Развод. Скорую до Загса, срочно! Саша Девятова — Месяц у меня отработаешь — всё замну, откажешься — вся ваша бригада с волчьим билетом навылет. Поверь мне, Курочкина, я знаю куда надо нажимать. Смотрю на него прожигающим взглядом и так хочется послать… но протягиваю коробочку с леденцами (зная, что там остались только с перцем). — Это можно расценивать как согласие? — Гафаров берёт леденец, разворачивает обёртку и медленно кладёт на язык, причмокивая от удовольствия (верхний слой кофейный). — Мне положены сутки на принятие решения, — невозмутимым тоном произношу я. — Вообще-то не положены, Любовь Андреевна, но так и быть, я тебе дам время до вечера, — улыбается так, словно не работу, а постель мне предлагает. — Вы ещё пожалеете о своем решении, Тимур Владимирович, — хмыкаю я и быстрым шагом удаляюсь в сторону калитки (кофейный слой вот-вот закончится). — Курочкина! Твою мать! Что за гадость ты мне подсунула? Не оборачиваюсь и улыбаюсь, слыша как Гафаров плюёт леденец на асфальт, шипит и матерится. А ты думал со мной легко будет? Хрен тебе, выкуси) ___________ Любу Курочкину знают во всех больницах города, а диспетчеры скорой ненавидят её смены. Она презирает систему и бюрократию, но мастерски спасает жизни там, где уже не осталось шансов. Сутками вытаскивая других, она совсем забыла о себе, пока в её жизни не появляется тот, кто решает спасти от одиночества её собственное сердце. 📚Книга участвует в литмобе "Пульс двух сердец" https://litnet.com/shrt/iLqr ==================== глава 1 Дождь, ночная трасса, синие всполохи мигалок на асфальте. В нашем жёлтом «Форде» воняет железом, хлоргексидином и чужим страхом. На каталке под капельницами лежит парень лет двадцати двух. Пятнадцать минут назад спасатели вырезали его из того, что раньше было водительским креслом красной «Мазды». Тупая травма живота, сломанные рёбра слева и стремительно бледнеющая кожа, которая прямо на глазах приобретает паршивый восковой оттенок. — Давление падает, Любовь Андреевна! Семьдесят на тридцать! — голос Лёшки, моего фельдшера, предательски срывается на фальцет. — Пульс сто сорок, нитевидный! Я даже не моргаю. Упираюсь бедром в край каталки, когда машину жёстко подбрасывает на очередном стыке эстакады, и вгоняю кубик адреналина в порт катетера. — Спокойно, Лёша. Не ори на пациента, у него и так вечер не задался, — роняю я ровно, вглядываясь в зелёные кривые монитора. — Вторую вену держишь? Жми мешок с раствором руками, струйно! Запасы времени у нас не просто тают — они уже вышли в минус. У парня разрыв селезёнки, в брюшной полости хлещет кровь, как из сорванного крана, и, судя по тому, как глухо прослушивается левое лёгкое, там ещё и пневмоторакс назревает. Я бросаю взгляд в маленькое окошко, соединяющее салон с кабиной водителя. Впереди — сплошное красное море габаритных огней. Пробка из-за того же ДТП растянулась на километры, а до дежурной Первой Градской, куда нам предписано везти клиента по маршрутному листу, пилить ещё минут тридцать пять. Даже по встречке. Даже с крякалкой. Через тридцать пять минут мы привезём туда отлично упакованный, и ещё даже тёплый труп. — Так, молодой человек, — обращаюсь я к бесчувственному телу на носилках, проверяя зрачки фонариком. — Умирать в моей машине строго запрещено. Во-первых, мне за это статистику попортят, во-вторых, отчётов писать на три часа, а я ещё не ужинала. Сатурация на мониторе с противным писком ползёт вниз: восемьдесят восемь… восемьдесят пять… Черта с два. В мою смену не положено. Я тянусь к перегородке и громко стучу костяшками пальцев. — Михалыч! На развязке уходи направо, на Рублёвское! В «Гафаров-Клиник» едем! Михалыч, водитель с тридцатилетним стажем и нервами из танковой брони, поворачивает ко мне седую голову: — Любаша, окстись… Какой «Гафаров»? Это ж частники буржуйские, с ними у города ни договора, ни квот! Нас же диспетчерская живьём сожрёт! Как по заказу, рация на панели взрывается истеричным визгом старшего диспетчера Зои Палны: — Восемьдесят третья бригада! Курочкина, мать твою, я вижу вас по ГЛОНАССу! Куда вы свернули с кольца?! Маршрутный лист — Первая Градская! Немедленно разворачивайтесь! Я левой рукой снимаю тангенту рации, глядя, как Лёшка в панике вытирает пот со лба рукавом синей робы. — Зоя Пална, не шумите, у меня тут у человека внутри больше литра свободной жидкости гуляет, ему вредны отрицательные эмоции, — говорю я в микрофон. — До Градской мы не доедем. До центра Гафарова — четыре минуты по прямой. Там круглосуточный хирургический стационар. Конец связи. — Курочкина, я тебе запрещаю! Это коммерческий объект! Тебя по статье уволят, слышишь меня? Восемьдесят третья... Я просто выкручиваю громкость рации на минимум. В салоне сразу становится уютнее, только вой нашей сирены да тревожный писк кардиомонитора. Михалыч в кабине тяжело, обречённо вздыхает, но руль закладывает так круто, что мы с Лёшкой синхронно вцепляемся в поручни. Шины визжат, реанимобиль срывается с развязки в сторону элитного лесопарка. Я запускаю руку в карман жилетки, нащупываю холодную жестяную коробочку из-под монпансье, открываю её одним движением большого пальца и протягиваю в окошко водителю тёмно-янтарный леденец в бумажной скрутке. — Спокойно, Михалыч. Этот со сливками и имбирём. И не в такие двери пробивались. — Ох, Любка, допрыгаешься, уволят нас с волчьим билетом, — ворчит он, но конфету берёт и закидывает в рот, выжимая газ до пола. Приёмное отделение «Гафаров-Клиник» больше напоминает лобби пятизвёздочного отеля в Швейцарии: бежевый мрамор, приглушённый свет, мягкие диваны и запах какого-то селективного парфюма вместо родной хлорки. Мы влетаем туда как грязный танк на светский раут. Двери на фотоэлементах едва успевают разъехаться, когда мы с Лёшкой на полном ходу вкатываем залитую кровью каталку. Дежурная медсестра на ресепшене в отутюженной бирюзовой форме роняет планшет. Навстречу нам из ординаторской выскакивает молодой холёный врач с бейджиком «Дежурный хирург» и заспанный мужчина постарше — судя по виду, местный анестезиолог. — Вы что творите? — хирург выставляет вперёд ладони, преграждая нам путь к лифтам оперблока. — Это частный центр! Мы не работаем по системе ОМС со скорой помощью! У нас нет договора на экстренную травму! Увозите его в городскую! — Отойди с дороги, красавчик, пока я тебя каталкой не переехала, — отрезаю я, даже не сбавляя шага. — Лёша, тащи! Двадцать два года, тупая травма живота, разрыв селезёнки, геморрагический шок третьей степени. Давление шестьдесят на ноль, левое лёгкое поджато! — Мы не имеем права принимать без согласования с руководством и гарантийного письма! — взвизгивает медсестра за стойкой. — Если он умрёт у нас на столе, кто отвечать будет?! Я резко торможу каталку прямо перед носом дежурного хирурга. Парень на носилках начинает хрипеть, вены на шее вздуваются — напряжённый пневмоторакс во всей красе. Ещё минута, и сердце встанет от смещения органов. — Коллега, не тряситесь так, — говорю я ледяным тоном, выхватывая из укладки толстую иглу с катетером и шприц. — У патологоанатома смена только в восемь утра начинается, не будем будить человека по пустякам. Лёша, спирт! Прямо посреди их стерильного мраморного холла я рву остатки разрезанной футболки на груди пациента, нащупываю второе межреберье по среднеключичной линии и одним коротким, выверенным движением вгоняю иглу в грудную клетку. ---------- глава 2 Следующие сорок минут сливаются в один плотный, звенящий комок адреналина. Натягиваю стерильный халат, оттесняю их штатного анестезиолога на роль «подай-принеси-не отсвечивай», вслепую с первой попытки ставлю центральный катетер в подключичную вену на спавшихся сосудах и запускаю массивную гемотрансфузию. Местный хирург, к его чести, как только взял в руки скальпель и увидел фонтан крови в брюшной полости, перестал изображать нежную фиалку и сработал чисто. Мы вытаскиваем пацана буквально за уши с самой кромки: один раз ритм срывается в фибрилляцию, я командую разряд, завожу сердце и снова держу давление на адреналине и плазме, как бультерьер мёртвой хваткой. Когда последний шов ложится на кожу, а монитор выдаёт стабильные «сто на шестьдесят» и ровный синусовый ритм, в операционной повисает звенящая тишина. Я сдираю с рук окровавленные перчатки, швыряю их в жёлтый бак для отходов класса «Б» и стягиваю маску. — Забирайте в свою реанимацию, — бросаю я онемевшей бригаде, заполняя свою карту вызова прямо на углу стального столика. — Гемоглобин проконтролируете через час, по дренажам смотрите внимательно. Спасибо за гостеприимство, кофе у вас наверняка отличный, но нам пора. На улице меня встречает сырая предрассветная мгла. Ноги слегка гудят, а в висках стучит пульс. Я достаю из кармана заветную жестяную коробочку, выбираю самый тёмный леденец — с двойным эспрессо и кайенским перцем — и закидываю за щеку. На языке тут же взрывается горькая, обжигающая сладость. Мышцы плеч наконец-то отпускает. Кризис миновал. Жить будет. Забираюсь в салон «Форда», где Лёшка уже заканчивает отмывать носилки от крови. В кабине Михалыч молча кивает на притихшую рацию. — Вызов пропустили, пока ты там буржуев строила, — глухо говорит он. — Давно? — спрашиваю я, перекатывая леденец языком к нёбу. — Полчаса назад, Зойка орала как резаная. Я вздыхаю, прибавляю громкость на рации и нажимаю кнопку вызова: — Восемьдесят третья свободна. Закончили в «Гафаров-Клиник», пациент живой. Есть вызовы в нашем квадрате? В эфире пару секунд стоит тяжёлое, зловещее молчание Зои Палны. Я прямо кожей чувствую, как она там материт меня мысленно. — Курочкина, ты труп. Утром пойдёшь на ковёр к заведующему, — шипит динамик. — На Сиреневый бульвар, дом восемь, поезжайте! Фельдшерскую бригаду туда уже отправили, но там тяжёлый, острый коронарный синдром, кардиогенный шок. Подстрахуйте, возможно, понадобится интубация! Я даже не раздумываю. И судя по тому, как рычит мотор, Михалыч — тоже. Остаток суток проходит в режиме мясорубки. Дедушку с обширным инфарктом на Сиреневом мы интубируем прямо в тесной хрущёвской спальне под вой родственников и благополучно сдаём в кардиореанимацию. Следом летим к четырнадцатилетнему подростку с температурой сорок и судорогами, потом на ножевое ранение возле круглосуточного бара, а под самое утро откачиваем бабушку с отёком лёгких. Когда наш забрызганный грязью реанимобиль наконец-то вползает в ворота родной подстанции, на часах восемь пятнадцать утра. В голове ватный туман, глаза режет так, будто в них насыпали битого стекла. Я сдаю смене наркотические препараты под роспись, проверяю укладки, снимаю форму, переодеваюсь в своё и накидываю свою старую кожаную куртку. Единственное, чего я сейчас хочу — добраться до дома, рухнуть лицом в подушку и проспать минимум до вечера, потому что завтра мне снова заступать, но уже в отделение реанимации городской больницы. А, ну да, ещё сначала надо пережить разнос у заведующего за ночной вояж к частникам, но на это мне сейчас абсолютно фиолетово. Толкаю железную дверь гаражного бокса, выходя на задний двор, щурюсь от тусклого осеннего солнца и резко останавливаюсь. В пяти шагах от ржавых ворот, рядом с припаркованными «Газелями», стоит блестящий чёрный внедорожник, а прислонившись к его капоту, возвышается мужчина. Высокий, широкоплечий, в идеально скроенном тёмно-сером пальто, которое стоит, наверное, как годовой бюджет нашей подстанции на перевязочные материалы. Тёмные волосы с лёгкой благородной проседью на висках, жёсткая линия челюсти, трёхдневная щетина и тяжёлый, внимательный взгляд тёмных глаз. Он смотрит прямо на меня — спокойно, цепко, как хищник, который долго сидел в засаде и, наконец, дождался добычу. От него за три метра веет властью, дорогим парфюмом и тем самым хозяйским лоском, от которого у меня мгновенно начинается аллергия. Мужчина убирает руки в карманы пальто, делает шаг мне навстречу и произносит низким, чуть хрипловатым баритоном: — Вы реаниматолог Курочкина? Медленно выдыхаю, засовываю руки поглубже в карманы потёртой кожанки и смотрю на него снизу вверх. — Допустим, — ровно отвечаю я, не делая ни шагу навстречу. — Если вы приехали выставить счёт за испачканный мрамор и две упаковки вашей элитной плазмы, то бухгалтерия на втором этаже. Уголок его губ едва заметно дёргается: то ли в усмешке, то ли от сдерживаемого раздражения. — Гафаров Тимур Владимирович, — представляется он, не сводя с моего лица пристального, почти препарирующего взгляда. — Пытался дозвониться вам через диспетчерскую, но мне вежливо объяснили, что доктор Курочкина неуловима, а застать её живьём можно только у гаражей в пересменку. Решил проверить лично. — Проверили? — я скептически приподнимаю бровь. — Живая, даже почти в сознании. Как парень с разрывом селезёнки? — Стабилен. Перевели в общую палату реанимации, к обеду будем экстубировать, — отвечает Гафаров, и в его голосе вдруг проскальзывает уважение профессионала. — Я посмотрел записи с камер в приёмном покое и в третьем оперблоке, Любовь Андреевна. То, как вы на ходу сбросили напряжённый пневмоторакс и вслепую поставили подключичку на нулевом давлении… Впечатляет. Как и то, как вы за две минуты построили мою дежурную смену. — Ваша дежурная смена боялась испортить отчётность больше, чем потерять двадцатидвухлетнего пацана, — сухо отрезаю я. — Им бы на скорой пару месяцев покататься, быстро бы спесь слетела. Это всё, Тимур Владимирович? А то у меня рабочий день закончился пятнадцать минут назад. ---------- визуалы ❤ А вот и наши герои, прошу любить и жаловать ❤ Курочкина Любовь Андреевна, 35 лет, анестезиолог-реаниматолог, работает на станции Скорой помощи и на полставки в городской больнице в отделении реанимации и интенсивной терапии (ОРИТ) Гафаров Тимур Владимирович, 44 года, опытный хирург, владелец хирургического центра «Гафаров-Клиник» ---------- глава 3 До калитки я не дохожу ровно три метра. Окно на втором этаже административного корпуса с грохотом распахивается, и оттуда высовывается голова нашей главной медсестры: — Курочкина! Стой, куда пошла? Марш наверх к Игорю Борисовичу! Срочно! Там уже вся твоя гвардия на ковре стоит! Я замираю, прикрываю глаза на секунду и медленно втягиваю ноздрями сырой воздух, пропахший выхлопными газами. За спиной слышится тихий, породистый рык заводящегося мотора — чёрный внедорожник Гафарова плавно разворачивается на пятачке у гаражей. Сквозь лёгкую тонировку лобового стекла я не вижу его лица, но кожей чувствую: он слышал этот крик из окна. И наверняка сейчас усмехается. Чёрт бы тебя побрал, Тимур Владимирович, вместе с твоим мрамором. Поднимаясь по обшарпанной лестнице на второй этаж, я нащупываю в кармане жестяную баночку. Пусто. Все леденцы ушли за ночь, последним, с перцем, я угостила Гафарова. Чёрт. Выходить на бой с начальством без сладкого допинга в крови — чистой воды мазохизм. В приёмной заведующего подстанцией пахнет дешёвым растворимым кофе «три в одном» и корвалолом. Когда я без стука открываю дверь кабинета, картина открывается во всей красе: за массивным столом под портретом министра багровеет наш заведующий, Игорь Борисович — человек, который последний раз видел живого пациента лет пятнадцать назад, зато виртуозно освоил искусство лизать вышестоящие инстанции. У стены стоит старший диспетчер Зоя Пална с видом оскорблённой невинности, а перед столом, опустив головы, мнутся мои ребята. Лёшка бледный до синевы, пальцы нервно теребят край синей куртки. Михалыч угрюмо смотрит в пол, сжимая в руке потёртую кепку. — А вот и она! Звезда отечественной медицины! — гремит Игорь Борисович, вскакивая из-за стола и хлопая ладонью по стопке распечаток. — Явилась! Ты что сегодня ночью устроила, Курочкина? Ты себя кем возомнила — министром здравоохранения или Господом Богом?! — У Господа Бога график посвободнее и оклад выше, Игорь Борисович, — ровно отвечаю я, проходя вперёд и вставая на полшага впереди Лёшки и Михалыча. — Пациент доставлен живым, прооперирован, динамика положительная. В чём суть истерики? — В чём суть? — заведующий задыхается от праведного гнева, брызгая слюной. — В том, что мне в семь утра позвонили из Департамента, а за пять минут до этого — юрист «Гафаров-Клиник»! Ты самовольно изменила маршрут следования! Проигнорировала прямой приказ старшего диспетчера! Ворвалась на территорию закрытого коммерческого стационара, устроила там дебош, запугала персонал и провела инвазивную манипуляцию прямо в холле без согласия клиники и без лицензии их учреждения на твою деятельность! — У парня был напряжённый пневмоторакс и полтора литра крови в брюхе, — мой голос звучит глухо, но твёрдо. — До Первой Градской мы бы довезли только труп. Я действовала по жизненным показаниям в состоянии крайней необходимости. Статья тридцать девятая Уголовного кодекса, если мне не изменяет память. — Умная, да? — взвизгивает Зоя Пална от стены. — А я тебя предупреждала по рации! Я трижды продублировала запрет под запись! — Значит так, умница, — Игорь Борисович опирается кулаками о стол и нависает надо мной. — Юристы Гафарова готовят официальную досудебную претензию и заявление в Следственный комитет и Росздравнадзор. Самоуправство, незаконное проникновение со спецтранспортом и оказание медицинских услуг с нарушением регламентов. Ты понимаешь, чем это пахнет для подстанции? Нас проверками замордуют! Поэтому козлом отпущения я не буду. Отвечать будете вы. Все трое! Внутри у меня всё каменеет. — При чём здесь они? — я резко вскидываю голову. — Решение приняла я. Я старший врач бригады. Приказ водителю свернуть с маршрута отдала я, прокол делала я, в операционную зашла я. Увольняйте меня, если вы так трясётесь за кресло, а ребят не трогайте. — Ага, сейчас! — злорадно щурится заведующий. — У нас круговая ответственность! Водитель обязан подчиняться маршрутному листу и диспетчеру! Значит, твой Михалыч сегодня же идёт на выход по статье за грубое нарушение трудовой дисциплины. Никакого ему выхода на пенсию и никаких премиальных выплат! Я бросаю быстрый взгляд на Михалыча. Он будто разом постарел на десять лет. Я знаю, что у него супруга после инсульта на дорогих препаратах. С волчьим билетом в трудовой его в шестьдесят лет даже в таксопарк не возьмут. — И фельдшер твой, Соколов, пойдёт следом! — продолжает бушевать заведующий, тыча пальцем в побелевшего Лёшку. — Как соучастник! Мы передадим материалы в аттестационную комиссию Минздрава. На время следствия — отстранение от должности без сохранения зарплаты, а по итогам проверки — аннулирование аккредитации! Запрет на профессию годика на три! И я лично позабочусь, чтобы по линии Департамента его фамилия попала в чёрный список всех городских стационаров. Ни в одну больницу санитаром не устроится! У Лёшки начинают мелко дрожать губы. Двадцать четыре года пацану, горящие глаза, талантливые руки, съёмная однушка в Бутово и беременная невеста на пятом месяце. — Игорь Борисович, за что Лёшку-то?.. Он же просто каталку катил и растворы жал по моему приказу! — во мне закипает такая чёрная, ядовитая ярость, что перед глазами плывут красные круги. — Парень жизнь человеку спас! Вы же сам врач, у вас диплом в сейфе лежит, или вы его на абонемент в баню обменяли? — Замолчи, Курочкина! — рявкает он, багровея до оттенка свёклы. — Из-за твоего «героизма» подо мной кресло шатается! Если до шестнадцати ноль-ноль юридический отдел «Гафаров-Клиник» не отзовёт свою претензию из Департамента и не пришлёт официальную бумагу, что у них нет вопросов к действиям бригады, приказы об увольнении по статье и отстранении от практики лягут на стол главврачу. А тебя я первой под трибунал пущу, и в седьмой горбольнице, где ты в ОРИТ подрабатываешь, тебя тоже завтра в расписании не будет, я уже созвонился с их завом! Вон из кабинета все трое! Пишите объяснительные! ---------- глава 4 Гафаров не соврал: ровно через шесть минут после нашего разговора электронная почта в приёмной Игнатюка дзынькает входящим письмом. Я специально не ухожу. Сижу на кожаном стуле у секретарши, вытянув гудящие ноги в тяжёлых ботинках, и смотрю, как из кабинета высовывается взмокшая лысина заведующего. — Любовь Андреевна… — голос у Борисыча вдруг становится таким елейным, будто он только что отхлебнул святой воды вместо своего дешёвого кофе. — Ну что ж ты сразу не сказала, что лично с Тимуром Владимировичем вопрос урегулировала? Тут благодарственное письмо пришло… и ходатайство о поощрении вашей бригады за уникальный клинический случай! — Надо же, какое чудо, — сухо отзываюсь я, поднимаясь со стула. — Видимо, в «Гафаров-Клиник» наконец-то протёрли камеры видеонаблюдения. Приказы об увольнении Соколова и Потапова в шредер сами засунете или мне помочь? Заведующий нервно кашляет в кулак, отводя бегающие глазки: — Ну полно тебе, Любаш, погорячились все с утра, нервы, сама понимаешь… Ребята твои работают в штатном режиме, премию по итогам квартала выпишем! Правда, из седьмой горбольницы звонили, они там ставку совместителя в ОРИТ сокращают со следующей недели, так что… — Я в курсе, Игорь Борисович. Переживу. До свидания. Перед выходом из здания станции я застаю Лёшку и Михалыча. Узнав, что гроза миновала, Лёшка едва не лезет ко мне обниматься, а Михалыч только хмуро смотрит на меня исподлобья. — Чем расплатилась-то с буржуем, Люба? — тихо спрашивает старый водитель. — Такие волки за просто так кусок из пасти не выпускают. — Пойду в рабство на тридцать дней, Михалыч, — криво усмехаюсь я. — Буду учить его нежных фиалок в частном стационаре, с какой стороны к дефибриллятору подходить. Не бери в голову, прорвёмся. Домой добираюсь на автопилоте, скидываю свои боты на коврике возле двери и, падая на диван, проваливаюсь в сон ровно на двенадцать часов. Просыпаюсь в девять вечера в абсолютно тёмной, звеняще-пустой квартире. За окном шумит дождь, а на кухне монотонно капает кран, который некому починить уже полгода. Ненавижу находиться здесь слишком долго, в этой тишине сразу становится слышно, как тикают часы и как оглушительно пусто вокруг. Поэтому после душа я уже стою у плиты и варю новую партию своего личного бронежилета. В сотейнике густо пузырится тёмная карамель: двойной эспрессо из свежемолотых зёрен, тростниковый сахар, щепотка морской соли и ударная доза жгучего кайенского перца (специально в честь завтрашнего выхода в логово врага). Разливаю тягучую янтарно-чёрную массу по формам, жду, пока застынет, и заворачиваю каждый леденец в шуршащую вощёную бумагу. Жестяная коробочка из-под монпансье снова полна до краёв. Теперь я вооружена. Вытаскиваю из папки нужные корочки и перед тем как закинуть документы в рюкзак, открываю паспорт на четырнадцатой странице. «Зарегистрирован брак: Стрельцов Александр Игоревич». Девять лет назад мы с Сашкой так спешили на дежурство после росписи в ЗАГСе, что даже кольца толком не поносили (хирургам и реаниматологам украшения на руках только мешают). Совместная жизнь так и не сложилась, сначала всё пытались совместить несовместимое, а потом разбежались по разным больницам, разъехались по разным районам Москвы, у Сашки уже, кажется, вторая гражданская жена на подходе, а дойти до МФЦ или заполнить заявление в госуслугах у нас обоих хронически не хватает времени. Хмыкнув, я захлопываю паспорт. В конце концов, моя личная жизнь — это последнее, что должно волновать Тимура Владимировича Гафарова. Ночной сон после отсыпных у меня короткий, поэтому беру в руки свой старенький планшет и привычно ныряю на сайт ФЭМБ (Федеральная электронная медицинская библиотека) в поисках какой-нибудь интересной диссертации по своей теме. Читаю, пока не засыпаю со светящимся экраном в руках, а в семь меня привычно будит будильник. — Доброе утро, страна! Привычно здороваюсь со светящимся фонарями и фарами миром за окном, варю свой вечный двойной эспрессо и после будоражащего мозг напитка, натягиваю на ноги любимые берцы. Ровно в восемь пятьдесят пять утра выхожу из лифта на последнем, административном этаже «Гафаров-Клиник». Здесь ещё тише и дороже, чем в приёмном покое: матовое стекло, тёмное дерево, живые пальмы в кадках и секретарша модельной внешности, которая при виде моей потёртой кожанки, джинсов и тяжёлых армейских ботинок едва заметно морщит идеальный носик. — Вы к кому? — спрашивает она тоном стюардессы бизнес-класса, обнаружившей в салоне безбилетника. — К вашему главному инквизитору. Курочкина. На девять утра. — Тимур Владимирович ждёт, проходите, — она нажимает кнопку селектора, и массивная дверь из тёмного дуба бесшумно приоткрывается. Кабинет Гафарова огромный, с панорамными окнами во всю стену, за которыми раскинулся мокрый осенний парк. Никакой вычурной позолоты, только сталь, кожа цвета горького шоколада, стеллажи с медицинской литературой и большой интерактивный экран на стене, где сейчас выведены графики загрузки операционных. Сам хозяин империи стоит у кофемашины. Сегодня он без пальто — в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами, открывающими крепкие, жилистые предплечья хирурга, и тёмно-синих брюках, сидящих на нём до неприличия идеально. — Доброе утро, Любовь Андреевна. Вы пунктуальны, — он поворачивается ко мне с двумя фарфоровыми чашками в руках. В воздухе плывёт густой, дурманящий аромат свежесваренной арабики — такой настоящий, что у меня, кофеманки со стажем, предательски сжимается желудок. — Эспрессо без сахара. Всё, как вы любите, если верить вашей анкете. Я замираю посреди кабинета прищурившись: — Вы уже и в мою анкету залезли, Тимур Владимирович? Может, сразу анализы крови на стойкость к шантажу возьмёте? — Предпочитаю знать всё о людях, которым доверяю свою реанимацию, — невозмутимо отвечает он, ставя чашку на край стола передо мной. — Присаживайтесь. Договор готов. ---------- глава 5 Пять разглядываю себя в зеркале ординаторской. Хирургический костюм цвета глубокого индиго, который мне выдала кастелянша, сидит так, будто его шили по моим меркам в Милане. Ткань плотная, дышащая, швы идеальные. Никакой тебе растянутой синей робы с надписью «Скорая помощь» на спине, от которой пахнет бензином и чужим горем. Я выгляжу как дорогая игрушка, а ощущаю себя предательницей. Завязываю волосы в тугой узел, накидываю на шею свой старый, проверенный фонендоскоп — единственное родное пятно на этом празднике роскоши — и выхожу в коридор. Гафаров ждёт меня у дверей отделения реанимации. Сегодня он без пиджака, в такой же форме индиго, подчёркивающей широкие плечи хирурга. Смотрит на меня и едва заметно улыбается. — А вам идёт, Любовь Андреевна. Выглядите почти как нормальный врач. — Не обольщайтесь, Тимур Владимирович, — парирую я, поравнявшись с ним. — Внутри я всё ещё злобная, невыспавшаяся тётка с дефибриллятором. — На это и расчёт, — его голос звучит пугающе довольно, он толкает матовую стеклянную дверь с надписью «ОРИТ». — Коллеги, прошу минуту внимания! Дежурные врачи, шуршавшие у компьютеров, вытягиваются по струнке. Гафаров обводит их тяжёлым, властным взглядом. — Знакомьтесь. Ваш новый исполняющий обязанности заведующего отделением экстренной реанимации — доктор Курочкина. Прошу любить, жаловать и, главное, не спорить. Любовь Андреевна, отделение ваше. Вскрывайте. Я чувствую, как спины местных элитных фиалок покрываются холодным потом. Они уже всё про меня знают — сарафанное радио в медицине работает быстрее оптоволокна. Знают и про вчерашний прокол в холле, и про скандал, и про то, что я пришлая со скорой. Смотрят свысока, но с опаской. Я молча подхожу к первой койке. Беру планшет с электронной картой, бросаю взгляд на монитор, на пациента, на капельницы. — Кто ведёт сепсис на первой койке? — мой голос звучит ровно, но в нём уже звенит металл. Вперёд выступает холёный доктор лет сорока: — Я, Любовь Андреевна. Состояние стабильно тяжёлое… — Он у вас на грани шока балансирует, коллега, — обрываю я. — Дозировка норадреналина 0,05 микрограмм на килограмм. Это что, гомеопатия для богатых? Вы ему давление святым духом держать планируете? — Это щадящий протокол, у пациента в анамнезе… — У пациента в анамнезе будет остановка сердца через час! — рявкаю я. — Поднимайте дозировку до 0,15, ставьте волюметрический мониторинг! Врач бросает беспомощный взгляд на Гафарова в поисках защиты. Тимур Владимирович стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. — Вы слышали заведующую, Исаев? — обманчиво мягко, с фирменной бархатной угрозой произносит Гафаров. — Выполнять. Идём дальше. — Вторая койка, — я с лёгким хмыком листаю электронную карту. — Послеоперационный перитонит? И вы ведёте его на монотерапии Цефтриаксоном? Вы серьёзно? Где хотя бы метронидазол? Врач в очках поправляет их на переносице, чувствуя, как краснеет шея: — Согласно протоколу антибиотикотерапии клиники при малоинвазивных вмешательствах... — Коллега, у пациента энтерококк высеялся ещё три дня назад! — я перебиваю его, не повышая голоса, но ему от этого тона точно хочется провалиться сквозь бетонный пол. — Цефтриаксон для этих бактерий — как мятный леденец для слона. Вы зачем тут держите человека? Чтобы он в следующую фазу септического шока ушёл? Меняйте на карбапенемы, добавляйте ванкомицин, пока брюшная полость окончательно не сварилась! Если не умеете читать посевы — не лезьте в хирургию! Врачи молчат. Гафаров делает шаг вперёд, его глаза довольно блестят, похоже, ему нравится, как я разношу его «элиту» за лень и работу по шаблонам. — Вы слышали доктора Курочкину? — роняет он ледяным тоном. — Займитесь делом, пока я не начал задавать вопросы вашим дипломам. Врачи начинают создавать видимость бурной деятельности. Гафаров идёт дальше со мной рядом и явно наслаждается процессом. Ему нравится этот хаос, нравится, как я встряхиваю его застоявшееся болото. Третья койка. Пациент после тяжёлой операции на поджелудочной. Я вглядываюсь в графики на мониторе. Давление в норме. Сатурация идеальная. Смотрю назначения: грамотный каскад вазопрессоров, виртуозно рассчитанное парентеральное питание, дозировки выверены до миллиграмма. Я прищуриваюсь, пытаясь найти подвох. Перепроверяю анализы. Всё чисто. Просто эталонно. Я поворачиваюсь к притихшей свите. — Кто рассчитывал инфузию и титровал препараты на третьей койке? Все замирают, ожидая очередного расстрела. Из-за спины старшего врача робко поднимает руку совсем молодой парень-ординатор, бледный как стена. — Я… я по ночам дежурю, Любовь Андреевна. Вчера скорректировал… Я смотрю на него пару секунд, а потом киваю: — Ювелирная работа. Отлично чувствуете гемодинамику. Пациента с рук не спускать, схему не менять. Молодец, доктор, у вас есть мозги. Постарайтесь, чтобы вам их тут не отшибли. Парень краснеет до ушей. Гафаров издаёт тихий смешок. — Растёте в моих глазах, Курочкина. Я уж думал, вы умеете только кусаться. — Я кусаю только тех, кто тупит, Тимур Владимирович, — отзываюсь я. И мы подходим к четвёртой койке. Здесь лежит мой ночной «крестник». Пацан из «Мазды». Его уже экстубировали, он дышит сам. Бледный, перебинтованный, с дренажами в боку, но живой. И даже в сознании — мутным, уставшим взглядом скользит по лицам врачей и останавливается на мне. Узнаёт. Я подхожу к его кровати и опираюсь руками о поручень. — Ну привет, гонщик, — усмехаюсь я, глядя в его глаза. — Видишь, как круто я тебя определила? Лежишь теперь в дорогом храме медицины, мрамор нюхаешь, плазму элитную принимаешь. Парень пытается улыбнуться, но морщится от боли в разрезанном животе. — Ты давай только не беси их тут, ладно? — я заговорщицки понижаю голос, но так, чтобы слышало всё отделение. — Улыбайся медсёстрам, ешь кашу. А то они тут нервные, чуть что не по протоколу — мигом тебя на полис ОМС переведут и в городскую больницу в коридор выкинут. ---------- глава 6 — Люба? Курочкина? — его голос срывается, гулом отдаваясь от кафельных стен шлюза. Мой законный муж, о котором я уже практически забыла, стоит возле хирургической мойки в клинике Гафарова с мокрыми по локоть руками и смотрит на меня так, будто увидел привидение. Сердце внутри делает кульбит, но на лицо мгновенно опускается привычная, непробиваемая маска. Я лениво вскидываю брови, не прекращая намыливать руки. — О, муж... Надо же, где мы встретились, — тяну я с лёгкой усмешкой. — Никогда бы не подумала, что ты у буржуев подрабатываешь. Саша стягивает с лица влажную маску, совершенно забыв про стерильность. В его глазах полнейшее ошеломление. — Люба, ты какими судьбами здесь? Ты же на скорой... — Да вот, отбываю месячную каторгу, — я киваю в сторону Гафарова, который застыл чуть позади меня. — А тут ты. Какой подарок судьбы. Воздух в предоперационной внезапно становится плотным, как перед грозой. Гафаров делает медленный шаг вперёд. В его глазах нет ни удивления, ни понимания — только ледяная, концентрированная ярость контроль-фрика, чьи правила только что нарушили. — В моей клинике нет мужей и жён, — его голос звучит тихо, но от этого тона хочется вжаться в кафель. — У меня есть хирург, ассистент и реаниматолог. Если я увижу хоть один намёк на семейные драмы или выяснение отношений над открытой брюшной полостью, я уничтожу репутацию вас обоих так, что вы до конца жизни будете работать санитарами в сельском ФАПе. Я умею перекрывать кислород, Курочкина. Вы меня поняли? Он переводит тяжёлый взгляд с меня на Сашу. — Стрельцов. Перемыться. Курочкина, в зал. Время пошло. Через три минуты мы стоим у стола. Пациент в глубоком наркозе. Я у изголовья, за наркозным аппаратом. Передо мной — мониторы, шприцевые дозаторы и жизнь человека. По бокам от стола — Гафаров и Стрельцов. Резекция печени — это всегда грязно, кроваво и непредсказуемо. Печень похожа на губку, пропитанную кровью, и любое неосторожное движение может обернуться фатальным кровотечением. Гафаров работает как дьявол. Быстро, агрессивно, на грани фола. Он явно задаёт этот сумасшедший темп специально для меня — проверяет на прочность, хочет посмотреть, как скоро я начну зашиваться и молить о пощаде. Не дождётся. Я не смотрю на его лицо, я смотрю на его руки. Когда он только тянется к скальпелю, я уже корректирую дозу пропофола. Когда он углубляется в ткани, я превентивно подливаю плазму. Между нами внезапно возникает та самая пугающая, животная телепатия, которая бывает только у врачей высшего пилотажа. Мне не нужно слышать его команды — я читаю их по ритму его работы. А вот Саша... Саша сегодня слабое звено. Он отличный хирург, я это знаю. Но сегодня его давит присутствие Гафарова, который оперирует с грацией хищника, и моё присутствие у изголовья. Я вижу, как напряжена шея мужа, как он чуть запаздывает с подачей инструмента. Ему некомфортно. Он чувствует себя третьим лишним на этом празднике хирургической синергии. И вдруг — прокол. Гафаров выделяет долю печени, и из-под инструмента внезапно бьёт тёмный, густой фонтан. Задета крупная венозная ветвь. Заливает операционное поле. Кровь на перчатках, кровь на салфетках. — Зажим! — рявкает Гафаров. Саша дёргается. Он мешкает буквально секунду — ничтожную долю времени, пытаясь рассмотреть в кровавом месиве источник кровотечения. Но в хирургии печени секунда — это очень много потерянной крови. Я действую на рефлексах. Мои пальцы взлетают к панели дозаторов. Я ввожу препарат и резко, медикаментозно, роняю пациенту центральное венозное давление. Фонтан мгновенно опадает, превращаясь в вялую струйку. — Уронила давление. У вас тридцать секунд, работайте, — мой голос звучит через маску ровно, как автоматический информатор. Этого времени Саше хватает, чтобы наложить зажим. Кровотечение остановлено. Гафаров накладывает швы, медленно поднимает глаза от раны и смотрит на меня поверх маски. В его взгляде — тёмное пламя. Он всё понял. Понял, что я не просто спасла ситуацию, я прикрыла секундную растерянность его ассистента. Остаток операции проходит в звенящей тишине. Когда мы выходим в шлюз, чтобы снять окровавленные халаты и перчатки, я чувствую себя так, словно разгрузила вагон с углем. Стягиваю маску, глубоко вдыхая прохладный воздух. Саша подходит ко мне. Он выглядит вымотанным, но в его серо-голубых глазах плещется странное восхищение. Он смотрит на меня не как на бывшую жену, а как на божество, только что спустившееся с Олимпа и спасшее его карьеру. — Люба... — он сглатывает. — Спасибо. Ты просто ювелирно сработала. Слушай, нам надо поговорить. Давай поужинаем сегодня? Я хочу... — Стрельцов, — голос Гафарова разрезает пространство, как удар хлыста. Тимур вырастает между нами бесшумно, как тень. Он уже снял халат, маску и шапочку, стоит в одном синем костюме, и сейчас от него исходит почти осязаемая волна доминирования. — Пациент сейчас поедет в палату пробуждения, — Гафаров смотрит на моего мужа так, что тот невольно делает шаг назад. — Вы идёте с ним, контролируете дренажи и готовите документы. Сдать мне на стол через час. Свободны. Саша открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает, спорить с Гафаровым на его территории — это самоубийство. — Понял, Тимур Владимирович, — глухо отзывается он, бросает на меня последний тоскливый взгляд и выходит из шлюза. Двери за ним мягко закрываются. Мы с Гафаровым остаёмся вдвоём. Тимур Владимирович медленно поворачивается ко мне. Шаг. Ещё один. Он прижимает меня к раковине, упираясь руками в холодный кафель по обе стороны от моих бёдер. Запах хирургического мыла смешивается с его терпким парфюмом. — Если вы ещё раз, — Гафаров чеканит каждое слово, глядя мне прямо в губы, — прикроете его ошибку за столом, играя в верную и преданную жену, — я вас уничтожу, Курочкина. В моей операционной решаю я. Я решаю, кто ошибается, а кто спасает. ---------- глава 7 Выйдя из операционного блока, я мечтаю только об одном: рухнуть на горизонтальную поверхность, вытянуть гудящие ноги и хотя бы десять минут никого не спасать. Адреналин после резекции и стычки с Гафаровым у раковины медленно отступает, оставляя после себя свинцовую усталость. Я дохожу до двери с матовым стеклом и аккуратной табличкой «Ординаторская». Уже берусь за ручку, как вдруг изнутри доносится моё собственное имя. Замираю. Слух у врача скорой развит, как у летучей мыши. — …да я тебе говорю, чистая психопатка! — вещает знакомый баритон, узнаю голос того самого холёного доктора, которого я утром оттаскала за норадреналин. — Влетела в отделение, как к себе на подстанцию! «Гомеопатия для богатых», надо же такое ляпнуть. — А вы видели, как Тимур Владимирович вокруг неё кружит? — подхватывает высокий женский голосок. — Точно вам говорю, не просто так он эту хабалку со скорой притащил. Наверняка через постель должность выбила. Слышала, она вчера прямо в приёмнике перед ним концерт устроила… — Да ну, у Гафарова вкус есть, зачем ему эта заморённая селёдка с глазами бешеной собаки? — прыскает вторая медсестра. — Хотя, может, шефа на экзотику потянуло… Я стою за дверью, прислонившись плечом к стене, и с абсолютным спокойствием запоминаю голоса, интонации и формулировки. Значит, хабалка со скорой, бешеная селёдка и должность через постель. Прекрасно. — Ты чего тут стоишь, стесняешься? — раздаётся прямо над ухом бодрый голос Саши, он подходит сзади. — Проходи давай, никто не укусит, у нас тут все ребята адекватные, дружные. Я бросаю на мужа быстрый, выразительный взгляд, но ничего не поясняю. Только уголок губ кривится в предвкушении. Саша распахивает дверь и широким жестом пропускает меня вперёд. В ординаторской мгновенно повисает такая тишина, что слышно, как на стене тикают часы. На мягких кожаных креслах сидят две медсестрички с идеальным макияжем, а на большом угловом диване развалился мой утренний знакомый — любитель микродоз норадреналина. Увидев меня, троица синхронно меняет лица: на них расцветают такие приторно-дружелюбные улыбки, будто мы с ними вчера вместе детей крестили. — О, Любовь Андреевна! Проходите, располагайтесь! — тут же щебечет одна из девиц. Саша, совершенно не замечая повисшего в воздухе напряжения, включает режим гостеприимного хозяина: — Любаш, смотри, тут у нас холодильник, если что своё положить. А вот святая святых — кофемашина. Зёрна, между прочим, из Эфиопии, шеф лично заказывает. Я молча подхожу к аппарату, нажимаю кнопку «Двойной эспрессо» и, пока машина с урчанием мелет зёрна, медленно, тяжёлым взглядом обвожу помещение. Беру горячую фарфоровую чашку, не спеша иду к дивану и сажусь вплотную к холёному реаниматологу. Тот невольно вжимается в подлокотник. Делаю глоток обжигающего кофе. Кофе и правда отменный. — Коллеги, ну что же вы вдруг замолчали? — произношу я абсолютно невозмутимым, ласковым тоном, глядя поверх чашки. — Давайте, продолжайте. Я сейчас за дверью так много интересного о себе услышала. Особенно мне понравилась версия про «заморённую селёдку с глазами бешеной собаки», которая выбила должность через постель Тимура Владимировича. Кто автор метафоры? Аплодирую стоя. Саша у холодильника давится воздухом. Медсестрички покрываются пунцовыми пятнами от корней волос до выреза формы. — Мы… Любовь Андреевна, вы неправильно поняли, мы вообще про сериал… — лепечет одна из них, вскакивая с кресла. — Ой, у меня же там капельница в третьем боксе! — И у меня перевязка! — подхватывает вторая, и обе пулей, сшибая друг друга в дверях, вылетают в коридор. Доктор рядом со мной шумно сглатывает, бледнеет и тоже начинает приподниматься с дивана: — Да, мне, пожалуй, тоже пора взглянуть на анализы… — Сидеть, — тихо роняю я, даже не поворачивая к нему головы. — Анализы подождут. Вы не переживайте так, коллега, у вас сейчас тахикардия начнётся, а местные врачи, как я утром выяснила, с гемодинамикой работать не умеют. Я ведь женщина не злопамятная. Ставлю чашку на столик, достаю из кармана свою заветную жестяную коробочку, со щелчком открываю крышку и протягиваю ему: — Хотите конфетку? За знакомство. Исключительно в знак примирения. Доктор с опаской смотрит на леденцы, но отказать новому начальству боится. Его пальцы уже тянутся к жестянке, как вдруг дверь ординаторской открывается снова. На пороге вырастает Гафаров. Он мгновенно считывает мизансцену: меня на диване, бледного врача и открытую коробочку в моей руке. Тимур Владимирович переводит на своего подчинённого такой тяжёлый, выразительный взгляд, в котором прямым текстом читается: «Возьмёшь — сдохнешь, а если не сдохнешь — уволю». Врач отдёргивает руку, как от раскалённого утюга. — С-спасибо, Любовь Андреевна, я на безглютеновой диете! Мне пора! — и бочком, по стеночке, выскальзывает за спину шефа. Мы остаёмся втроём. — Что это сейчас было? — в полном недоумении спрашивает Саша, переводя взгляд с двери на меня, а потом замечает коробочку на моей ладони и расплывается в улыбке: — О, кофейные? Обожаю сладкое после операционной! Мой законный муж запускает пальцы в жестянку, выхватывает леденец, с шуршанием разворачивает фантик и отправляет конфету в рот. Я не препятствую. Только откидываюсь на спинку дивана, вытягиваю наконец ноги и беру свою чашку с кофе. Краем глаза смотрю на Гафарова. Тот стоит у входа, засунув руки в карманы брюк, и с каким-то мрачным, почти садистским предвкушением наблюдает за Сашей. Не говорит ни слова, не предупреждает своего ассистента. Тимур Владимирович не спеша подходит к кофемашине, нажимает кнопку. В тишине ординаторской слышно только, как льётся в стакан густая чёрная струя и как Саша довольно причмокивает леденцом. Секунда. Две. Три. Кофейный слой заканчивается. Лицо Стрельцова начинает стремительно менять оттенки от бледно-розового до густо-бордового. Глаза вылезают из орбит, на лбу выступает испарина. Он хватает ртом воздух, судорожно кашляет, выплёвывает остатки карамели в салфетку и, зажимая рот ладонью, сипит: ---------- глава 8 Саша выходит из туалета, на ходу промакивая мокрый подбородок бумажным полотенцем. Когда дверь за Гафаровым закрывается, муж расправляет плечи, сбрасывая напряжение, и с лёгкой, чуть снисходительной усмешкой возвращается ко мне. Садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу — весь такой успешный столичный хирург перед провинциальной родственницей. — Ну ты, Курочкина, и язва, — качает он головой, но в серо-голубых глазах пляшут заинтересованные черти. — У меня от твоих конфеток чуть слизистая не слезла. Как ты вообще на своей скорой выживаешь с таким характером? Слушай, у меня смена в шесть заканчивается. Пошли в ресторан посидим? Тут за углом шикарный стейк-хаус открыли, я угощаю. Нам явно есть что обсудить после сегодняшнего шоу. Я ставлю пустую чашку на столик и внимательно смотрю на него. Вот оно что. В глазах бывшего-настоящего мужа отчётливо читается мужской азарт. Увидел меня в деле, посмотрел, как я заткнула за пояс местную элиту и самого Гафарова, — и внутри шевельнулось подзабытое чувство собственника. Решил проверить, на месте ли ещё запасной аэродром. — Саня, окстись, — спокойно говорю я, складывая руки на груди. — Какой стейк-хаус? Если тебе вдруг приспичило оформить развод, так ты не траться на мраморную говядину. А если ты на фоне сегодняшнего адреналина решил дать заднюю и поиграть в возвращение блудного мужа, то я на эту дешёвую драматургию не ведусь. Саша фыркает и вальяжно откидывается на спинку кресла: — Да брось, Люб, какой развод? Не хочу я разводиться. Ты же не представляешь, какой сейчас контингент вокруг крутится — только узнают, что ведущий хирург у Гафарова, сразу в ЗАГС тащат. Они ж меня поедом съедят! А так ты у меня как козырная карта в рукаве. Штамп в паспорте работает безотказно, когда нужно от очередной навязчивой дурочки отбодаться. Я иронично вскидываю бровь: — Надо же, какая я полезная в хозяйстве женщина. Только одного не пойму, Стрельцов: а что ж ты себе исключительно дурочек ищешь? Мазохизм проснулся или синдром спасателя? — Так других сейчас нет! — разводит он руками с видом умудрённого жизнью философа. — Вымерли как класс. — Другие есть, Саня, — я поднимаюсь с дивана и сверху вниз смотрю на его холёную макушку. — Просто до других ты уже не дотягиваешь. На фоне умной женщины нужно соответствовать, а не только зарплатной карточкой светить. Не клюют они на тебя, верно? Улыбка на его лице становится чуть натянутой. Укол попал точно в цель. — Люб, ну чего ты сразу скальпелем машешь? — он тоже встаёт, делает шаг ко мне, включая своё фирменное обаяние. — Мы же не чужие люди. Давай просто посидим по-человечески, поболтаем, вина выпьем. Расскажешь, как живёшь… — Меня дома ждут, — вру я, глядя ему прямо в глаза и даже не думая краснеть. — Так что стейки отменяются. Всё, Стрельцов, не задерживай движение, я пошла с твоим шефом воевать. Я, знаешь ли, вчера пообещала Тимуру Владимировичу, что он горько пожалеет, взяв меня на работу. А я женщина слова — надо обещания выполнять. Оставляю Сашу стоять посреди ординаторской с озадаченным лицом, а сама выхожу в коридор и направляюсь наверх, в святая святых. В просторном кабинете Тимур Владимирович сидит за массивным столом, закатав рукава рубашки до локтей. Перед ним лежат две распечатки. Я без приглашения сажусь в кресло напротив и придвигаю к себе верхний лист: график работы отделения реанимации на текущий месяц. Пробегаю взглядом по сетке часов и незнакомым фамилиям. — Так, проведём идентификацию личного состава, — я веду ногтем по строчкам. — Помогайте, Тимур Владимирович, я ваших звёзд пока только по клиническим косякам различаю. Исаев — это любитель микродоз норадреналина и сплетен в ординаторской? — Роман Эдуардович, врач высшей категории, — сухо кивает Гафаров. — Высшей категории, ну-ну. Дальше идём. Жуков — это тот товарищ в очках, который послеоперационный перитонит Цефтриаксоном без метронидазола лечил? — Вадим Петрович. Стаж пятнадцать лет. — Которые он, судя по всему, провёл в летаргическом сне. Ковалёв и Маркина — те двое молчаливых, что за спинами прятались? А Соколов — это тот бледный пацан-ординатор с третьей койки, единственный, кто умеет считать инфузию? — Денис Соколов, врач первого года после ординатуры, — подтверждает Гафаров, складывая руки на столе и внимательно наблюдая за мной. — И что вам не нравится в этой бумаге, Любовь Андреевна? — Мне в ней всё не нравится! — я беру из его стаканчика дорогую перьевую ручку и начинаю безжалостно черкать таблицу. — Вы посмотрите на это расписание. Ваши «высшие категории» Исаев и Жуков сидят исключительно на плановых дневных операциях с восьми до четырёх, с выходными по субботам и воскресеньям! Как в санатории! А пацан Соколов заткнут в каждую дыру — одиннадцать ночных и суточных дежурств в ОРИТ за месяц! Он у вас тут что, в рабстве за еду? — Курочкина, умерьте пыл, — в голосе Гафарова прорезается сталь. — Исаев и Жуков — ведущие специалисты, которых я переманил из крупных центров. Они шли сюда на определённые условия. Это «белая кость» отделения, я не могу кидать их в ночные смены как зелёных стажёров. Им был обещан лояльный график. — Обещан устно или прописан юридически? — я поднимаю голову и впиваюсь взглядом в его тёмные глаза. — В их трудовых договорах зафиксированы исключительно дневные смены? Гафаров хмурится. Ему явно не нравится, куда я клоню, но он тянется к телефону внутренней связи и нажимает кнопку селектора: — Вера Павловна, поднимите личные дела реаниматологов Исаева и Жукова. Что у них в контрактах по режиму рабочего времени? _________________________________ «Развод. Невелика потеря, муженёк!» https://litnet.com/shrt/I6aS ---------- глава 9 Несколько секунд в кабинете стоит тишина, слышно только шуршание бумаг в динамике. Мы с Гафаровым не сводим друг с друга глаз. — Тимур Владимирович, — наконец раздаётся голос кадровички, — договоры типовые, как у всех врачей стационара. Суммированный учёт рабочего времени, сменный график согласно производственной необходимости. Никаких особых условий нет. — Понял, отбой, — Гафаров с досадой отключает селектор. Я победно приподнимаю бровь и постукиваю ручкой по исчёрканному листу: — Ну вот и чудненько. Значит, с завтрашнего дня у нас наступает острая производственная необходимость. Исаев и Жуков идут в суточные и ночные дежурства в реанимацию — включая выходные. Пусть вспомнят, как пахнет экстренная медицина после полуночи. А Соколова я разгружаю от ночей и забираю в дневные операционные под свой контроль, парню расти надо, у него руки золотые. Гафаров темнеет лицом, желваки на его скулах каменеют: — Они поднимут вой, Курочкина. — Пусть воют, у нас звукоизоляция в палатах хорошая, — отрезаю я. — Послушайте меня, Тимур Владимирович. Хотите, чтобы я здесь работала и навела порядок — делаем справедливый график. Но если вам дороже покой ваших холёных динозавров с категориями, я ни на секунду здесь не задержусь. Их бы на недельку в полевые условия, на скорую — сразу бы спесь слетела! Решайте: меняем график или оставляете всё по-старому и отпускаете меня с миром? Повисает тяжёлая пауза. Гафаров прожигает меня таким взглядом, будто пытается испепелить на месте. Внутри него сейчас идёт настоящая война: его мужское эго бесится от того, что какая-то выскочка со скорой ставит ему ультиматумы, но его мозг хирурга и руководителя прекрасно понимает, что я права на все сто процентов. — Меняем, — наконец глухо цедит он сквозь зубы и размашисто ставит свою подпись внизу моего черновика. Я коротко киваю. На лице абсолютное спокойствие, а внутри разливается горячая волна триумфа. Ещё одна маленькая победа. Один-ноль в мою пользу. Гафаров откидывается в кресле и криво, с лёгким ехидством усмехается: — Ну что, Любовь Андреевна, не желаете лично спуститься в ординаторскую и объявить новый график своим подчинённым? Насладиться, так сказать, эффектом разорвавшейся бомбы? Я дарю ему самую спокойную и вежливую улыбку из своего арсенала: — Много чести, Тимур Владимирович. Пусть каждый занимается своим делом. Об изменениях в графике их вполне может оповестить администратор, моё дело — согласовать и проконтролировать исполнение. Он хмыкает, оценив ход, и придвигает ко мне второй лист — сетку плановых операций и хирургических бригад. На волне первого триумфа я уверенно беру ручку и прикидываю расклад на конец недели: — Так, в пятницу у вас в первом зале тотальная резекция поджелудочной, параллельно во втором — пластика пищевода у Стрельцова. На пищевод встану я, присмотрю, чтобы там не накосячили, а к вам на поджелудочную поставлю Соколова. Парень толковый, пусть сразу на серьёзных объёмах обкатывается... Я не успеваю дописать букву «С» в графе напротив фамилии Гафарова. Его тяжёлая, горячая ладонь ложится поверх моей кисти, намертво прижимая ручку к бумаге. Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Ирония с лица Тимура Владимировича исчезла. На меня смотрит холодный, жёсткий хирург, который не прощает чужих амбиций за свой счёт. — Вы берега не путайте, Любовь Андреевна, — тихо, но так весомо произносит он, что воздух в кабинете звенит. — То, что я позволил вам перетряхнуть болото в реанимации, не значит, что вы будете ставить эксперименты в моей операционной. Я пытаюсь высвободить руку, но его пальцы сжимают моё запястье как стальной браслет. — При чём тут эксперименты? Вы сами видели, как Соколов рассчитывает... — Соколов — отличный теоретик с синдромом отличника и трясущимися коленками, — жёстко рубит Гафаров, глядя мне прямо в глаза. — Он идеален в тихой палате над капельницей, когда у него есть полчаса на подумать. Но на резекции поджелудочной, когда у меня в руках воротная вена и счёт идёт на секунды, он впадёт в ступор от первого же моего окрика. Вы сегодня за двадцать минут обхода увидели в нём мозги, а я за год работы вижу его предел прочности. И хоронить пациента на своём столе ради вашей педагогики я не позволю. Он медленно разжимает пальцы, отпуская мою руку, вынимает из моих побелевших пальцев ручку и одним резким движением зачёркивает то, что я начала писать. — На всех моих сложных операциях первого уровня сложности на наркозе стоите лично вы, Курочкина, — безапелляционно диктует он, вписывая мою фамилию напротив своей. — Мне за спиной нужен танк с железными нервами, а не зелёный юнец в обмороке. Соколова будете натаскивать на грыжах и желчных пузырях во втором зале. И это не обсуждается. Я сижу, глядя на его размашистый почерк, и чувствую, как внутри оседает моя недавняя спесь. Чёрт. Ведь он прав. Абсолютно, безоговорочно прав. Я так увлеклась войной с местными снобами и желанием наградить единственного светлого пацана в отделении, что чуть не кинула необстрелянного ординатора под танки — на операцию, где даже у меня сегодня спина взмокла. А Гафаров знает своих людей глубже, чем я думала. Он не слепой самодур. Он хозяин этой стаи. Я прикусываю нижнюю губу, сдерживая рвущееся наружу раздражение от собственного промаха, и медленно поднимаю на него взгляд. В его тёмных глазах нет злорадства — только спокойная, тяжёлая сила человека, который только что указал мне моё место. И сделал это по делу. — Ладно, — глухо выдыхаю я, забирая со стола распечатки и поднимаясь с кресла. — Ваша взяла, Тимур Владимирович. Соколов идёт на желчные. На поджелудочной стою я. — Вот и славно, — Гафаров откидывается на спинку кресла, и в уголках его глаз снова появляется знакомый хищный прищур. — Рад, что мы наконец-то нащупали границы полномочий, Любовь Андреевна. До пятницы. Я молча киваю и выхожу из кабинета. Но на этот раз победного тепла внутри нет — только горячее, колючее осознание того, что на запястье всё ещё горит след от его пальцев, а переиграть этого мужчину будет куда сложнее, чем мне казалось утром. ---------- глава 10 Спустившись на третий этаж, я первым делом заворачиваю к стойке старшего администратора блока. Протягиваю девушке за компьютером новый график с размашистой визой шефа в углу: — Оцифруйте и разошлите всем врачам ОРИТ по внутренней почте с пометкой «К исполнению с завтрашнего дня». Оригинал — на доску в ординаторскую. — Сейчас сделаю, Любовь Андреевна, — администраторша испуганно кивает, видимо, слухи о том, как я утром приложила персонал, уже разлетелись по этажам. На часах начало третьего. До конца моей первой смены в этом храме капитализма ещё куча времени, а принимать отделение вслепую — верный способ сесть в лужу, а то и на скамью подсудимых. В кабинете старшей медсестры ОРИТ безупречный порядок, а в воздухе витает привычный запах антисептика. Навстречу мне из-за стола поднимается женщина лет пятидесяти пяти: прямая спина, гладко убранные в пучок волосы и цепкий, оценивающий взгляд человека, прошедшего огонь, воду и советский военный госпиталь. На бейджике значится: «Тамара Георгиевна Шилова, старшая медицинская сестра». — Принимать хозяйство пришли, Любовь Андреевна? — без лишних предисловий басит она. — Давно пора. Прежний заведующий ко мне в сейф полгода не заглядывал, только подписи не глядя махал. Вот ключи, показываю учёт. Через десять минут я понимаю, что в лице Тамары Георгиевны нашла первый настоящий бриллиант в этом болоте. Журналы учёта наркотических средств и психотропных веществ ведутся с аптекарской точностью: лист к листу прошнурованы, каждая запись — с остатком до ампулы. В сейфе, прикрученном к полу и опечатанном, фентанил, морфин и кетамин лежат в заводских коробках, а на внутренней стороне дверцы список с высшими разовыми и суточными дозами. — За сейф я спокойна, Тамара Георгиевна, — с уважением киваю, возвращая ей журнал. — У вас тут порядок, как в швейцарском банке. А теперь пойдёмте глянем, чем ваши девочки в зале пациентов с того света достают, если прижмёт. Мы выходим в общий зал реанимации. На сестринском посту как раз воркуют те самые две раскрашенные девицы из ординаторской — авторы бессмертного шедевра про «заморенную селёдку с глазами бешеной собаки». Увидев меня в сопровождении грозной старшей, обе неохотно отрываются от смартфонов. Я молча подхожу к красной реанимационной тележке экстренной помощи, стоящей в углу поста. Одним движением срываю пластиковую пломбу-индикатор и выдвигаю верхний ящик. — Вообще-то, укладка опломбирована с утренней смены! — тут же недовольно подаёт голос блондинка с нарощенными ресницами, на бейджике Смирнова К.А. — Зачем вы пломбу сорвали? Мне теперь заново опись составлять! Я даже не поворачиваю головы. Опыт скорой помощи кричит тревогу с первого же взгляда. Беру в руки клинок ларингоскопа и защёлкиваю его на рукоятке. Лампочка на конце клинка лишь тускло, по-рыбьи мигает жёлтым светом и тут же дохнет. Аккумулятор мёртв в ноль. Опускаю взгляд во второй отсек. Рядом с дефибриллятором лежит флакон с гелем для электродов — абсолютно пустой, высохший до каменной корки. А в ячейке с надписью «Адреналин» вперемежку с ним навалены ампулы с атропином и гипотензивным клофелином. Внутри у меня всё наливается ледяным бешенством. Я медленно поворачиваюсь к двум медсестричкам. — Чья подпись стоит в журнале приёмки реанимационной тележки сегодня утром? — спрашиваю я почти ласково. Смирнова вызывающе вздёргивает подбородок, явно решив показать подружке, что какую-то временщицу со скорой она не боится: — Моя стоит. Пломба была целая, я и расписалась. У нас, вообще-то, плановый стационар и централизованная разводка кислорода у каждой койки, мы этими тележками раз в полгода пользуемся! И не надо на меня так смотреть, Любовь Андреевна, вы у нас на месяц, а я здесь второй год работаю! В зале повисает гробовая тишина. Даже Тамара Георгиевна за моим плечом перестаёт дышать, мысленно заказывая Смирновой панихиду. Я делаю медленный шаг вперёд, подхожу к наглой блондинке вплотную и сую погасший ларингоскоп прямо под её аккуратный, подколотый филлерами носик. — Послушай меня внимательно, Смирнова, — говорю я тихо, с ледяной полуулыбкой. — Второй год ты здесь не работаешь, а создаёшь сквозняк ресницами. Когда у пациента в ночи случится ларингоспазм и встанет дыхание, ты ему в голосовую щель, чем светить будешь? Экраном своего последнего «Айфона» или своим светлым будущим в этой клинике? Спесь с лица блондинки начинает медленно сползать, она пытается отступить на полшага, но упирается поясницей в стойку поста. — А разряд дефибриллятора ты ему на сухую кожу бить собралась, потому что гель высох ещё при царе Горохе? — продолжаю я всё тем же вкрадчивым тоном. — Чтобы у нас в элитной палате жареным беконом запахло? Или в спешке из общей кучи при остановке сердца вместо адреналина клофелин хапнешь, чтобы клиент уж наверняка добился и не мучился? Вы в ординаторской сплетни про мой внешний вид с такой скоростью генерируете, а лучше бы аккумуляторы в ларингоскопах с таким же энтузиазмом заряжали. Вторая медсестра за спиной Смирновой сливается по цвету с белым кафелем стены. У самой Смирновой губы начинают мелко подрагивать: — Я... я не знала, что там клофелин... Это ночная смена ссыпала... — В суде расскажешь, кто ссыпал, там любят сказки про плохую ночную смену, — отрезаю я без капли жалости. — Тамара Георгиевна! — Слушаю, Любовь Андреевна! — чеканит старшая медсестра, сверля девиц взглядом палача. — Обе сегодня после смены остаются на два часа бесплатно и под вашим личным контролем перебирают и драят спиртом все четыре реанимационные тележки до последнего винтика. А если я от любой из вас двоих услышу ещё хоть один писк про то, кто тут временный, а кто постоянный, клянусь, вы у меня до конца месяца будете сдавать укладку мне лично. Я доступно излагаю, Смирнова? — Да, всё понятно... — выдавливает блондинка, уставившись в пол, гонора как не бывало. И ровно в эту секунду в тишине отделения раздаётся дружный, мелодичный перезвон. Корпоративная рассылка дошла до адресатов. ---------- глава 11 Матовые двери отделения распахиваются с таким грохотом, будто начался штурм Зимнего. В зал, размахивая планшетами, влетает багровый от ярости Исаев, а за ним, воинственно вздёрнув подбородок, вышагивает и Жуков. — Вы берега совсем попутали, Курочкина? — с порога рявкает Исаев, подлетая к сестринскому посту. — Вы кого из себя тут возомнили? Какие суточные дежурства в эту субботу? Какие пять ночных смен во второй половине месяца? — Тише, Роман Эдуардович, не кричите так, вас сейчас инфаркт хватит, а в смене только вы да Вадим Петрович — откачать некому будет, — спокойно говорю я, перекатывая жгучий леденец за щекой. — Обычные суточные дежурства. Согласно трудовому кодексу и вашей ставке. — Да я врач высшей категории, кандидат наук! — Исаев бьёт ладонью по стойке поста, заставляя медсестричек вздрогнуть. — Я семь лет в ночь не ходил. Мы с Вадимом Петровичем — ведущие анестезиологи дневного оперблока, элита этой клиники. А вы кто такая? Безродная выскочка со скорой, которую притащили на тридцать дней дыру заткнуть? Да я таких, как вы, пачками на практике гонял! — Оно и видно, как вы гоняли, — усмехаюсь я, глядя на него с ленивым прищуром. — Гоняли так усердно, что сами разучились сепсис от насморка отличать, а Вадим Петрович до сих пор думает, что перитонит лечится заговорами и Цефтриаксоном. Вот по ночам в реанимации память и освежите. Там тихо, никто от учебников отвлекать не будет. — Мы этот бред исполнять не собираемся! — вклинивается Жуков, брызгая слюной так, что почти до меня долетает. — Подсунули Тимуру Владимировичу бумажку в общей стопке, пока он после операции занят был, и радуетесь? Этот номер не пройдёт. Мы прямо сейчас идём наверх к Гафарову, и через десять минут вы свой график сами проглотите вместе со своим гонором! — Вперёд и с песней, мальчики, — я делаю широкий, приглашающий жест рукой в сторону выхода. — Только простите великодушно, что красной ковровой дорожки не имею, обязательно бы расстелила вам до самого лифта. Тимуру Владимировичу привет передавайте! Исаев сверлит меня бешеным взглядом, разворачивается так резко, что полы его расстёгнутого халата взлетают, и они с Жуковым гордо, плечом к плечу, маршируют вон из отделения искать правду у хозяина. Я провожаю их взглядом, хмыкаю и поворачиваюсь к бледному Денису Соколову, который всё это время топтался рядом, не смея подойти. В руках он сжимает телефон с открытой таблицей и смотрит на меня круглыми, совершенно ошалевшими глазами. — Любовь Андреевна… — тихо подаёт голос парень. — Извините, тут в рассылке… у меня на следующей неделе убрали три ночных дежурства, поставили два выходных подряд и включили во второй операционный зал в дневную смену. На лапароскопические холецистэктомии и грыжи. Это ведь не ошибка? — Не ошибка, Денис, — я строго смотрю на него, пряча улыбку. — Всю жизнь на ночных горшках в палате сидеть не будешь, пора руками в операционной работать. Будешь на наркозе во втором зале под моим контролем. Чтобы протоколы тотальной внутривенной анестезии и расчёт миорелаксантов от зубов отскакивали. Срежешься на теории — вернёшься жить в ночную смену вместо Исаева. Понял меня? У парня на скулах вспыхивает румянец, а глаза загораются таким щенячьим восторгом, что хоть прикуривай: — Понял, Любовь Андреевна! Я не подведу! Спасибо вам огромное! Пока Соколов на крыльях счастья летит проверять капельницы, я успеваю спокойно обойти послеоперационных больных и заглянуть в палату пробуждения, где приходит в себя наш утренний пациент после резекции печени. Показатели стабильные, по дренажам — чисто. Когда я выхожу обратно в полутёмный коридор перед шлюзом ОРИТ, проходит уже минут двадцать. У поворота к ординаторской, прямо возле кулера с водой, я вдруг слышу приглушённые, полные яда голоса. Наши «ходоки» вернулись с четвёртого этажа. Судя по интонациям, приём у шефа прошёл без ковровой дорожки и шампанского. Я бесшумно останавливаюсь за матовым изгибом перегородки. — …вот же гад! — глухо, сквозь стиснутые зубы шипит Исаев, слышно, как он с хрустом сминает пластиковый стаканчик и швыряет его в урну. — Даже слушать не стал. Сказал, что в отделении теперь командует Курочкина, и свалил всё на эту драную курицу со скорой. Нет, Вадик, ты как хочешь, а я этого унижения не потерплю. В субботу в ночь сидеть? Да пошёл он! Завтра же положу заявление на стол, буду увольняться. — Ты дурак, Рома? Остынь, — раздражённо шипит в ответ Жуков, понижая голос. — Совсем память отшибло? Забыл, как ты со своего предыдущего места в областном центре удачно ноги унёс? Скажи спасибо, что тогда историю замяли и Гафаров ничего не знает. Начнёшь сейчас дверями хлопать да права качать, мигом поднимут старые связи, и будешь не в частной клинике кофе распивать, а в районной госбольничке за три копейки бомжей интубировать, если вообще под статью не пойдёшь. Повисает тяжёлая пауза. Исаев зло сопит: — Ой, кто бы говорил, святоша. Сам-то не лучше, забыл про ту историю на кафедре? — А я потому и молчу в тряпочку, — отрезает Жуков. — Не дёргайся. У этой бешеной со скорой контракт всего на тридцать дней. Перетерпим месяц, поулыбаемся, а как только она свалит обратно в свою карету с мигалками — выжмем у Гафарова своё обратно. Ещё и с компенсацией. Пошли в ординаторскую, пока она нас тут не засекла. Шаги за перегородкой стихают, хлопает дверь ординаторской. Я стою в пустом коридоре и медленно раскусываю зубами остаток жгучего перечного леденца. Вот, значит, как. «Удачно унёс ноги с предыдущего места» и «история на кафедре». А Тимур Владимирович, со всей хвалёной службой безопасности, которая раскопала даже мой график в Сокольниках, почему-то не в курсе, какие скелеты прячутся в шкафах у его собственной «белой кости». Что ж, господа высшая категория. Месяц говорите перетерпите? Боюсь, с такой биографией месяц в моей реанимации покажется вам вечностью. ______________________________________ ---------- глава 12 Остаток смены проходит в звенящем, наэлектризованном затишье. Исаев и Жуков обходят меня по широкой дуге, стараясь даже не дышать в мою сторону. Зато Смирнова и её напарница шуршат у реанимационных тележек со скоростью электровеников. Под тяжёлым взором Тамары Георгиевны обе драят катетеры и проверяют заряд батареек с таким рвением, будто от этого зависит их попадание в рай. В начале шестого, когда я уже заканчиваю заполнять вечерние сводки по отделению, на столе в ординаторской оживает внутренний телефон. — Курочкина, ко мне поднимитесь. Нужно обсудить нашего завтрашнего пациента, — голос Гафарова в трубке звучит сухо и по-деловому. Поднимаюсь на четвёртый этаж. В приёмной уже пусто — длинноногая секретарша отбыла домой, оставив после себя только шлейф сладких духов. Толкаю тяжёлую дубовую дверь. Тимур Владимирович стоит у панорамного окна, глядя на зажигающиеся в сумерках огни города. Халат брошен на спинку кресла, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Когда я вхожу, он поворачивается к столу и указывает на пухлую синюю папку с золотым тиснением VIP. — Присаживайтесь, Любовь Андреевна. Раз уж я собственноручно вписал вас во все свои сложные операционные бригады, вникайте в курс дела. Завтра в восемь утра в первый вип-блок поступает особый пациент. Золотарёв Павел Аркадьевич, пятьдесят восемь лет, крупный девелопер. Плановая лапароскопическая резекция сигмовидной кишки, начинаем в двенадцать ноль-ноль. Человек крайне капризный, влиятельный и привыкший к тому, что перед ним ходят на задних лапках. Палата люкс и операция полностью оплачены по двойному тарифу. Ознакомьтесь с картой, утром пойдёте к нему на преднаркозный осмотр. И очень прошу, без ваших фирменных шуток про патологоанатомов. Я сажусь в кресло и придвигаю к себе увесистую синюю папку. — Если он у вас такой капризный, значит, амбулаторный чек-ап и предварительный допуск к госпитализации проходил заранее? — уточняю я, откидывая картонную обложку. — Разумеется. На прошлой неделе его консультировал и смотрел все обследования Исаев, — спокойно отвечает Гафаров, садясь напротив. — Написал, что со стороны сердца и сосудов всё чисто, пациент хоть в космос готов лететь. Так что завтрашний осмотр — чистая формальность перед премедикацией. На первом листе действительно красуется размашистый автограф Романа Эдуардовича: «Соматически компенсирован. Противопоказаний к плановому оперативному вмешательству в условиях эндотрахеального наркоза не выявлено». Хмыкнув, я переворачиваю страницу. Профессиональная привычка реаниматолога скорой — не верить на слово ни одной чужой бумажке, даже если на ней стоит печать Господа Бога. Бегло просматриваю биохимию, коагулограмму… Стоп. Вытаскиваю из файла сложенную гармошкой розовую ленту ЭКГ и распечатку суточного мониторирования по Холтеру от прошлой пятницы. Первые три секунды я просто молча смотрю на зубцы графика. Потом возвращаюсь к лабораторному бланку: уровень тропонина на верхней границе, Д-димер взлетел почти втрое. Внутри начинает закипать знакомая, холодная злость. Я поднимаю взгляд на Гафарова. — Говорите, хоть в космос готов лететь, Тимур Владимирович? — голос у меня становится тихим и до предела ядовитым. — Ну разве что в один конец, сразу к праотцам. С таким допуском ваш Павел Аркадьевич завтра рискует переехать из оплаченного люкса прямиком на кладбище. Зато тоже в элитный сектор. Брови Гафарова сдвигаются к переносице, в голосе появляется металл: — Курочкина, не перегибайте. Вы уже сослали Исаева в ночные смены, не нужно теперь из вредности придираться к каждой его запятой. Что вас не устраивает? Вместо ответа я разворачиваю папку к нему и тычу пальцем в ленту Холтера и анализ крови: — Меня не устраивает, что ваш хвалёный специалист не открывал эту папку дальше титульного листа с золотыми буковками! Посмотрите сюда сами, вы же врач! У пятидесяти восьмилетнего мужика на плёнке скрытые пробежки желудочковой тахикардии на фоне свежей безболевой ишемии миокарда! Плюс зашкаливающий Д-димер и густая, как кисель, кровь! Если мы завтра в двенадцать дня дадим ему плановый наркоз и накачаем брюхо углекислым газом на лапароскопии, у него на двадцатой минуте операции либо тромб оторвётся, либо сердце встанет прямо у вас под камерой лапароскопа! Гафаров резко подаётся вперёд, притягивает к себе распечатки и несколько секунд буравит взглядом кривые ЭКГ и столбцы цифр. Я вижу, как на его скулах каменеют желваки. Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять: я не преувеличиваю ни на грамм. На столе перед ним лежит оформленный и подписанный Исаевым смертный приговор VIP-пациенту. — Твою мать… — глухо, сквозь стиснутые зубы роняет Тимур Владимирович, отбрасывая ленту. — Куда он смотрел? Это же элементарная клиника предынфарктного состояния. Как врач высшей категории мог подписать такой допуск? Я же лично проверял его документы, брал с отличным послужным списком пять лет назад, когда только открывал этот центр. — Вот оно что, — я медленно откидываюсь на спинку кресла и складываю руки на груди, прямо встречая его потемневший взгляд. — Тогда понятно, откуда в вашей реанимации такие таланты. Скажите, Тимур Владимирович, а ваша зубастая служба безопасности, которая вчера с таким азартом перетряхнула всю мою подноготную, когда-нибудь проверяла биографии вашей «старой гвардии»? Или пять лет назад, когда вы набирали штат, у вас ещё не было безопасников, и вы верили людям на слово, глядя в их красивые корочки? В кабинете повисает тяжёлая, звенящая тишина. Гафаров медленно поднимает голову. В его глазах — опасный, ледяной прищур: — На что вы намекаете, Любовь Андреевна? Выражайтесь яснее. — Я не намекаю, я ставлю диагноз вашей кадровой политике пятилетней давности, — спокойно чеканю я. — Меня вы проверили до седьмого колена, как рецидивистку перед допуском к гостайне. А тем временем у вас под носом сидят два «мастодонта», которые сегодня у кулера так громко возмущались новым графиком, что нечаянно проговорились, почему ни за что не уволятся из вашей клиники. ---------- глава 13 Ровно через сорок секунд в кабинет без стука входит крепкий, коротко стриженный мужчина лет сорока пяти в строгом костюме — явно бывший силовик, глава местной службы безопасности. — Слушаю, Тимур Владимирович. — Подними мне личные дела анестезиологов Исаева и Жукова, — чеканит Гафаров, не сводя прищуренных глаз с подчинённого. — Они устраивались в год открытия центра, до твоего прихода. Мне к восьми утра завтрашнего дня нужна полная выкладка по их прошлым местам работы: архивы, внутренние расследования, врачебные ошибки, отказные материалы в полиции, подноготную с кафедры медуниверситета. Коршунов коротко кивает, даже не меняясь в лице: — Понял. К утру отчёт будет у вас на столе. — Свободен. Когда за начальником охраны закрывается дверь, в кабинете на пару секунд повисает тяжёлая тишина. Тимур Владимирович медленно переводит взгляд на меня. Никаких эмоций, никакого театрального гнева — только ледяной прагматизм хирурга, который уже наметил линию ампутации. — Если к утру доклад Коршунова подтвердит ваши слова, к обеду ни Исаева, ни Жукова в клинике не будет, — ровно, как о решённом факте, произносит Гафаров. — Но оголять отделение перед сложными операциями я не собираюсь. Вы случаем не знаете нормальных спецов в этой сфере, которым нужна подработка? Я чуть приподнимаю бровь, оценив, как быстро он переключился с проблемы на её решение: — Знаю таких. Пашут на полторы ставки за копеечный оклад, без короны на голове и без скелетов в анамнезе. Руки золотые. Если предложите им хотя бы две трети от того, что платите Исаеву за протирание дивана, они к вам пешком с другого конца города прибегут. — Сегодня же сбросьте их контакты Коршунову, пусть их проверит, — коротко кивает Гафаров и переводит взгляд на раскрытую синюю папку с розовой лентой ЭКГ. — А теперь решаем, что делать с Золотарёвым. Операцию завтра в двенадцать дня мы, естественно, отменяем — труп на столе мне не нужен. Но звонить ему сейчас домой и говорить, что госпитализация отменяется из-за слепоты нашего врача, нельзя. Павел Аркадьевич поднимет такой хай в своих кругах, что репутационных потерь не оберёшься. — И что вы предлагаете? — прищуриваюсь я. — Пусть завтра в восемь утра спокойно заселяется в свой оплаченный люкс, — холодно рассуждает Тимур Владимирович. — Возьмём у него свежую кровь на тропонины и снимем ЭКГ в динамике. До сегодняшнего вечера Исаев не должен даже подозревать, что вы нашли его косяк в карте — иначе эта крыса сегодня же сбежит на больничный, и с него взятки гладки. А завтра в восемь тридцать мы зайдём на осмотр к Золотарёву втроём: я, вы и сам Роман Эдуардович. Вы при мне ткнёте Исаева носом в его допуск, а клиенту мы красиво преподнесём это как вашу уникальную бдительность, которая спасла ему жизнь перед самым разрезом. Я смотрю на Гафарова и невольно качаю головой. — А вы страшный человек, Тимур Владимирович. И клиента удержите, и деньги в кассе сохраните, и Исаева прилюдно на эшафот возведёте. — Бизнес и медицина требуют чистых разрезов, Любовь Андреевна, — без тени улыбки отвечает он, закрывая синюю папку и протягивая её мне. — Забирайте историю болезни и закройте у себя в сейфе до утра, чтобы Исаев случайно не сунул туда нос и не подменил листы обследований. Завтра в восемь пятнадцать жду вас в полной боевой готовности. Я беру со стола папку, поднимаюсь с кресла и направляюсь к выходу. Кажется, на сегодня раунд окончен, и в этот раз мы с Гафаровым сработали как идеальные сообщники. Спустившись на свой этаж, я первым делом захожу в кабинет старшей медсестры, под роспись запираю синюю папку Золотарёва в стальной сейф Тамары Георгиевны и возвращаюсь в ординаторскую за вещами. На часах половина седьмого вечера. Закидываю в рюкзак фонендоскоп, натягиваю свою потёртую кожанку и уже направляюсь к выходу, но тут открывается дверь, и внутрь вальяжно заходит Исаев. Увидев меня с рюкзаком на плече, Роман Эдуардович кривит холёные губы в ядовитой, снисходительной ухмылке: — Что, Любовь Андреевна, укатали сивку крутые горки? Уже домой бежите? А завтра ведь день тяжёлый — сам Павел Аркадьевич Золотарёв в первый вип-блок ложится. Я его на прошлой неделе лично консультировал и готовил. Вы уж завтра на осмотре поаккуратнее, не вздумайте ему свои скоропомощные замашки показывать. Человек серьёзный, с большими связями — мигом Тимуру Владимировичу мозги вправит на ваш счёт. Я останавливаюсь у двери и медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю на его лоснящееся от самодовольства лицо, вспоминаю кривую желудочковой тахикардии на плёнке, которую он даже не удосужился развернуть, и приказ Гафарова начальнику службы безопасности. Достаю из кармана коробочку, вынимаю леденец, закидываю за щеку и дарю Исаеву самую тёплую, почти материнскую улыбку: — Обязательно учту ваш бесценный совет, Роман Эдуардович. А вы сегодня главное выспитесь хорошенько. Прямо от души рекомендую. Потому что завтра в восемь тридцать утра мы пойдём к Павлу Аркадьевичу вместе с вами и Тимуром Владимировичем. Спокойной ночи, коллега. Исаев подозрительно хмурится, пытаясь понять подвох в моих словах, но я уже выхожу в коридор. На улице моросит мелкий осенний дождь. Я глубоко вдыхаю свежий, холодный воздух, достаю телефон и набираю номер Валерки Громова — моего лучшего друга и реаниматолога от бога из седьмой городской больницы. — Алло, Громов? Не спишь? Слушай меня внимательно: бери Рыжова и готовьте оба свежие резюме. Кажется, в «Гафаров-Клиник» завтра утром откроются две шикарные вакансии анестезиологов с очень вкусным окладом. Да не за что, свои — сочтёмся. Убираю телефон в карман и шагаю прямо к автобусной остановке, перекатывая во рту острую кофейную карамель. ---------- глава 14 Восемь утра. В моём кабинете пахнет остывшим эспрессо и моим собственным бешенством. Стою у панорамного окна, сцепив пальцы до боли в суставах, и смотрю вниз, на мокрый асфальт внутреннего двора. На столе за спиной лежит раскрытая серая папка от Коршунова. Мой безопасник вывернул наизнанку архивы Тверской областной больницы, медуниверситета и поднял кадровую статистику нашего ОРИТ за все пять лет. Лучше бы я этого не читал. В груди тяжёлый, тошнотворный ком — смесь брезгливости и глухой ярости на самого себя. А ведь я верил Петру Ильичу. Когда пять лет назад я вкладывал в этот центр душу, деньги и репутацию, мне казалось, что старый профессор во главе реанимации — моя главная опора. Когда месяц назад он скоропостижно скончался от инфаркта, я стоял у гроба и думал, что потерял учителя. А сегодня ночью выяснилось, что этот «учитель» с первого дня притащил в моё детище двух трусливых шакалов и пять лет заботливо прикрывал их грязные задницы, пользуясь моим слепым доверием. В областной больнице, где раньше работал Исаев, за три года сменилось восемь молодых ординаторов и медсестёр — все уходили со скандалами за грубые ошибки. Пока на плановом столе у Исаева не умерла тридцатилетняя женщина со скрытой патологией сердца. Пазл в прокуратуре тогда почти сошёлся на нём, но Исаев свалил всю вину на молодую медсестру и сбежал под крыло Петра Ильича ко мне. Заодно прихватив с кафедры Жукова, которого как раз попросили с кафедры за вымогательство взяток у клинических ординаторов. И здесь они устроили то же самое. Как же паршиво осознавать собственную слепоту. Я смотрел на дикую текучку молодых врачей в реанимации и с циничным высокомерием думал: «Слабаки. Нынешнее поколение плохо учат, они не тянут мою планку». Я своими руками подписывал приказы об увольнении толковых ребят, на которых Исаев с Жуковым вешали свои проколы. Меня, человека, который привык просчитывать всё на десять ходов вперёд, пять лет водили за нос, как слепого котёнка. Эго в хлам. Такого не прощу. Но ещё сильнее меня бесит то, что пелену с моих глаз сорвала не моя служба безопасности, а женщина, которая переступила порог моей клиники только вчера утром. Внизу на дорожке от ворот, появляется знакомая миниатюрная фигура. Невысокая, в тяжёлых армейских ботинках, потёртой кожанке и с рюкзаком на одном плече. Курочкина. Внутри против воли что-то сжимается, а пульс ускоряет ход. Чёрт бы её побрал. Почему каждый раз, когда я вижу эту пигалицу со скорой, мой выверенный до миллиметра внутренний контроль даёт трещину? Вчера в предоперационном шлюзе, когда она не испугалась моего напора, а упёрлась ладонью мне в грудь и посмотрела снизу вверх своими бешеными глазами, меня едва не перемкнуло. Маленькая, злая, пахнущая горьким кофе и этим своим проклятым перцем. И чужая. По паспорту принадлежащая моему собственному ассистенту, который даже не отдупляет, какое сокровище с гранатой внутри закреплено за ним в ЗАГСе. От мысли о Стрельцове скулы снова каменеют. Отворачиваюсь от окна, подхожу к столу и резким движением запираю серую папку Коршунова в верхний ящик. Курочкина не узнает о том, что накопала служба безопасности. Ни за что. Выглядеть перед ней обманутым идиотом, который проглядел бардак в собственном доме, — выше моих сил. Моя гордость и так сегодня получила достаточно ударов. Хватит с неё и того, что два её протеже уже проверены и вызваны к обеду на оформление. Короткий стук в дверь, Любовь Андреевна входит в кабинет, под мышкой — синяя папка Золотарёва. — Доброе утро, Тимур Владимирович, — деловито бросает она, внимательно сканируя моё лицо, чувствует моё состояние, как зверь чует грозу. — Золотарёв в первом люксе. Экспресс-тропонин и свежую ЭКГ у него взяли пять минут назад, сейчас принесут. Ну что, ваш безопасник порадовал чтивом про наших героев? — Моя кадровая политика вас больше не касается, Любовь Андреевна, — отрезаю я глухо, пряча эмоции за привычной ледяной бронёй, вижу, как её брови взлетают вверх от моей резкости, в глазах мелькает удивление. — Занимайтесь медициной, а со своим штатом я разберусь сам. Идёмте в вип-блок. — Как скажете, шеф, — сухо отзывается она. По дороге на второй этаж мы молчим. Внутри меня всё гудит от ярости, но перед дверью палаты я делаю глубокий вдох и принудительно выключаю гнев. За этой дверью пациент с острой коронарной недостаточностью. Любой стресс, любой повышенный тон сейчас может стоить ему жизни. Там я прежде всего врач. Открываю дверь. Золотарёв, грузный мужчина с одутловатым лицом и землистым оттенком кожи, в шёлковом халате полулежит на подушках с телефоном. А возле кровати, рассыпаясь в угодливых улыбках, суетится Исаев. — …да-да, Павел Аркадьевич, анализы пятничные просто эталон, сейчас сделаем лёгкую премедикацию и в двенадцать начнём! — поёт Исаев и, заметив нас, самодовольно расправляет плечи. — А вот и Тимур Владимирович с нашей новой коллегой! Золотарёв раздражённо откладывает телефон: — Тимур, ну наконец-то! Что за самодеятельность с утра? Пришла медсестра, опять кровь из вены взяла, присоски эти на грудь налепила! Я же на прошлой неделе всё сдал, вот Роман Эдуардович подтвердил, что сердце как у быка! Мне через неделю совет директоров вести, давайте без перестраховки. В палату бесшумно заходит лаборантка и передаёт Курочкиной свежую ленту ЭКГ и бланк с цифрами утреннего тропонина. Люба смотрит в листки. Мы переглядываемся, достаточно секунды, чтобы я по её прищуру понял: диагноз подтвердился. Курочкина передаёт бланки мне, а сама мгновенно меняет осанку. Куда только делась угловатая язва со скорой? К кровати випа подходит мягкая, спокойная, излучающая абсолютную уверенность женщина-врач. — Павел Аркадьевич, — её голос звучит удивительно тепло и ровно, даже с лёгкой, успокаивающей улыбкой. — Никакой бюрократии, что вы. Просто Тимур Владимирович своих особых пациентов перед операцией проверяет дважды, как швейцарские часы. Позволите, я вас послушаю? ----------