Жестокое сердце во власти любви Starless_Night — НЕ ТРОГАЙ! — она вырывается, и в её глазах — слёзы. Не слезы страха. Слёзы боли. Слёзы унижения. — ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА... ОТСТАНЬ... Голос ломается. Она всхлипывает, и это всхлипывание режет меня по живому. Сжимается в комок, пытается закрыться от меня, спрятаться. Вся её гордость, вся смелость разбиваются о боль, о страх, о холод. Она просто девочка. Маленькая, испуганная девочка, которую ранили. — Пожалуйста... — шепчет она, и слёзы катятся по щекам, смешиваясь с кровью. — Пожалуйста... не надо... Смотрю на неё. На разорванное плечо. На дрожащие губы. На мокрые волосы, прилипшие к лицу. На прекрасные голубые глаза, полные слёз. ___ Тгк- Khatiovarii ==================== 1 глава. День двух похорон. (Обязательное прочтение) Даниэль Беллуччи ____________________ «Вы сами создали из меня монстра, сделав меня худшим врагом. Теперь не ищите во мне того человека — его убила ваша жестокость». ____________________________ 1 глава. Потеря Семь лет назад: Я лежал на кровати с такой адской головной болью, будто в моем черепе взорвалась граната. Мне было восемнадцать, и вчерашний вечер слился в кашу из драк, пьяных гонок, грохота музыки и чужих прикосновений. Когда я пытался встать, мир поплыл. Я ухватился за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Солнце било в глаза, и его луч выхватил из полумрака один предмет на тумбочке. Ключ. Огромный, серебряный, чужой. Не тот, что мы используем каждый день. Он лежал там, как крик о помощи, и от него веяло такой бедой, что моя голова тут же перестала болеть. Заболело внутри. Я фыркнул, отмахнувшись от предчувствия, и выбрался из комнаты. Мне нужна была вода, таблетка, хоть капля облегчения. А кухня, блять, на первом этаже. А я — на третьем. Дерьмо. Спуск по лестнице превратился в пытку. Каждая ступенька отдавалась в висках новым ударом, а в ногах гудела тупая, ноющая боль. Я держался за перила, чувствуя, как лакированное дерево впивается в влажную от пота кожу. Два этажа. Прогресс. Мои ноги стали ватными, почти нечувствительными, но всё же держали. Удивительно. Добравшись до кухни, я с жадностью проглотил обезболивающее, запив его водой прямо из бутылки, не отрывая горлышка от рта. Жидкость была прохладной, и на мгновение мне показалось, что я пришел в себя. И тут осознание ударило меня, как разряд тока в висок. Ключ! Адреналин, чистый и обжигающий, сжёг остатки похмелья дотла. Я взлетел по лестнице, не чувствуя ни ступенек под ногами, ни боли в теле. Ворвавшись в комнату, я схватил его. Холодный металл впился в ладонь. Это был ключ от кабинета отца. У моего отца был «непростой бизнес». Он был криминальным авторитетом, и в его кабинете под замком хранилось то, что решает судьбы людей: оружие, деньги, долговые расписки с угрозами. Отец всеми силами ограждал меня от этого мира, пытался вырастить «нормальным». Но во мне всегда жил монстр. Первый раз я убил в шесть лет. Мальчик постарше, сосед, постоянно надо мной смеялся. Однажды он отобрал у меня игрушку и толкнул в грязь. Я не кричал и не плакал. Я нашел острую, сломанную ветку. Подошел сзади, когда он копался в песочнице, и со всей силы воткнул ему в шею. Он даже не закричал, только захрипел, а я смотрел, как из раны пульсирующей струей бьет алая кровь, смешиваясь с песком. Я почувствовал не ужас, а дикую, ликующую радость. Власть. Это был мой самый честный поступок. Отец, обнаружив меня всего в крови, понял всё без слов. Он не сдал меня полиции. Вместо этого он удвоил попытки «исправить». Но семя уже проросло. В тринадцать я забил до смерти бомжа, который попросил у меня денег у подъезда. Просто потому, что его взгляд мне не понравился. К восемнадцати я уже не считал, сколько «неприятностей» я устранил. Для меня это было не преступление, а необходимость. Как дышать. Адреналин — это жизнь. Без опасностей и адреналина скучно живётся. И то лучше убивать людей, чем каждый день заниматься одним и тем же. Он не понимал, что ад — это не место. Это призвание. Моё призвание. Жизнь без адреналина — это медленное, скучное гниение. А убийство... убийство — это искусство. Гораздо честнее, чем лицемерное жонглирование цифрами в конторе. И вот этот ключ. Отец, человек, который проверял замки по три раза, никогда не оставил бы его просто так. Я почти бегом направился в его кабинет на первом этаже. Дубовая дверь, тяжёлая, монументальная. Замок щёлкнул с тихим, зловещим скрипом. Я вошёл. — Жана! — крикнул я. Горничная влетела в кабинет, словно призванная на ковёр. Её лицо было белым, как мел, глаза, полные ужаса, метались по сторонам, не в силах остановиться на чём-то одном. — Где отец? Говори! – Сэр... Он... – Не мямли! – мой крик разрезал тишину, как нож. – Говори прямо, сука! — Он уехал на рассвете один! — выдохнула она, заикаясь от страха. — Сказал... если не вернется через три часа... передать ключ вам. Она выпалила это на одном дыхании, задыхаясь от страха. – Больше ничего! Клянусь! Я отшвырнул её взглядом и вышел в холл. Два охранника, Бруно и Риккардо, стояли у входа, перешёптываясь. Их разговор оборвался, едва они меня увидели. Головы склонились в фальшивом почтении. Ледяная волна прокатилась по моей спине. — Где он? — мой голос был тихим и опасным. Моё тело напряглось, как пружина. Челюсти сжались так, что звенело в ушах. Они переглянулись. Молчали. Суки. Я не стал повторять. В три шага оказался рядом с Бруно, и прежде чем он успел среагировать, вцепился ему в горло, пригвоздив к стене. Хрящи хрустнули под моими пальцами. – ГОВОРИ! – Сэр, мы не знаем! – запищал Риккардо. Второй охранник, стоявший в нескольких шагах. – КАК ВЫ МОЖЕТЕ НЕ ЗНАТЬ?! – мой рёв эхом отозвался в холле. Я выхватил свой «Беретту» и с силой приставил дуло к виску Бруно. Холодный металл вжался в его кожу. – Больше всех он доверял тебе, ублюдок! Он должен был сказать! ОТВЕЧАЙ! Он молчал, смотря на меня полными ненависти глазами. Я снял предохранитель. Палец уже лежал на спуске, жаждущий мести, жаждущий крови... ---------- 2 глава. Попытка стать щитом/спасти Агнеса Сильвестри ___________________ «Спасая жизнь близкого человека, я попала в худший ад... но я бы выбрала этот ад снова не задумываясь. Просто потому что некоторые люди стоят того, чтобы сгореть ради них». _____________________________ 2 глава. Пуля В настоящее время: Мне семнадцать. Я провела за границей почти всю свою сознательную жизнь. Семь долгих лет. Мне сказали, что это необходимо. Для безопасности. В десять лет такое объяснение ещё можно как-то принять. Но в семнадцать оно звучит как издевательство. Какая опасность? Кто за мной охотится? Я чувствовала себя узницей, отбывающей срок за преступление, которого не совершала. Когда самолёт приземлился и я увидела отца, моё сердце сжалось до размеров птичьего яйца. Отец… Он никогда не был тем папой, который водит на качели или помогает с домашним заданием. Его присутствие в моей жизни напоминало разрозненные кадры из чужого фильма: короткие визиты, долгие обещания, пустота между ними. И всё же он любил меня. По-настоящему. Я видела это в ту секунду, когда он смотрел на меня — в его глазах загоралось то самое тепло, которого мне так не хватало все эти годы. Но под ним, глубже, клокотала постоянная, измотанная тревога. Он смотрел на меня, а видел призраков. Он боялся не за себя — за меня. Всегда только за меня. Что насчёт мамы… Её не стало в мой четырнадцатый день рождения. Автокатастрофа. Всё, что я помню — это рваные, острые осколки. Машина набирает скорость. Тормоза не реагируют. Руль сам поворачивается направо — туда, где обрыв. Мама кричит что-то, но слов не слышно. Она тянется ко мне, отстёгивает ремень, открывает дверь. Её пальцы впиваются мне в плечо — сильно, до синяков. И толкают. Я лечу в грязь, в придорожные кусты, раздирая ладони о камни. А когда поднимаю голову, машина уже падает. Медленно, почти красиво. И мама внутри смотрит на меня. Прямо перед тем, как вода сомкнётся над крышей. Мир, который только начинал обретать краски, в один миг рассыпался в чёрно-белые осколки. Её смерть стала моим вечным спутником. Самым ужасным подарком на день рождения. Три года я училась не кричать по ночам. Училась не видеть её лица каждый раз, когда закрываю глаза. ___ Я буквально кинулась в объятия отца, повисая в воздухе и вдыхая его запах. Дорогой табак, старый кожаный ремень, что-то родное, домашнее, утраченное навсегда. Он обнял меня дрожащими руками. И на секунду мне показалось, что всё будет хорошо. Но ложь всегда пахнет слаще правды. Едва переступив порог дома моего детства, я снова оказалась в заточении. «Не выходить из дома. Ни под каким предлогом. Это ради твоей безопасности». Эти стены, хранящие призраков прошлого, стали моей новой тюрьмой. Я смотрела в окно на чужой город, который должен был быть моим. На людей, которые жили нормальной жизнью. А я сидела здесь. Я не знала имени тех, кто лишил меня детства. Теперь они лишали меня свободы. Мне подготовили комнату. Просторную, красивую, бездушную. Но мне было всё равно. Я просто хотела не чувствовать. Приняв душ, я рухнула на кровать — и меня мгновенно поглотил тяжёлый, беспросветный сон. Чёрная, густая вода сомкнулась надо мной. ____ Я проснулась не от раздрожительного звука будильника, а от грохота. Грохот ворвался в сон, как кувалда в стеклянную витрину. Пять утра. Сердце забилось где-то в горле — часто, птичьими, паническими ударами. Я лежала не дыша, вцепившись в одеяло. Тишина нависла зловещей, давящей ватой. «Показалось», — убеждала я себя. «Просто сон». А потом пришёл звук, от которого кровь превратилась в ледяное крошево. Три выстрела. Оглушительных, финальных, не оставляющих места сомнениям. Дребезжание разбитого стекла — дорогого, хрустального, разлетающегося на тысячи осколков. И после всего — крик. Нечеловеческий, полный животной агонии, такой первобытный, что задрожали стены. Папин крик. Нет. Нет. Нет. Что-то щёлкнуло внутри. Сломалась последняя пружина, державшая меня в оцепенении. Страх не исчез — он выжег всё остальное, оставив слепой, неистовый порыв. Я сорвалась с кровати. Ноги подкашивались, натыкались на мебель, но я бежала. К двери. В коридор. Света не было. Только тени, длинные и хищные, плясали на стенах от уличных фонарей. И вдруг — ещё выстрел. Резкий, громкий. Я вздрогнула всем телом, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. «Ты должна. Должна спуститься». С сумасшедшим сердцем, с молитвой на несуществующих губах я двинулась к лестнице. Каждый шаг отдавался в висках пушечным ударом. Я боялась, что они услышат моё дыхание — такое хриплое, такое громкое. Три ступеньки. Две. Одна. Я подняла взгляд — и мир разлетелся на осколки, острее маминой смерти. Отец лежал на полу в неестественной, ломаной позе — нога вывернута, рука закинута за голову, как у тряпичной куклы, которую бросил ребёнок. Его лицо было неузнаваемо: распухшее, в синяках, из разбитой губы текла кровь на паркет — густая, блестящая в тусклом свете. Он почти не двигался. Только грудная клетка вздымалась — тяжело, прерывисто. А над ним стоял Он. Высокий. Широкоплечий. Тёмная одежда, сливающаяся с тенями. В вытянутой руке — пистолет, чёрное дуло смотрит отцу в лицо. Спокойно. Уверенно. Как будто время для него остановилось. Но отец был в сознании. Его глаза — те самые щели, оставшиеся от ударов — нашли меня мгновенно. Сквозь боль, сквозь кровь. И в них не было страха. Не было мольбы о пощаде. Было только одно: любовь. Такая огромная, такая отчаянная, что у меня перехватило дыхание. ---------- 3 глава. Сломанный выстрел Даниэль Беллуччи. ___________________ «Её голубые глаза сверкали от страха, ослепляя так, что мой пистолет перестал действовать — я не смог добить.» ____________________________ 3 глава. Голубоглазая Я шёл по его земле. Дышал его воздухом. Спустя семь лет, шесть месяцев и двенадцать дней — я наконец заберу его жизнь. Дом Таира Сильвестри. Мои люди работали чисто. Десять тел во дворе — все в неестественных позах, все с одинаковыми улыбками на перерезанных глотках. Я приказал сделать это широко, художественно, с любовью к деталям. Каждый мёртвый охранник — послание. «Я здесь. Я не прощаю. Я не забываю». Я перешагнул через одного, и под моим ботинком хрустнула раздавленная кисть. Приятный звук. Почти музыкальный. Мои шаги были уверенными, неторопливыми. Никакой спешки. Враг должен чувствовать каждую секунду перед смертью. Это не жестокость — это искусство. Я поднял пистолет и выстрелил три раза в небо. Гул разнёсся по его територии, как раскаты грома. А потом я выбил дверь — с такой яростью, что массивное полотно, сорвавшись с петель, рухнуло внутрь с грохотом обрушивающегося собора. Внутри пахло старым деревом, дорогим коньяком и страхом. Сладким, густым, липким — я чувствовал его кожей. Мой пистолет — продолжение моей руки — заговорил снова. Первая пуля разнесла хрустальную вазу. Осколки разлетелись дождём из драгоценных бритв, впиваясь в стены, в мебель, в картины. Вторая — срезала тяжёлую люстру. Металл застонал, подвески зазвенели предсмертным аккордом, и тьма накрыла половину зала. Хаос — лучший фон для расправы. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈ Таир сбегал по лестнице. Его лицо, искажённое яростью и ужасом, было прекрасно. Он вцепился мне в рубашку — дрожащими, отчаявшимися пальцами — и затряс с такой силой, будто надеялся разбудить меня от кошмара. — Да как ты смеешь⁈ Ты хоть понимаешь, кто я⁈ Ты… Я не дал ему договорить. Рукоять пистолета врезалась ему в переносицу с мокрым, смачным хрустом. Кровь брызнула — тёплая, железистая, на мои пальцы. Он отшатнулся, захрипел, схватился за лицо. Он попытался ударить меня — жалкий, инстинктивный замах. Я поймал его руку и скрутил. Не ломая. Просто показывая, как легко могу это сделать. Кости заскрипели, сухожилия натянулись, и он застонал — глухо, сквозь зубы. Потом коленом в рёбра. Глухой, влажный звук. Он сложился пополам, выплёвывая воздух и слюну. Ещё удар — в солнечное сплетение — и он рухнул на колени, как подкошенный. Я смотрел на него сверху вниз и чувствовал… пустоту. Не удовлетворение. Не ярость. Только холод. Абсолютный, бесконечный холод. И вдруг он услышал. Лёгкий скрип на верхней ступеньке. Его глаза — даже сквозь боль, сквозь кровь — метнулись к лестнице. И в них вспыхнуло то, чего я ждал семь лет. Не страх за себя. Ужас. Чистый, животный, всепоглощающий ужас за кого-то другого. — Нет… — прохрипел он. Голос сломался, как старое дерево. — Не здесь… не сейчас… только не она… Я улыбнулся. Широко. Искренне. Вкус этой секунды был слаще любого вина. Я пнул его в грудь, отправив кувырком по паркету. Он попытался подняться — опираясь на дрожащие руки, разбитые колени. Я поднял пистолет и выстрелил ему в коленную чашечку. Кость разлетелась осколками. Его крик был сдавленным, полным крови и сломанной гордости. Он рухнул навзничь. Я наступил на его разбитое колено. Медленно увеличивал давление. Хрящи заскрипели, как мокрый песок под ногой. Слёзы боли текли по его вискам, смешиваясь с кровью. Но он не смотрел на меня. Он смотрел наверх. — Пожалуйста… — выдавил он. Это была не просьба. Последняя молитва умирающего грешника. — Не трогай её… делай что хочешь со мной… но не её… Её. Сердце забилось чаще. Я медленно поднял пистолет, направляя дуло между его глаз. — Теперь ты за всё ответишь, Таир Сильвестри. — Мой голос был тихим. Спокойным. И оттого в тысячу раз более ужасным, чем любой крик. В нём звенела не горячая ярость — она сгорает быстро. В нём жила ледяная, выдержанная годами ненависть. — За отца. За неё. За каждую слезу, которую я вытирал в темноте. За каждую ночь без сна. Его губы шевельнулись. Беззвучно: «Прости». Не мне. И тогда я услышал это. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Кто-то спускался по лестнице. Я не обернулся. Я знал, кто это. Я ждал этого. «Что за сокровище ты так отчаянно прятал, Таир?» Палец лёг на спусковой крючок. Из темноты лестницы вылетела тень. Маленькая. Хрупкая. Быстрая, как испуганная лань. Она бежала не ко мне — к нему. Спотыкалась, падала, вскакивала — и всё равно летела вперёд. И в тот момент, когда мой палец начал давить на спуск, она бросилась перед Таиром. Раскинула руки. Закрыла его собой. Всё, что я увидел в ту секунду — белая пижама, развевающиеся светлые волосы, бледное лицо и глаза. Огромные, голубые, полные слёз — и ярости. Такой чистой, такой отчаянной ярости, что у меня на долю секунды перехватило дыхание. — НЕТ! Её крик разрезал воздух, как ножом по стеклу. Выстрел сорвался сам. Пуля, предназначенная отцу, вошла в плечо дочери. Она дёрнулась, вскрикнула — коротко, остро — и упала. На отца. Закрывая его даже в падении. Кровь хлынула мгновенно — алая, горячая, живая. Она залила её пижаму, её руки, её лицо. Она лежала на боку, прижимая ладонь к ране, и смотрела на меня. ---------- 4 глава. Искорка Даниэль Беллуччи Месть — это не вспышка. Это ледник. Медленный, неостановимый, сдирающий с мира плоть и оставляющий после себя лишь голый, бесплодный камень. Семь лет я выращивал этот ледник в своей душе. Поливал его кровью. Удобрял ненавистью. Вырезал из своего сердца всё, что могло дать тепло, чтобы холод стал абсолютным. И сегодня он пришёл в движение, чтобы похоронить Таира Сильвестри. Но планы… планы имеют свойство рассыпаться при столкновении с реальностью. Как хрупкая ваза, в которую я выстрелил, войдя в его дом, — не для красоты, а чтобы сшить ему уши этим звоном на всю оставшуюся, короткую жизнь. Как люстра, которую я срезал второй пулей: она не просто упала, она рухнула каскадом искр и теней, и в этом падении был символизм, который я оценил. Таир был предсказуем. Его ярость, его страх не за себя — всё шло по сценарию. Ломать его кости, чувствовать, как трещит под каблуком его колено, видеть, как понимание тотального поражения гасит огонь в его глазах… Это было хорошо. Это было правильно. Это было скучно. А потом появилась она. Она была сбоем в программе. Глюком в матрице. Вирусом, который я не заказывал, но который проник в самую глубину моей системы и начал переписывать коды. Я ожидал увидеть перепуганную девчонку, которая будет дрожать в углу, заливаться слезами и молить о пощаде. Таких я видел сотни. Их страх питал меня. Их слёзы были моим вином. Но она… Она не была трусливой мышью. Она была ласточкой, бросившейся под клинок. Её прыжок был отточенным, почти профессиональным. Не просто «упала» — она встала между дулом и целью. Приняла удар. И не отступила. И её глаза… Мне захотелось их вырвать В них не было слезливой мольбы. Не было того липкого, тошнотворного страха, который я привык видеть в глазах своих жертв. В них была ярость. Чистая, неразбавленная, зеркальная моей собственной. Словно она смотрела на меня и видела не монстра, а равного. Словно она знала. Словно она узнала во мне ту же бездну, что носила в себе. Этот взгляд пронзил лёд в моей груди тончайшей отравленной иглой. Я не почувствовал боли — я давно забыл, что это такое. Я почувствовал нечто худшее. Я почувствовал интерес. Чистый, животный, хищный интерес. Теперь она лежит в моей спальне. На моих простынях. Её бледное лицо на моей подушке. И эта мысль сводит с ума. Не жалостью. Нет. Жалость умерла во мне семь лет назад, в ту ночь, когда я хоронил родителей. Бешеной, парадоксальной одержимостью. Я хочу видеть её. Смотреть, как она дышит. Как вздымается её грудь. Как её губы шевелятся во сне — возможно, она зовёт отца. Или проклинает меня. Я хочу, чтобы она проснулась. Чтобы снова посмотрела на меня этими ледяными, невыносимо гордыми глазами. Чтобы бросила мне вызов одним только взглядом. А потом я хочу вырвать этот взгляд. Выдавить. Растоптать. Я хочу сломать её. Не просто убить — убить легко. Убить — это милосердие. Я хочу, чтобы она сломалась сама. Чтобы её гордость рассыпалась в прах. Чтобы она ползала передо мной на коленях и умоляла о пощаде. И когда она будет в самом низу — я подарю ей смерть. Как награду. Как высшую милость. Я уже ненавидел её. За взгляд. Я хотел уничтожить её. За эту смелость. ___ Ангар пах победой. Пахло победой и кровью — сладковатой, железистой, живой. И ещё страхом. Тот особый запах, который я научился различать раньше, чем запах цветов. Страх пахнет уксусом и адреналином. И он был повсюду. Таир лежал на бетоне. Связанный. Разбитый. Но не сломленный. Ненависть в его взгляде была почти осязаемой — густой, тёмной, как нефть. Она капала с его разбитых губ, сочилась из каждой поры. Прекрасно. Ненависть делает боль слаще. — Ну-ну-ну… — я церемонно расставил руки, как конферансье на представлении. Взмах — и занавес поднимается. — Кого я вижу? Сам Таир Сильвестри! Поверженный лев наших дней! Как поживаешь, старина? Удобно устроился? Я окинул взглядом его тело. Сломанные колени. Разбитое лицо. Кровь, темнеющая на бетоне. Да, очень живописно. Моя ухмылка была шире, чем ворота ангара. Наслаждение моментом — редкое удовольствие. Обычно я не позволяю себе таких театральных жестов. Но сегодня — особенный день. Сегодня я пью его боль, как дорогое вино, и хочу смаковать каждый глоток. Он только хрипел, пытаясь перевести дух. Слов не было. Только ненависть. Густая и липкая, как смола. — Сильвестри, вот что меня действительно интересует… — я наклонил голову, разглядывая его, как экспонат в музее. Сделал театральную паузу, наслаждаясь напряжением в воздухе. — Весь город трепещет перед именем Таира Сильвестри. Все знают твои сделки, твои убийства, твою власть. А вот о дочери… тишина. Я начал ходить вокруг него медленными, ленивыми шагами. Сапоги стучали по бетону — мерно, тяжело, как удары молота. — Ни слуху ни духу. Словно её и нет. Словно она – призрак. Фантом. Выдумка. Как тебе это удалось, Таир? Спрятал свою Агнесу так глубоко, что даже я, со всеми моими… возможностями, просмотрел? При звуке её имени его тело дёрнулось. Судорога прошла по связанным рукам, по разбитым ногам. Зрачки расширились — чёрные дыры посреди красных от лопнувших сосудов белков. В них вспыхнуло то, чего я так ждал. Тот самый животный ужас, который я жаждал видеть. Только теперь он был не за себя. За неё. Это было даже лучше. — Не смей… — его голос был хриплым, полным осколков зубов и сгустков крови. — Не смей произносить её имя… своим поганым ртом… ---------- 5 глава. Пробуждение в клетке Агнеса Сильвестри Я проснулась от запаха. Не от звука. Не от боли. От запаха. Он был первым, что пробилось сквозь густую, липкую тьму беспамятства. Антисептик. Йод. Что-то больничное, стерильное, чужое. И под ним — дорогая древесная парфюмерия. Тёплая, мужская, хищная. Пахло кедром и дымом. Пахло деньгами и властью. И глубже, тоньше, отвратительнее — сладковатая, тошнотворная вонь. Крови. Моей крови. Я резко распахнула глаза. Мир отказывался фокусироваться. Плыл, размывался, собирался заново, как мозаика, которую рассыпал чей-то грубый пинок. Потолок. Высокий. Белый. Чужой. Холодный. Не мой. Не папин. Потребовалась целая вечность — или одна секунда, время потеряло смысл, — чтобы зрение перестало плясать. Чтобы я смогла разглядеть детали. Комната. Огромная. Чужая. Холодная, как склеп аристократа. Тяжёлые портьеры на окнах, за которыми угадывалась ночь. Мебель из тёмного дерева — старинная, дорогая, бездушная. Картины в тяжёлых рамах на стенах. Всё кричало о деньгах. О власти. О смерти. Рядом, у кровати, стоял человек в белом халате. Врач. Или тот, кто притворяется врачом. Лицо — застывшая маска безразличия, за которой ничего нет. Пустота. Как в глазах того, кто стрелял в отца. — Проснулись? — Его голос был ровным, как линия горизонта. Ни интонации. Ни эмоции. — Как самочувствие? Я попыталась приподняться — и белый нож боли вонзился в правое плечо. Острая, рвущая, живая боль. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу. А потом я услышала металлический звон. Моя левая рука дёрнулась — и не поднялась. Я опустила взгляд. Наручник. Толстый, стальной, холодный. Он обхватывал моё запястье и был прикован к изголовью кровати — массивному, деревянному, неподъёмному. — Зачем это? — спросила я. Голос дрожал — я ненавидела эту дрожь. — Зачем наручники? Кто вы такой? Память нахлынула волной — грязной, ледяной, беспощадной. Отец на полу. Кровь. Крик. Три выстрела. Ледяной голос. И дуло пистолета, смотрящее мне в лицо. — ОТЕЦ! — выкрикнула я. Голос сорвался, стал звонким от ужаса в этой чужой, давящей тишине. — Где отец?! Врач сжал губы в тонкую бледную линию. Ничего не сказал. Просто смотрел сквозь меня. Его взгляд скользнул в сторону — к дверям. Предательское, трусливое молчание. Он знал. Знал, где папа. Знал, жив ли он. И не скажет. — Кто тот мужчина? — выдохнула я, снова дёрнув рукой. Цепь лязгнула — мерзко, по-змеиному. — Тот, кто стрелял. Кто он? Врач моргнул. Единственное проявление эмоции за всё время. — Даниэль Беллуччи. Имя упало в пустоту, как камень в колодец. Я не знала этого имени. Никогда не слышала. Но что-то в нём было… знакомое. До мурашек на коже. До холодного, липкого пота на спине. Беллуччи. Я слышала эту фамилию. В обрывках разговоров отца. В его напряжённом молчании после телефонных звонков. В его тревожных взглядах, которыми он обменивался с охранниками. Они придут за нами, — сказал он однажды, не зная, что я слышу. Они пришли. — Скажите, где отец! — выкрикнула я снова. Отчаяние сжимало горло — холодными, костлявыми пальцами. — Прошу вас! Умоляю! Скажите, где он! Я ненавидела себя за эту мольбу. Ненавидела за то, что прошу. Умоляю. Стыдно. Но страх за папу был сильнее гордости. Сильнее меня. Врач резко выдохнул. Будто я отвлекала его от важного дела. Будто моя боль была мухой, жужжащей над ухом. Развернулся. Направился к двери. — НЕТ! — я рванулась вперёд, наручник впился в запястье, сдирая кожу. — ВЕРНИТЕСЬ! Хлопок двери прозвучал приговором. Тяжёлым. Финальным. Не оставляющим надежды. Я осталась одна. С лавиной вопросов, которые некому было задать. Где я? Кто этот Беллуччи? Что натворил отец? Жив ли он? Ранен? Страдает? Вспоминает ли меня? Слёзы потекли сами. Горячие, солёные, беспомощные. Они катились по щекам, стекали на подушку — на его подушку, я теперь знала это, — и пахли солью и отчаянием. Я закусила губу. До крови. До металлического вкуса. Ну же, Агнесса, возьми себя в руки. Папа жив. Я чувствую это. Внутри, глубоко, там, где ни холод, ни страх не имеют власти, горела маленькая, упрямая искра. Он жив. И я найду его. Вытащу. Спасу. Я не имею права раскисать. Я должна быть сильной. _____ Я попала. Жёстко. Беспросветно. Как мышь в мышеловку, только мышеловка была шёлковой, пахла кедром и стоила больше, чем вся моя жизнь в этой комнате. Я огляделась. Дверь — массивная, дубовая, без видимой ручки с этой стороны. Заперта. Окно — высокое, узкое, за ним ночь и лес. Третий этаж. Прыгать? Самоубийство. Значит, остаётся одно. Выбраться из наручников. Я поднесла левую руку к лицу. Стальной браслет плотно обхватывал запястье. Кожа вокруг уже покраснела — там, где я рванулась. Между металлом и рукой была какая-то миллиметровая щель, не больше ногтя. Этого достаточно, — сказала я себе. — Должно быть достаточно. Я закусила губу. Глубоко. До крови. И начала. Сначала я попробовала просто вытянуть руку — мягко, осторожно. Металл впился в кожу. Больно. Ни с места. Тогда я сжала кисть — сделала её тоньше, как учил один парень в Швейцарии, когда мы спорили, можно ли сбежать из наручников. Теоретически — да. Практически… Я скрутила кисть. Пальцы сложила вместе, большой палец прижала к ладони. Металл врезался глубже — я почувствовала, как лопается кожа, как тепло разливается по запястью. Кровь. ---------- 6 глава. Хочу Даниэль Беллуччи Папка на столе весила как надгробная плита. Лёгкая бумага, несколько листов, пара фотографий. Но под ней — человеческая жизнь. Жизнь, которую я приказал забрать себе. «Агнесса Сильвестри. Семнадцать лет.» Я провёл пальцем по обложке. Кожаная. Дорогая. В таких папках я храню информацию о самых опасных врагах. Но она не враг. Она — инструмент. Рычаг. Ключ к сердцу её отца, которое я буду вырезать по кусочкам. Я открыл папку. «Десять лет в Швейцарии. Элитный пансион для детей влиятельных семей. Изолирована. Защищена. Спрятана.» Спрятали. От меня. От мира. Боялись. Её отец знал, что однажды кто-то придёт. Знал — и всё равно не уберёг. «Мать погибла при подозрительных обстоятельствах. Автокатастрофа. Дело закрыто. Есть вероятность инсценировки.» Я провёл пальцем по строчке. Подозрительных. Мои люди копали это дело. Ничего. Пустота. «После смерти матери начала участвовать в нелегальных гонках.» Я замер. Гонки. Адреналин. Смерть на каждом повороте. Она искала смерти. Или училась не бояться её. В семнадцать лет — девочка, которая боится темноты и тесных пространств, — но не боится выжигать резину на грани гибели. Интересно. Очень интересно. Я провёл языком по губам. Рост 161. Вес 48. Физическое развитие — норма. Маленькая. Хрупкая. Как фарфоровая кукла, которую так легко разбить. Поставить на полку, любоваться, а потом взять молоток. Интересно, как она хрустнет. Интересно, как закричит. Фотография лежала сверху. Её лицо. Голубые глаза. Светлые волосы, упавшие на плечи. Я смотрел на это лицо — и чувствовал, как внутри что-то ворочается. Там, где много лет назад умерло всё человеческое. Мой член дёрнулся. Я не удивился. Не испугался. Не почувствовал отвращения к себе. Я давно понял, что моё тело реагирует на власть, на боль, на страх. А здесь было всё сразу. Её страх — который я ещё не видел, но который уже чувствовал. Её боль — которую я ещё не причинил, но которая уже была моей. Моя власть над ней — абсолютная, беспрекословная, нерушимая. Я не просто хотел её видеть. Я хотел слышать, как она дышит. Чувствовать, как её пульс бьётся под моими пальцами. Я хотел сжимать этот пульс. Душить его. Смотреть, как её лицо синеет, а глаза расширяются от ужаса. Я хотел сломать её. Медленно. По кусочку. По позвонку. По слезинке. «Никогда не имела половой жизни.» Эта строчка ударила под дых, как кулак в солнечное сплетение. Девственница. Слово взорвалось в голове фейерверком из крови и адреналина. Никто. Никого. Её никто не трогал. Возможно никто не целовал. Никто не раздевал. Она была чистой. Нетронутой. Белой, как снег, который я собирался затоптать в грязь. Я хотел быть первым. Не потому, что я романтик. Не потому, что я хотел подарить ей нежность. Потому что я хотел вспороть её. Войти в неё так глубоко, чтобы она забыла своё имя. Чтобы её тело запомнило только меня. Чтобы каждое прикосновение другого мужчины вызывало у неё тошноту и рвотный рефлекс. Я хотел быть единственным. Её первым. Её последним. Её кошмаром. — Сука, — выдохнул я. Это не было ругательством. Это была молитва. Гимн. Признание. Она должна умереть. Её кровь смоет долг её ублюдка-отца. Её смерть станет финальным аккордом моей мести. Последним ударом. Точкой. Почему же у меня стоит на ту, которую я должен прикончить? Я не искал ответа. Мне не нужны были ответы. Мне нужна была она. --- Резкий стук в дверь вырвал меня из размышлений. Я не слышал шагов. Это значило, что человек боялся. Боялся так сильно, что старался ступать бесшумно. Правильно. Страх — это уважение. — Войди. Вал влетел в кабинет. Мой лучший аналитик. Мой пёс. Белый как полотно. Губы трясутся. Глаза бегают по сторонам, не смея остановиться на мне. Весь дрожит — мелкая, нервная дрожь. — Босс… — голос сел. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — По поводу матери Агнессы Сильвестри. Мы ничего не нашли. Пусто. Воздух в комнате застыл. Стал плотным, как желе, как вода перед штормом. Я медленно, очень медленно поднялся из кресла. Кости хрустнули — позвонки щёлкнули, как спусковые крючки. — Какого хрена значит «не нашли»? — Мой голос разрезал тишину кабинета, как скальпель — брюшину. Тихий. Спокойный. В тысячу раз страшнее любого крика. Вал сглотнул снова. Его лицо покрылось испариной — мелкие капли выступили на лбу, на верхней губе. — Босс, там стерильно. — Слова вылетали из него, как пули из перекошенного затвора — быстро, панически, сбивчиво. — Ни одной зацепки. Ни в архивах, ни в теневых базах. Ничего. Кто-то пришёл с тряпкой и вытер всё досуха. Даже имени не осталось. Словно её матери никогда не существовало на свете. Я подошёл к нему. Медленно. Каждый шаг — удар молота по его позвоночнику, по его коленям, по его челюсти. Он сжался, как побитый пёс, готовый подставить брюхо для удара. Запах его пота ударил в ноздри. Кислый. Солёный. Страх имеет вкус. И запах. И цвет. Страх Вала пах уксусом и адреналином. — Ты хочешь сказать, — прошептал я, приблизив губы к его уху. В этом шёпоте клокотала лава, готовая выплеснуться, сжечь, испепелить. — Что какой-то хрен замел следы лучше, чем моя гребаная сеть? Что Даниэль Беллуччи, чёрт возьми, слепой котёнок? Что меня обошёл какой-то ночной горшок? — Босс, я клянусь… Мой кулак врезался ему в солнечное сплетение раньше, чем он успел договорить. Удар был не сильным — нет, сила была бы милосердием. Удар был точным. Врач научил меня когда-то: чуть выше желудка, чуть левее центра. Воздух вышибает мгновенно. Боль парализует диафрагму. Человек не может дышать, не может кричать, не может даже упасть — застывает, согнувшись, раскрыв рот, как рыба на суше. ---------- 7 глава. Искорка во тьме Даниэль Беллуччи Я отпустил её. Не потому, что хотел. Не потому, что пожалел. Потому что мне нужно было перевести дух. Потому что её кровь на моих руках — горячая, липкая, живая — сводила с ума. Потому что если бы я держал её ещё секунду, я бы не знал, что сделаю — убью или разорву. И то и другое казалось одинаково привлекательным. Она стояла на коленях. В луже отцовской крови. Та самая кровь, которую я заставил её пролить своими руками, расползалась по бетону алыми языками, добираясь до её колен, до её пижамы, до её пальцев. Она не шевелилась. Сидела, как сломанная кукла, которую бросили на помойке. Глаза пустые, смотрят в никуда. Рот открыт, но звука нет. Только дыхание — хриплое, прерывистое, как у раненого зверька. Она не плакала. Не кричала. Не билась в истерике. Она смотрела на отца — и в её глазах что-то умирало. Я видел это. Видел, как гаснет свет. Как тускнеет огонь. Как что-то светлое, чистое, девичье, то, что делало её ей, — медленно, неумолимо исчезало. Я убивал её не телом — душой. И это было лучше, чем любой выстрел, любой нож, любая пуля. Я махнул рукой своим псам. Они отмерли. Дёрнулись, как марионетки, чьи ниточки резко натянули. Подхватили старика — того, кто всё ещё был жив, чёрт возьми, жив, несмотря на нож в животе, — и поволокли вон из ангара. В звукоизолированный карцер. Туда, где стены из бетона в полметра. Где криков не слышно даже в соседней комнате. Туда, где он будет истекать кровью в темноте, один, без врача, без надежды, без неё. Подальше отсюда. Чтобы его крики не мешали мне наслаждаться ею. Она не двинулась. Не встала. Не закричала. Только смотрела. Смотрела, как уносят её отца. Как капли его крови падают на бетон — кап, кап, кап, — оставляя за ним кровавую дорожку к выходу. Смотрела, как закрываются ворота ангара, отрезая её от него навсегда. А потом — медленно, как во сне, как в замедленной съёмке, как будто её тело не слушалось, а она заставляла его через силу — она повернула голову. Посмотрела на нож. Тот самый нож. Мой нож. Который лежал на полу в луже отцовской крови. Лезвие блестело в тусклом свете — маслянистое, красное, приглашающее. Кровь капала с лезвия на бетон, смешиваясь с уже застывшими лужами. Она смотрела на него так, как утопающий смотрит на спасательный круг. Как молящийся смотрит на крест. Как голодный смотрит на еду. А потом — без предупреждения, без звука, без единого вздоха — она метнулась к нему. Быстро. Как змея. Как кошка. Как безумная. Я успел заметить только размытое пятно — её тело, летящее по бетону, её руку, тянущуюся к рукояти, её глаза, горящие тем самым огнём, который я только что видел умирающим. Но он не был умирающим Он спал. И теперь проснулся. Она схватила нож. С мокрым, скользким лезвием, всё ещё в крови отца — схватила, даже не поморщившись, даже не взглянув на то, как её пальцы окрашиваются в алый цвет. И бросилась на меня. Лезвие полоснуло воздух. Свистнуло у самого уха, целя мне в сонную артерию. Красиво. Молниеносно. Смертоносно. Ещё сантиметр — и я бы истекал кровью на бетоне рядом с её отцом. В ней чувствовалась порода. Выучка. Кровь. Её учили. Её готовили. Её отец не просто прятал её за границей — он воспитывал воина. Он знал, что однажды придёт тот, кто захочет отнять у него всё. И он подготовил оружие. Оружие, которое сейчас пыталось меня убить. Таких ломать — наивысший кайф. Я перехватил её запястье. За миллиметр от горла. Моя рука сомкнулась на её тонкой, хрупкой кости — и я сжал. Выкрутил с такой силой, что сухожилия хрустнули, как сухие ветки под ногой, как лёд под ботинком, как кости того охранника, которого я убил час назад. Она вскрикнула. Коротко. Жалобно. По-детски. Этот крик — не крик воина, не крик убийцы, а крик ребёнка, которому сделали больно, — ударил меня куда-то под рёбра, туда, где, как я думал, уже ничего не осталось. Я почувствовал, как что-то сжалось. Как что-то дёрнулось. И задавил это. Нож звякнул об пол. Звук был звонким, чистым, почти музыкальным — он разнёсся по пустому ангару, ударился о стены, вернулся эхом. Я прижал её к стене. Навис сверху. Вдавил в холодный бетон всем телом — железным, горячим, жадным. Моя грудь — в её грудь, мои бёдра — в её бёдра, мой рот — в миллиметре от её губ. Я был везде. Я заполнил собой всё её пространство, всё её дыхание, всю её жизнь. Вблизи она была ещё прекраснее. И ещё страшнее. Кровь на её лице — не её, отца, моя — смешалась в грязные разводы. Засохшие потёки на щеках, на лбу, на подбородке. Слёзы высохли, оставив на коже белые дорожки — как шрамы, как трещины на фарфоровой кукле. Глаза — огромные, голубые, полные ужаса — смотрели на меня с неё, в упор, не отводя взгляда. Она не закрыла глаза. И в них — не ярость. Не злоба. Не ненависть, которую я ожидал увидеть. Чистый, первозданный, животный ужас. Ужас зверька, который понял, что клетка закрылась навсегда. Ужас ребёнка, который потерял родителей в темноте. Ужас женщины, которая знает, что сейчас с ней сделают. Я облизал губы. Вкус её страха был сладким, как самый дорогой коньяк, как самая запретная кровь. — Пожалуйста… — прошептала она. Голос дрожал. Срывался. Ломался, как старая скрипка, на которой играют слишком громко. Её губы — сухие, потрескавшиеся, в корочках запёкшейся крови — едва шевелились. — Не трогай папу… Умоляю… ---------- 8 глава. Сделка с Дьяволом Даниэль Беллуччи Я шёл впереди, чувствуя спиной её взгляд. Ненавидящий. Бешеный. Он впивался в мои лопатки, как нож, который она хотела бы вонзить мне в спину. Я чувствовал его кожей — и наслаждался. Моя Искорка. Даже сломленная, даже истекающая кровью, даже стоящая на коленях в луже отцовской крови — она смотрела на меня так, будто хотела испепелить. И это заводило. Бесило. Возбуждало до скрежета зубов. Она плелась за мной на подгибающихся ногах, поддерживаемая охранниками. Жалкое зрелище. Её тело почти не слушалось — голова упала на грудь, ноги волочились по полу. Но я знал: внутри неё всё ещё тлеет огонь. Я чувствовал его своей спиной. Чувствовал кожей, нутром, той частью, которая давно должна была быть мёртвой, но оживала только рядом с ней. Мне нужно было погасить этот огонь. Выжечь дотла. Мы остановились у металлической двери в крыло, где я держал самых ценных гостей. Тех, кто ещё не умер, но уже перестал быть людьми. Тех, чьи имена я вырезал на своей памяти, чтобы не забыть, как сладка месть. — Ждите здесь, — бросил я охранникам. Они отпустили её. Шагнули назад, замерли по стойке смирно, как обученные псы. Она покачнулась, вцепилась в стену. Ногти царапали краску, оставляя глубокие белые полосы. Я представил, как эти же ногти будут царапать мои руки, когда я буду душить её. Она смотрела на меня. В её глазах была пустота, в которой плавала ненависть, как айсберг в чёрной воде. — Пошли. Я взял её за здоровую руку — сжал запястье так, что кости хрустнули, — и потащил за собой. Коридор. Лестница. Ещё один коридор. Она спотыкалась, падала на колени, но я не отпускал. Тащил, как собаку. Как вещь. Как свою. Она не сопротивлялась. Сил не было. Или воли. Или того и другого. Её тело уже не слушалось. Только глаза — эти чёртовы глаза — смотрели. Смотрели на меня с такой ненавистью, что я чувствовал её физически. Как прикосновение. Как поцелуй. Как удар ножом. Но я хотел большего. Хотел, чтобы она кричала. Хотел, чтобы она билась. Хотел, чтобы она попыталась меня убить. Хотел, чтобы она попыталась. Я хотел сломать её руки, когда она занесёт нож. Хотел смотреть, как её лицо искажается от боли и беспомощности. Потому что в её попытках убить меня было что-то живое. Что-то настоящее. Что-то, что делало её не просто куклой, а моей Искоркой. Мы вошли в комнату. Белую. Стерильную. Пахло лекарствами — йодом, формальдегидом, чем-то сладковатым, приторным, тошнотворным. И под всем этим — смертью. Затаившейся, притихшей, ждущей своего часа. Таир лежал на больничной кровати. Перевязанный, напичканный обезболивающими, подключённый к капельницам. Трубки тянулись к его венам, как змеи, как щупальца, как ниточки, на которых держалась его жизнь. Лицо — сине-багровое месиво. Глаза заплыли, губы разбиты, щеки в гематомах. Грудь тяжело вздымалась — каждый вдох давался ему с трудом, с хрипом, с бульканьем в глубине лёгких. Он был жив. Пока. Агнеса рванулась к нему. Всё её тело ожило — мышцы напряглись, глаза вспыхнули, из горла вырвался звук — не крик, не стон, нечто среднее между молитвой и проклятием. Я перехватил её за талию. Резко. Грубо. Собственнически. Прижал к себе спиной к груди — так, что она ударилась головой о мою грудь, так, что выдохнула от боли в простреленном плече. Она забилась. Как птица в силках. Как мышь в лапах кота. Как жизнь в моих руках — трепещущая, беспомощная, обречённая. — Не смей, — прорычал я ей в ухо. Сжал талию — пальцы впились в кожу через тонкую ткань пижамы, оставляя синяки, которые будут напоминать о себе ещё неделю. Она охнула. Замерла. — Стоять. Смотреть. Запоминать. — Каждое слово падало на её кожу, как капля расплавленного свинца. — Каждую минуту, каждую секунду, пока он здесь, помни: он дышит только потому, что я позволяю. Я провёл языком по её уху. Она вздрогнула — вся, от макушки до пяток, от корней волос до кончиков ногтей. Я провёл носом по её шее. Вдохнул. Кровь, пот, страх — и что-то сладкое, девичье, нетронутое. — Боже, как же от тебя пахнет, Искорка, — выдохнул я. — Даже грязная, даже в крови — ты пахнешь лучше любой шлюхи, которую я имел. Она замерла. — Тебе нравится? — спросил я. — Нравится, когда я так с тобой? Или хочешь, чтобы я был грубее? Она не ответила. Сжала зубы. — Одно моё слово — и я вырву капельницу своими руками. И буду смотреть, как он задыхается. Как его лицо синеет. Как воздух выходит из лёгких и больше не возвращается. Хочешь посмотреть, Искорка? — Нет, — прошептала она. Голос был мёртвым. Пустым. Сломленным. — Тогда слушай. Я отпустил её. Отошёл к окну. Встал так, чтобы лунный свет падал на моё лицо — холодный, белый, безжалостный. Повернулся к ней. — Сделка, Искорка. Ты будешь делать то, что я скажу. Будешь спать там, где я скажу. Будешь есть то, что я дам. Будешь послушной. А взамен — он будет жить. Я кивнул на отца. — Мои люди будут его лечить. Кормить. Мыть. Менять простыни. Даже разговаривать с ним разрешат. Иногда. Если ты будешь хорошо себя вести. Она долго молчала. Смотрела то на меня, то на отца. То на его разбитое лицо, то на моё спокойное, жестокое. То на капельницу, с которой капала жизнь, то на мои руки, которые эту жизнь могли оборвать. — А если я откажусь? — спросила она. Тихо. Спокойно. Как будто спрашивала о погоде. Я пожал плечами. Легко. Небрежно. — Тогда я лично вырву ему капельницу. Медленно. Чтобы он проснулся и понял. Чтобы увидел, как я это делаю. А потом буду смотреть, как он умирает. — Я сделал паузу. Насладился тем, как её лицо становится белее стен. — А потом, Искорка, я приду к тебе. И мы всё равно будем спать в одной постели. Только он будет мёртв. Выбор за тобой. ---------- 9 глава. Шаг в пустоту Агнеса Сильвестри Я лежу в его руках. В его тяжёлых, грубых руках, которые сжимают меня так, будто я — кукла, игрушка, вещь. Даниэль спит. Дышит мне в затылок, прижимается сзади, и от его тела исходит жар, от которого меня тошнит. Я чувствую каждое его прикосновение кожей — и хочется кричать. Хочется вырваться, расцарапать ему лицо, бить, кусать, только чтобы он убрал от меня свои проклятые руки. Но я не шевелюсь. Я боюсь. Боюсь до дрожи, до стука зубов, до противной липкой слабости в коленях. Боюсь, что если пошевелюсь, он проснётся. И сделает что-то ещё. Или не сделает — и это будет ещё страшнее. Слёзы текут по щекам. Тёплые, солёные, бесконечные. Они капают на подушку — на его подушку, — и я даже не могу их вытереть. Мои руки прижаты к телу его рукой. Даже мои слёзы теперь принадлежат ему. За что? За что всё это? Папа… Папочка. Что они с тобой сделали? Когда мы были в ангаре, я увидела — у него вторая нога тоже прострелена. Колено разбито. Чашечка разлетелась вдребезги. Нога висит плетью — беспомощно, мёртво, как нога тряпичной куклы. А он молчит. Мой сильный, мой любимый папа — молчит и терпит. Не кричит, не плачет, не просит пощады. Только смотрит на меня. Только шепчет: «Беги, дочка. Не смотри». Ради меня. Ради меня он терпит эту дикую, нечеловеческую боль. Ради меня он остаётся в сознании, когда любой нормальный человек давно бы умер от шока. Ради меня он улыбался сквозь кровь, когда я вонзила нож ему в живот. Я зажмуриваюсь. Перед глазами — его лицо. Уставшее, бледное, в синяках, в крови, в грязи. Но такое родное. Такое любимое. Единственное, что у меня осталось. Единственное, ради чего я ещё дышу. Майкл... Ты там, в Швейцарии. Ты ждёшь меня. Ты не знаешь, что я в постели чудовища. Ты не знаешь, что его руки везде. Прости меня. --- Внезапно тишину разрывает выстрел. Резкий. Громкий. Оглушительный. Он бьёт прямо в сердце — как молния, как удар ножом, как пощёчина от всего мира, который решил, что я недостаточно настрадалась. Я вздрагиваю так сильно, что, наверное, кровать ходит ходуном. Пружины стонут подо мной. Сердце подпрыгивает к горлу и застревает там, колотясь, как бешеное. Даниэль реагирует мгновенно. Он не просыпается — он взрывается. Вскакивает, как зверь, как хищник, которого разбудили в логове. Одним движением сдёргивает пистолет с тумбочки — я не вижу, как, но в следующую секунду оружие уже в его руке. Щелчок предохранителя — этот звук громче выстрела. Громче всего на свете. Широкие плечи. Напряжённая спина. Каждый мускул под кожей — как стальной канат, готовый разорваться. Злоба исходит от него физически — я чувствую её своей кожей, как жар от костра, как электричество перед грозой. Я приподнимаюсь на локтях. Сердце колотится где-то в горле. Может, помощь? Я должна пойти. Должна узнать. Должна быть там, если это шанс. — ЛЕЖАТЬ! — орёт он. Даже не обернувшись. Даже не взглянув в мою сторону. — БУДЬ ТУТ! Грубо. Зло. Приказным тоном. Как на собаку. Как на никчёмную шавку, которая должна сидеть в углу и не отсвечивать. И меня прорывает. Обида — горячая, горькая, едкая — поднимается из груди, заливает щёки краской стыда и ярости, сжимает горло спазмом, который душит меня. Да как он смеет?! Кто он такой, чтобы так со мной разговаривать?! Кто дал ему право?! Этот ублюдок, который прострелил мне плечо, который заставил меня ударить ножом отца, который спит в моей постели и считает, что я — его вещь! — Я тебе собака что ли?! — кричу я в ответ. Голос срывается, дрожит, звенит от слёз, от обиды, от той дикой, невыносимой боли, которая разрывает меня изнутри. — Да пошёл ты! Слышишь? ПОШЁЛ ТЫ, УРОД! Он замирает. Вся его огромная, напряжённая фигура застывает, как статуя. Как гранитная скала, в которую ударила волна и отступила. Медленно — очень медленно, как в замедленной съёмке, как в кошмаре, который не может закончиться, — он поворачивается ко мне. В темноте его глаза блестят. Злые. Пустые. Бешеные. В них нет ничего человеческого. Вообще ничего. Только тьма. Только голод. Только я. Он делает шаг к кровати. Один шаг. Второй. Третий. Каждый его шаг — как удар молота по моему сердцу. Каждый — как гвоздь в крышку моего гроба. Каждый — как обещание боли, которая будет длиться вечно. Мне хочется сжаться в комок, забиться под одеяло, исчезнуть, стать невидимкой, превратиться в пыль, раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю, в ад, в никуда. Но я смотрю на него. Смотрю в упор, хотя внутри всё трясётся от страха — каждая мышца, каждый нерв, каждая частица моего тела. Я не отведу взгляд. Не дождётся. Потому что если я сейчас отведу глаза — я проиграю. А проигрыш для меня — смерть. Не физическая. Та, что хуже. Он подходит вплотную. Нависает надо мной — огромный, чёрный, страшный, как сама смерть. Наклоняется. Хватает меня за подбородок. Пальцы впиваются в кожу, сжимают челюсть, ломают, давят, крушат. — Будешь тем, кем я скажу, — шипит он. Голос тихий, тягучий, как мёд пополам с ядом. Как патока, в которой тонут мухи. Как кровь, которая медленно вытекает из раны. — Поняла меня, Искорка? Я смотрю в его глаза. В них — тьма. Бесконечная, бездонная, пустая. В них — я. Сломленная, грязная, плачущая. В них — моя смерть, которая ещё не пришла, но уже стоит на пороге. — А теперь — сядь в угол и не рыпайся. Сука. Отталкивает моё лицо — резко, брезгливо, будто я пустое место. Разворачивается и выходит, не закрывая дверь. Его шаги гремят в коридоре — тяжёлые, злые, удаляющиеся. ---------- 10 глава. Кровавая бойня Даниэль Беллуччи Выстрелы снаружи. Перестрелка. Кто-то ломится на территорию. Я выхожу из спальни, на ходу снимая пистолет с предохранителя. Пальцы привычно ложатся на рукоять — гладкая, тёплая сталь, как часть моей руки. Тело переходит в боевой режим автоматически, на инстинтах, отточенных годами крови, пыток и убийств. Мышцы напрягаются, дыхание становится ровным, пульс замедляется. Я готов рвать глотки. Прохожу коридор, спускаюсь на несколько ступеней — и вдруг останавливаюсь. Мысль. Тупая, скребущая, как ноготь по стеклу. Как зубная боль, от которой хочется выстрелить себе в голову: вернись. Стискиваю челюсть, прожигая взглядом лестницу вниз, где гремят выстрелы и матерятся мои люди. Там — враги, которых нужно рвать на куски. Там — кровь и адреналин. Там — моя стихия, то, ради чего я живу, то, что построил своими руками. А здесь, наверху — она. Одна. Без защиты. Без оружия. С простреленным плечом и вывихнутой рукой. Ради неё я должен быть там, внизу. Ради неё я должен защищать свой дом, свои территории, свою власть. Она — причина. Она — слабость. Она — трещина в броне, которую я не заказывал. Разворачиваюсь. Иду обратно. Не бегу. Иду. Медленно, тяжёлым шагом, и каждый шаг отдаётся в висках пушечным ударом. Ненавижу себя за это. Ненавижу, что мои ноги сами несут меня к ней. Ненавижу, что она стала тем, о ком я думаю в первую очередь, когда стреляют. Толкаю дверь спальни. Бесшумно. Она стоит у окна. Тонкий, хрупкий силуэт в лунном свете. Волосы рассыпались по спине, плечи дрожат, пальцы впиваются в подоконник так, что костяшки побелели. Смотрит вниз — туда, где бассейн, где луна отражается в воде, как в зеркале, как в могиле. И я сразу понимаю, что она задумала. Эта гордая, несломленная сука решила, что побег — это выход. Что вода — это свобода. Что смерть лучше, чем я. — Отойди от окна, Искорка. Сейчас же. Голос спокойный. В нём ласка — такая же ласковая, как лезвие ножа у горла. Как удар кинжала в живот. Как мои пальцы на её шее. Она вздрагивает. Оборачивается. И я вижу её глаза. В них страх. Настоящий, животный, первобытный страх, от которого кровь разогревается быстрее адреналина, от которого в паху становится тесно. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла, дыхание прерывистое, грудь вздымается под мокрой, грязной пижамой. Она боится меня. Боится так, что, наверное, сердце сейчас выпрыгнет из груди. Но под страхом — вызов. Не сломалась. Не согнулась. Не упала на колени. Стоит передо мной — маленькая, слабая физически, истекающая кровью, промокшая до нитки, дрожащая от холода и ужаса. Но внутри — стальной стержень, который я хочу сломать, раздавить, превратить в пыль. Это бесит. Это заводит. Это нужно выжечь калёным железом. Поднимаю пистолет. Дуло смотрит ей в живот — туда, где под кожей бьётся её маленькое, испуганное сердце. Чёрное, холодное, безжалостное. Она смотрит на него. На чёрную дыру, из которой вылетает смерть. Зрачки расширяются ещё сильнее, губы дрожат, но она не отводит взгляд. Не закрывает глаза. Не молит о пощаде. Смотрит на меня. — Только попробуй, — говорю тихо. Каждое слово сочится ядом, как гной из раны, как кровь из её плеча. — Прострелю колени, пока ты будешь лететь. Будешь ползти к воде по плитке, размазывая свои кости. Будешь оставлять кровавый след, как улитка — слизь. Хочешь? Она смотрит на меня. В мои пустые глаза — чёрные, как дуло пистолета, как та бездна, в которой я живу уже много лет. На пистолет. На мой палец, лежащий на спусковом крючке. Потом — вниз. На воду. Ветер бьёт ей в лицо, размётывает волосы. Мокрая пижама облепила тело, и я вижу каждый изгиб — хрупкие плечи, тонкую талию, бёдра, которые я сжимал минуту назад, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Она дрожит. От холода, от страха, от боли в простреленном плече. Я вижу, как по её руке течёт кровь — медленно, тяжело, алыми каплями, падающими на пол, на плитку, на подоконник. Как она прижимает раненое плечо к телу, чтобы не шевелить его лишний раз. Как каждый вздох отдаётся в её лице гримасой боли. Ей больно. Очень больно. Но она не жалуется. Не просит. Не умоляет. Стоит и смотрит на меня. И в этот момент я смотрю на неё и думаю: какая же ты гребаная проблема, Искорка. Проблема. Которая отказывается подчиняться. Которая не молит, не плачет, не умоляет. Которая стоит и смотрит на меня с вызовом, даже когда у неё пуля в теле. Даже когда я держу пистолет у её лица. Даже когда её кровь течёт по руке и капает на пол. Это бесит. Это нужно выжечь. — Я сказал — отойди, — рычу я. — Не заставляй меня повторять. Она делает шаг назад. К окну. — Стоять, сука. Она не слушается. Ещё шаг. Подоконник уже у её спины. Я вижу, как напрягаются её ноги, готовые к прыжку. Как сжимаются пальцы на подоконнике. Как расширяются зрачки — в них нет страха смерти. В них решимость. Она действительно собралась прыгать. Эта сука выбрала не подчинение. Выбрала воду, холод, риск. Всё, что угодно, только не меня. — Последний раз, Агнеса. Отойди. Она смотрит на меня. В её глазах — не страх. Не ненависть. Решимость. И какая-то странная, бешеная надежда. Она не хочет умирать. Она хочет жить. Она прыгает не в смерть — она прыгает к свободе. К Тарону. К отцу. К побегу. Она думает, что сможет доплыть. Что сможет выбраться. Что сможет убежать. Глупая сука. Она не умеет плавать. — НЕ СМЕЙ! Она прыгает. ---------- 11 глава. Розовый пупсик Даниэль Белуччи __________________ «Она думала, что на этом всё закончится. О, нет, девочка. Это только начало.» ______________________________ 11 глава. Пробуждение Сознание возвращалось не как рассвет — медленный и постепенный. Нет. Оно ворвалось ударом кастета под дых. Боль была настолько осязаемой, что казалось: кто-то запустил руку мне в череп и грубо, без жалости, принялся перебирать мой мозг, как старые провода — ржавые, оголённые, бьющие током. Каждое сокращение серого вещества отдавалось судорогой в позвоночнике. Во рту — привкус ржавчины, желчи и чужой пересохшей крови. Может, моей. Язык распух и казался чужим куском мяса. Тело ломило так, будто меня переехал гребаный поезд, а потом сдал назад, чтобы убедиться, что я точно сдох. Но подо мной была не холодная бетонная плита. Не грязь. Шёлк. Кто-то посмел уложить меня на шёлк, как малолетнюю принцессу. Стоп. Это… моя кровать. Мой дом. Моя территория. Кто-то притащил меня сюда, раздел и уложил спать, как гребаного младенца. Я втянул ноздрями воздух — и лёгкие наполнились чем-то тошнотворно-сладким. Цветочным. Нежным. Ваниль и жасмин. Её гребаные духи. Они витали в воздухе, въелись в подушку, в простыни, в мою кожу. Этот аромат был повсюду — он обволакивал, душил, проникал в каждую трещину моего сознания, как ядовитый газ, как кислота, как медленный яд. Она спала здесь. На моих простынях. Рядом со мной. В моей чертовой постели. А потом — прыгнула. Без разрешения. Без спроса. Просто взяла и выпрыгнула из окна, как безумная, как самоубийца, как та, кому плевать на мои приказы. Нарушила мой приказ. Посмела ослушаться. И сбежала. Сбежала вместе с Тароном, с его людьми, с этим гребаным прозвищем, которое теперь будет преследовать меня до конца жизни. Оставила меня. Беспомощного. На плитке. В луже собственной крови. Смотрела, как я падаю, и ушла. Свет пробивался сквозь сомкнутые веки, выжигая на внутренней стороне красные сполохи. Веки не открывались. Будто кто-то зашил их стальной нитью. — Откройтесь, суки… — Голос вырвался из пересохшего горла хриплым, надтреснутым шёпотом. — Я сказал… ОТКРОЙТЕСЬ, ПАДЛЫ! Я кожей, нутром, каждым нервным окончанием ощутил чужое присутствие. Кто-то стоял справа. Тяжело дышал. Наслаждался моим состоянием. Смаковал мою беспомощность, как дорогое вино. — Наша спящая красавица соизволила вернуться в мир живых, — раздался голос. Медленный, растягивающий слова. С едва скрытой усмешкой. Стивен. Этот голос я узнал бы, даже если бы мне вырвали голосовые связки. Мы были знакомы с пелёнок. Единственный человек, который мог повышать на меня голос и не захлебнуться собственной кровью. Единственный, кто видел меня в самом дерьме — и не отвернулся. Я кожей, нутром, каждым нервным окончанием ощутил чужое присутствие. Кто-то стоял справа. Тяжело дышал. Наслаждался моим состоянием. — Ты откуда тут? — спросил я хрипло, не открывая глаз. — Ты за границей быть должен. И билетов на сегодня не было. — Аист подкинул. Я заставил веки подняться. Мир взорвался цветными пятнами — размазанными, кровавыми, пульсирующими. Голова закружилась с новой силой, комната пошла ходуном. Я заморгал, ловя фокус. И первое, что я увидел, — пустое место рядом со мной. Смятая подушка. След от головы. Её головы. Я протянул руку — пальцы дрожали, как у старика, — и коснулся ткани. Она была холодной. Она ушла давно. Но запах — этот гребаный запах ванили и жасмина — остался. Он въелся в волокна, он пропитал воздух, он душил меня, как удавка, как петля, как её маленькие, тонкие пальцы на моём горле. Я перевёл взгляд на Стивена. Или на то, что сначала показалось монстром. Три головы, как у сказочного Змея Горыныча. Шесть глаз, которые вращались независимо друг от друга. Четыре ноги, перебирающие с нервозностью таракана, которого вот-вот раздавят. — Ты че за мутант, Стивен? — Мой голос всё ещё был хриплым, но в нём уже проклюнулась знакомая насмешка. Та, от которой у людей подкашивались колени и отнималась воля. — Ты там, за бугром, в ядерный реактор не падал случайно? А хвосты… хвосты у тебя прикольные. Я такие только в кино видел. — Ты долбоёб? — Голос Стивена прозвучал устало. Словно он разговаривал с буйнопомешанным пациентом, который сбежал из палаты и теперь пытается собрать летающий стул из макарон. — Сильно башкой приложился? Или розовая пыль мозги заела? Мир сфокусировался. Передо мной стоял старый Стивен — квадратная челюсть, шрам через левую бровь (мой подарок, драка в семнадцать лет), холодные, как у акулы, глаза, которые видели слишком много смертей. Без трёх голов. Без шести глаз. Просто человек. — Ебать ты страшный, — сказал я. — Мутантом был в тысячу раз красивее. Глаза Стивена потемнели. Зрачки сузились. На скулах заиграли желваки. Он молчал целую вечность. — Полегче, Даниэль, — наконец произнёс он, и в его голосе не было угрозы. Только ледяное предупреждение. Я с трудом поднялся на локтях. Позвоночник хрустнул так, что, наверное, было слышно на улице. Каждое движение давалось с мясом. Я сел, опершись на спинку кровати. — Вот тебе письмо, — Стивен протянул руку. На его ладони лежала конфета. Розовая. С дурацким бантиком. «Чупа-чупс». — Ты охренел окончательно? — прорычал я, но всё же взял. Развернул. Внутри был сложенный в несколько раз листок. Бумага пахла духами. Ваниль и жасмин. ---------- 12 глава. Кровавая луна над Сицилией Агнеса Сильвестри ___________________ «Иногда правда прячется за пеленой боли. И первое, что ты видишь — кажется галлюцинацией. Но интуиция редко ошибается.» ____________________________ 12 глава. Сходство Мы сели в машину, и двигатель взревел, вырывая нас из этого ада. Колёса завизжали по асфальту, меня бросило в сторону — я не пристёгнута, и каждое резкое движение отдаётся дикой болью в плече. Снаружи всё ещё гремели выстрелы, но они становились тише, глуше, будто кто-то выкручивал громкость мира. Наши люди? Его люди? Я уже не понимала, кому можно верить. Чужой мир. Чужие лица. Чужая жизнь, в которую меня затянуло, как в водоворот. Я сидела на заднем сиденье, прижимая здоровой рукой разорванное плечо, и пыталась понять, где заканчивается реальность и начинается этот кошмар. Пижама промокла насквозь — в воде, в крови, в слезах. Волосы слиплись в сосульки, холод пробирал до костей, хотя в машине было тепло. Меня трясло. Не от холода. От страха. От того, что случилось. От того, что ещё может случиться. Тарон сидел напротив, зажимая ногу, из которой всё ещё сочилась кровь. Жгут намок, тёмно-алая лужа расползалась по сиденью, впитывалась в обивку, капала на пол. Его лицо было серым, покрытым испариной, но глаза горели той же бешеной решимостью, что и у него — у Даниэля. Такое же безумие. Та же жажда жизни. Та же сталь, которую не сломать. — Вижу, что чух на яды не подвёл, — прохрипел Тарон, сжимая челюсть от боли так, что я услышала скрежет зубов. — Вся в свою мать. Я замерла. Внутри всё оборвалось. Словно кто-то перерезал нить, на которой держалось моё спокойствие. — Мама? Яды? — мой голос сорвался на крик, хотя я хотела говорить спокойно. В груди разлилось жжение — горячее, едкое, как кислота. — Я одна не понимаю, что здесь происходит? Что за яды?! Кто он такой?! Слова вырывались сами, без контроля. Я кричала, потому что если бы я молчала — я бы разрыдалась. А плакать при них я не хотела. Не имела права. Слезы — это слабость. А слабость здесь убивает. Тарон медленно перевёл на меня взгляд. Убийственный. Холодный. Такой, от которого кровь стынет в жилах, даже если ты ничего не сделал. В нём не было ничего человеческого в этот момент — только зверь, прижатый к стене, но готовый рвать глотки. Мне стало не по себе. Мурашки побежали по спине, по рукам, по затылку. Я невольно вжалась в сиденье, будто пыталась стать меньше, незаметнее, невидимкой. Но вдруг, сквозь пелену боли и страха, я увидела это. Сходство. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же хищная, опасная аура, от которой мурашки бегут по коже, даже когда ты в безопасности. И черты лица — одинаковые. Те же самые. Будто кто-то взял шаблон и вырезал две фигуры из одного куска стали. Нет. У меня просто галлюцинации. Слишком много крови. Слишком много криков. Слишком много всего. Я ударилась головой, когда прыгала? Я наглоталась воды из бассейна? Это всё не по-настоящему. — Обо всём поговорим потом, когда всё уляжется, — сказал Тарон тоном, который не терпит возражений. Тоном человека, привыкшего отдавать приказы и видеть, как их выполняют, даже если подчинённый истекает кровью и умирает у него на руках. Я кивнула, не смея произнести ни слова. Горло сжал спазм — сухой, колючий, будто я проглотила наждачку. В голове пульсировала одна мысль, как вторая сердцебиение: «Отец. Где отец? Жив ли он? Дышит ли?» --- Машина резко остановилась. Я зажала здоровой рукой раненое плечо — от каждого толчка боль взрывалась фейерверком, и я чувствовала, как пуля всё ещё там, трётся о кость, царапает её, напоминает о себе, — и вышла наружу. Ночь встретила меня холодным ветром и запахом сырости, прелых листьев и смерти. Где-то ухала сова — тоскливо, протяжно, будто оплакивала кого-то. Луна висела низко — красная, кровавая, будто сама природа оплакивала эту ночь. Будто сам мир содрогался от того, что произошло. Передо мной возвышалось здание. Заброшенная больница. Стёкла выбиты, стены в трещинах, внутри горит тусклый, больничный свет — жёлтый, дрожащий, как свеча на ветру. Паутина свисала с потолка, качалась от сквозняка, как призрачные пальцы. Над входом, криво, висела вывеска с облупившейся краской. Я почувствовала запах формальдегида и чего-то гнилостного — сладковатого, тошнотворного, въедающегося в лёгкие. Люди Тарона помогли ему выйти из машины, держа его с двух сторон, чтобы он не рухнул. Он стиснул зубы — я видела, как напряглись желваки, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в их плечи, — но не издал ни звука. Только глухой, звериный рык вырвался из груди, когда он перенёс вес на раненую ногу. Настоящий мужчина. Или чудовище — я ещё не решила. Может быть, и то и другое. Может быть, это одно и то же. — Что это за место? — спросила я, и мой голос прозвучал тонко, испуганно, по-детски. Они молчали. Никто не ответил. Они просто шли вперёд, а я, спотыкаясь, побрела за ними. Босиком. По холодному, грязному асфальту. По битому стеклу — осколки впивались в подошвы, но я не чувствовала боли. Не чувствовала ничего, кроме плеча. Кроме крови. Кроме пульсирующей, дикой, невыносимой боли, которая стала моим единственным спутником. --- Внутри пахло йодом, кровью, потом и чем-то сладковато-гнилым — может быть, разложением. Может быть, здесь когда-то умирали люди. Может быть, здесь до сих пор умирают. Мы прошли через коридор с облупившейся краской, мимо палат с выбитыми дверями, мимо кафеля, на котором засохли старые бурые пятна. Каждый шаг отдавался эхом, каждый звук множился, превращаясь в зловещую симфонию. ---------- 13 глава. Рассвет после ада Агнеса Сильвестри ____________________ «Моя комната. Маленькая, но такая родная. Здесь все счастливые воспоминания. Каждая царапина на полу — кусочек времени, когда я ещё не знала, что такое боль.» ______________________________ 13 глава. Раннее счастье Дверь за мной закрылась с тихим, родным щелчком. Я прислонилась к ней спиной и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё стоял взгляд Тарона — тяжёлый, прожигающий, чужой. И взгляд отца — слабый, но такой родной, что от одного воспоминания сжималось сердце. Я стояла так несколько минут. Может, час. Может, вечность. А потом подняла голову и выдохнула. Впервые за эту бесконечную ночь. Моя комната. Маленькая, но такая родная. Не роскошные апартаменты, которые отец мог бы мне купить. Нет. До того, как я улетела за границу, я жила здесь. Тогда мне жизнь казалась сказкой. Здоровый папа — сильный, весёлый, пахнущий деревом и утренним кофе. Живая мама — с её тёплыми руками и тихим смехом. Они оба были вместе. По-настоящему. Мы были счастливы. До глупой, до наивной дрожи в коленях. Поэтому я выбрала именно эту комнату. Здесь все счастливые воспоминания. Каждая царапина на полу, каждый луч солнца на подоконнике — всё это кусочки того времени, когда я ещё не знала, что такое боль. Когда я улетела за границу — по непонятным, взрослым причинам, — сказка рассыпалась. Я стала реже видеться с папой, а потом поймала себя на мысли, что забываю его запах. Забываю его взгляд — тёплый, ленивый, будто он смотрит на солнце. Мама улетела со мной, но её вечно не бывало дома. Работа, командировки, чужие города. Я оставалась одна в пустом доме, где даже эхо не хотело со мной разговаривать. Потом была авария. В мой день рождения. Мне исполнилось четырнадцать. Мы ехали по горной дороге, мама за рулём. Я сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Небо было синим. Солнце светило. Я думала о том, как отпразднуйю день рождения, что скоро вернусь в школу, увижу друзей, спрошу у папы, когда он приедет. А потом машина дёрнулась. Руль сам повернулся направо — к обрыву. Тормоза не работали. Скорость набиралась, и мама не могла ничего сделать. Я помню её руки на руле — побелевшие костяшки, сжатые пальцы. Помню её лицо — не страх, нет. Решимость. Она не пыталась спасти себя. Она потянулась ко мне. Отстегнула мой ремень. Открыла мою дверь. И вытолкнула меня. Я упала на придорожную грязь, раздирая ладони о камни, о стекло, о гравий. А когда подняла голову — машина уже падала. Медленно. Нелепо. Будто в замедленной съёмке. Я видела маму за рулём — она смотрела на меня. Прямо перед тем, как вода сомкнулась над крышей. Я не помню, как оказалась на ногах. Не помню, как побежала. Я просто летела к обрыву, срывая голос: — МАМА! МАМА! Прыгнула с обрыва в воду. Холод обжёг лёгкие, ударил по лицу, по глазам. Вода была ледяной, мутной, чёрной. Я нырнула, пытаясь найти её, пытаясь открыть дверь, пытаясь сделать хоть что-то. Но вода сжала меня со всех сторон, залилась в рот, в нос, в уши. Я захлебнулась, задыхалась, тонула. Меня вытащили чужие руки. Я не помню чьи. Я потеряла сознание, а когда очнулась — мамы уже не было. Её тело нашли через три дня ниже по течению. С тех пор я боюсь воды. До паники. До истерики. Вода — это холод. Вода — это тьма. Вода — это мамины глаза, которые смотрят на меня через стекло тонущей машины. После аварии мои краски превратились в чёрно-белые тона. Без полутонов. Без прощения. Я полюбила адреналин. Скорость стала моей жизнью. Я начала участвовать в нелегальных гонках — опасно, и мне ещё нет восемнадцати, но я не могу забыть чувство скорости. Ветер, который вырывает слёзы из глаз. Мотор, который ревёт так громко, что заглушает мысли. Мир, который превращается в размытое пятно. В эти моменты я не думала о маме. Не думала о папе. Не думала о боли. Пока все видят меня живой, весёлой, с прекрасной улыбкой до ушей — внутри тишина. Не пустота. Тишина. И в этой тишине живёт девочка, которая больше никогда никому до конца не поверит. Которая каждое утро напоминает себе: «Ты одна. Ты всегда была одна». Я ношу улыбку как броню. Потому что если я сниму её — все увидят трещину. А я не позволю. Я — Агнеса Сильвестри. Меня не сломать. Я буду стоять до конца. Даже если конец уже близко. --- Я перевела взгляд на дверь в углу. Моя ванная. Маленькая, чистенькая, с белой сантехникой. На полочке — мои розовые шампуни, пахнущие ванилью и кокосом. Ноги понесли сами. Я подошла к зеркалу и вздрогнула. На меня смотрела не я. Бледная, худая, с запавшими глазами, обведёнными тёмными кругами. Губы потрескались, на нижней — запёкшаяся кровь. Волосы висели грязными сосульками, пропитанные хлоркой и кровью. На пижаме — бурые, чёрные пятна. Моя кровь. Его кровь. Кровь отца. Я стояла в своей красивой, чистой ванной — и выглядела как призрак, вырвавшийся из ада. — Боже, — прошептала я, касаясь пальцами холодного стекла. — Что они со мной сделали? --- Я повернула вентиль. Из крана потекла вода. Прозрачная. Чистая. Живая. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Вода. Та самая, в которой я тонула. Которая заливала лёгкие, выжигала глаза, душила. Та самая, которая забрала маму. Руки задрожали. Колени подкосились. Я вцепилась в раковину, чтобы не упасть. — Нет, — прошептала я, сжимая край так, что побелели костяшки. — Я не боюсь. ---------- 14 глава. Глоток свободы Агнеса Сильвестри ___________________ «Я смеялась. Искренне, громко, от всей души. Но внутри, под этим смехом, жила тишина. Та самая тишина, которая поселилась во мне после аварии. Она не уходила. Она ждала.» ____________________________ 14 глава. Надежда Будильник ворвался в моё сознание, как нож в живот — резко, безжалостно, вырывая из темноты забытья. Я не спала. Я просто… отсутствовала. Парила в чёрной пустоте, где нет боли, нет страха, нет воспоминаний о том, как моя рука с ножом входила в отцовское тело. О том, как его губы касались моих. О том, как он запер меня в темноте. О том, как заставил лежать с ним в одной постели. Веки слиплись — не от сна, а от сожжённых за ночь слёз. Я чувствовала их вкус на губах — солёный, горький, приторный. Столько слёз я не плакала даже в детстве, когда разбила коленку в кровь. Кровать была слишком мягкой. Слишком большой. Слишком чужой. Шёлковые простыни скользили по телу, как змеиная кожа, пуховое одеяло душило своей тяжестью, подушка пахла лавандой — запахом, который я ненавидела с детства. Я проваливалась в этот роскошный плен, будто в зыбучие пески, и у меня не было сил выбраться. Тело ломило. Плечо пульсировало тупой ноющей болью — швы тянули кожу, и каждое движение отдавалось в ключице, в шее, в позвоночнике. Синяки на рёбрах, оставленные Даниэлем, расцвели фиолетово-жёлтыми цветами, и даже вдох был пыткой. Я чувствовала себя разбитой посудой, которую кое-как склеили, но стоило дунуть — и она рассыплется в пыль. Не хочу просыпаться. Не хочу возвращаться. В том мире, за закрытыми веками, отец здоров. Его ноги целы. На его лице нет синяков. Мои руки не в крови. Я зарылась лицом в подушку, сжалась в комок, как напуганный зверёк, и натянула одеяло на голову. Ещё пять минут. Десять. Час. Вечность. Пожалуйста, пусть кто-нибудь придёт и скажет, что это был сон. Только кошмар. Только галлюцинация от переутомления. Но реальность не спрашивала разрешения. --- Телефон завибрировал — один раз, другой, третий. Я проигнорировала. Зажмурилась сильнее. Притворилась, что меня нет. Притворилась, что исчезла. Растворилась. Четвёртый сигнал был настойчивее. Телефон не умолкал — он пилил, сверлил, буравил мои барабанные перепонки, пока я с проклятием не протянула руку. Швы дёрнулись. Я зашипела сквозь зубы, но схватила чёрный прямоугольник экрана. Сообщение. От него. Я не хотела читать. Я боялась. Но большим пальцем, дрожащим и непослушным, разблокировала телефон. «Папуля: Доброе утро, ласточка. Как спалось?» Я улыбнулась. Слабо, едва заметно, уголками губ — но улыбнулась. Так улыбаются, когда видят свет в конце тоннеля. Когда понимают, что ты не одна. Что кто-то ждёт тебя по ту сторону кошмара. Но улыбка тут же погасла, как спичка на ветру. Отец не мог встать. Не мог подойти ко мне. Не мог сесть на край кровати, погладить по голове, поцеловать в висок и сказать: «Просыпайся, соня. Солнце уже высоко». Он был прикован к постели — сломанный, избитый, с простреленными ногами и ножевой раной в животе. Которую нанесла я. Я грустно улыбнулась своим мыслям. Горько, кисло, до спазма в горле. В груди поселился ком — плотный, колючий, как ёж, который ворочался и царапал рёбра изнутри. Телефон снова пискнул. «Папуля: Приходи, когда проснёшься. Нужно поговорить. Обо всём, что случилось». Я поджала губы. Внутри всё похолодело — не от страха, а от предчувствия. С первого дня этого ада — с той секунды, когда я бросилась под пулю — я задавала себе одни и те же вопросы. Кто такой Даниэль? Почему он так поступил с отцом? Зачем ему я? Почему меня семь лет держали за границей? Почему Тарон так похож на него? И что за «яды» имел в виду Тарон, когда говорил про мою мать? Сегодня я получу ответы. --- Я спустила ноги с кровати. Пол был ледяным — белый мрамор, который отражал утренний свет. Холод пробрал до костей, но я не чувствовала его. Моё тело уже научилось отключать всё, кроме главного — выживания. Я переоделась. Сняла мягкую пижаму, которая не пахнет смертью, которая не измазана в крови. Умылась. Причесала спутанные волосы. Я вышла в коридор. Коридор был бесконечным. Мрамор, хрусталь, золото. Ни одной семейной фотографии. Ни одной улыбки. Только холодное, бездушное великолепие — богатство, которое пахло кровью. По углам стояли люди Тарона. Он взял наш дом под охрану — после того, как вытащил нас из бассейна, после больницы. Тарон был другом отца. Старым другом, если можно так считать, ведь в их взглядах был только расчёт будто у них контракт. Тарон, кажется, единственным, кто мог противостоять Даниэлю. Дверь в комнату отца была приоткрыта. Я постучала — тихо, почти неслышно — и вошла. --- Он лежал на кровати. Не на той ржавой хирургической койке в заброшенной больнице, не на матрасе, пропитанном формальдегидом и кровью. Здесь было чисто, стерильно, правильно. Огромная кровать с электрическим подъёмником, белоснежные простыни, капельницы, мониторы. Всё, чтобы поддерживать в нём жизнь. Всё, чтобы он не умер. Но он выглядел мертвее любого трупа. ---------- 15 глава. Шепот во тьме Агнеса Сильвестри ____________________. «Я заставляла себя чувствовать счастье, потому что если я не заставлю — я сломаюсь» ____________________________________ 15 глава. Встреча Солнце слепило глаза, но я всё равно смотрела. Не верила. Не могла поверить. Передо мной, на коленях, сжимаясь от боли, которую я сама ему причинила, сидел Майкл. Мой Майкл. Его светлые русые волосы свалялись от пота, глаза — эти синие глаза, в которые я смотрела каждую ночь на протяжении двух лет, — блестели от слёз. На лице застыла гримаса, в которой смешались боль, непонимание и что-то ещё. Что-то тёмное. То, чего я раньше не замечала. — Майкл? — выдохнула я. — Боже… прости! Я не знала, что это ты! Я испугалась… Слова лились потоком — горячим, бессвязным, как вода из прорванной трубы. Я упала перед ним на колени, забыв про грязь, про холодный асфальт, забыв про боль в простреленном плече, которая тут же отозвалась острой, режущей вспышкой. Повязка под курткой намокла — я почувствовала, как тёплая влага растекается под бинтами. Но мне было всё равно. Ничего не имело значения, кроме него. — Тише, тише… — прошептал он, перехватывая мою ладонь. Его пальцы — сильные, длинные — сжались вокруг моих. — Всё хорошо, детка. Ты просто испугалась. Он притянул меня к себе. И в этот момент моё тело предало меня. Я хотела расслабиться. Хотела упасть в его объятия, как падала раньше — без страха, без сомнений, без оглядки. Но вместо этого я напряглась. Каждая мышца закаменела. Плечи поднялись к ушам. Дыхание перехватило. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. — Тише, детка, — прошептал он, поглаживая меня по спине. — Всё хорошо. Ты просто испугалась. Я зажмурилась. Это Майкл. Это не Даниэль. Это Майкл. Но мои руки не слушались. Они помнили. Помнили, как чужие пальцы сжимали талию. Как чужое тело прижимало к кровати. Как чужое дыхание обжигало шею. Одна ночь. Несколько часов. А теперь каждое прикосновение — пытка. Я заставила себя выдохнуть. Разжать зубы. Расслабить плечи — хотя бы чуть-чуть. Не прошло и секунды, как я оказалась в его крепких объятиях. Его тело было твёрдым, как скала, и горячим — таким горячим, что сквозь ткань куртки я чувствовала его жар. Он пах домом. Безопасностью. Тем, чего у меня не было так долго. — Ш-ш-ш, — он прижал меня к себе сильнее, и я услышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Совсем не так, как моё, которое готово было выпрыгнуть из груди. — Я рядом. Я здесь. Он поцеловал меня в макушку — мягко, нежно, так, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. И в этот момент я сломалась. Слёзы хлынули из глаз — не горькие, не солёные, не от боли. Другие. Те, которые не плачут, а кричат от облегчения. Я жива. Я ещё жива. И он здесь. Я скучала. Боже, как я скучала по нему. Майкл. Мой парень. Мой мужчина. Тот, кто звонил каждую ночь, даже когда у меня не было сил говорить. Кто слал письма длиной в несколько страниц, где рассказывал о своих днях, о том, как ему меня не хватает. Кто прилетел ко мне на Рождество, просидев в самолёте четырнадцать часов, чтобы провести со мной всего два дня. Как он здесь оказался? Почему он здесь? Зачем? Слишком много вопросов кружилось в голове, но я отгоняла их. Не сейчас. Сейчас я просто хочу быть в его руках. Чувствовать его тепло. Слышать его голос. Я не говорила о своём отлёте, так как боялась его реакции. Но он всё равно прилетел. Узнал — каким-то чудом — нашёл мой рейс, мой город, мой особняк на окраине. И бросился за мной. Как я могла сомневаться в нём хоть секунду? — Когда ты прилетел? — спросила я тихо, не отрывая лица от его груди. — Узнал, что ты улетела — и сразу же сел на следующий рейс, — ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. Тёплую, чуть насмешливую, такую родную. — Как я могу оставить свою девушку одну? Я искал тебя, Агнеса. Несколько дней. Без сна, без еды, с одним только страхом, что с тобой что-то случилось. Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его лицо было всё ещё красным от кофе — горячая жидкость оставила розовые пятна на щеках и лбу. Он смотрел на меня с такой нежностью, таким облегчением, такой любовью, что у меня перехватило дыхание. Затем он опустил взгляд ниже — на моё правое плечо. Я увидела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев, которыми он держал меня за руку. — Что с твоим плечом? — спросил он тихо. Очень тихо. Так тихо, что это было страшнее крика. Скажи ему. Скажи правду. Он имеет право знать. — Потом, — сказала я, сжимая его руку. — Пожалуйста, Майкл. Сейчас я просто хочу быть с тобой. Он кивнул, но я видела — он не забыл. ___ Мы поднялись с асфальта. Он отряхнул мою куртку, будто это было самое важное дело в мире. Его прикосновения были бережными — он обходил правое плечо стороной. Потом взял меня за левую руку — его ладонь была большой, тёплой, надёжной — и мы пошли. Держись за него. Он — твой якорь. Не отпускай. Мы зашли в магазин одежды, он быстро купил верхнюю одежду и переоделся. ________ Я позвонила отцу. Сказала, что встретила Майкла. Он обрадовался — я услышала это в его голосе, даже сквозь хрипоту и боль. — Ещё несколько часов, — сказал он. Он знал, что рядом с Майклом я в безопасности. Отец доверяет ему. Я доверяю ему. Тогда почему внутри всё сжимается? ______________ ---------- 16 глава. Убежище страха Агнеса Сильвестри ______________________ «Я иду в темноту, потому что должна доказать себе, что могу. Если я сейчас струшу — я буду бояться до конца жизни» ________________________________ 16 глава. Квест Нас завели в комнату. Я поняла это по эху шагов — пространство было огромным, пустым, с потолком, терявшимся где-то в далёкой черноте. Запах сырости сменился другим: формалин, старое железо и что-то приторно-сладкое, тягучее, как застывающий сироп. Этот запах наползал из вентиляции, обволакивал лицо, лез в нос, и к горлу подкатила тошнота — густая, кислая, нестерпимая. Я подавила рвотный позыв. Сглотнула. — Стоять, — скомандовал голос из микрофона. Теперь он звучал не из динамика над головой, а отовсюду — из стен, из пола, из самой тьмы за мешком. Он просачивался в уши, как холодная вода, заставляя барабанные перепонки пульсировать. Мы замерли. Я слышала справа тяжёлое, рваное дыхание Димы — он дышал как загнанная лошадь, всхлипывая на выдохе. Слева — тихие, сдавленные всхлипы Алины. Я чувствовала — её трясёт. Мелкой, судорожной дрожью. Меня тоже трясло. Плечо ныло. Пульсировало в такт сердцу, и каждый удар отдавался горячей волной в правой руке. Под мешком лицо горело, кожа зудела от спёртого воздуха и чужого запаха — запаха предыдущих игроков. Их страха. Их пота. Их крови. — Добро пожаловать в Убежище, — голос стал ниже, почти шёпотом, но каким-то интимным, будто он стоял прямо за ухом, дышал в затылок. — Администратор уже объяснил вам правила. Не бить актёров. Идти на свет. Это детский сад. А теперь, взрослые, слушайте. Внимательно. Это важно. Он сделал паузу. Где-то далеко за стеной скрипнула дверь — долгий, медленный, рвущий нервы звук. — Сорок три года назад здесь располагалась частная клиника для подростков. Для тех, кого родители хотели забыть. Тех, кто видел то, чего не должно существовать. Тех, кто слышал голоса. Тех, кто ночью рисовал на стенах кровью из разбитого зеркала. Главный врач, Генри Мортон, проводил экспериментальную терапию. Он запирал пациентов в комнатах, наполненных их самыми сильными страхами. И не выпускал, пока те не переставали бояться. Сутки. Двое. Неделю. Он понизил голос до шороха: — Некоторые умирали от ужаса ещё до того, как открывали дверь. Их сердца останавливались в темноте. Их тела находили с открытыми глазами и застывшей улыбкой. Мортон записывал это в журнал как «успешную десенсибилизацию». Он сделал паузу. Я услышала, как Дима всхлипнул. — Но самую страшную ночь никто не забыл. В канун Хэллоуина — ночь, когда грань между мирами тоньше бритвы — семеро пациентов сбежали из палат. Они нашли доктора Мортона в его кабинете. Он пил виски и слушал классическую музыку. Они убили его. Не быстро. Не милосердно. Скальпелями. Своими руками. Теми самыми, которыми он отрезал их страхи. Голос зашипел, будто динамик проглатывал собственные слова. — Те семеро детей исчезли. Их не нашли. Но работники клиники шептались, что по ночам они возвращаются. Они выросли. Их тела стали большими, сильными, искажёнными годами ненависти. Но их разум — их разум остался в ту ночь. В ту секунду, когда первый скальпель вошёл в горло доктора. Он замолчал. Тишина давила на уши, и в этой тишине я услышала шаги. Кто-то отделился от нас. Дима? Его дыхание исчезло. Динамик зашипел снова. — Сегодня вы войдёте в крыло, где произошло убийство. Ваш друг Дима уже внутри. Мы спрятали его в кабинете доктора. Но путь туда закрыт. Вам нужно собрать три реликвии. Останки тех детей. Кость. Зуб. Прядь волос. Без них дверь не откроется. Реликвии спрятаны в трёх комнатах. В каждой комнате — не актёр. Не человек в маске. Тот, кого вы боитесь по-настоящему. Тот, кто живёт в ваших кошмарах с детства. Тот, чьё имя вы не произносите вслух. Вы должны пройти испытание и забрать реликвию. Он сделал паузу, и в этой паузе скрипнул пол прямо у меня за спиной. — Если пройдёте — попадёте к Диме. Если нет — чистильщики придут за вами. Те самые семеро детей. Они выросли. Но не повзрослели. Их инструменты настоящие. Бензопила — без цепи, но звук сведёт вас с ума. Бита — настоящая, с гвоздями. Электрошокер — до сорока тысяч вольт. Никто не умирал. Но боль — настоящая. Кровь — настоящая. Запись идёт. Зрителям нравится. Мне стало страшно не на шутку. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони до крови. — Это незаконно, — прошептала я. — Это грёбаное безумие. — Ты подписала согласие, Агнеса, — голос почти мурлыкал. — В мелком шрифте. Пункт 47, абзац 3. Читать надо внимательнее. Особенно когда подписываешь отказ от права на иск. У меня похолодело внутри. Я вспомнила ту бумагу в регистратуре. Длинную, скучную, с сотней параграфов. Девушка за стойкой улыбалась так сладко, так искренне. «Это просто формальность», — сказала она. Мне стало реально страшно. — Как мы узнаем, что делать? — спросила Алина. Её голос не дрожал. Она не позволила ему дрожать. — В каждой комнате будет подсказка. Читайте стены. Слушайте звуки. Доверяйте интуиции. Или не доверяйте. Это ваш выбор. Это всегда ваш выбор. — Если вам станет невыносимо страшно — начнётся паническая атака, вы потеряете контроль, начнёте кричать или плакать — покажите на камеру крест, и игра будет остановлена. Мы выведем вас. Отвезём в комнату отдыха. Дадим тёплое молоко и одеяло. Но. Он сделал паузу, и в этой паузе я услышала, как за стеной кто-то заплакал. Детский плач. Высокий, надрывный, бесконечный. — Если вы выйдете, Дима останется внутри. Его шансы упадут до нуля. Он будет один. С ними. А они любят играть в долгие игры. Очень долгие. ---------- 17 глава. До жути прекрасные глаза. Агнеса Сильвестри ____________________ «Глаза — это душа. Убить глаза — значит убить душу. Но даже вырванные, мёртвые, они продолжают смотреть. И любить. И прощать. Это и есть то, что монстр никогда не сможет отнять.» ___________________________________ 17 глава. Испытание. Я окаменела. Кровь в жилах превратилась в ледяную ртуть. Сердце пропустило удар — первый, второй, третий. Я перестала дышать. Даниэль. Этот голос. Этот низкий, вкрадчивый голос, который снился мне каждую ночь. Который я слышала в каждом шорохе, в каждом стуке собственного сердца. Он нашёл меня. — Искорка... — Голос разнёсся по комнате, отражаясь от стен многоголосым эхом — насмешливым, издевательским, почти ласковым. — у тебя всего полчаса. Тридцать минут, моя дорогая. Тридцать минут, чтобы собрать мою игрушку по кусочкам. Пауза. Я услышала его улыбку. Эту хищную, масляную улыбку, от которой у меня сворачивался желудок. — Если справишься — встретишься со своим другом. Только я не знаю, в живом или мёртвом виде. Так что не ссы, детка. Удачи. Его голос вырвал меня из ступора, как пощёчина. Я задрожала так сильно, что зубы застучали. Комок в горле — огромный, колючий, как клубок колючей проволоки — мешал дышать. Ноги приросли к полу, будто кто-то залил их свинцом. Это был тот самый страх — первобытный, животный ужас, когда твой самый страшный кошмар обретает плоть и голос. Когда он приходит за тобой, а ты не можешь ни бежать, ни кричать, ни плакать. Только стоять, смотреть широко открытыми глазами и ждать, пока этот страх медленно, с наслаждением, будет пожирать тебя заживо. Я должна пройти его испытание. Ради себя. Ради Алины. Ради Димы. Где то в это время у отца уже должна начаться операция. Я думала что успею. Для него и для всех нас это важный день. Его глаза искрящиеся надеждой я не забуду никогда. Я буду молиться чтобы все прошло хорошо. Помещение было огромным — склад, настоящий склад. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна под самым потолком. Конец терялся в темноте, и казалось, что эта тьма дышит, шевелится, ждёт. Кровь на стенах. Засохшая, бурая, размазанная чьими-то отчаянными пальцами. Куклы. Десятки, сотни кукол. Без глаз, без рук, с вырванными волосами. Они смотрели на меня пустыми глазницами, и мне казалось, что их головы медленно поворачиваются вслед за мной. Зеркала. Странные, древние зеркала в тяжёлых рамах. В некоторых отражалась я — испуганная, бледная, дрожащая. В некоторых — ничего. Я начала обыскивать комнату. Каждый ящик скрипел так, будто в нём умирала мышь. Каждый шкаф я открывала с замиранием сердца, ожидая, что оттуда вывалится что-то живое, или мёртвое, или то, что хуже смерти. Каждый сундук — с молитвой на губах, потому что внутри могли быть части тела. Части того, кого я должна была собрать как пазл. И вдруг — всплеск воды. Громкий, резкий, как выстрел в спину. Я замерла. Вода. Здесь, посреди этого склада. Сердце пропустило удар. Воспоминание обожгло затылок — бассейн, вода, холод, плечо, лёгкие, наполненные водой, темнота... Но потом я услышала крик. Детский крик. Пронзительный, отчаянный, захлёбывающийся. И смех женщины. Я резко обернулась. Она стояла в неглубоком бассейне в центре комнаты. Вода доходила ей до колен — но какая это была вода? Тёмная, почти чёрная, с красными разводами, тяжёлая, как ртуть. Женщина в чёрном одеянии — длинное платье, мокрые рукава, лицо скрыто тенью. Она смеялась — этот смех разрывал тишину, отражался от стен, множился, становился громче, безумнее. С прогнутой спиной она в одной руке держала за шею ребёнка, утапливая его в этой воде. Маленького, лет пяти. Ребёнок хрипел, дёргался, пытался вздохнуть, но вода заливала его рот, нос, глаза. — Нет... нет, нет, нет! — закричала я. Я побежала. Ноги сами понесли меня в воду. Я прыгнула в этот чёрный бассейн, оттолкнула женщину от ребёнка — она пошатнулась, но не упала. Я схватила ребёнка за руку... Пустота. Моя рука сжала воздух. Ребёнка не было. Не было ни крика, ни хрипа, ни маленького тельца. Только тишина. И смех женщины. Её рука сомкнулась на моей шее. Меня швырнуло в воду лицом вверх. Лёгкие закричали — воздух! воздух! — но я не могла вдохнуть. Вода заливалась в нос, в рот, в уши. Я билась, царапала её руку, дрыгала ногами, пыталась вырваться, но она была сильнее. Намного сильнее. Её пальцы впивались в мою шею как железные клещи. Я не могла дышать. Я не могла кричать. В отчаянии мои руки шарили по дну бассейна. Камень. Что-то твёрдое, острое, похожее на обломок гранита. Я не думала. Я не размышляла. Я просто взяла его и что есть силы ударила её в голову. Хруст. Тёплая, липкая жидкость брызнула мне на лицо, в глаза, на губы. Кровь. Её рука разжалась. Я вынырнула, хватая воздух ртом, кашляя, отплёвываясь, вдыхая так глубоко, что рёбра затрещали. Женщина лежала в воде лицом вниз, и вода вокруг неё становилась всё краснее. Из моих глаз полились слёзы. Я смотрела на её тело, на расплывающееся кровавое пятно, и меня тошнило. Меня тошнило от страха, от отвращения, от того, что я только что сделала. Мне хотелось кричать. Но не могла. Я шептала слова извинения. Боже... Что я наделала... Я не специально... Свет начал мигать. Люстры — откуда здесь люстры? — раскачивались, как маятники гильотины. Свечи на стенах вспыхнули ярким, ненормальным пламенем — синим, зелёным, фиолетовым. Тело женщины исчезло. Растворилось в воздухе, оставив только кровавое пятно на воде. ---------- 18 глава. Сквозь зеркала, в кровь Даниэль Беллуччи __________________ «Иногда скорость нужна не чтобы успеть, а чтобы почувствовать: ты ещё жив. И резина ещё держит». _______________________________ 18 глава. Скорость Я хотел ворваться в их дом, как ураган. Как чума. Как Бог, которому надоело ждать. У Таира операция. У Тарона прострелена нога — моей рукой, моей пулей, моим удовольствием. Мои люди справятся с их охраной. Я уже видел это: дверь слетает с петель, их телохранители падают, даже не успев вытащить оружие. Я хотел видеть их лица в тот момент, когда они поймут: всё, игра кончена. Но Стивен сказал: «Не рискуй». Стивен — единственный, чей голос я иногда пропускаю сквозь фильтр своего внимания. Иногда. Когда в нём нет идиотских ноток. Он знает. Он видел, как я вырезал целый квартал в Палермо, потому что кто-то назвал меня «мальчиком». Он знает, что моё терпение — это стекло: на вид прозрачное и прочное, а внутри уже треснутое миллионом микроскопических линий. И достаточно одного удара. Мне было плевать на его слова. Я уже надевал куртку — чёрную кожу, которая помнит запах чужой крови, въевшийся в швы. Проверял пистолет. Досылал патрон в патронник, когда он сказал: «Мы нашли кое-что получше. Она идёт на квест». Квест. Я замер. Пистолет замер в моей руке. Потом улыбнулся — не губами, всем лицом, каждой трещиной внутри. О, это будет весело. Мы решили поиграть с нашей девочкой. Ничего безобидного — просто посмотреть, как она корчится от страха. Как её глаза расширяются, когда она понимает, что от меня не спрятаться. Как её гордость рассыпается, как сухой песок сквозь пальцы. Я представлял это с таким удовольствием, что внутри разгорался голод — тот самый, утробный, который невозможно утолить ничем, кроме чужой агонии. Но я увидел её с другим. Он был высоким — но не выше меня. Русые волосы. Синие глаза. Телосложение накаченное — но до меня ему далеко, как до луны пешком. Я оценил его за секунду — и понял, что готов убивать. Не просто убивать. Уничтожать. Стирать его из существования так, чтобы даже воспоминания о нём выжгло калёным железом. Она улыбалась ему. Она смеялась. Она касалась его руки. Она позволила ему прикоснуться к себе. К тому, что принадлежит мне. Во мне что-то треснуло. Не гнев. Гнев — это для слабаков, для тех, кто теряет контроль. Не ярость. Ярость — это топливо, я умею её использовать. Это было глубже. Темнее. Опаснее. Что-то, что я считал выжженным дотла много лет назад — в ту ночь, когда впервые взял в руки нож и понял, что не чувствую ничего, кроме удовольствия. Я ошибался. Чувствовал. И это чувство называлось собственность. Мне хотелось отрезать его губы, которые прикасались к ней. Вырвать его язык, которым он говорил с ней — как смел он вообще издавать звуки в её присутствии? Сломать его руки, которые гуляли по её телу — по её талии, по её плечам, по её спине. Медленно. С наслаждением. Так, чтобы он молил о смерти за секунду до того, как я перережу ему горло. И чтобы она смотрела. Чтобы она кричала. Чтобы она поняла: этот мир принадлежит мне. И она в нём — моя вещь. Я уничтожу его. И тебя, моя Искорка. Ты поплатишься за то, что позволила ему быть рядом. За каждый его вздох в твою сторону. За каждую улыбку ему. Обещаю. Ты будешь плакать, стоя на коленях, и умолять о пощаде. А я буду смотреть. И улыбаться. После того как они попрощались, мои люди последовали за ним. Три машины. Восемь человек. Но он будто сквозь землю провалился. Они искали его несколько часов — обыскали каждый переулок, каждый подъезд, каждую машину в радиусе километра. Даже канализационные люки открывали. Безуспешно. Это бесило. Меня сложно вывести из себя — я сам себя вывожу, когда хочу. Но это… это было как заноза под ногтем. Я чувствовал — он не обычный парень. Такие не исчезают бесследно. Но я не мог позволить этому испортить вечер. В это время мы уже играли с Искоркой и её друзьями. Наблюдали через камеры — каждый их шаг, каждый вздох, каждую дрожь. Видели их страх, их кровь, их отчаяние. Это было изумительно. Как симфония. Как опера, в которой главная партия — чужой крик. Но я не мог забыть того парня. Его лицо врезалось в память, как клеймо. Как пощёчина, которую я ещё не отплатил. Я хотел отыграться на ней. Она собирала части тела Димы как пазл. Это было увлекательно — смотреть, как её руки дрожат, когда она прикасается к отрубленной конечности. Как её лицо бледнеет, когда она понимает, чьё это тело. Как её глаза расширяются от ужаса. Я вспоминал её крики, когда она боялась за свою подругу. Как умоляла. Я вырвал глаз её подруги детства. Зелёные глаза Алины были прекрасны — такие яркие, такие живые, такие напуганные перед смертью. Когда Агнесу увели я засунул этот глаз в рот уже мертвой Алине. Её глаза были изумительнвми. Но глаза моей Искорки ни с чем не сравнятся. Я знаю это. Я проверю это. Скоро. ______ Я вхожу в подвал. Первое, что я вижу, — она сидит на грязном полу, грязная, в крови — своей и чужой. Голова опущена на грудь, волосы спутаны, свисают грязными сосульками. Её одежда превратилась в лохмотья, пропитанные кровью, водой, грязью. Она пахнет страхом и смертью. Я вдыхаю этот запах — он сладкий, как переспевший персик. Но услышав меня, она подняла голову. Лучи солнца из маленького зарешечённого окна упали на её лицо — ослепили её, заставили зажмуриться на секунду, а потом открыть глаза. И эти глаза… эти глаза засияли так ярко, что я застыл. Голубые. Чистые. Полные ненависти. Полные жизни. ---------- 19 глава. Стеклянный трон. от лица автора ___________________ «Иногда мы причиняем боль другим, потому что не знаем, как справиться со своей собственной» _____________________________ 19 глава. Виновник крови/мести Вся страна задавалась вопросом: «Кто такой Яр?» Никто не знал его имени. Никто не видел его лица. Но все знали его кличку. Она звучала как приговор — короткая, острая, как лезвие гильотины: Яр. Он был хитер, как лис, опасен, как яд, и непредсказуем, как стихия. Его власть не знала границ — он держал в страхе всю страну, и даже самые влиятельные люди трепетали перед ним. Его имя не произносили вслух — только шептали, оглядываясь через плечо, боясь, что стены имеют уши. Даниэль Беллуччи, казавшийся хищником, для Яра был всего лишь пешкой. Фигуркой на доске, которую двигают по своему усмотрению, скидывают в коробку, когда надоедает, или ломают, когда она начинает ходить не по правилам. Семьи Беллуччи, Сильвестри, Калифри — всё это были игрушки в его руках. Он давно играл с ними, переставляя, как шахматные фигуры, сбрасывая с доски, когда они надоедали. Каждая смерть, каждая война, каждый разбитый контракт — всё это была его музыка, его симфония, его искусство. Даниэль даже не представлял, кто на самом деле был причастен к убийству его отца — Руслана Беллуччи. Да и был ли Руслан его отцом? Даниэль искал виноватых среди врагов и конкурентов. И по слухам, это сделал Таир Сильвестри. Но правда ли это? Правда была страшнее. Это был не Яр, но всё произошло по его замыслу. По его приказу. Смерть отца Даниэля была всего лишь нотой в большой партитуре. Даниэль не знал, почему у его матери было больное сердце. Он не представлял, каким на самом деле было его прошлое — запутанным, словно клубок змей. Слишком много трупов. Слишком много тайн. Слишком много лжи, сплетённой в тугой, неразрываемый узел. Яр был жесток. Не той показной жестокостью, которую демонстрируют мелкие бандиты. Его жестокость была холодной, расчётливой, почти эстетической. Он наслаждался болью. Он смаковал страх. И он любил ломать людей — не только физически, но и морально. Он любил видеть, как в глазах жертвы гаснет свет. Как надежда умирает и сменяется пустотой. Как сильный и гордый человек превращается в дрожащую массу. Это было его наркотиком. Его смыслом жизни. Он был развратен. Он брал женщин, когда хотел, и бросал, когда надоедали. Он не знал отказа — потому что никто не смел ему отказать. Его улыбка была опаснее любого оружия. Он мог задушить любовницу в постели и тут же переключиться на деловой звонок, не вытирая руки. Но у Яра был сын. О котором никто не знал. Которого он прятал, как самую страшную тайну. Его жена — мать сына — умерла при родах. Или её убили? Или она покончила с собой? Никто не знал правды. Даже Майкл. Яр держал эту тайну в себе, и она гнила там, отравляя его душу. __________ Яр стоял, возвышаясь над парнем. Его люди окружили того со всех сторон — плотное кольцо из тел в чёрных костюмах, безликих, молчаливых, как статуи. Парень не мог пошевелиться. Его руки были заломлены за спину, чья-то тяжёлая ладонь давила на затылок, прижимая голову вниз так, что лоб почти касался холодного бетонного пола. Пахло пылью и старой кровью, въевшейся в доски и воздух. Яр смотрел на него с отвращением и забавой. Как хищник, который наигрался с добычей и теперь решал — сожрать её сейчас или помучить ещё немного. Его глаза — тёмные, глубокие, с едва заметным блеском безумия — скользили по телу парня. Он медленно подошёл к столу. Взял плеть — длинную, чёрную, с металлическими вкраплениями на концах и битым стеклом, вплетённым в кожу. Каждое движение было медленным, ленивым. Он не торопился. Жертва должна была прочувствовать свою участь. — Поднимите, — сказал Яр тихо. Его люди нацепили на парня цепи. Рванули вверх — так, что только кончики пальцев касались земли. Парень зашипел от боли — плечи вывернулись, чуть не выскочив из суставов. Сухожилия натянулись, как струны. Он повис, раскачиваясь, как кусок мяса в мясницкой лавке. Яр подошёл ближе. Замахнулся. Первый удар пришёлся по спине. Плеть рассекла кожу — длинная, кровавая полоса, от шеи до поясницы. Острые осколки стекла, вплетённые в кожу, вонзились в плоть, разрывая мышцы. Кровь хлынула мгновенно, тёмная и густая. Парень сморщился, прикусил язык, но не закричал. Только сжал зубы так, что эмаль хрустнула. — Назови свою ошибку, — тихо прохрипел Яр. Парень, висевший на цепях, поднял голову. Посмотрел ему в глаза. Синие глаза. Глаза той, кого уже не вернуть. Той, чьё тело он держал в руках, пока она умирала. Взгляд, который сжигал его сердце дотла. — Не можешь забыть её взгляд? — заметил парень. Усмехнулся — криво, сквозь кровь, сквозь боль. — Всё ещё ищешь её в моих глазах? Удар. Сильный, хлёсткий — по груди. Плеть рассекла кожу до мяса, оставляя глубокую рану. Осколки стекла впились в рёбра, царапая кости. Парень качнулся на цепях, но удержался. Не закричал. Усмехнулся снова — сквозь кровь и боль. — Я велел тебе следить за ней, — прорычал Яр, теряя ласковые нотки. — Велел докладывать. Но я вижу твой взгляд. Ты таешь, когда она рядом. Ты забываешь, кто ты. Ты забываешь, кто я. — Я не… — МОЛЧАТЬ! Удар по ногам. Плеть обвила левое бедро и рванула кожу полосой. Парень дёрнулся, цепи зазвенели, как погребальный колокол. Его ноги повисли плетьми — он не мог на них стоять, не мог опереться. Только раскачивался, как маятник, отсчитывающий секунды до следующего удара. — Ты не можешь сдерживать свои эмоции, — ещё удар, по животу. Парень выгнулся дугой, изо рта вырвался сдавленный хрип. — Показываешь слабость. — удар по рукам, цепи натянулись, запястья заскрипели. — Таким должен быть мой сын?! — удар по лицу. ---------- 20 глава. Кровь за кровь Даниэль Беллуччи____________________ «Предательство — это не когда тебя бьют в спину. Это когда бьют в спину те, кого ты прикрывал грудью.»_________________________________ 20 глава. Эндрю Даниэль Беллуччи Я смотрел на неё. На мокрые от пота волосы, прилипшие к вискам. На разбитую губу, из которой сочилась кровь — алая, свежая, капающая на подбородок. На ссадину на лбу — длинную, глубокую, ещё не засохшую. На плечо — правое, простреленное дважды, — которое она прижимала к телу, стараясь не делать резких движений. Она была разбита. Истерзана. Но она стояла. Она смотрела. Она дышала. Она стояла передо мной — победительница. Смелая. Бешеная. Несломленная. И это бесило. И это заводило. — Твоё желание, Искорка, — сказал я, спрыгивая с мотоцикла и бросая шлем на землю. Она посмотрела на меня. В её глазах всё ещё горел огонь — тот самый, который я хотел погасить. Синий, яркий, живой. Но под ним — страх. Настоящий, животный страх. Она знала: я не тот, кто выполняет обещания. Я тот, кто их перекручивает. Я тот, кто наслаждается чужим отчаянием. Я тот, кто заставляет людей плакать, а потом смеётся им в лицо. — Хочу, чтобы ты отпустил меня, — сказала она. Голос дрожал, но звучал твёрдо. — Чтобы ты забыл про нас. Про меня, про отца, про Тарона. Чтобы мы никогда не виделись. Я засмеялся. Громко, искренне, от души. Смех разнёсся по пустой трассе, отражаясь от асфальта, уходя в вечернее небо. Я смеялся так, что живот заболел. Я смеялся, потому что это было смешно. Потому что она была наивной дурой. Потому что она думала, что может просить свободу у того, кто эту свободу у неё отнял. — Исключено, — сказал я, облизывая пересохшие губы. — Ты обещал! — Я обещал исполнить одно желание, — сказал я, делая шаг к ней. Мои ботинки хрустнули по гравию. — Я не говорил, что оно будет разумным. Загадывай другое. Она отступила. Спиной упёрлась в мотоцикл — её мотоцикл, чёрный, блестящий, ещё тёплый после гонки. Некуда бежать. Негде спрятаться. Я видел, как её глаза заметались в поисках выхода, как пальцы вцепились в край сиденья. Она была в ловушке. Как мышь. Как птица. Как моя игрушка. — Не подходи, — прошептала она. Я подошёл. Остановился в шаге от неё. Я был выше. Намного выше. Она смотрела снизу вверх, и я видел каждую её эмоцию — страх, ненависть, отчаяние. — Загадывай, Искорка, — сказал я. — Или я загадаю за тебя. Она молчала. Смотрела на меня. Её губы дрожали — разбитые, опухшие, с запёкшейся кровью в уголках. Она хотела сказать что-то — но не могла. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. Я шагнул к ней. Прижал её к мотоциклу — её тело вжалось в бензобак, руки упёрлись в мою грудь, пытаясь оттолкнуть. Но она была слаба. Я чувствовал её дрожь, её страх, её ненависть. Её сердце колотилось где-то у самого горла — я слышал его даже сквозь шум ветра. Она смотрела на меня снизу вверх. В её глазах горели слёзы — непролитые, застывшие на ресницах. Она не плакала. Она держалась. Даже сейчас. Даже когда я прижимал её к мотоциклу, чувствуя каждую линию её тела. Она не сдавалась. Не просила пощады. Не умоляла. Это бесило. И это заводило. — Не бойся, — прошептал я. — Я не кусаюсь. — Врёшь, — прошептала она. Её голос сорвался на хрип. Я усмехнулся. Отошёл от неё. Она осталась прижата к своему мотоциклу, пытаясь отдышаться. Я поднял и надел шлем и сел на свой мотоцикл. Завёл двигатель — он взревел, выплёвывая клуб сизого дыма. В этот момент к нам бежал Вал. Его лицо было белым, как полотно. Глаза расширены — я никогда не видел его таким испуганным. Он задыхался, спотыкался, едва не падал. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью — чьей-то чужой кровью. — Босс!! — крикнул он, хватая ртом воздух. — Взрыв в особняке! Я медленно повернулся к нему. Снял шлем. — Что? — Взорвали, босс! Всё здание рухнуло! Десятки наших погибли! Те, кто выжил, держат подозреваемых. Кто так любит взрывать мои здания? Я сжал руль так, что костяшки побелели. Кровь прилила к лицу. Внутри закипала ядовитая, чёрная злоба. Она поднималась из желудка, сжимала горло, застилала глаза красной пеленой. Я смотрю на Агнесу. Она не слышала — далеко, у мотоциклов. Стоит, пошатывается от недавнего адреналина. Смотрит на Вала, не понимая, что происходит. Её глаза — голубые, чистые, невинные — смотрят на мир, который рушится вокруг неё. — Вал, там за поворотом гараж, — крикнул я. — В машину её. В мою квартиру. Живо. У меня много зданий, много клубов, много особняков. Этот, который взорвали, был просто домом — красивым, дорогим, но пустым. Он для меня практически ничего не значит. Я просто ненавижу, когда трогают моё. Когда кто-то думает, что может безнаказанно ударить меня. Когда кто-то путает мою снисходительность со слабостью. Квартира, куда я приказал отвести Агнесу, — другое. Это моё убежище. Мой настоящий дом. О ней знают только Стивен и Вал. Там я могу отдохнуть от всего этого дерьма. И там никто меня не найдёт. Вал подбежал к Агнесе, схватил её за плечо — за левое, здоровое, — и потянул вверх. Она не сопротивлялась. Не смотрела на меня. Просто шла — туда, куда её вели. Её ноги волочились по земле. Её голова была опущена. Она была как зомби — пустая оболочка, в которой ещё теплилась жизнь. Я смотрел ей вслед. На её походку — вялую, обречённую, как у сомнамбулы. На её плечи — опущенные, сломленные, но всё ещё держащие спину прямой. На её руки — которые ещё час назад сжимали руль мотоцикла с такой силой, что могли убить. Которые царапали моё лицо. Которые держали нож, вошедший в отца. ---------- 21 глава. Происходящее От лица Автора: Тарон лежал на диване, глядя в потолок. Мысли путались, как клубок змей, и каждая из них была ядовитой. Он видел перед собой его. Того, кого не видел несколько лет. Того, кто теперь стоял между ним и его сыном. Между ним и его прошлом. Между ним и той правдой, которую он так долго прятал. Он смотрел в белый потолок и видел её лицо. Дана. Её глаза — цвета утреннего неба, её улыбку — ту, что могла растопить лёд в его душе. Он видел её каждый раз, когда закрывал глаза. И каждый раз просыпался с чувством вины, которое не проходило годами. Виноват он и его безумие. Он не спас её. Он не спас дочь. Он спас только одного сына — и жалел об этом каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Если бы он поверил ей... Если бы его не охватила та безумная ревность — всего бы этого не произошло. Она бы жила. Дочь бы жила. Даниэль бы знал правду. Марко не носил бы в себе эту гнилую боль, которая разъедала его изнутри все эти годы. Резкий стук в дверь обрушил его мысли, разбил их осколками. — ЧТО ВАМ, ЧЁРТ ПОБЕРИ, НАДО?! Марко Калифри вошёл в его кабинет. Спокойно. Уверенно. Как человек, который давно перестал бояться отца. Как человек, которому нечего терять. Его шаги были тихими, но каждый отдавался эхом в пустом кабинете. Он нёс в себе ту же боль, что и отец, — только скрывал её лучше. Он научился не показывать слабость. Он научился быть сильным, потому что слабость убивает. — Таир прошёл операцию успешно, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Сейчас он находится в коме без сознания. На восстановление минимум два месяца. Врачи говорят, что шансы высокие, но гарантий никто не даёт. Тарон резко сел — и в его простреленную ногу вонзилась острая, режущая боль. Она была такой сильной, что на секунду потемнело в глазах. Он зашипел сквозь зубы, сжал край дивана так, что побелели костяшки, но не издал ни звука. Не при нём. Не перед сыном, который смотрел на него с холодным, безразличным любопытством. Марко безразлично смотрел на отца, но вдруг его взгляд сфокусировался на сейфе в углу комнаты. Старом, массивном, с кодовым замком. Он никогда не видел, чтобы отец открывал его. И ему стало интересно, что там. Ведь если отец что-то прячет, значит, там его слабость. А слабость — это оружие. Это возможность ударить туда, где больнее всего. — Этому беспомощному инвалиду нужно больше охраны, — сказал Тарон, не глядя на сына. — Удвойте посты. И проверьте всех, кто был в тот день в больнице. Каждого. Даже тех, кто стоял на входе. Я не доверяю никому. Ни одному лицу. Ни одному имени. Тот лишь холодно кивнул. Как всегда. Без эмоций. Без вопросов. Без возражений. Тарон смотрел на него. Долго. Оценивающе. С прищуром, который Марко знал с детства. Этот взгляд всегда предшествовал удару. Словесному. Или физическому. — Я видел, как ты снова ему проиграл. Проиграл Даниэлю, — сказал Тарон, и голос его был спокоен. Слишком спокоен. — Бездарность. Этому я учил тебя? Я учил тебя быть сильным. Я учил тебя побеждать. А ты? Ты снова проиграл. Его слова били глубоко. Каждое слово — как удар плетью. Как нож, который входил медленно, с наслаждением. Он знал, куда бить. Он всегда знал. Он знал, что слова причиняют больше боли, чем любой удар. Он знал, как сломать человека, не прикасаясь к нему. — Почему ты проиграл ему в очередной сделке?! — голос Тарона начал повышаться, в нём зазвенел металл. — Почему ты позволил ему обвести себя вокруг пальца?! Ты — ошибка, которую я совершил. И каждый день я вижу это. Каждый день ты напоминаешь мне о моей слабости. Ты — напоминание о том, что я не смог защитить свою семью. Марко с самого детства слышал эти слова. И каждый раз они били всё сильнее. Они проникали под кожу, въедались в память, отравляли душу. Каждое слово было как удар, как пощёчина, как плевок в лицо. Но Марко молчал. Он всегда молчал. Он утаивал боль, прятал её глубоко внутри, где никто не мог увидеть. Где она гнила и разъедала его изнутри. Где она превращалась в ненависть. В ту самую ненависть, которая сейчас кипела в его груди. — Мне жаль, что ты мой сын, — продолжал Тарон, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Жаль, что в тебе течёт моя кровь. Жаль, что я спас тебя тогда. Возможно, если бы я не спас тебя, у меня был бы другой сын. Тот, кого я мог бы уважать. Тот, кто не был бы моей ошибкой. Тот, кто не был бы живым напоминанием о моём позоре. Марко стоял молча. Внутри него что-то росло. Что-то тёмное. Что-то, что он сдерживал годами. Боль, которую он копил с детства, больше не могла держаться внутри. Она рвалась наружу, как вода через прорванную плотину. Как кровь из открытой раны. Он чувствовал её в груди, в горле, в каждой клетке тела. Она душила его. Она убивала его. Он сорвался. Взяв стеклянную вазу, стоявшую на столе, он замахнулся и швырнул её в стену — в сантиметре от головы Тарона. Ваза разбилась о зеркало, и тысячи осколков разлетелись по комнате, засверкали в тусклом свете, как слёзы, как осколки его разбитой души. Они вонзились в ковёр, в стены, в мебель. Один осколок порезал Марко щёку — тонкая красная нить потекла по лицу, смешиваясь со слезами. — ПОЧЕМУ ТЫ ТАК НЕНАВИДИШЬ МЕНЯ, ОТЕЦ?! — закричал он, и крик его был таким громким и отчаянным, что картины на стенах задрожали, а люстра закачалась. — С САМОГО ДЕТСТВА Я ПЫТАЛСЯ УГОДИТЬ ТЕБЕ! ПЫТАЛСЯ СТАТЬ ЛУЧШЕ! ХОТЕЛ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ! Я ДУМАЛ, ЕСЛИ Я СТАНУ СИЛЬНЕЕ, ТЫ ПОЛЮБИШЬ МЕНЯ! Его глаза заслезились — впервые за много лет. Впервые с тех пор, как он понял, что никогда не сможет стать тем, кого отец примет. Он не плакал, когда его били. Он не плакал, когда его унижали. Он не плакал, когда отец отправлял его на верную смерть. Он плакал сейчас. От отчаяния. От бессилия. От того, что любовь, которую он так долго пытался заслужить, оказалась иллюзией. ---------- 22 глава. Черные открытые стены Агнеса Сильвестри Грязь с его ботинок врезалась в мой позвоночник, когда он наступил на мои пальцы, проходя мимо. Его ботинки скрипели по чёрному мрамору, как ножи по стеклу — звук, от которого у меня сводило желудок. Я смотрела на него снизу вверх, и в этом ракурсе он казался небожителем, сошедшим с ада. Его челюсть была стиснута так, что желваки ходили ходуном, а в глазах плескалась такая тьма, что я физически ощутила, как она высасывает воздух из комнаты. Я чувствовала вес его ботинка на своих пальцах — давящий, равнодушный, как будто я была не человеком, а частью пола. Мои пальцы онемели, но я не смела дёрнуться. Его тело было мощным, мускулистым, каждый сантиметр его торса кричал о подавляющей, нечеловеской силе. Он был красив той опасной, пугающей красотой, от которой сводит живот — но это была красота гильотины, красота лезвия, занесённого над горлом. Сегодня он пах смертью. Этот запах — железо, порох, чужая кровь — въелся в его кожу, в его одежду, в каждый его вдох. Прямо сейчас он искал, за что меня убить. Я чувствовала это каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Мне хотелось провалиться сквозь пол, раствориться в бетоне, исчезнуть — только бы не видеть, как его зрачки расширяются от предвкушения боли, которую он мне причинит. Воспоминания накатывали волнами — одна за другой, сбивая дыхание. Я снова видела глаза Алины. Её зелёные, живые глаза, которые Даниэль вырвал у неё из черепа. Я слышала её крик. Я чувствовала, как кровь брызгает мне в лицо. Я видела, как он держит её глаз в своей руке, как трофей. А потом — Дима. Я собирала его по частям. Руки. Ноги. Туловище. Голова с мёртвыми глазами. Я помню, как мои пальцы касались холодной кожи, как я вставляла части тела на место, как собирала пазл из человека, которого знала. И отец. Его окровавленное лицо. Его сломанные пальцы. Мой нож в его животе. Моя рука, сжимающая рукоять. Я видела это снова и снова, как заезженную плёнку. И служанка. Он выстрелил ей в рот. Я видела, как её голова дёрнулась, как кровь брызнула на стены. Я слышала хруст её черепа. Я хотела закричать. Хотела закрыть глаза и исчезнуть. Но я не могла. Я была здесь. В его мире. В его клетке. Его телефон заверещал, как раненый зверь, разрывая тишину, когда его рука уже потянулась к моей шее. Он дёрнулся, и в этом резком движении было столько подавляемой ярости, что я услышала, как хрустнули его суставы. Он схватил телефон, и его пальцы сжали корпус с такой силой, что стекло экрана пошло трещинами, а пластик захрустел под давлением. Острый осколок стекла впился в его ладонь — я увидела, как выступила кровь, тонкая алая нить, но он даже не взглянул на неё. Он даже не моргнул. Он просто смотрел на меня, сканируя моё лицо, как патологоанатом сканирует труп перед вскрытием, оценивая, с чего начать, с какой части тела сорвать кожу. Его взгляд был пустым, холодным, в нём не было ни жалости, ни интереса — только расчёт, только холодная, выверенная жестокость. «Не знаю, кто ты, — молилась я про себя, чувствуя, как сердце пытается вырваться из грудной клетки, — но я очень тебе благодарна». Он не поднял трубку. Он смотрел на меня, и его глаза потемнели, стали почти чёрными, как бездонные колодцы, в которых тонула надежда. Его пальцы, сжимавшие телефон, дрогнули — и он резко, с силой, раздавил устройство в своей ладони. Пластик хрустнул, осколки стекла впились в его кожу, кровь закапала на чёрный мраморный пол, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на меня. Только на меня. — Прими душ, Искорка. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько садистского обещания, что моя спина покрылась ледяным потом. Его губы растянулись, обнажая идеальные белые зубы — зубы хищника, готового вцепиться в глотку. — Я скоро вернусь и тогда мы поговорим. Я хочу, чтобы ты была чистой, когда я начну сдирать с тебя кожу. Он вышел, и дверь за ним закрылась с гулким металлическим стуком, как крышка гроба. Шаги затихли в коридоре, и я осталась одна в этой квартире-склепе. Я смотрела на дверь, на чёрный металл, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Каждая секунда, проведённая здесь, высасывала из меня жизнь. Я не двигалась. Не могла. Мои ноги приросли к полу. В голове пульсировала одна мысль: «Что он сделает со мной? Что он уже сделал? Что он сделает с папой?» Я оглядела номер ещё раз, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня спасти. Сплошной чёрный цвет — стены из полированного оникса, блестящие, холодные, как лёд, мебель из чёрного стекла, отражающая мою испуганную фигуру, даже потолок был угольно-чёрным, затянутым, как саван. Я провела пальцами по стене — поверхность была гладкой, холодной, без единой трещины, без единой зацепки. Ни одной двери. Только пустые проёмы, зияющие, как выбитые зубы, как открытые раны в теле этого дома. Ванная была открыта — огромный душ с прозрачным стеклом, чтобы он мог видеть всё, даже когда его нет рядом. Он хотел, чтобы я знала: у меня нет права на секреты. Нет права на стыд. Нет права на жизнь. Я была его вещью, его игрушкой, его собственностью — и он не собирался позволять мне забывать об этом. Я заставила себя двигаться. Каждый шаг давался с трудом — тело не слушалось. Я сдирала с себя одежду, пуговицы разлетелись по полу. Мои руки тряслись так сильно, что я разорвала блузку. Ледяная вода ударила по лицу, и я захлебнулась, когда холод проник в лёгкие. Я тёрла себя мочалкой, оставляя на коже багровые следы, стирала себя, как будто могла смыть его прикосновения. Но я знала — их не смыть. Они въелись в кожу. В память. В душу. Я надела белое кружевное бельё — нелепое в этом аду. Мои руки дрожали. Я потянулась к краю кабинки, когда за стеклом мелькнула тень. Я застыла, превратившись в лед. Моё тело покрылось пупырышками, но это был не холод. Это был страх — древний, животный страх, который сжимал внутренности, перекрывал дыхание. Даниэль стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и его взгляд проходил сквозь прозрачное стекло, скользя по моей мокрой голове и плечам. ---------- 23 глава. Письмо ласточке Таир Сильвестри Сознание возвращалось медленно, тяжело, как будто я выбирался из глубокого, липкого болота, которое тянуло меня обратно, в темноту, в пустоту, в ничто. Я чувствовал, как каждая клетка моего тела просыпается с болью — острой, режущей, беспощадной. Через закрытые веки мои глаза пронзил яркий свет — белый, больничный, безжалостный, как лезвие скальпеля. Я открыл глаза. Потолок. Белый. Стены. Белые. Простыни. Белые. Всё вокруг было белым — стерильным, мёртвым, холодным. Пахло антисептиком, йодом, формальдегидом и чем-то сладковато-гнилым — запахом смерти, которая уже начала облизывать мои кости. Где-то пищал монитор, отсчитывая удары моего сердца. Где-то капала капельница — мерно, безжалостно, как секундная стрелка, отсчитывающая время до моего конца. Я чувствовал, как холодный пластик трубок входит в мои вены, как лекарство смешивается с кровью, как моё тело становится чужим, механическим, почти мёртвым. Первое, что я почувствовал, — растерянность. Я не понимал, где я, сколько времени прошло, что со мной случилось. А потом — страх. Холодный, липкий страх, который заполз в грудь и сжал сердце ледяной рукой. Я чувствовал, что что-то не так. Будто у меня забрали сокровище. Будто мир лишился цвета. Будто я потерял что-то важное. Что-то, без чего я не мог дышать. Агнеса. Её не было рядом. Её тепло. Её голос. Её руки, которые держали бы мои. Её нет. И это чувство было сильнее боли в простреленных ногах, сильнее слабости, сильнее всего. Оно росло внутри меня, как чёрная опухоль, как раковая клетка, пожирающая всё живое. Я ощутил жажду. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, во рту был привкус металла и лекарств — противный, тошнотворный, как будто я проглотил монету. Оглядевшись, я наткнулся на стакан воды, стоявший на тумбочке. Я попытался дотянуться до него, но тело не слушалось. Руки дрожали, мышцы атрофировались, и каждое движение давалось с трудом. Я чувствовал, как швы на ногах тянут кожу, как боль пульсирует в простреленных коленях, как кости ноют от долгого лежания. Операция прошла успешно — я знал это. Врачи говорили, что смогу ходить. Но сейчас, в этот момент, я чувствовал себя беспомощным. Сломанным. Ничтожным. Я услышал голос за дверью. Грубый, злой, нетерпеливый. Голос Тарона — я узнал бы его из тысячи. Он был как скрежет металла, как нож по стеклу, как удар плетью. — ЭТОТ ИНВАЛИД ВСЁ ЕЩЁ В КОМЕ, МАТЬ ТВОЮ?! — кричал он охране. Дверь резко открылась. Тарон влетел в палату, и его взгляд упал на меня. Я как раз тянулся за водой, и в этот момент, увидев его рожу, я рухнул обратно на кровать, обессиленный. Как же мне хотелось плюнуть в его лицо. Как же хотелось закричать на него. Но у меня не было сил даже на это. — А, ты очнулся, — сказал он уже спокойнее. Он ходил, немного хромая, но это было почти незаметно. Он не любит показывать слабость. Никогда. Его глаза — холодные, пустые, без единой эмоции — скользнули по мне, оценивая, примеряя, наслаждаясь моей беспомощностью. За его спиной стоял Марко. Хороший парень. В отличие от своего отца и брата, он — ангел. Этот парень верен мне и помогает, он доверяет мне больше, чем своему отцу-ублюдку. Я видел это в его глазах. Он искал правду. Он искал ответы. И он знал, что я — единственный, кто может дать их ему. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, как будто он не спал несколько ночей. Он выглядел измотанным, но в его взгляде всё ещё горела искра — искра надежды, искра вопроса, искра боли, которую он не мог выразить словами. Они присели на стулья. Я приподнялся, оперевшись на спинку больничной кровати. Каждое движение отдавалось болью в ногах, в спине, в груди. Марко подал мне воды, и я сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, почти противной, но она облегчила боль в горле. Тарон, увидев это, фыркнул — коротко, брезгливо, как будто я делал что-то недостойное. И тогда я заметил это. На шее Марко, чуть ниже кадыка, была тонкая красная полоса. Свежий порез. Кожа вокруг него была воспалена, края раны ещё не затянулись, и я видел, как под тонкой коркой сочится сукровица. Порез был аккуратным, ровным — как будто его сделали лезвием ножа. Осторожно. С наслаждением. Кто-то приставлял нож к его горлу. Кто-то держал его на волоске от смерти. Моё сердце пропустило удар. Я смотрел на этот порез и чувствовал, как внутри закипает злоба. Чёрная, тягучая, как смола. Как она поднимается из желудка, сжимает горло, застилает глаза красной пеленой. Мои пальцы сжали край одеяла так, что побелели костяшки. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как пульс учащается, как внутри меня просыпается что-то тёмное, что-то, что я давно похоронил. — Марко, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрожал. — Что у тебя на шее? Марко вздрогнул. Его рука инстинктивно потянулась к ране, но он остановил её. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень. Боль. Стыд. И что-то ещё — что-то, что он не мог сказать вслух. Он опустил взгляд, и я увидел, как его челюсть сжимается, как желваки ходят ходуном. Он не хотел говорить. Но я знал. Я знал, кто это сделал. Тот, кто сидел рядом с ним. Его отец. Тарон. — Пустяки, — сказал он тихо. — Не обращай внимания. — Пустяки? — переспросил я, и голос мой стал жёстче, острее, как лезвие. — Марко, это не пустяки. Это нож. Кто-то приставлял нож к твоему горлу. Кто? Марко молчал. Он смотрел в пол, и я видел, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он борется с собой, чтобы не сорваться. Воздух в палате стал плотным, как перед грозой. Я слышал, как тикают часы на стене, как моё сердце бьётся где-то в горле. Я перевёл взгляд на Тарона. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел на меня с вызовом. В его глазах не было ни капли вины. Только расчёт. Только холодная, выверенная жестокость. ---------- 24 глава. Игра со зверем Агнеса Сильвестри После ужина Даниэль поднялся из-за стола не спеша, с той текучей грацией, что свойственна только тем, кто привык, что время подчиняется им. Он поправил манжеты рубашки — жест отточенный, почти церемониальный, и в этом движении было что-то пугающе спокойное. Будто он шёл на прогулку, а не оставлял меня с монстром. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих глазах, и на дне его зрачков плеснула маслянистая тьма. Не просто опасность — предвкушение. Он наслаждался этим моментом. Он знал, что будет дальше. И это развлекало его. — Агнеса, будь послушной девочкой. Стивен знает, что делать с непослушными девочками. Мои глаза распахнулись, зрачки расширились до предела, впуская в себя ужас. Сердце пропустило удар, а затем взорвалось паническим ритмом, отдаваясь в висках пульсирующей болью. Я перевела взгляд на Стивена — он развалился в кресле, как сытый кот, дорвавшийся до сливок. Его губы растянулись в медленной, маслянистой улыбке, обнажая белые зубы. В его глазах горело обещание — грязное, липкое, жестокое. Он уже чувствовал мою кожу под своими пальцами. Я видела это по тому, как его язык провёл по нижней губе — влажный, алчный, голодный. Даниэль заметил этот взгляд. Он остановился у двери, и его голос стал спокойным, почти ленивым. Но в этой лени звенела сталь, холодная и беспощадная. Он был Доном. Он не терпел, чтобы его приказы нарушали. — Она нам нужна целой, Стив. Если с её головы упадёт хоть один волосок — я лично вырву твой позвоночник через рот и завяжу его узлом. Ты меня понял? Стивен не дрогнул. Его улыбка стала чуть шире. Он снова облизнул губы — медленно, с наслаждением, будто пробовал на вкус мою кровь. — Конечно. Она нужна тебе для мести. Я не трону её… сильно. Слово «сильно» повисло в воздухе, как нож, занесённый для удара. Я слышала, как оно звенит в ушах. Я вскочила со стула так резко, что он опрокинулся с грохотом, ударившись о мраморный пол. Ноги дрожали, но адреналин гнал их вперёд. Я подбежала к Даниэлю, вцепилась в его рукав — в эту дорогую чёрную ткань, под которой перекатывались стальные мышцы. Я чувствовала его тепло, его запах — древесный, терпкий, властный. Это было отвратительно, но я вцепилась мёртвой хваткой. Он не причинит мне настоящую боль. Он сказал, что не трогает детей. А Ствена я вижу впервые, его я совсем не знаю. — Даниэль, возьми меня с собой! — выпалила я, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не позволяла им пролиться. — Я не останусь здесь. Я пойду с тобой. Я могу помочь тебе с делами! Он остановился. Повернулся ко мне медленно, с ленцой, как удав, раздумывающий, сжать или подождать. Его глаза скользнули по моему лицу, по дрожащим губам, по пальцам, вцепившимся в его рукав. Насмешка — чистая, холодная, издевательская — расцвела в его глазах. Он смотрел на меня как на нашкодившего котёнка. Как на ребёнка, который просит сладкого перед сном и думает, что уговоры сработают. — Искорка моя, — сказал он, и голос его стал тихим, почти ласковым, отчего по моему позвоночнику побежали ледяные мурашки. — Если ты готова помогать мне с трупами — так и быть, я возьму тебя с собой. Хочешь посмотреть, как я буду вырезать глаза своим врагам? Как я буду вспарывать им животы и смотреть, как их кишки выползают наружу, пока они ещё живы и молят о смерти? Ты готова к этому, Искорка? Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. Будто трупы были просто частью его расписания. Мои пальцы разжались. Я попятилась назад, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от ужаса, как желудок выворачивается наизнанку. Моя спина врезалась в твёрдую стену — только это была не стена. Горячая. Пульсирующая. Чужая. Я оглянулась. Стивен стоял за мной. Его руки легли на мои плечи — тяжело, собственнически, сжимая до хруста. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мои ключицы, оставляя синяки, которые будут болеть ещё неделю. Я чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, влажное, с запахом виски и гнилого табака. — Мы справимся, — сказал он, и его голос был почти нежным. Почти. — Удачной работы, розовый пупсик. Он сжал мои плечи так сильно, что я услышала, как хрустнули кости. Боль вспыхнула в груди, разливаясь огнём по рукам. Я вскрикнула — не от боли, от унижения. Я смотрела на Даниэля. Его глаза потемнели, став почти чёрными. Я видела, как его челюсть напряглась, как желваки заходили ходуном. Он услышал прозвище. Он знал, что Стивен переступил черту. Но он промолчал. Развернулся. Вышел из номера, закрыв дверь с такой силой, что стены задрожали, а люстра над головой качнулась, отбрасывая дикие танцующие тени на стены. Я осталась одна. Со зверем. Стивен резко толкнул меня вперёд. Мои ноги запутались в подоле платья, и я упала на мраморный пол, ударившись головой так, что из глаз посыпались искры. Кровь пульсировала в висках, мир качнулся и поплыл. Я слышала, как он смеётся — низко, хрипло, довольно. Его смех отражался от стен, проникал в мою кожу, как тысячи игл, впиваясь в каждый нерв. — Мне нужно в душ, — сказал он, и голос его скользнул по воздуху лениво, как у человека, который не сомневается, что его приказы будут выполнены. — Иди и подготовься. Мы поиграем. Он наклонился ко мне, схватил за волосы — сжал так, что корни заныли от боли — и дёрнул вверх, заставляя меня смотреть в его глаза. Я закричала — звук вырвался из горла сорванный, дикий, отчаянный. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, каждый шрам, каждую морщину, прорезанную жестокостью. В его зрачках плескалось безумие. Голод. Жажда, которая не утоляется. — Я хочу видеть, как ты дрожишь, девочка, — прошептал он, и его голос стал интимным, почти любовным. — Я хочу слышать, как ты молишь. Даниэль не узнает. А если узнает — ему будет всё равно. Ты — инструмент для мести. Игрушка. А игрушки можно ломать. Пока они не сломаются окончательно. ---------- 25 глава. Голод Даниэль Беллуччи Голова идёт кругом. На часах два часа ночи. Я стою в своей ванной, и вода стекает с моих рук — тёплая, розовая, с запахом железа. Я смотрю на неё, на то, как она кружится в раковине, как уходит в слив, забирая с собой частицы того, кем я был сегодня. Я смотрю на неё, и внутри меня гудит пустота. Сегодня я убил пятерых своих людей за их ошибки. Один из них умолял. Он стоял на коленях, сжимал мои ноги, целовал мои ботинки, говорил, что у него семья, что он исправится. Я выстрелил ему в голову, когда он поднял на меня глаза. Я хотел видеть, как гаснет свет в его зрачках, как его тело обмякает, как жизнь уходит из него с последним выдохом. Это было приятно. Второй пытался бежать. Мои люди поймали его у двери. Я подошёл медленно, взял за волосы — длинные, грязные — и ударил головой о стену. Раз. Два. Три. Я считал удары, пока череп не треснул. Пока его мозг не размазался по мрамору, оставляя на белом камне тёмные, липкие пятна. Я смотрел и чувствовал удовлетворение. Третий стоял и смотрел. Не умолял, не бежал. Просто смотрел на меня пустыми глазами. Это раздражало меня. Я вырезал ему глаза, чтобы он больше никогда не смотрел на меня так. Он кричал. Я слушал его крик. Я хотел запомнить его. Четвёртый и пятый — просто для настроения. Я убил их ножом. Медленно. Я чувствовал, как лезвие входит в их плоть, как сопротивляются мышцы, как кровь течёт по моим рукам, горячая, липкая. Я чувствовал, как их жизнь уходит из их тел, как их дыхание становится прерывистым, как их сердца замедляются и останавливаются. Я смотрел в их глаза и видел, как гаснет свет. Я почувствовал удовлетворение. Удовольствие. Спокойствие. Но недостаточно. Я смотрю на свои руки. На них всё ещё есть кровь. Я сжимаю пальцы в кулак и разжимаю. Я смотрю, как двигаются сухожилия под кожей, как напрягаются мышцы, как кровь собирается в канавках между пальцами. Эти руки убивали. Эти руки душили. Эти руки держали её за горло. И они будут держать её снова. Я вытираю руки о полотенце — белое, дорогое, хлопковое. Оно впитывает кровь, оставляя на себе розовые, влажные пятна. Я смотрю на них. Мне нравится, как кровь смотрится на белом. Мне нравится контраст. Чистота и грязь. Жизнь и смерть. Всё, что я могу контролировать. Я поднимаю глаза на своё отражение в зеркале. Чёрные волосы, тёмные глаза, жёсткие линии лица. Я красив. Я знаю это. Моя красота — оружие. Она притягивает, гипнотизирует, пугает. Никто не смотрит на меня и не видит ничего, кроме власти. Никто, кроме неё. Она смотрит и видит чудовище. И она права. Я выхожу из уборной и иду в кабинет. Мои шаги тяжёлые, медленные. Они разносятся эхом по пустым коридорам, отражаются от стен, возвращаются ко мне. Я Дон. Я власть. Я тот, кто решает, кто живёт, а кто умирает. Но внутри меня — пустота. Чёрная, бездонная, голодная. Она пожирает меня изнутри, как червь, который грызёт яблоко. Она требует заполнения. И я знаю, что заполнит её только она. Я сажусь в кресло. Смотрю на дверь. Жду. Три удара в дверь. Я слышу, как звук разносится по коридору, отражается от мраморных стен, возвращается обратно. Три чётких удара. Мои люди знают: больше нельзя, меньше — неуважение. Дверь открывается. Вал заходит первым. Всегда заходит первым. Проверяет, нет ли угрозы. В моём кабинете нет угрозы. Здесь есть только я. А за ним — она. Я смотрю на неё, и мир вокруг меня сужается до одной точки. Маленькая. Хрупкая. Разбитая. Агнеса входит, и я вижу её. Всю. Каждую деталь. Каждую трещину. Её платье — то самое, в котором я оставил её у Стивена — измято, испачкано кровью. Не её кровью. Кровью Стивена. Бурые, тёмные пятна на ткани, на её руках, на её пальцах, которые всё ещё дрожат. Она сжимает и разжимает их, пытаясь унять дрожь. Бесполезно. Волосы спутаны, влажные. От слёз. От пота. От крови. Одна прядь прилипла к её щеке, и она не пытается убрать её. Она даже не замечает её. Её глаза — пустые, красные, опухшие. Она смотрит на меня, но не видит меня. Она видит только свою боль. На её шее — багровые полосы. Следы пальцев Стивена. Они уже начали темнеть, превращаясь в синяки, которые будут болеть ещё неделю. Я знаю, как они будут болеть. Как они будут напоминать ей о том, что я оставил её с ним. Как они будут напоминать мне о том, что я позволил ему прикоснуться к ней. На её скуле — синяк. Тёмный, начинающий чернеть. Он уже распух, делая её лицо асимметричным. Её губа разбита, распухла, на ней запеклась кровь, которая смешалась с её слезами и засохла. Я вижу, как она двигает челюстью, когда глотает. Ей больно. Она похожа на разбитую куклу. На игрушку, которую слишком сильно сжали. Но её глаза... Они горят. Голубые. Ясные. Как лёд. В них нет сломленности. Только боль. Только усталость. Только ненависть. Она смотрит на меня, и в её взгляде такая злость, что я почти улыбаюсь. Почти. Она стоит в центре моего кабинета, и он кажется слишком большим для неё. Слишком чужим. Она сжимается, как зверёк, загнанный в угол, и я вижу, как дрожат её плечи. Как дрожит всё её тело — мелкая, неконтролируемая дрожь, которая начинается в груди и расходится по рукам, по ногам, по кончикам пальцев. Она комкает край платья, пытаясь скрыть это. Я вижу всё. Вал выходит. Дверь закрывается. Щелчок замка. Мы одни. Она стоит неподвижно. Её взгляд скользит по книгам в кожаных переплётах, по картинам на стенах, по огромному окну, за которым ночный город. Она смотрит на всё, кроме меня. Она избегает моего взгляда, будто я не человек, а стена. Будто я могу исчезнуть, если она не будет смотреть на меня. Это бесит меня. Это разрывает меня изнутри. Я вижу, как её пальцы сжимаются в кулаки. Как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Как она дышит — неровно, прерывисто, будто воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым для её лёгких. Она пытается казаться спокойной. Она пытается не показывать страх. Но я вижу каждую трещину. ---------- 26 глава. Удар ножом Даниэль Беллуччи Двигатель заводится с низким, бархатным рыком — звук, от которого вибрирует воздух в салоне, проникает в кости, пульсирует в крови. Я чувствую эту вибрацию, она отдаётся в груди — в ране, которая ещё не зажила, — и я стискиваю зубы, чтобы не показать боль. Машина трогается, и я сжимаю её тело в своих руках. Её плечи — острые, хрупкие, дрожащие под моими пальцами. Она продолжает кричать. Её голос срывается на хрип, горло сжимается от напряжения, слова вылетают мокрыми, захлёбывающимися звуками, но она не сдаётся. Она не знает, что это бесполезно. Что я уже решил. Что она уже моя. — Помогите! Помогите! Кто-нибудь! Её крик режет тишину ночи, как лезвие. Стекло дрожит от звука, отдаваясь тонкой вибрацией. Она бьёт меня кулаками в грудь — и один удар попадает прямо в рану. Острая, режущая боль пронзает меня насквозь, отдаётся в плече, в руке, вспышкой перед глазами. Я стискиваю челюсть так, что скрипят зубы. Не показываю. Никогда не показываю. Но я чувствую, как кровь начинает сочиться сильнее — тёплая, влажная, она пропитывает рубашку, прилипает к коже. Я чувствую её под тканью. Я чувствую, как она капает. Медленно. Одна капля. Вторая. Я считаю их, чтобы не закричать. Во время того когда я избивал этого парня он ранил меня ножом в грудь, пытаясь защититься, но Искорка этого не увидела так как я загораживал его тело собой. А теперь он мертв. Её удары скользят по моей коже, как дождь по стеклу. Но каждый удар в грудь — это нож, который проворачивается в ране. Но она продолжает. Я чувствую её ногти — они царапают кожу на моей щеке, оставляя глубокие борозды. Тонкая, острая боль, почти незаметная, но живая. Я чувствую её дыхание — горячее, рваное, отчаянное, оно касается моего лица влажным жаром. Её слёзы падают на мою рубашку, впитываются в ткань, оставляя влажные, тёплые пятна на моей груди — прямо над раной. Соль. Она жжёт. Как кислота. Я смотрю на неё. На дрожащие губы — они бледные, потрескавшиеся, с капелькой крови в углу. На мокрые от слёз глаза — они покраснели, веки набухли, ресницы слиплись. На разбитую губу, из которой сочится тёплая, солёная на вкус кровь — она стекает по подбородку тонкой, дрожащей струйкой. Она так красива в своей ненависти. Так прекрасна в своём отчаянии. Я хочу видеть её такой всегда. Всегда. До конца моих дней. До конца её дней. Навечно. — Помогите! — снова кричит она. Голос срывается, переходит в хрип, в кашель, она захлёбывается собственными слезами и криком. — Кто-нибудь, помогите мне! Пожалуйста! Я сжимаю её талию. Мои пальцы впиваются в её кожу сквозь тонкую рубашку — я чувствую, как ткань натягивается, как её тело напрягается под моими пальцами, как она замирает на секунду, потом продолжает биться, как рыба, выброшенная на берег. — тише — голос низкий, спокойный, но каждое слово отдаётся болью в груди. Я чувствую, как кровь пропитывает бинты, как они становятся тяжёлыми, влажными. Она не слушает. Она продолжает кричать. Бить меня. Пытаться вырваться. Её ноги брыкаются, скользят по кожаному сиденью, ударяются о дверцу машины, оставляя на ней следы грязи и крови. Я смотрю на неё, и внутри меня просыпается что-то тёмное. Что-то голодное. Она такая живая. Такая яркая. Такая красивая в своём страхе. Её тело извивается, её пальцы впиваются в мою руку, её ногти оставляют красные полосы на моей коже. Машина выезжает из парковки. Город проплывает за окном — тёмный, пустой, спящий. Фонари мелькают, бросая жёлтые полосы света на её лицо. Глубокая ночь. Около двух часов. Небо чёрное, беззвёздное. Мы одни. Она — моя. Вся. До последней клетки. До последнего вздоха. До последней капли крови. Я чувствую это в каждом движении её тела, в каждом ударе её сердца, которое бьётся о мои ладони, как загнанная птица. И я чувствую, как моя собственная кровь покидает меня — медленно, капля за каплей, в такт её ударам. Она пытается ударить меня снова. Её кулак летит в моё лицо, сжатый так сильно, что костяшки побелели. Я перехватываю её руку. Сжимаю запястье — чувствую, как кости хрустят под моими пальцами, как они трутся друг о друга, как тонкая, едва слышная боль отдаётся в её глазах. Она замирает. Глаза наполняются болью — в них появляется что-то мокрое, затопившее ненависть. Я слышу, как хрустят кости под моими пальцами. Тонкий, почти незаметный звук, как треск сухой ветки. Она не кричит. Только смотрит. Только дышит прерывисто — вдох, выдох, каждый со слезами. Я не отпускаю. — Заткнулась — повторяю я. Голос тихий, почти ласковый. Но я чувствую, как рана пульсирует под бинтами. Как кровь сочится сквозь ткань. Как она прилипает к рубашке. Искорка даже не замечает крови в своей истерик. Она замирает. Я чувствую, как её дыхание становится прерывистым — рваные, глубокие вдохи, сменяющиеся выдохами, полными слёз и страха. Как её тело дрожит — мелкая, нервная дрожь, которая начинается в плечах и спускается вниз по позвоночнику, заставляя всё её тело содрогаться. Как пульс бьётся в её запястье под моими пальцами — быстро, испуганно, как сердце кролика. Я смотрю на неё — на её глаза, полные слёз, на её дрожащие губы, на следы от моих пальцев на её шее. Они уже начали синеть. Фиолетовые отпечатки на бледной, почти прозрачной коже, проступающие жилками, как разбитый фарфор. — Я ненавижу тебя, — шепчет она. Голос срывается, слова тонут в слезах, смазываются, превращаются в неразборчивый, мокрый звук. Она задыхается от ненависти, от страха, от отчаяния. Её губы дрожат, её подбородок трясётся, её плечи содрогаются от рыданий. Я сжимаю её талию сильнее. Притягиваю ближе к себе — так близко, что чувствую тепло её тела через ткань одежды, чувствую запах её волос — сладкий, цветочный, смешанный с запахом слёз и страха. Её тело дрожит на моих коленях, её бёдра прижаты к моим, её спина выгнута от напряжения. Она зажмуривается — веки дрожат, ресницы мокрые, на них блестят капли слёз. Слёзы текут по её щекам, падают на мой пиджак, впитываются в ткань, оставляя тёмные влажные пятна. Я чувствую влагу на своей груди — она тёплая, почти горячая. Она попадает на рану. Жжёт. Я стискиваю зубы. ---------- 27 глава. Ты становишься моей тенью Даниэль Беллуччи — Я не хотела... Я правда не хотела! — её голос срывается — он ломается на середине слова, превращается в крик, в рыдание. Она плачет. Истерика. Её тело сотрясается от рыданий, она не может остановиться. Она смотрит на свои руки — они залиты моей кровью, тёплой, липкой. Она не хотела этого. Я знаю. Она не убийца. Она просто испуганная девочка, которая пытается выжить. Она не хотела причинять мне боль. Она хотела защитить себя. И это разные вещи. Я встаю медленно. Каждое движение приносит боль — острая, режущая боль пронзает мою грудь, отдаётся в плече, в руке. Кровь продолжает сочиться из раны — она пропитывает рубашку, стекает по животу, капает на пол. Я беру нож — он лежит на кровати, мокрый от крови. Заставляю её взять его — я беру её руку, вкладываю нож в её пальцы, сжимаю их вокруг рукоятки. Подношу её руку с ножом к своему сердцу — я чувствую, как лезвие касается моей груди, как её рука дрожит. Она задрожала. Пытается вырвать свою руку — её пальцы скользят по рукоятке, она пытается разжать их, но я не позволяю. Её рука дрожит в моей. — Ты немного не попала, Искорка, — голос ровный, тихий, он падает в тишину комнаты, как камень в воду. — Но сейчас у тебя есть шанс исправить это. Убей меня, Искорка. Давай же. Она задрожала сильнее — её тело сотрясается от рыданий, она не может остановиться. Её рука дрожит в моей — нож дрожит, лезвие касается моей груди, оставляя тонкие царапины. Она пытается вырваться — её пальцы скользят по рукоятке, она тянет руку назад, но я не отпускаю. — Пожалуйста, не надо... Отпусти... — её голос ломается. Слёзы текут по щекам — они смешиваются с кровью на её лице, стекают по подбородку. Она умоляет. — Я не хочу... Я не могу... Отпусти меня... — Искорка, — голос тихий, почти ласковый, он обволакивает её, как змея. — Посмотри на себя. На твоих руках моя кровь. Кровь Стива. Кровь того охотника. И кровь своего отца. И во всех них ты вонзила в них нож. Уже не такая святая, правда? Она зависла. Смотрит на свои руки — на кровь, на свои пальцы, которые дрожат. Она смотрит на них так, будто видит в первый раз. Она не верит. Она не хочет верить. Она хочет, чтобы это был сон — чтобы всё исчезло, чтобы она проснулась и оказалась в своей комнате, в своей жизни, свободной. Её глаза бегают по комнате, она ищет выход, ищет спасение, ищет что-то, что вернёт её назад. — Ты становишься моей тенью, — слова падают медленно, тяжело, как камни. — Совсем скоро мы с тобой изучим убийства. Будешь приносить мне мертвую плоть. Она закричала. Завыла. Рыдала. Я никогда не видел её такой — её лицо искажено, она кричит так, что у меня закладывает уши. Никогда. Она в истерике — её тело содрогается, она не может остановиться. Она смотрит на свои руки — они залиты моей кровью. Она смотрит на них. Смотрит на меня. Смотрит на нож. Она не может остановиться. Она сходит с ума — я вижу, как её глаза бегают, как она не может сфокусироваться, как она теряет связь с реальностью. Она теряет себя. Она чувствует, как что-то внутри неё ломается — как трескается то, что делало её той, кем она была. Она отбросила нож в сторону — он вылетел из её руки, ударился о стену и упал на пол с металлическим звоном. Она схватилась за волосы — её пальцы впились в них, она рванула их, сорвала заколку, и волосы рассыпались по плечам тёмной волной. Она начала крушиться — её руки хватали всё, что попадалось под руку, и швыряли их в стены, в пол, в окна. Бить руками по стенам — её кулаки врезались в бетон, в обои, оставляя на них вмятины, сдирая кожу с костяшек. Сбрасывать вещи с тумбочки — они падали на пол с глухими ударами, разбивались, рассыпались. Лампа упала на пол — стеклянный абажур разбился на тысячи осколков, они разлетелись по всему ковру, сверкая в тусклом свете. Она разбила вазу — хрусталь треснул, вода разлилась по полу, цветы упали, их лепестки разлетелись по комнате. Она била ногами по тумбочке — дерево трещало, оно шаталось, готовое упасть. Сбрасывала книги — они летели в стены, в окна, страницы разлетались, как листья. Рвала занавески — ткань трещала, она отрывала их от карниза, бросала на пол. Всё это она делала с криком — с рыданиями, с отчаянием, которое вырывалось из неё, как из раны. Она схватила стакан с тумбочки — её пальцы сжались вокруг него так сильно, что побелели. От боли, от страха, от эмоций, рвущихся наружу, она замахнулась и кинула его в зеркало. Стакан ударился о стекло — раздался оглушительный звон, и зеркало затрескалось, покрылось паутиной трещин, а потом рассыпалось на тысячи маленьких кусочков, которые дождём посыпались на пол. Её отражение рассыпалось на куски — одна часть лица упала на кровать, другая на пол, третья осталась висеть на раме. Она схватила другую лампу — тяжёлую, бронзовую — и бросила её в зеркало, в остатки своего отражения. Оно разбилось окончательно — осколки разлетелись по всей комнате, оставляя на полу блестящую крошку. Она била всё, что попадалось под руку — её кулаки были в крови, я видел, как кровь течёт по её рукам, как она капает на пол. Её ногти сломаны — некоторые из них были сломаны почти до основания, из-под них сочилась кровь. Она не чувствовала боли. Она чувствовала только страх, только отчаяние, только осознание того, что она больше не та, кем была. — Я не хочу этого! — кричала она, её голос срывался на хрип, на вой. — Я не хочу быть такой! Я не хочу причинять боль другим! Я же... Я просто защищаюсь! Она схватила подушку и швырнула её в стену — она ударилась о стену и упала на пол. Потом другую, третью. Она срывала простыни с кровати, комкала их в руках, бросала в угол. Она опрокинула тумбочку — она упала с грохотом, вещи рассыпались по полу. Она била кулаками по стене — снова и снова, её костяшки были разбиты в кровь, но она продолжала бить, пока не упала на колени, задыхаясь от крика. Она подняла голову и посмотрела на меня — её глаза были красными от слёз, её лицо было мокрым, её руки дрожали. Она выглядела сломленной. Она выглядела побеждённой. Но она не сдалась. Она всё ещё боролась. ---------- 28 глава. Запрещено смотреть Агнеса Сильвестри Моё тело пробито тысячами игл, вонзающихся в плоть, и эта боль не отпускает меня ни на секунду — она живёт во мне, дышит вместе со мной, пульсирует в такт сердцу. Я чувствую, как почти во всём моём теле сочится кровь: маленькие дырки, из которых она вытекает медленно, капля за каплей, пропитывая простыни подо мной и превращая их в тёмное, влажное месиво. Каждое движение — новая вспышка боли, пронзающая меня насквозь и отдающаяся в костях, в мышцах, в самых глубоких слоях кожи. Я чувствую каждый гвоздь. Они вошли в меня, как иглы, как шипы, как зубы — в спину, вдоль позвоночника, между лопатками, под рёбрами; в ноги — в бёдра, в икры; в руки — в предплечья, в локти, в ладони. Я чувствую их все. Каждый гвоздь — это его слово, его прикосновение, его приговор. Я пытаюсь дышать медленно и глубоко, но каждый вдох — это движение грудной клетки, а движение — это боль. Гвозди под лопатками впиваются глубже, когда я вдыхаю, скребут по костям, рвут мышцы. Я чувствую, как что-то тёплое и липкое течёт по спине тонкими струйками, и знаю, что это кровь. Она пропитывает простыни, собирается в маленькие лужицы, капает на пол. Кап. Кап. Кап. Я слышу это в тишине комнаты, в тишине собственного тела, в тишине умирающего сознания. Кап. Кап. Кап. Как часы. Как отсчёт. Как приговор. Я считаю капли. Одна. Две. Три. Четыре. Я считаю, чтобы не сойти с ума, чтобы не закричать, потому что это единственное, что я могу делать — я не могу двигаться, не могу дышать, не могу думать. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Я сбиваюсь и начинаю заново. Боль съедает меня, жар съедает меня, всё съедает меня. Я тону. Я горю. Мне жарко так, что кажется, будто кожа плавится. Дыхание учащается, и каждый вдох даётся всё труднее — вдох это борьба, выдох это поражение. Мне плохо, и я не знаю, куда себя деть. Я хочу сбросить с себя эту кожу, выбраться из этого тела, чтобы это прекратилось. Жар поднимается откуда-то изнутри, из глубины, из костей, из крови, и заполняет меня всю, вытесняя всё остальное — страх, ненависть, всё, что осталось от меня. Моё тело горит. Пот выступает на лбу, на шее, на груди, смешивается с кровью и стекает по лицу. Кап. Кап. Кап. Вместе с кровью. Вместе с жизнью. Комната плывёт перед глазами: стены, тёмные и давящие, сжимаются вокруг меня, потолок опускается, пол уходит из-под ног. Я не знаю, где я. Я не знаю, что реально. Только боль. Только жар. Только кровь. Только он — его глаза, которые смотрят на меня, его руки, которые касались меня, его голос, который шептал мне в ухо. Он везде. Всегда. Навечно. Комната слишком тёмная. Я не вижу стен, не вижу потолка, не вижу пола — только черноту, густую, липкую, бесконечную. Она обволакивает меня, как вода, как кровь, как его руки. Я тону в ней, задыхаюсь, пытаюсь выплыть, но что-то тянет меня вниз — что-то тяжёлое, холодное, что не отпускает. Я боюсь темноты. Я всегда боялась темноты. С той самой аварии, когда машина упала с обрыва на моих глазах. Когда вместе с этой машиной падала мама. Когда я кинулась с обрыва в надежде спасти её, и оказалась в воде, которая душила меня. В чёрной, замкнутой пустоте — не видела ничего, не слышала ничего, не чувствовала ничего, кроме боли. Я думала, что умерла. Я думала, что темнота — это смерть. И теперь я снова здесь. В темноте. В смерти. В нём. Я пытаюсь дышать, но воздух густой, он давит на меня, заполняет лёгкие, не даёт дышать. Я хочу закричать, но из горла вырывается только хрип — шёпот, мольба. Я хочу закрыть глаза, но тогда станет ещё темнее, тогда я утону, тогда я умру. Я держу глаза открытыми. Я смотрю в темноту. Я вижу тени — они движутся, извиваются, смеются надо мной. Они знают, что я умру. Они знают, что я сломаюсь. Они знают, что я больше никогда не буду прежней. Я слышу, как Даниэль двигается — встаёт с кровати, идёт ко мне, медленно, тяжело, уверенно. Каждый его шаг отдаётся во мне, каждый его шаг — время, которое я считаю, приговор, который я жду. Он останавливается рядом, и его тень накрывает меня — тёмная, холодная, бесконечная. Я чувствую его запах — дорогой парфюм, смешанный с запахом крови, пота и чего-то ещё, чего-то тёмного, чего-то, что живёт в нём, в его крови, в его костях, в его душе, если у него она есть. Его холодная рука накрывает мой лоб, и я вздрагиваю — не от холода, а от того, что он снова касается меня, снова прикасается своей рукой, которая убивала, ломала, причиняла боль. Его пальцы скользят по моей коже, ладонь накрывает лоб. Я чувствую его. И я ненавижу его. И боюсь его. Хочу, чтобы он ушёл. Хочу, чтобы умер. — Ты вся горишь, — его голос хриплый, бесчувственный, и от него меня выворачивает, от этих слов меня тошнит. Желчь подступает к горлу, всё внутри сжимается, тело реагирует на его голос — сжимается, дрожит, боится. Даже сейчас. Я боюсь его. Всегда буду бояться. До конца. До самого конца. Я вонзаю зубы в нижнюю губу — от боли, от страха, от жара, который пожирает меня изнутри, — и чувствую вкус крови, металлический, солёный, тёплый. Кровь на губах, на языке, во мне, везде. И я вижу его улыбку — медленную, тёмную, она ползёт по его лицу, как змея, как яд, как приговор. В его глазах что-то, от чего мне становится ещё страшнее. Удовольствие. Он наслаждается. Моей болью, моим страхом, моим жаром, моим телом, которое горит под его рукой. Он наслаждается мной. Всей мной. До последней капли. До последнего вздоха. — Какая ты красивая, когда такая беспомощная, — его голос тихий, почти ласковый, он падает в тишину комнаты, как камень в воду, как нож в спину. — Я хочу запомнить тебя такой. Горящей. Слабой. Моей. Я закрываю глаза, не хочу видеть его улыбку, его глаза, его самого, но чувствую его руку на своём лбу — холодную, тяжёлую, бесконечную, — чувствую его взгляд на своём теле, его дыхание на своей коже. Я чувствую его. Везде. Всегда. Навечно. Он наклоняется ниже. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Он смотрит на меня. Долго. Молча. Я чувствую его взгляд, как прикосновение — он скользит по моему лицу, по шее, по груди, по рукам. Он смотрит на мои раны. Он смотрит на синяки. Он смотрит на кровь. Он смотрит на меня. И я знаю, что он думает. Я знаю, что он хочет. Я знаю, что он сделает. ---------- 29 глава. Одно желание Агнеса Сильвестри Я проснулась от странных звуков — протяжных, влажных, они пробивались сквозь сон, как что-то чужеродное, что-то, чего не должно было быть в этом мире. Я резко распахнула веки, и звуки оборвались, будто кто-то приложил ладонь к губам реальности. Может, показалось? Может, это был сон, ещё цепляющийся за края моего сознания, ещё держащий меня в своих мягких, обманчивых объятиях? Я не знала. Я не хотела знать. Я хотела только одного — чтобы это прекратилось. Я села, и тело отозвалось глухой, тянущей болью — не той острой, разрывающей, что была вчера, а тупой, ноющей, которая живёт в костях и напоминает о себе при каждом движении. Я огляделась и поняла, что нахожусь в гостиной, на диване. Мягком. Чистом. Не на тех простынях, пропитанных кровью, не на тех гвоздях, которые впивались в мою плоть. Я смотрела на белую ткань, на свои руки, на незнакомую ткань на своём теле, и не сразу поняла, что на мне чужая одежда — мягкая пижама, светло-голубая, с длинными рукавами, чистая, пахнущая чем-то свежим. Кто меня переодел? Кто касался моего тела, пока я спала? Я не знала ответа, и от этого по спине пробежал холод — тонкий, липкий, как прикосновение чужих пальцев. Всё тело болело. Оно было перевязано бинтами — я чувствовала их под тканью пижамы, чувствовала, как они стягивают кожу, как они прилипли к запёкшимся ранам. Вся задняя часть тела — спина, бёдра, ноги — была изранена. Именно на ней я лежала на гвоздях. Я пролежала на гвоздях максимум пятнадцать мину но все равно больно. Но терпимо. Я встала, и боль прострелила ноги — острая, короткая, она заставила меня замереть на секунду, схватиться за спинку дивана, переждать. Потом я выпрямилась. Медленно. Осторожно. Мои глаза увидели туфли. Красивые, элегантные, дорогие — чёрные, на тонкой шпильке, с алым лаком на подошве. Они стояли у двери, будто кто-то снял их и оставил здесь, как знак, как намёк, как приглашение. Они не мои. Я никогда не носила такие. Я никогда не носила ничего настолько взрослого, настолько дорогого, настолько чужого. И тут я почувствовала запах. Приторный, сладкий, густой — духи. Женские. Не мои. Они висели в воздухе гостиной, они заполняли пространство, они впитывались в мою кожу, в мои волосы, в мои лёгкие. И вместе с этим запахом я услышала крик. Звонкий. Отчаянный. Он прорезал тишину, как нож, и оборвался. И потом — тишина. И потом — снова. И снова. Как будто кто-то то кричал, то замолкал. Как будто кто-то то боролся, то сдавался. Мне стало страшно. Страшно так, что руки задрожали, что сердце сжалось, что дыхание перехватило. Может, это ещё одна игрушка Даниэля? Может, это ещё одна жертва, ещё одна девушка, которую он привёл сюда, чтобы ломать, чтобы мучить, чтобы уничтожать? О боже. Что же он с ней делает? Что он сделает с ней, когда закончит? Что он сделает со мной, когда найдёт меня? Я не знала. Я не хотела знать. Но я не могла не думать. Я не могла не бояться. Я не могла не бежать. Я испугалась, что с девушкой что-то случилось — что она умирает, что она задыхается, что она умоляет о помощи, а никто не приходит. И я побежала. Босиком, по холодному мраморному полу, чувствуя, как боль отдаётся в каждой ране, в каждой мышце, в каждой косточке. Я бежала в спальню, потому что звуки шли оттуда. Я остановилась у двери, прижалась к холодному дереву, прислушалась. И до меня донеслись стоны. Стоны, от которых кровь прилила к лицу, от которых всё внутри сжалось в тугой узел. Стоны, которые я не понимала. Они были влажные, прерывистые, они смешивались с дыханием, с шёпотом, с ритмичным скрипом кровати. Я слышала, как кто-то стонет — женский голос, высокий, дрожащий, — и как кто-то дышит — мужской, тяжёлый, низкий. Я слышала звук кожи о кожу — шлепки, ритмичные, влажные. Я слышала, как кровать скрипит в такт движениям, как будто кто-то толкает её, снова и снова, сильно и без остановки. Я слышала, как женский голос произносит его имя — «Даниэль» — протяжно, с мольбой, с чем-то, чего я не понимала. Что он с ней делает? Душит? Бьёт? Ломает? Бедная девочка. Бедная, бедная девочка. Я должна её спасти. Я должна остановить его. Я должна что-то сделать. Не понимая, что происходит, я открыла дверь. И ничего не увидела. Было темно — плотно, густо, как чернила, — и я различала только силуэты. Два силуэта. Один — большой, широкоплечий, он нависал над другим, двигался, дышал, жил. Другой — меньше, изгибался, дрожал, стонал. Тени двигались, сливались, распадались, и я не понимала, что вижу. Он что избивает её? Я стояла в дверях, и сердце билось так быстро, что я слышала его в ушах. Я не знала, что делать. Я не знала, что сказать. Я не знала, как остановить это. Но я знала, что должна. — Даниэль, отойди от неё! Мой голос прозвучал громко, резко, отчаянно. Силуэты замерли. Были слышны только вздохи девушки — прерывистые, частые, они вырывались из темноты, как что-то живое, как что-то, что не должно было быть здесь. Даниэль выпрямился. Я видела, как его тень отделилась от тени девушки, как он потянулся куда-то в сторону, как надел что-то. Халат? Он что, был голым? Голым в комнате с этой девушкой? Голым, пока она страдала? Девушка встала из постели — быстро, суетливо, — и полетела в закрытую ванную, схватив с собой что-то вроде одежды. Она что, тоже была голая? Они оба были голые? В темноте? В постели? Я не понимала. Я не хотела понимать. Я не могла понять. Из-за отключённого света ничего не было видно — только тени, только силуэты, только звуки, которые уже стихли, но всё ещё жили в моей голове. Тёмная фигура двинулась ко мне, и я от страха начала отступать. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Он такой пугающий. Такой огромный. Такой тёмный. Страшный розовый пупсик — это пронеслось в моей голове, и я почти улыбнулась, почти, но страх был сильнее. Он включил свет. Резко. Больно. Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, увидела его. Даниэль. Стоит передо мной. В халате. Волосы растрёпаны. На груди — следы. Царапины. Красные полосы. От её ногтей? От её пальцев? От её отчаяния? Наверное ей было оч плохо и больн. ---------- 30 глава. Урок Агнеса Сильвестри Даниэль держал меня так, что я не могла пошевелиться. Его рука обхватила мою талию — не просто обняла, а сжала, впилась, будто он боялся, что я исчезну, если ослабит хватку. Пальцы впились в кожу через ткань пижамы, и я чувствовала каждый из них — твёрдые, как камень, они давили на рёбра так, что дышать становилось тяжело. Другая рука легла на моё бедро — тяжело, собственнически, — и он прижал меня к себе так, что я почувствовала его всего: каждый мускул, каждую линию, каждый изгиб его тела, его тепло, его запах. Он был везде. Он был всем. Он был тем, от кого я не могла убежать. Он взял вилку и поднёс её к моим губам — с той же ленивой, издевательской нежностью, с которой палач предлагает приговорённому последнюю трапезу. Я сжала челюсть. Он надавил большим пальцем на подбородок, и рот открылся против моей воли, и кусок омлета оказался на языке — мягкий, тёплый, чужой. Я попыталась вырваться — всем телом, всем, что у меня осталось, — но его рука на бедре сжалась сильнее, и его нога прижала мою, и он притянул меня ближе, так близко, что я почувствовала, как его бёдра приподнимаются подо мной, медленно, настойчиво, и как что-то твёрдое прижимается к моей заднице через ткань. Я замерла. Я не понимала, что это. Я думала, что это его нож. Или его телефон. Я не знала. — Ешь, — голос низкий, тягучий, он скользит по мне, как масло, и в нём столько власти, столько уверенности, что мне хочется закричать. — Не заставляй меня повторять. Я жевала. Слёзы текли по щекам, и он вытирал их большим пальцем — медленно, почти нежно, — и подносил следующий кусок. Его рука на моём бедре не двигалась, но она была там, и я чувствовала её, как чувствуют ожог. Пальцы скользнули выше — на ляжку, — и сжали, я вздрогнула, и он улыбнулся. Он делал это медленно, нарочито, его пальцы оставляли следы на моей коже, и я знала, что завтра увижу синяки. Он хотел, чтобы я их увидела. Он хотел, чтобы я помнила. — Вот так, — улыбка ползёт по его лицу, как змея. — Хорошая девочка. — Ты чувствуешь, какая ты мягкая? — его пальцы сжали мою ляжку, и я вздрогнула. — Я чувствую. Я чувствую всё. И я хочу почувствовать больше. Он наклонился к моему уху. Его дыхание было тёплым, влажным, оно касалось моей кожи, я задрожал. — Ты знаешь, что ты со мной делаешь? — прошептал он. — Ты сидишь на мне, и я чувствую тебя всю. Твоё тело. Твоё тепло. Твой страх. И я хочу тебя. Прямо сейчас. На этом стуле. Но я не могу. Потому что ты ещё маленькая. Но я буду ждать. И когда ты вырастешь — я возьму тебя. Всю. До последней клетки. До последнего вздоха. До последней капли крови. Напротив сидел Стивен. Он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке, и смотрел на нас. Ему было плевать — на мои слёзы, на мою борьбу, на то, как я давилась едой. Ему было плевать на всё, кроме разговора. — Франко должен был заплатить за ту партию, — Стивен отпил из бокала, и его голос был ленивым, почти скучающим. — Он не заплатил. Мы ждём уже две недели. Я предлагаю отправить ему напоминание. Что-нибудь… ощутимое. — Не торопись, — Даниэль поднёс мне ещё кусок, и его пальцы коснулись моих губ. — Руслан любит свою семью. Мы найдём то, что он любит больше. — У него дочь, — Стивен наклонился вперёд, опершись локтями о стол. — Шестнадцать. Ходит в школу в Женеве. — Тогда найдём школу, — голос Даниэля был ровным, спокойным, как будто он говорил о погоде. — Потом. Стивен усмехнулся, откидываясь на спинку стула, и его взгляд скользнул по мне — медленно, как язык по губам. — Она выглядит такой аппетитной, когда плачет, — он поднял бокал, салютуя. — Ты уверен, что не хочешь поделиться, Даниэль? Я бы её успокоил. По-своему. Даниэль даже не посмотрел на него. Он смотрел на меня. — Она моя, — голос был тихим, ровным, но под ним — что-то тёмное, что-то, что не гасло. — Если ты ещё раз посмотришь на неё так, как смотришь сейчас, я вырву тебе глаза. И скормлю их твоей мертвой матери. Стивен замер. Его улыбка исчезла. Его слова задели его но он знал Даниэля. Он знал, что он не шутит. — Понял, — Стивен откинулся на спинку стула, и его голос был сухим. — Понял. Она твоя. Я не трогаю. Я слушала. Я не хотела слушать — но слышала. И от этого мне становилось ещё страшнее. Они говорили о людях, как о вещах. Они говорили о жизни, как о чём-то, что можно отнять. И я сидела на коленях у одного из них, и его рука была на моём бедре, и его пальцы сжимали мою кожу, и я не могла ничего сделать. Я была частью этого. Он поднёс последний кусок. Я проглотила. И он убрал вилку, и его рука вернулась на мою талию, и он притянул меня ещё ближе. Я собралась с силами. Я не знала, откуда они взялись — но они были. И я сказала: — Даниэль. Он повернул голову. Медленно. И посмотрел на меня. — Завтра я хочу выйти на улицу. И провести день как я хочу. Тишина. Густая. Тяжёлая. Стивен перестал пить. Даниэль смотрел на меня, и его глаза чернели — медленно, как чернила, капающие в воду. Зрачки расширились, радужка потемнела, и в этой темноте не было ничего — ни злости, ни ярости. Только пустота. Только что-то, что ждало. Я почувствовала, как мои колени начинают дрожать — сидя на его коленях, я дрожала так, что, казалось, ещё секунда и я рассыплюсь. Его рука на талии сжалась — не сильно, но достаточно, чтобы напомнить, что я не могу уйти. — Ты думаешь, что можешь просить? — он наклонился ко мне, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты думаешь, что у тебя есть права? Я молчала. Слёзы текли по моим щекам. Я не могла говорить. Я не могла дышать. — Но это моё желание, — прошептала я. Голос дрогнул, но я не отвела взгляда. Он молчал. Долго. Он смотрел на меня, и я видела, как что-то в нём борется. Что-то тёмное. Что-то, что хотело сказать «нет». Что-то, что хотело запереть меня в этой комнате навсегда. Но что-то другое — что-то, что было ещё глубже, — победило. ---------- 31 глава. План спасения От лица автора Кабинет был тесным и душным — как и всё в этом городе, как и всё в его жизни в последние месяцы. Таир сидел за столом, заваленным картами, фотографиями и распечатками, и его рука — всё ещё слабая после больницы — дрожала, когда он водил пальцем по схеме. Он не показывал слабость. Он никогда не показывал слабость. Но он чувствовал её в костях, в мышцах, в самом дыхании. — Значит, так, — он поднял глаза на сына и на Тарона, и его голос был тихим, но твёрдым. — Она будет в зоопарке, в торговом центре, в парке развлечений. И обязательно — в ресторане. «La Casa». В таких местах много людей. Много глаз. Наши люди будут везде — продавцами, посетителями, туристами. Они будут смотреть. Они будут ждать. Они будут готовы. Тарон кивнул. Он стоял у окна — высокая фигура в тёмном костюме, — и его лицо было непроницаемым, как всегда. Но Таир знал его слишком хорошо. Он видел, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Тарон был напряжен. Тарон чувствовал что что то пойдет не так. Он тоже знал, что этот день — единственный шанс. Единственный шанс спасти агнесу от своего родного сына. — У меня тоже всё готово, — Тарон повернулся, и его голос был ровным, почти безразличным. — Мой человек разместил в ресторане… кое-что. На всякий случай. Если что-то пойдёт не так. Таир не спросил, что именно. Он не хотел знать. Он знал Тарона слишком хорошо — тот не оставлял ничего на волю случая. Если он сказал «на всякий случай», значит, там было всё, что нужно. И даже больше. Майкл сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и его лицо было бледным. Он не смотрел на отца. Он не смотрел на Тарона. Он смотрел в пол — на трещину в паркете, на тень от стула, на что угодно, кроме их глаз. В его руке был телефон. Тот самый телефон, который он слушал всю ночь. Тот самый телефон, который принёс ему звуки, от которых он до сих пор не мог избавиться. Агнесен телефон на который она звонила прослушивается. Телефон лежал в вазе и звуки были приглушеными но он слышал все. Он слышал её крики. Её вой. Её мольбы. Он слышал, как она говорила «пожалуйста». Он слышал, как она плакала. Он слышал, как ее заставляют убивать. Он слышал, как она ломалась. И он ничего не мог сделать. Ничего. Он сидел в этом кабинете, за сотни километров от неё, и слушал, как её ломают. И он не мог ничего сделать. Он чуть не разбил телефон. Он чуть не разбил всё вокруг — стол, стулья, стены, лица. Он чувствовал, как ярость поднимается в нём, как она заполняет горло, как она душит его. Он никогда не слышал таких звуков. Никогда. Он не был тем, кто причиняет боль девушкам. Он не был тем, кто заставляет их плакать. Он не был монстром. Но тот, кто был там, с ней, — он был монстром. И Майкл знал, что убьёт его. Рано или поздно. Он убьёт его. — Что случилось, сынок? — голос Таира вырвал его из мыслей. — С Агнесой что-то случилось? Майкл поднял глаза. Он посмотрел на Таира — на его уставшее лицо, на его дрожащие руки, на его глаза, полные страха. Таир только что вышел из больницы. Таир едва стоял на ногах. Таир не мог выдержать ещё одну новость. Он не мог узнать, что его дочь — там. Что её ломают. Что она кричит. Что она убивает. Что она уже не та, кем была. — Нет — Майкл проглотил ком в горле. — Просто нервы. Ничего такого. Таир смотрел на него долго. Слишком долго. Он знал парня своей дочки. Он знал, когда тот врёт. Но он также знал, что сейчас не время для правды. Сейчас время для дела. И он кивнул. — Хорошо, — он вернулся к картам. — Тогда продолжим. Эндрю сидел у другого стола, разложив перед собой оружие — пистолеты, ножи, патроны, — и камеры. Маленькие, чёрные, почти невидимые. Он проверял каждую, чистил каждую, заряжал каждую. После того раза, когда он сбежал от Даниэля, он долго приходил в себя. Его тело зажило. Но что-то внутри — что-то, что он не мог назвать, — осталось сломанным. Он не говорил об этом. Он просто делал свою работу. Потому что Майкл был его другом. Потому что Майкл спас ему жизнь. И он был готов отдать всё, чтобы помочь ему. — Завтрашний день, — Таир поднял глаза от карты, и его голос был тихим, но твёрдым, — это единственный шанс на спасение моей дочки. Мы должны его использовать. Мы не можем позволить себе ошибку. Ни одной. Ни единой. Все кивнули. Все знали, что это значит. Все знали, что будет, если они ошибутся. И все знали, что они не могут себе этого позволить. Тарон отошёл от окна. Он подошёл к Таиру, и его голос был тихим — только для него. — Я помню клятву, — он смотрел прямо в глаза Таиру. — Я помню, что обещал. Можешь не переживать. Таир кивнул. Он помнил. Он помнил тот день, когда Тарон дал клятву. Агнесе было семь. Она сидела на полу в гостиной, играла с куклой, и её светлые волосы падали на лицо. Она была такой маленькой. Такой невинной. Такой счастливой. И Таир знал, что он должен её защитить. Тем временем Марко сидел В другой комнате, в другом конце здания, Марко сидел один. Он не вмешивался в их дела. Он не хотел вмешиваться. Он не был частью этого мира — мира крови и клятв, мира ножей и пистолетов, мира, где дети плачут, а взрослые убивают. Он был просто мальчиком, который хотел узнать свою семью. Он никогда не видел Агнесу. Ни разу. Он знал о ней только по рассказам Таира — по его голосу, который становился мягче, когда он говорил о ней. По его глазам, которые загорались, когда он произносил её имя. «Она красивая, — говорил Таир. — У неё голубые глаза. Невероятно красивые. Как море. И светлые волосы. Как у ангела. Она добрая. Она не знает зла. Она не знает, что я сделал. И я хочу, чтобы она никогда не узнала». Марко слушал. И он завидовал. Не Агнесе — нет. Он завидовал Таиру. Тому, что у него есть дочь, которую он любит. Тому, что у него есть семья. Тому, что у него есть кто-то, о ком он может говорить с такой нежностью. ---------- 32 глава. Один день свободы Автор Утро было слишком ярким — таким, что резало глаза, — и Агнеса щурилась, выходя из отеля. Её рука лежала в руке Даниэля, и его пальцы сжимали её ладонь так крепко, будто он боялся, что она растворится в этом утре, как дым, как сон, как что-то, что никогда не было настоящим. Город просыпался вокруг них — медленно, лениво, — и воздух пах свежестью, кофе и чем-то сладким, что доносилось из открытых дверей кондитерских. Люди шли мимо — спешили куда-то, смеялись, разговаривали, — и Агнеса смотрела на них и думала: «Они свободны. Они не знают, что это такое — когда тебя держат за руку и не отпускают. Когда ты не можешь уйти. Когда ты принадлежишь кому-то другому». Она завидовала им. Всем им. Каждому. Даже тем, кто хмурился, даже тем, кто опаздывал, даже тем, кто нёс тяжёлые сумки. Они были свободны. А она — нет. Но она не показывала этого. Не смотря на то что вчера она убила человека она улыбалась. Она просто хотела забыться. Она тянула его за руку — к карусели, к ларьку с сахарной ватой, к тиру, где можно было стрелять по мишеням. Она упрашивала его — сначала робко, потом настойчивее, потом с той отчаянной, почти детской радостью, которая удивляла даже её саму. «Ну пожалуйста. Ну давай. Ну один раз. Ну что тебе стоит». И он шёл. Даниэль шёл рядом с ней, и его рука сжимала её ладонь, и его глаза не отрывались от её лица. Он смотрел на неё так, как смотрит хищник на добычу, которую уже поймал, но ещё не съел. Он смотрел на её улыбку — на то, как уголки её губ приподнимаются, как ямочки появляются на щеках, как светятся её глаза. Он смотрел на её волосы — светлые, рассыпанные по плечам, — и думал о том, как они будут выглядеть, когда она будет лежать под ним, растрёпанные, влажные от пота. Он смотрел на её шею — тонкую, беззащитную, — и думал о том, как его рука будет сжимать её, когда он будет брать её. Он смотрел на её руки — маленькие, хрупкие, — и думал о том, как они будут держаться за него, когда она будет умолять его остановиться. Он смотрел на неё всю — и хотел её всю. До последней клетки. До последнего вздоха. До последней капли крови. И он ждал. Завтра день рождения Агнесы. Он ждал этого дня. Он ждал, когда сможет взять её. И это ожидание разрывало его изнутри, как голод, который нельзя утолить. Она смеялась на карусели — по-настоящему, звонко, — и её светлые волосы развевались на ветру, и лошадка поднималась и опускалась, и Даниэль стоял у ограждения, и его глаза не отрывались от неё. Он смотрел, как она смеётся, как она запрокидывает голову, как её горло открывается, — и что-то внутри него сжималось. Она была такой красивой. Такой живой. Такой его. Он хотел запомнить её такой — счастливой, смеющейся, свободной, — потому что знал, что скоро она перестанет быть такой. Скоро он сломает её. Скоро она будет плакать. Скоро она будет умолять. И это будет ещё красивее. Но сейчас — сейчас он смотрел на неё и думал: «Моя. Вся моя. И никто, никто не заберёт её у меня». Она уговорила его на колесо обозрения — «Ну пожалуйста, там же вид какой, ты только представь», — и он согласился, и они поднимались медленно, в стеклянной кабинке, и город расстилался под ними, как на ладони, маленький и игрушечный. Она смотрела в окно, и её лицо светилось, и её руки лежали на стекле, и Даниэль смотрел на неё — на её профиль, на её ресницы, на её губы, — и думал о том, как он поцелует её в первый раз. Не так, как он целовал её раньше — грубо, жёстко, чтобы заткнуть, — а по-другому. Медленно. Глубоко. Чтобы она почувствовала. Чтобы она запомнила. Чтобы она хотела ещё. Он представил, как его рука скользит по её спине, как она дрожит, как она прижимается к нему, как она стонет ему в рот, — и его бёдра напряглись, и он сжал челюсть, и он отвернулся, чтобы она не видела его лица. Он хотел её. Он хотел её прямо сейчас. В этой кабинке. На этом колесе. Но он не мог. Она была ещё маленькой. Она была ещё невинной. Она была ещё не готовой. И он ждал. Он ждал, и это ожидание было хуже любой пытки. «Один чертов ден, Даниэль. И завтра ты ее получишь» Она ела сладкую вату, и сахар таял на её языке, и она улыбалась — по-настоящему, впервые за долгое время. Она старалась забыться. Она старалась быть просто Агнесой — той девочкой, которая любит скорость и смех, которая верит в лучшее, которая ещё не знает, что мир может быть жестоким. И на несколько часов у неё это получилось. А Даниэль смотрел на неё и думал: «Ты думаешь, что ты свободна. Ты думаешь, что этот день — твой. Ты думаешь, что можешь забыться. Но ты не свободна. Ты не можешь забыться. Ты моя. И этот день — не твой. Он мой. Потому что ты моя. И всё, что ты делаешь, ты делаешь для меня. Всё, что ты чувствуешь, ты чувствуешь для меня. Всё, что ты есть, ты есть для меня. И когда я возьму тебя — а я возьму тебя, — ты поймёшь это. Ты поймёшь, что ты никогда не была свободной. Ты всегда была моей». Они сидели на скамейке у фонтана — вода била вверх, сверкала на солнце, падала вниз с тихим шумом, — и ели мороженое. Ванильное, в вафельном рожке, с шоколадной крошкой. Агнеса слизывала капли с пальцев, и её язык касался кожи. Он смотрел на нее. Но вдруг маленький мальчик — лет пяти, черноволосый, в синей курточке, с пухлыми щеками и растрёпанными волосами — бежал по дорожке. Он не смотрел под ноги. Он смотрел куда-то в сторону — на воздушный шарик, на собаку, на что-то, что показалось ему интересным. Он споткнулся о камень, торчавший из земли, и полетел вперёд — прямо на Даниэля. Даниэль дёрнулся назад, и его мороженое сорвалось и упало на его дорогие брюки. Шоколадное. Тёмное. Оно растеклось по темной ткани. Мальчик быстро слез с него. Он стоял, ошеломлённый, и смотрел на Даниэля — снизу вверх, широко раскрытыми глазами, — и его губы дрожали. — Дяденька, простите! Агнеса занервничала. Даниэль поднял на него свои тёмные глаза. В них пылала ярость. Он поднимался — медленно, страшно, — и его рука уже тянулась к поясу. ---------- 33 глава. После взрыва Автор Стивен стоял напротив Тарона, и дуло его пистолета смотрело Тарону прямо в грудь. Чёрное. Неподвижное. Беспощадное. Улица вокруг них была пуста, и тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко капает вода с разбитого карниза, как ветер шевелит обгоревшую листовку на асфальте и как дышит Тарон. Тяжело. С хрипом. Потому что его сломанная нога не давала ему стоять ровно, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Стивен улыбался. Медленно. Лениво. Так, как улыбается человек, который знает что-то, чего не знает его собеседник, и который собирается этим знанием насладиться сполна. — Ну надо же, кого я встретил, — протянул он, и его голос скользил по тишине, как масло по стеклу. — Неужели это настоящий отец Даниэля Беллуччи? У Тарона округлились глаза. Всего на одно мгновение. Короткое. Почти незаметное. Но Стивен увидел. Он всегда видел. Он был хищником, который умеет ждать, и сейчас он ждал. Он смотрел, как лицо Тарона, обычно непроницаемое, как камень, обычно холодное, как лёд, треснуло. Только на секунду. Но этого было достаточно. — Что ты вообще несёшь, дичь ходящая? — голос Тарона был резким, почти грубым, но под этой грубостью пряталось что-то ещё. Что-то, что было похоже на страх. Настоящий. Глубокий. Тот, который живёт в костях. Стивен вздохнул, и этот вздох был театральным, растянутым, будто он разыгрывал спектакль для одного зрителя. — Твои слова меня обижают. — Отпусти пушку, придурок, — перебил его Тарон. Он не хотел слушать. Он не хотел знать. Он хотел, чтобы этот человек замолчал. Навсегда. И чтобы тишина, которая была до него, вернулась. Стивен снял предохранитель. Щелчок был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар молота. Тарон зажмурился. Инстинктивно. По-человечески. Его тело напряглось, мышцы сжались, готовясь к боли, к выстрелу, к смерти. Выстрел. Но выстрела не было. Только сухой, пустой щелчок. Пистолет был незаряженным. — Какая досада, — Стивен посмотрел на пистолет с притворным разочарованием, будто это была не его вина. Будто это была шутка, которую он сам не оценил. — Ах ты, сучка! Тарон бросился на него. Он не думал. Просто двигался. Его тело, которое ещё не оправилось после ранения, вдруг стало сильным, быстрым, яростным. Он ударил Стивена в грудь, и они оба покатились по земле. По осколкам. По камням. По крови, которая была разлита тут и там, как лужи после дождя. Их тела сплелись в клубок, и каждый пытался достать другого, и каждый хотел убить. Тарон был сверху. Он схватил Стивена за шею, его пальцы впились в горло, и он сжал. Сжал так сильно, что Стивен захрипел, и его лицо покраснело, и его глаза расширились, и в них появилось что-то, чего там никогда не было. Страх. — Ты ведь не хочешь, чтобы Даниэль узнал правду? — прохрипел Стивен, и его голос был хриплым, но в нём всё ещё была улыбка. Та самая. Ленивая. Смертельная. Тарон замер. Его пальцы всё ещё сжимали горло Стивена, но что-то в нём остановилось. Его лицо было непробиваемым, как всегда, но на мгновение он вздрогнул. Одно мгновение. Одна трещина в его броне. И Стивен увидел эту трещину. И запомнил. — С чего ты взял, что такое дерьмо, как он, является моим? — голос Тарона был ровным, но под ним пряталось что-то, что было похоже на страх. Настоящий. Глубокий. Тот, который живёт в костях. — Не притворяйся дебилом, — Стивен усмехнулся, и его улыбка стала шире, и его глаза заблестели. — Либо ты сотрудничаешь со мной, либо… Даниэль узнает всё. И как думаешь, что он с тобой сделает, когда узнает, что его настоящий отец — это Тарон Калифри? И что именно он убил его фейкового отца? Его слова повисли в воздухе. Тарон замер. Его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и на скулах заходили желваки. Его глаза, тёмные и пустые, смотрели на Стивена, и в них было что-то, чего не было раньше. Что-то, что было похоже на панику. «Он знает. Он знает. Он знает». Эта мысль билась в его голове, как птица в клетке, и он не мог её остановить, и он не мог её заглушить, и он не мог ничего. Он вспомнил тот день. Когда они были счастлив. Когда рядом с ним была Дана. Когда он держал своих дете. И когда за один миг он разрушил все окончательно. Тот день, когда он убил Руслана Беллуччи. Тот день, когда он поклялся, что никогда не расскажет правду. И теперь этот человек — этот монстр, этот садист, эта дичь ходящая — знал. И он использовал это. И Тарон не мог ничего сделать. Их тишину прервали звуки. Шаги. Крики. Топот ног. Подкрепление Тарона Калифри и Даниэля Беллуччи прибежало одновременно. Тарон встал и отошел от Стивена. Люди Даниэля, в чёрных костюмах, с пистолетами, окружили Стивена как щит. Люди Тарона, такие же, с такими же пистолетами, окружили своего хозяина. Обе стороны направили друг на друга оружие. Воздух стал тяжёлым. Воздух стал смертельным. Пришёл Вал. — Убить Тарона. – приказал Вал Все стороны сняли предохранители. Щелчки были тихими, но их было много. Слишком много. И они прозвучали как приговор. — ОТПУСТИТЬ ПУШКИ! — Стивен и Тарон закричали одновременно. Их голоса слились в один, отчаянный, властный, и люди замерли. Они не понимали. Они не могли понять. Но они отпустили оружие. — Надо объединиться, — проговорил Стивен, и его голос был тихим, но твёрдым. — спасти Даниэля. И остальных. Все посмотрели на здание. На то, что от него осталось. На груду камней, на обгоревшие стены, на дым, который всё ещё поднимался к небу. ________ Даниэль раскрыл веки. Это было трудно. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, и сначала он не понял, где находится. Потом не понял, что с ним. Потом не понял, жив ли он. Голова гудела глухо и тяжело, в ушах стоял нескончаемый звон, и этот звон был единственным звуком в мире, который не хотел уходить. Он чувствовал кровь на лице. Тёплую. Липкую. Она стекала по щеке, по подбородку, капала на грудь. Рёбра болели. Не остро, а тупо, глубоко, и каждый вдох отдавался болью. Левая рука не двигалась. Что-то с ней было не так. Что-то было сломано или вывихнуто. Но он был жив. Он был жив. ----------