, но согласился. Будешь вести записи, а то с моей ногой я по этим ячейкам до вечера не набегаюсь. Я долго лежу без сна, слушая, как во дворе перекликаются ночные сторожа и где-то далеко сонно ворчит дракон. Даю тебе неделю. Шесть дней. Потом за мной наверняка приедет Гаррет и устроит тут невероятный скандал. Такой, чтоб меня выгнали с позором, а потом… Что будет потом думать не хотелось. *** Утром, проходя мимо кабинета Ардена, я слышу за дверью голос Леона и короткое, очень выразительное ругательство Торена. Похоже, до склада у Серой переправы они уже добрались. Я ускоряю шаг и не оглядываюсь. Инкубационный корпус стоит в глубине гнездовья, за племенными загонами, и снаружи похож на огромный каменный улей. Толстые стены, крошечные окна под самой крышей и единственная тяжёлая дверь, у которой день и ночь дежурит сторож. Внутри так тепло, что через минуту я расстёгиваю верхнюю пуговицу платья. Вдоль стен тянутся ряды ниш, по шесть в каждом. Ячейки, как называет их Ривас. Каждая выложена горячим песком и обведена по краю тонкой медной полосой, на которой мерцают едва заметные руны. Над каждой висит стеклянная трубка с густой красноватой жидкостью и медной шкалой рядом. — Контур держит жар сам, — бурчит Ривас, ковыляя вдоль рядов и тыча в ниши узловатым пальцем. — Датчик показывает, что внутри. Красное на зелёной отметке, значит, яйцу хорошо. Ниже, значит, мёрзнет, выше, значит, варится. Всё ясно? — Ясно. — Ничего тебе не ясно. — Он останавливается и смотрит на меня поверх очков. — Слушай внимательно, пигалица, второй раз повторять не стану. Руками сюда не лезть. Регуляторы не трогать. Руны не трогать. Даже если увидишь, что датчик показывает конец света, зовёшь меня или мать. Увижу, что ковыряешься в контуре, сама будешь у меня вместо яйца в песке сидеть. Поняла? — Поняла. — Вот теперь, может, и поняла. Моя работа оказывается простой и очень знакомой. Мне дают толстую книгу с разлинованными страницами и велят каждый час обходить все ячейки и записывать, что показывает каждый датчик. Цифры, столбцы, отметки. После отцовской конторы это почти отдых. Мама тем временем осматривает ниши, предназначенные для кладки Медной, и почти сразу начинает спорить с Ривасом. — Ваши контуры настроены под обычные кладки, мастер. Огненным яйцам нужно на два деления жарче, иначе скорлупа начнёт трескаться на второй месяц. — Я с этими контурами тридцать лет работаю, госпожа целительница. — А я тридцать лет вижу, как треснувшую скорлупу заливают воском и молятся, чтобы зародыш выжил. Ривас что-то сердито бормочет себе в бакенбарды, но регулятор на ближайшей ячейке всё-таки подкручивает. Я прячу улыбку в книгу. Мама на чужой территории, с перебинтованной ногой и под косыми взглядами, но спорит с местным мастером так уверенно, что тот уступает. Дома, при отце, я не видела её такой ни разу. К полудню Ривас посылает меня за углём к задней стене корпуса. Там, в конце узкого тёмного коридора, обнаруживается низкая дверь, обитая потемневшим железом. Старая, давно не крашеная, с массивным засовом и замочной скважиной на внешней стороне. — Это что? — спрашиваю я, когда Ривас, кряхтя, выносит из-за неё последнее ведро. — Аварийный ход. С тех времён, когда корпус ещё углём топили, а не рунами грели. — Он ставит ведро и достаёт из кармана фартука тяжёлый ключ. — Запирается только снаружи. Механика, не магия. Если контуры откажут или пожар случится, через неё вытаскивают людей и яйца. А если её закрыть, изнутри уже не откроешь. Он вставляет ключ в скважину и поворачивает. Щелчок. Меня обдаёт холодом, хотя в коридоре жарко, как в печи. Щелчок. Галерея. Низкие резные перила. Отец у двери, ключ в его руке, тяжёлый тройной замок. Щелчок. И я снова там. В ушах звенит от удара, поясница упирается в хрупкое дерево, пальцы сами ищут, за что ухватиться, и находят только шёлковый рукав сестры. Пусти. Это всё из-за тебя. И пол уходит из-под ног. Книга выскальзывает у меня из рук и с глухим шлепком падает на каменный пол. Я хватаюсь за стену, потому что колени вдруг становятся ватными, и несколько мгновений не могу вдохнуть. Перед глазами плывут тёмные пятна. — Эй! — Ривас хватает меня за локоть неожиданно крепкой для старика рукой. — Ты чего, пигалица? Белая вся, как полотно. — Ничего, — с трудом выговариваю я. — Душно. Жарко очень. Старик смотрит на меня с подозрением, потом на дверь. — Жарко ей, — ворчит он, подбирая книгу. — К жару привыкай. Тут тебе не контора. На, держи свою писанину, и марш на воздух, пока не грохнулась. Пять минут, не больше. На воздухе становится легче. Я сижу на перевёрнутом ящике у стены корпуса, подставив лицо прохладному ветру, и жду, пока перестанут дрожать руки. Глупо. Обычный старый замок, обычный ворчливый старик. Никто здесь не собирается меня запирать. А сердце всё равно колотится так, что его, кажется, слышно на весь двор. ---------- Глава 9 Я не дышу. В темноте впереди мерцают красные огоньки датчиков, и мне чудится, что между рядами ниш кто-то стоит. Высокий, неподвижный, затаившийся. Ждёт, пока я подойду ближе. Платок так и остаётся лежать на ящике. Я пячусь, не сводя фонаря с прохода, нащупываю спиной угол коридора и только там разворачиваюсь и бегу, так что огонёк в фонаре мечется и чуть не гаснет. — Сторож! Мастер Ривас! На мои крики и сбивчивые объяснения реагируют. Сторож хватает с крюка дубинку, Ривас, который ещё не успел далеко уйти, ковыляет обратно с неожиданной для своих лет прытью, мама остаётся у загонов, держась за ограду. Мы втроём обходим корпус с фонарями, заглядываем под каждый стеллаж и в каждую тёмную нишу. Никого. Зато у задней стены, где угольная пыль лежит толще, обнаруживается вторая цепочка следов. Тот же сапог, только носком наружу. Вдоль стены, мимо ящиков, к приоткрытой двери. — Ушёл, — сплёвывает сторож. — Пока девчонка за нами бегала, он и ушёл. Ривас первым делом лезет в карман фартука и вынимает ключ от аварийного хода, вертит его в узловатых пальцах и переводит хмурый взгляд на дверь — Ключ при мне, — говорит он глухо. — Весь день при мне. А дверь открыта. Следы внутри ведут прямиком к третьему ряду. К седьмой ячейке, разумеется. Арден появляется минут через десять, видимо, кто-то из конюхов успел добежать до дома. Он молча выслушивает Риваса, молча осматривает дверь, следы и ячейку, а потом поворачивается ко мне. Лицо у него каменное, и только в тёмных глазах что-то холодно поблёскивает. — Что ты здесь делала в такое время? — Платок забыла, — показываю я на ящик. — Удобно, — ровно говорит он. — Утром именно ты находишь испорченный датчик. Вечером именно ты находишь открытую дверь. И всё это в первый же день, как дочь Родерика Вальдера появилась в моём гнездовье. Меня обдаёт жаром до самых ушей. Я знаю этот тон. Отец говорил так же, когда уже всё решил и спрашивал только для порядка. В прошлой жизни я бы опустила голову и промолчала. — Если бы это была я, — слышу я собственный голос, тихий, но на удивление твёрдый, — разве я стала бы звать сторожа? Арден молчит, явно желая раздавить меня взглядом, но я выдерживаю, хотя колени дрожат так, что едва стою. — Новый замок на эту дверь к утру, — говорит он наконец Ривасу, не отводя от меня глаз. — И сторожа к заднему коридору, днём и ночью. А ты... — короткая пауза. — Иди к матери. Я вздохнула, не решаясь сказать, что это мой второй день, а не первый. Но Арден и так злее некуда, так что ну его… Следующие три дня гнездовье живёт настороже. На аварийную дверь врезают новый замок, у заднего коридора теперь круглые сутки торчит хмурый парень с дубинкой, а Ривас, как и обещал, разбирает систему датчиков до последней трубки. Ругается он при этом так, что мама дважды выгоняет его проветриться. Но ни одной зацепки найти не может. В результате датчик седьмой ячейки он чинит, остальные проверяет по три раза, и все работают как надо. Мама к третьему дню уже ходит без палки, хотя и прихрамывает. Медная съедает полкабана и впервые после болезни ворчит на конюхов так, как, по словам Тессы, ворчит всегда, а значит, идёт на поправку. Я с утра до вечера обхожу ячейки с книгой и незаметно для себя начинаю любить их ровный тёплый гул. Тесса теперь каждый раз занимает мне место за обедом и рассказывает свежие сплетни, а пара конюхов перестала шарахаться при моём появлении. Торен при встрече смотрит сквозь меня и проходит мимо. Только однажды я ловлю его взгляд, когда выхожу из инкубаторной, и он тут же отворачивается к своим драконам. Леон каждый вечер находит повод затащить меня в свой кабинет на «пять минут сверки», которые неизменно растягиваются на час. Склад у Серой переправы, по его словам, оказался заброшенной мельницей, которую кто-то недавно снял через третьи руки. Больше узнать пока не удалось. А я каждый вечер, ложась спать, считаю. Пять дней. Четыре. Ворота гнездовья видно из моего окна, и я ловлю себя на том, что вздрагиваю от каждого стука колёс по дороге. Гаррета пока нет. Новая партия приходит на четвёртый день после пожара, ближе к полудню. Две телеги с мешками зерна и кормовых добавок от нового поставщика, которого Арден выбрал после отравления. Меня отправляют в кладовую вместе с Леоном, он принимает груз по бумагам, а я, по его собственному выражению, «смотрю в оба и молчу, пока не спросят». Арден стоит в воротах склада, скрестив руки на груди, и лично наблюдает за разгрузкой. После истории с Медной, по словам Тессы, он не пропускает ни одной поставки. Грузчики таскают мешки, Леон сверяет накладную, я считаю. Сорок мешков зерна, двадцать с добавками. Всё сходится. Я уже собираюсь сказать об этом Леону, когда взгляд цепляется за горловину ближайшего мешка. Двойной обратный узел, хвост которого заправлен под первый виток. Так вяжут мешки только на одних складах во всём королевстве. На отцовских. Старый Хольгер, который заведовал ими ещё до моего рождения, придумал этот узел, чтобы грузчики не могли тайком развязать мешок, отсыпать зерна и завязать обратно. Повторить его, не зная секрета, нельзя, а развязать, не испортив, ещё труднее. Два года подряд я каждый вечер сверяла отцовские склады с книгой и видела такие узлы сотнями. Я медленно обхожу телегу. Ещё один. И ещё. Все мешки с кормовыми добавками завязаны отцовским узлом. — Леон, — тихо зову я. Он поднимает голову от бумаг, и, видимо, что-то в моём лице заставляет его отложить перо. — Что? — Эти мешки завязывали на складах моего отца. Арден отрывается от ворот и подходит ко мне. Неторопливо, не сводя с меня тёмных глаз. — Повтори. Я повторяю. Рассказываю то, что знаю, голос у меня дрожит, но слова, к моему собственному удивлению, складываются ровно. — Любопытно, — говорит Арден, когда я замолкаю. — Дочь Вальдера так хорошо знает, как вяжут мешки на отцовских складах. Ты их пересчитывала? Или помогала отправлять? ---------- Глава 10 Вивьен Отец сжигает письмо над свечой. Держит его за самый уголок, пока огонь не подбирается к пальцам, и только тогда роняет в медную чашу, где уже темнеет горстка пепла. На меня он даже не смотрит. — Папа, портниха ждёт ответа до вечера, — говорю я, улыбаясь самой милой из своих улыбок. — Бледно-голубой шёлк и кружево из южных провинций. На летнем приёме у Ранцев все дочки торговцев позеленеют от зависти. — Нет. — Но... — Я сказал, нет, Вивьен. — Отец наконец поднимает голову, и под его взглядом улыбка у меня сползает сама собой. — В этом месяце никаких платьев. Он снова утыкается в бумаги, и это значит, что разговор окончен. Я стою посреди кабинета, сжимая в руках образец шёлка, и чувствую, как к горлу подкатывает обида. Горькая, детская, совершенно недостойная девушки двадцати лет. Только ничего поделать с ней я не могу. Всё должно было быть иначе. В прошлый раз, когда я вернулась от Дорнов, отец встретил меня посреди холла и обнял при всех. Через неделю подарил мне ожерелье с сапфирами, через две свозил на бал к наместнику, а портниха приходила к нам в дом так часто, что кухарка Марта начала ставить ей отдельную чашку. Дом гудел от гостей, в стойлах появлялись новые драконы, Гаррет ходил гордый, а Натан покупал себе сапоги из драконьей кожи. Отец смеялся за ужином. Я ни разу в жизни не видела, чтобы он столько смеялся. Именно это я и выбрала, когда очнулась в своей постели и поняла, что получила второй шанс. Не вонючие загоны, не трёх грубиянов, которые смотрели на меня свысока, а этот дом, этот смех и сапфиры. Только на этот раз без двух мерзких месяцев у Дорнов. Сразу. Вот только прошло одиннадцать дней, а отец с каждым днём делается всё мрачнее. В стойлах ни одного нового дракона. Гостей нет. За ужином все молчат и стараются не греметь вилками, а сегодня утром отец рявкнул на Натана так, что тот пролил на скатерть соус. Я не понимаю, что пошло не так. Всё ведь повторяется. Мама уехала, Гаррет с Натаном остались, контора работает. Разве что за конторскими книгами теперь сидит не моя рыжая тихоня сестрица, а нанятый на прошлой неделе старый писарь, но какая разница, кто переписывает отцовские бумаги? По пути из кабинета я, как всегда, обхожу холл по самому краю, вдоль стены. Я больше не поднимаюсь на верхнюю галерею и стараюсь даже не стоять под ней. Отец так и не поменял те резные перила. Иногда ночью мне снится, как они хрустят. Зато Дорнов я вижу во сне гораздо реже. И слава богам. Когда мама в прошлый раз сказала, что едет к трём неженатым и сказочно богатым братьям, я собралась за один вечер. Взяла все лучшие платья, придумала, в котором из них выйду к старшему на первом ужине, и всю дорогу решала, которого из троих выберу. Думала, что через месяц буду там хозяйкой. А вместо хозяйки стала там чем-то вроде надоедливой мухи. Арден, эта ходячая ледяная глыба, запретил мне переступать порог своего кабинета только потому, что я совершенно случайно прочла пару писем у него на столе. Всего пару! Торен вытащил меня из седла за шиворот на глазах у целой толпы конюхов, когда я всего-то хотела красиво проехаться на золотистой племенной драконице перед окнами Леона, и орал так, что у меня потом целый день звенело в ушах. А сам Леон... Я до сих пор скриплю зубами, когда вспоминаю. Я пришла к нему в кабинет вечером в самом откровенном своём платье, села на край стола, прямо на его счета. Он даже не отложил перо. Просто окинул меня взглядом с головы до ног и рассмеялся. «Слезай, милая. Какая цена у таких девушек, я знаю. А вот счета, на которых ты сидишь, стоят гораздо дороже». Грубияны. Все трое. Неотёсанные деревенщины, которые даже не поняли, какую честь я им оказывала. Из всего тамошнего сброда вежлив со мной был только толстый снабженец Берен. За пару серебряных он с удовольствием рассказывал, когда привозят корма, кто из работников подворовывает и кому Дорны задолжали. Именно эти сведения я потом и привезла отцу. Нет уж, второй раз я туда ни за что не поеду. Пусть теперь наша тихоня попробует. Хотела бы я посмотреть, как Торен орёт на неё, а она хлопает ресницами и трясётся. А Леон на неё и не взглянет. На меня взглянул только чтобы посмеяться, а у меня, в отличие от неё, хотя бы есть на что смотреть. Неделя, может две, и она прибежит обратно в слезах. До лестницы я дойти не успеваю. Дверь с улицы распахивается, и в холл вваливаются братья. Гаррет впереди, с белыми от злости губами и пачкой бумаг под мышкой. Натан плетётся следом в заляпанных дорожной грязью сапогах. Они проходят мимо меня прямо в отцовский кабинет, и я, конечно же, возвращаюсь туда же. Никто меня не прогоняет. — Обоз в столицу сорван, — без всяких предисловий сообщает Гаррет. — Этот болван повёл драконов через восточный перевал вместо западного. Там обвал, они простояли четыре дня, и покупатель отказался от партии. И ещё требует неустойку. — Я вел по карте! — вскидывается Натан. — На старой карте западный перевал справа... — Он и сейчас справа, идиот. Только если держать карту не вверх ногами. Отец не кричит. Он вообще редко кричит. Просто берёт у Гаррета бумаги, долго читает, и по тому, как белеют его пальцы на краю стола, я понимаю, что лучше бы он кричал. — А это что? — Он вытаскивает из пачки договор. — Поставка зерна на южные склады. Ты сам составлял, Гаррет? — Сам. — По прошлогодним ценам. После осеннего неурожая зерно подорожало на треть, об этом пишут в каждом торговом листке, а ты продал двести мешков себе в убыток. Покупатель, небось, руки тебе целовал. — Отец бросает договор на стол. — Лиана каждую весну пересчитывала цены по свежим листкам. Ни разу не ошиблась. В кабинете повисает тишина. Гаррет краснеет до корней волос, Натан разглядывает свои грязные сапоги, а у меня внутри что-то неприятно царапает. Лиана. Вечно эта Лиана со своими столбиками цифр. Нашёл чем хвастаться. Переписывать бумажки сможет любая сельская дурочка. ---------- Визуализация героев-8 Визуализация героев-8 ---------- Глава 11 Пепел осыпается Ардену на сапоги. Он равнодушно стряхивает его с пальцев, но я вижу, как на его ладони стремительно наливается красным широкая полоса ожога. — Ну, хотя бы мы теперь знаем наверняка, — мрачно говорит Леон, захлопывая дверцу печи. — Берена ко мне, как только въедет в ворота, — отвечает Арден. — Прямо с коня. Он разворачивается, чтобы уйти, и я, сама не понимая, откуда взялась эта храбрость, делаю шаг следом. — Вам нужно опустить руку в холодную воду. Иначе к вечеру вздуется пузырь, и вы неделю не сможете держать перо. Арден останавливается и медленно поворачивает голову. Смотрит на меня, потом на свою ладонь, и я уже жалею, что вообще заговорила. — Займись своими ячейками, Вальдер, — роняет он и уходит. Но у колодца, я вижу это краем глаза, он всё-таки останавливается и опускает руку в ведро. *** Берен возвращается в сумерках, весёлый и раскрасневшийся от дороги, и из кабинета Ардена выходит только через час. Об этом разговоре я узнаю от Тессы, которая узнала от конюха, который подслушивал под окном. Берен ничуть не смутился. На Северном тракте, сказал он, второй месяц чинят мост, поэтому перевозчики сами сворачивают к Серой переправе и пережидают там. Бумагу о ремонте он даже показал. А старые ярлыки он велит сжигать каждую весну, тому есть свидетели, и не его вина, что господин Леон хватился их именно сейчас. — И Арден ему поверил? — спрашиваю я. — Арден никому не верит, — фыркает Тесса. — Но выгнать человека за починку моста не может. Так что Берен остался при своих делах, а господин Леон теперь лично проверяет каждую бумажку, которую тот подписывает. Берен от этого, говорят, бесится. День, когда истекает отцовская неделя, я встречаю у окна. Смотрю на ворота с самого рассвета, вздрагиваю от каждой телеги и к обеду успеваю придумать двенадцать ответов Гаррету, один унизительнее другого. Ворота весь день открываются и закрываются, привозят сено, увозят навоз, приезжает кузнец. Гаррета нет. Нет его и на следующий день, и ещё через день. Отец не прислал ни брата, ни нового письма, и это пугает меня сильнее, чем пугал бы Гаррет у ворот. Отец никогда не забывает своих угроз. Значит, он что-то задумал. Зато у меня появляется работа, которая отвлекает от мыслей лучше любых уговоров. После истории с Медной я всё никак не могла понять, почему никто не заметил беды раньше. Оказалось, заметили. Мальчишка-конюх ещё за день до приступа видел, что драконица почти не притронулась к корму, но сказать было некому: Ривас был в инкубаторной, мама только приехала, а записывать такие мелочи здесь не принято. Каждый держит в голове своё, а сложить всё вместе некому. Так что однажды вечером я выкладываю перед мамой и Ривасом толстую тетрадь, расчерченную на столбцы. Каждому дракону своя страница, каждому дню своя строка. Сколько съел, сколько выпил, какой помёт, горячая ли чешуя, как себя ведёт. Ничего особенного, обычная конторская книга, только вместо мешков с зерном драконы. Ривас долго листает её, сопя в бакенбарды. — Бумагу переводить, — ворчит он наконец. — Тридцать лет без этого жили. — И тридцать лет узнавали о болезни, когда дракон уже валился с ног, — мягко замечает мама и забирает у него тетрадь. — Мне нравится. Только вести её придётся тебе, Лиана. Обходить стойла каждое утро, расспрашивать конюхов, смотреть самой. — Смотреть она будет издалека, — отрезает Ривас. — Пока её к драконам подпускать, это всё равно что ребёнка к печке. Мама задумчиво постукивает пальцем по обложке. — Значит, её нужно научить к ним подходить. И я знаю, кого об этом попросить. — Я тебе что, нянька? Торен стоит посреди верхового двора с вилами в руках и смотрит на меня с неприкрытым отвращением. Похоже, мамину просьбу он считает личным оскорблением. На нём тот же кожаный жилет на голое тело, светлые волосы прилипли ко лбу, а на скуле до сих пор розовеет пятно от ожога Медной. — Госпожа Тарен сказала... — Слышал я, что сказала госпожа Тарен. И что Арден сказал, тоже слышал. — Он с размаху втыкает вилы в стог сена. — К племенным тебе по-прежнему нельзя. А верховые мои, тут я решаю. Ну и что мне с тобой делать, Зайчишка? — Научить подходить к ним так, чтобы вам не пришлось меня соскребать с досок, — тихо отвечаю я. Он фыркает, и в серых глазах на миг мелькают искорки веселья. — Ладно. Но учти: сдохнешь у меня в загоне, отчёт о происшествии пишешь сама. Гроза живёт в крайнем стойле, и с первого взгляда понятно, почему её так назвали. Молодая верховая драконица цвета грозовой тучи, с белой полосой вдоль морды и веером костяных пластин на затылке. Огнём верховые не дышат, Торен сообщает мне это небрежно, как утешение. Правда, тут же добавляет, что хвостом она за прошлый месяц сломала два ребра конюху, и утешение куда-то испаряется. Первый урок Торен начинает с того, что усаживает меня на перевёрнутое ведро перед её стойлом и велит смотреть. — Просто смотреть? — уточняю я. — Просто смотреть. Ты же у нас глазастая, весь двор уже знает, как ты Риваса носом в датчик ткнула. Вот и смотри. Потом скажешь, что видела. Я смотрю. Гроза жуёт сено, косится на нас жёлтым глазом, переступает с лапы на лапу и время от времени встряхивает костяным веером. Через четверть часа у меня затекает спина, а Торен, привалившись к столбу и скрестив руки на груди, кажется, и вовсе задремал. — Ну? — вдруг спрашивает он, не открывая глаз. — Она... — я лихорадочно перебираю в памяти всё, что видела. — Она нас не любит. Торен приоткрывает один глаз. — Ценное наблюдение. А почему? — Потому что веер дёргается, когда вы говорите. И хвост бьёт, когда я шевелюсь. — Не нас, а тебя, — с нескрываемым удовольствием поправляет он. — Меня она обожает. А хвост бьёт, потому что ты ёрзаешь на этом ведре, как на углях, и пахнешь страхом на весь двор. Дальше он объясняет, и на этот раз я слушаю так внимательно, как не слушала даже отцовских счетоводов. Веер на затылке прижат, значит, злится. Хвост бьёт по земле, значит, нервничает. Зрачки сузились в нитку, приготовилась бить. Подходить только сбоку, никогда не сзади и никогда прямо в морду. Руки держать на виду. Говорить низко, не пищать. ---------- Визуализация героев-9 Визуализация героев-9 ---------- Глава 12 Я бегу так, что в боку колет уже на полпути к дому. Взлетаю по лестнице, проношусь по длинному коридору и в дверь кабинета Ардена даже не стучу, просто распахиваю её, как Торен в первый день. Арден сидит за столом, а Леон полулежит в кресле напротив с чашкой кофе. Оба разом поворачивают головы, и левая бровь Ардена медленно ползёт вверх. — Калитка, — выдыхаю я, хватаясь за косяк. — Старая, за инкубаторной. Торен велел вас позвать. Там следы, те же, что в корпусе, и защёлку кто-то открыл изнутри… Леон рывком отставляет чашку и кофе выплёскивается на блюдце. Арден не говорит ни слова, просто встаёт и выходит, и нам остаётся только поспевать за его широкими шагами. У калитки он опускается на корточки рядом с Тореном, и какое-то время братья молча разглядывают след с полумесяцем и свежую царапину на железе. Потом Арден проводит по царапине пальцем и поднимается. — Заварить с обеих сторон. Сегодня же. — Голос у него ровный, но на скулах играют желваки. — Леон, к утру мне нужен список всех, у кого есть доступ к служебной территории. Каждого конюха, каждой прачки, каждого, кто хоть раз проходил за эту стену. Завтра на рассвете все у меня. И ты, Вальдер. — Я? — теряюсь я. — Ты дважды видела эти следы, — без всякого выражения напоминает он. — А еше, как я понял ведёшь тетрадь и записываешь туда буквально все подряд. Ривас называет это переводом бумаги, а твоя мать лучшей идеей за десять лет. Хочу посмотреть на неё сам. Он уходит, не оглядываясь. Леон медленно свистит ему вслед, а Торен сплёвывает в грязь и с размаху пинает калитку сапогом — Поверить не могу что это кто-то из наших. *** На рассвете в кабинете Ардена становится тесно. Арден за столом, мрачный, но чисто выбритый, с перевязанной ладонью. Леон в том же кресле, что и вчера с помятым лицом и пачкой исписанных листов на коленях. Торен подпирает стену у окна, скрестив руки. Ривас кряхтит на стуле у двери. А меня усаживают прямо перед столом, и чувствую я себя там точь-в-точь как в первый день. — Тридцать семь человек, — Леон бросает пачку листов на стол. — Тридцать семь, у кого есть право ходить за служебную стену. Из них девятеро носят сапоги с подковками. Я полночи разглядывал чужие каблуки, брат, так что ты мне должен. — И? — И ни одна подковка не совпала с отпечатком. Либо наш гость не из тридцати семи, либо сапоги он держит не дома. Арден внимательно изучает список, и я вижу, как его палец на мгновение останавливается на одной из строк. Имени мне не видно, но Леон едва заметно кивает. Дальше Арден дает всем распоряжения. Стражи у служебных ворот вдвое больше, журнал допуска подписывают двое, а по ночам кто-то из братьев сам обходит инкубаторную. Ривас пробует возмутиться, но под взглядом Ардена тут же утихает. Потом Арден протягивает руку, и я не сразу понимаю, что он просит мою тетрадь. Отдаю. Он листает её медленно, страница за страницей. Столбцы. Строчки. Гроза съела полную меру. У чёрной Мглы слезятся глаза. Кладка Медной, восемь яиц, седьмое слабое. И вдруг его палец останавливается на полях. Я знаю, что там написано, и мне хочется умереть прямо на этом стуле. На полях я записывала для себя всё, что Торен бросал мимоходом, мелко и в спешке, чтобы не забыть. Мне и в голову не приходило, что эти каракули кто-нибудь прочтёт. — «Т. говорит: от полуночи до первой смены у верховых никого нет», — ровным голосом зачитывает Арден. — «Засов на стойле Грозы заедает: приподнять и толкнуть от себя». В голове гудит от страха. — Любопытная запись, — медленно тянет Леон, и улыбки на его лице нет. — Когда у загонов пусто и как открыть засов. Для тетради про драконьи аппетиты очень полезные сведения. Мышка, а кто такой Т.? У меня холодеют пальцы. До меня вдруг доходит, как это выглядит со стороны. Дочка Вальдера мелким почерком записывает, когда нет сторожей и как отпираются стойла. И всё это со слов загадочного Т. — Я, — рявкает от окна Торен раньше, чем я успеваю выдавить хоть слово, и я с изумлением вижу, что у него горят уши. — Т. это я, ясно? Я ей это сказал, чтобы она по ночам к Грозе одна не шлялась, когда рядом ни души. А про засов, потому что она дёргает его вниз и каждый раз чуть не ломает пальцы. Это рабочие сведения. — Рабочие, — мурлычет Леон. — Про ночи, про стойло и про её пальчики. Братец, ты ей там ещё и колыбельные случайно не поёшь? — Я тебе сейчас эти колыбельные... Я сижу красная до корней волос и мечтаю провалиться сквозь пол, сквозь подвал, куда-нибудь поглубже. А Арден не смеётся. Он ещё раз перечитывает запись, и на скулах у него играют желваки. — От полуночи до первой смены, — повторяет он леденящим голосом. — Значит, у верховых каждую ночь три часа никого нет. И об этом знает Торен, знает стажёрка и, видимо, половина конюшни. С сегодняшней ночи у верховых должен быть сторож. А засов просто почините и все. Торен осекается на полуслове, Леон перестаёт ухмыляться. Шутка про инициал вдруг перестаёт быть смешной, и я понимаю, что мои каракули на полях только что нашли в охране гнездовья ещё одну дыру. — С завтрашнего дня такие записи ведутся по всем стойлам, — говорит Арден наконец, закрывая тетрадь. — Конюхи записывают, Вальдер собирает каждый вечер и сверяет. Ривас, у тебя возражения? — Какая разница, если вы мои возражения всегда игнорируете, — бурчит старик. — Хотите изводить бумагу, пусть будет так. — А я что говорил, — довольно тянет от окна Торен. — Зайчишка у нас глазастая. — Ты ничего не говорил, — лениво отзывается Леон. — Это я говорил. Ещё в первый день. Мышка считает лучше моего счетовода, и потому по вечерам она нужна мне. — По вечерам у Зайчишки тренировки с Грозой. — Сверки документов куда важнее твоей тренировки. Мышка… — Зайчишка... — Хватит! Зайчишка, Мышка! Может, ещё ёжиком назовёте? Ривас кашляет в кулак, чтобы скрыть смех. Торен и Леон смотрят на меня с одинаковым изумлением, и только теперь заметно, что они всё-таки братья. А меня уже несёт. ---------- Глава 13 Шаг назад, ещё один. Половица под ногой, к счастью, не скрипит. Женщина с моим именем едва не уничтожила их семью. В прошлой жизни я ни разу не переступала порог этого дома, к Дорнам с мамой ездила Вивьен. О братьях я знала только то, что отец цедил сквозь зубы за ужином, а ненавидел он их так усердно, что непременно припомнил бы любую их беду. Но ни о какой Лиане он не говорил ни разу. — Зайчишка! — гремит на весь дом с лестницы. — Ты там тетрадь заново переписываешь, что ли? Голоса за дверью обрываются разом. Скрипит отодвинутое кресло, и я, не дожидаясь, пока дверь откроется, лечу по коридору с такой скоростью, что едва не сбиваю Торена с последней ступеньки. — Твою мать, — он ловит меня за плечи. — Пожар? — Нет. — А тетрадь где? — Потом заберу. Торен окидывает меня быстрым колючим взглядом, и брови у него сходятся к переносице. — Белая как простыня. Арден, что ли, покусал? — Пойдём к Грозе, — говорю я, и голос, хвала богам, почти не дрожит. Он хмыкает, но больше ни о чём не спрашивает. Только на крыльце, когда я спотыкаюсь о порог, молча ловит меня за локоть и уже не отпускает до самого выгона. Гроза ждёт у ограды под седлом и встречает меня недовольным фырканьем, от которого с травы взлетает пыль. Седло на ней огромное, с высокой лукой и ремнями для ног, а драконья спина вблизи оказывается выше крыши нашего каретного сарая. Я задираю голову и с тоской понимаю, что никакое стремя меня туда не поднимет. — Лежать, — бросает Торен, и Гроза с недовольным ворчанием опускается на брюхо, подогнув передние лапы. Теперь седло оказывается у него где-то на уровне груди. — Левую ногу в стремя, руками за луку. И вниз не пялься, хрен тебе там что интересное покажут. Я ставлю ногу в стремя, тянусь к луке и всё равно повисаю на ней, как бельё на верёвке. За спиной раздаётся звук, подозрительно похожий на смешок. — Ладно, мешок с мукой. Держись. Его ладони ложатся мне на талию, и прежде чем я успеваю пискнуть, земля уходит из-под ног. Торен поднимает меня одним движением и усаживает в седло так, что я ударяюсь о луку и вцепляюсь в неё обеими руками. Одна его ладонь так и остаётся у меня на пояснице, а вторая перебирается на колено и с силой прижимает его к седлу. Сквозь ткань я чувствую каждый его палец, и от колена вверх ползёт предательский жар. — Спину ровно, — голос у него становится ниже, и ладонь на пояснице надавливает, выпрямляя меня. — Колени прижми. Сильнее, чёрт, она должна тебя чувствовать. Сейчас она встанет, и дотянуться до тебя я уже не смогу. Подъём! Он отступает на шаг, и Гроза поднимается. Мир подо мной качается и ползёт вверх, пока Торен не оказывается далеко внизу, и макушка его теперь едва достаёт до моего сапога в стремени. Я невольно хватаюсь за шейный гребень. — Не за гребень, за луку держись, — цедит он снизу и берёт Грозу под уздцы. — И привыкай держаться сама. В небе меня рядом не будет. — Вы же обещали Ардену быть рядом каждую секунду, — вырывается у меня. Он вскидывает голову, и в серых глазах вспыхивают опасные огоньки. — Рядом, Зайчишка. На соседнем драконе. — Уголок его губ ползёт вверх. — Хотя если очень попросишь, могу и к тебе в седло подсесть. Я подумаю. Щёки у меня вспыхивают так, что это, наверное, видно из инкубаторной. Я отворачиваюсь к драконьей шее и стараюсь думать о чём угодно, кроме его рук и этого «подсесть». О тетради. О скрипе кресла за дверью. О женщине, которая носила моё имя и... Гроза дёргается и пятится, седло уходит в сторону, и я съезжаю набок, прямо к краю. Внизу мелькает земля. Торен каким-то чудом оказывается именно с той стороны, куда я сползаю и ловит меня за щиколотку, с силой вбивает сапог обратно в стремя и другой рукой рвёт повод вниз. А я, цепляясь за луку, кое-как выпрямляюсь в седле. — Стоять! — рявкает он, и драконица нехотя останавливается. Пальцы Торена всё ещё стальным кольцом сжимают мою щиколотку, а сам он задирает голову и сверлит меня злыми глазами. — Ты где витаешь? Она чует, когда тебя нет в седле. Головой нет, понимаешь? Будешь думать о всякой ерунде, она тебя сбросит и даже не заметит. — Поняла. — Ещё раз. Колени, спина, дыши. И я дышу. Прижимаю колени, выпрямляю спину и слушаю только его хриплый голос и тяжёлое дыхание драконицы. Через полчаса Гроза делает три шага вдоль ограды, потом ещё пять, а потом проходит целый круг. Я так боюсь спугнуть это чудо, что даже не улыбаюсь. — Неплохо, — снисходительно бросает Торен и снова укладывает Грозу на брюхо. Снимает он меня с седла гораздо медленнее, чем сажал, и ещё мгновение не выпускает мою талию, хотя сапоги уже стоят на земле. — Для мешка с мукой. — Сами вы мешок. — Мешок, который тебя поймает, если свалишься, — хмыкает он и наконец отступает. Только теперь я замечаю у ограды Ардена. Сколько он там стоит, не знаю. Лицо непроницаемое, руки сложены на груди, а под мышкой моя тетрадь. — Ты кое-что забыла, Вальдер. Я подхожу и забираю её. Пальцы у меня всё ещё дрожат после седла, и остаётся только надеяться, что он спишет это на Грозу. — Спасибо. — Ты за ней не вернулась. Я поднимаю голову и встречаю его тёмный тяжёлый взгляд. — Торен ждал. Решила забрать потом. — Разумно, — после короткой паузы говорит Арден, и по его лицу невозможно понять, поверил ли он хоть одному моему слову. — С завтрашнего дня на тебе тёплая кладовая инкубаторной. Уголь для печей, соли для кладки, корм для Медной. Кладовщик Хаук ведёт учёт на пальцах и уверен, что так надёжнее. Мне нужно знать, сколько у нас уходит и куда. До последнего мешка. — А тренировки? — тут же встревает Торен. — На рассвете, до работы. Раз уж она у тебя наконец сидит в седле, а не болтается на нём. Он уходит так же бесшумно, как появился. Торен бормочет что-то про любителей совать нос в чужие тренировки, а я открываю тетрадь и на полях под своей злополучной записью про засов вижу два слова, выведенных твёрдым незнакомым почерком: «Уже починен». ----------