Куда не долетают чайки Майя Талая Вера мечтала преподавать литературу, а получила кабинет с голыми стенами, выпускную группу сварщиков и напутствие: держитесь. Теперь ей предстоит обсуждать с ребятами нигилизм Базарова и объяснять, почему отрицание авторитетов не освобождает от зачёта. А ещё — искать пропавших студентов, звонить родителям и учиться помогать тем, кто пока не собирался просить о помощи. Постепенно за фамилиями в списке появляются люди — упрямые, смешные, ранимые. И Вера переживает не только за их оценки, но и за то, как сложится их жизнь. А потом появляется Артём — студент, рядом с которым всё труднее оставаться только Верой Михайловной. Один учебный год в провинциальном техникуме. Работа, которая увлекает сильнее, чем обещала. И чувство, которому невозможно отвести место в расписании. ==================== Глава 1. «Другой берег» 26 августа, к полудню, Вера сидела одна в пустом кабинете, который с этого дня стал её, и читала чат 209-й группы, которая с этого дня тоже стала её. В кабинете было так тихо, словно за дверью не было ни коридора, ни людей. А в телефоне стоял сплошной лай. Всё, что Вера знала о брани, помещалось в пару слов. Тут этих слов было на словарь. Она привыкла, что словом можно объяснить, утешить, рассмешить. А тут им били, как кастетом, — через строчку, без передышки. Читала — и не верила глазам; оторопь брала, в жар кидало, будто это её саму при всех, прилюдно, хлещут. И ведь ни к кому в лицо — так, в воздух, всем скопом, будто её тут и нет: будто про неё, а не с ней. А ведь с утра всё было светло. Этой даты Вера ждала всё лето, глядела на неё, будто на другой берег: доплыть бы. И доплыла. Идти было и радостно, и зябко разом. Радостно — что своё, выбранное; зябко — что впервые. Техникум обступил её сразу, с первого шага. Не школа, не домик — целый завод под ученье: длинные кирпичные корпуса этажа в четыре лепились друг к другу боками, перетекали один в другой переходами, и не понять было, где кончается один и начинается следующий. Кирпич где бурый, потемневший, где посветлее, песочный — латали не одно десятилетие, каждый корпус в свой срок. А окон было не счесть, ряд над рядом, и за каждым — свой кабинет, свой предмет, свой преподаватель. Двор перед корпусами прибрали к сроку — асфальт подметён, трава по краям скошена: 1 сентября на носу, ждали. Кругом стояли тополя и берёзы, уже тронутые желтизной, роняли на асфальт первый лист: конец августа, а осень тут начала своё раньше срока. За крышами дымили вдалеке заводские трубы, зеленел куполок церковки, а меж домов, посреди самого города, светлел пруд. Старый работящий город открывался весь разом — и техникум сидел в нём как свой, обжитой, огромный. И стояла посреди всего этого Вера — маленькая, в новых чёрных лоферах, с новой чёрной сумкой на плече — и думала: ну вот он, берег. Большой, однако. Как бы не потонуть у самой суши. Начальство сидело в первом корпусе, в учебной части. Замы, методист, а в конце коридора — приёмная директора; всё рядом, дверь в дверь. Сюда Вера и пришла первым делом — к Софье Геннадьевне, заму по учебной работе. Софья Геннадьевна оказалась сухой и быстрой женщиной, из тех, что глядят не на тебя, а сквозь, поверх плеча, — на неотложные свои дела. Веру приняла коротко, без лишних слов, и повела знакомить: пойдёмте, разом всех и обойдём, чтобы потом не искать. Обход занял десять минут. Софья Геннадьевна постучала в дверь кабинета зама по учебно-воспитательной работе и открыла её. Олеся Леонидовна разбирала шкаф с папками. Услышав, что пришли знакомиться, отложила папку и повернулась к ним. Софья Геннадьевна представила Веру. — Очень приятно, Вера Михайловна. После обхода загляните ко мне. Сказала, глядя прямо в глаза, так приветливо, что Вера улыбнулась в ответ. В коридоре им навстречу вышла женщина с бумагами. Софья Геннадьевна остановилась. — Анна Александровна, познакомьтесь: Вера Михайловна, наш новый куратор 209-й группы. И повернулась к Вере: — Анна Александровна Карбышева, заместитель директора по учебно-производственной работе. Бумаги в руках Анны Александровны остановились. — 209-я, — повторила она. — Ну, держитесь. — А что с ними? — Да ничего с ними. Ребята как ребята. — Анна Александровна уже шла дальше и договаривала через плечо, роняя слова, как мелочь. — Сварщики, выпускная группа, парни взрослые… Я бы, конечно, не позавидовала. Да это пусть вам мастер про них рассказывает, он их с первого курса ведёт. К мастеру идите, к мастеру. Анна Александровна скрылась за дверью. Софья Геннадьевна повела Веру дальше, но брошенное „ну, держитесь“ осталось с ней, как чужой свёрток, сунутый в руки. Вера нахмурилась. Группу она ещё не видела, а ей уже пожелали держаться. Лучше бы объяснили, в чём дело. Дверь кабинета методиста была открыта. Ольга Николаевна сидела рядом с коллегой перед монитором. Та показывала на строку в таблице, а Морозова сверялась с записями на листке. Софья Геннадьевна вошла и представила Веру. Методист придержала пальцем нужное место на бумаге, подняла глаза и кивнула: — Планирование у меня получите. Зайдите после обхода, объясню, с чего начать. И повернула лист к коллеге: — Вот эти часы мы ещё не учли. В приёмной секретарь раскладывала документы на подпись. Софья Геннадьевна познакомила Веру с Леночкой и указала на притворённую дверь директорского кабинета: «Директора нет, на выезде. А печать понадобится — это сюда». Так Веру за десять минут представили всем, и все до одного оказались заняты. Ей кивали, улыбались и просили зайти позже — будто она в этих стенах давно работала и просто некстати заглянула. Софья Геннадьевна сказала: — За вами Ирина Андреевна зайдёт — я её попрошу, проводит вас в мастерские, к мастеру. — Софья Геннадьевна, а что всё-таки с 209-й? — А что с ней? — Софья Геннадьевна отвечала на ходу. Невысокая, на невысокой шпильке, она двигалась быстро и элегантно. — Группа как группа. Куратор у них сменился, только и всего. Привыкнут. И вы привыкнете. И больше ни слова. Каблуки, впрочем, молчать не собирались. В кабинет Софья Геннадьевна повела Веру сама — через весь техникум, корпус за корпусом, по дороге коротко объясняя, где что находится. Второй корпус прошли насквозь; у одной двери задержалась: «Вот тут операторы, кабинет 203/2. Ноутбук рабочий получите здесь, зайдёте после». А Верин кабинет был дальше, в третьем корпусе, — туда ещё шагать через два перехода. Дальше Софья Геннадьевна показывала на ходу: а вон, в четвёртом, и актовый зал, и столовая. Вера старалась запомнить всё. Анна Александровна — по учебно-производственной работе. Ольга Николаевна — методист, Олеся Леонидовна — по учебно-воспитательной работе. К обеим зайти после обхода. Печать — в приёмной. Ещё ноутбук у операторов, кабинет 203/2. ---------- Глава 2. «Накануне» Из мастерских Вера вернулась в свой кабинет уже за полдень — и вернулась не той, что уходила. Августовский техникум стоял полупустой. До учёбы оставалось несколько дней — взрослые считали, вписывали, готовили корпуса, а народу было раз-два и обчёлся; в такой день и обедать почти некому. Коридоры гулкие, пустые. Пахло краской, из столовой тянуло щами. Скудный техникумовский народ понемногу потянулся на обед. Мимо Вериной двери шли: кто поодиночке, кто парой, кто тесной кучкой, вполголоса переговариваясь, — все свои, знакомые тут всякому накоротке. А она была тут чужая и новая — оттого и не пошла со всеми. Осталась за учительским столом, достала из сумки огурец — весь её обед. Огурец за утро согрелся и отдавал грядкой; Вера откусывала понемногу и разбиралась в толстом педдневнике, кто ей достался. В кабинете сделалось душно, и Вера приоткрыла дверь. Из коридора ещё доносились шаги и негромкие разговоры. Постепенно голоса отдалились, шаги стихли — народ разошёлся на обед. Взялась она за это основательно: переписывала из дневника в телефон все номера подряд — и ребячьи, и родительские, — а к каждому имени прицепляла фотографию из личного дела, для чего каждую карточку приходилось переснимать. Работа была долгая и на посторонний взгляд дурацкая; Кира, та бы точно покрутила пальцем. Но Вера не хотела, чтобы у неё однажды высветился незнакомый номер. Пусть звонит кто угодно и откуда угодно — а она уже видит лицо и знает, как зовут. В дверь стукнули — коротко, костяшкой, — и, не дожидаясь отзыва, приотворили пошире. Вера едва успела спрятать огурец под стол. — Можно нарушить одиночество? На пороге стояла женщина — из тех, кого замечаешь не сразу, а как заметишь, так уже и не отведёшь глаз. Невысокая, стройная, прямая, точно струна; на вид ровесница Веры. Одета неярко, по-летнему — тонкая тёмная блузка по фигуре, с открытым вырезом, длинная юбка, — всё на ней сидело ладно и со смыслом: и шейный платок, повязанный особым, продуманным манером, и кольца тёмного, потемневшего серебра. Тёмное каре до подбородка, мягкое, живое — чуть небрежная линия, что не строгостью держит, а лёгкостью. Будто занесло сюда, в эти кирпичные корпуса, человека из другой жизни — где чисто, светло и говорят вполголоса, — и та жизнь выветрилась в ней не вся, донашивалась исподволь, как донашивают дорогую вещь. Глаза живые, тёмные, насмешливые. — Элла Витальевна, — назвалась она и вошла без церемоний. — Веду тут английский. Ваша соседка — моя дверь наискосок через коридор. Слышала, что у нас пополнение, — вот и зашла познакомиться, пока никто не мешает. — Вера Михайловна, — привстала Вера. Огурец она держала под столешницей, в кулаке. Положить его было некуда: на стол — стыдно, на пол — тем более, а руку из-под стола теперь уже и не вынешь. Садясь обратно, она пристроила его на колени, и так и осталась сидеть — прямая, приветливая, с огурцом. — Русский. И литература. — Элла Витальевна оглядела её — не сквозь, как утром глядела Софья Геннадьевна, не приценисто, как мастер, а с живым и тёплым любопытством. — Ну, как вам тут? — Пока не поняла, — честно сказала Вера. — Со мной сегодня все говорят так, будто мне лучше не знать. — Это они не со зла. Это они с опытом. И села за ближайшую парту, свойски, будто сидела здесь не первый год. Вера помолчала, а потом поднялась за жестяной коробкой на верхней полке. Огурец скатился с колен, стукнул об пол и выкатился на середину кабинета — ровно к ногам Эллы Витальевны. Та наклонилась, подняла его, оглядела с обеих сторон, будто это была вещь, требующая опознания. — Обед? — спросила она. — Обед, — сказала Вера. — С завтрашнего дня обедаете со мной, — Элла Витальевна вернула огурец ей в руку. — Я за вами зайду. Вера едва не ответила, что с обедом как-нибудь разберётся сама. Её ведь даже не спросили — сразу распорядились, будто вместе с кабинетом ей выдали и опекуна. Но слова «я за вами зайду» задержали возражение. Завтра, среди своих дел, эта женщина вспомнит о ней. Заглянет в дверь, позовёт с собой. Такая малость — а отказываться от неё совсем не хотелось. Будто на тесной скамье кто-то подвинулся, освобождая место: можно сесть рядом, и никто не станет выяснять, почему ты одна. Вере было немного неловко оттого, как обрадовалась она этому обещанному обеду. Не столько самому обеду, сколько тому, что её уже включили в завтрашний день, о ней подумали заранее. Она могла бы и дальше есть свой огурец за учительским столом — ничего страшного. Но теперь ей этого не хотелось. Она улыбнулась. С таким командованием, пожалуй, можно было примириться. Потом всё-таки сняла коробку с полки и поставила на стол — открытки, бечёвка, фотографии. — Вот, нашла в шкафу. Тут женщина в кофте, её ребята за плечи держат. Кто это? Элла Витальевна коротко глянула — и всё поняла. — Зотова. Русский вела до вас. — Она взяла верхнюю фотографию, подержала, положила обратно. — Был у неё должник, всё никак не закрывал задолженность. И вот она ему предложила: принеси пакет земли — той, что для комнатных цветов, в магазине по три килограмма, — и получишь свою тройку. — И он принёс? — Принёс. И снял на видео, как отдаёт ей пакет, а она ставит ему тройку. Потом показал запись директору: вот, полюбуйтесь, чем у нас покупают оценки. За пакет земли. — За пакет земли, — тихо повторила Вера, и что-то в ней осело. — За него самый. Сам задолженность закрыть не удосужился, а учителя взял и подставил. Тут уже никто бы её не спас: и предложение поставить оценку за землю, и видео. Директор её увольнять не хотел, заслуженный человек, — но пришлось. А учитель была хорошая, живая: конкурсы, спектакли с ребятами. Вера поглядела на коробку — на нераспечатанные открытки ко Дню учителя, которые кто-то купил заранее, впрок, на весь будущий год. — И что, никто за неё не вступился? — После такого видео вступайся не вступайся — решение уже было одно. — Элла Витальевна повела рукой, обводя пустые стены. — А вообще здесь так: пожалеют, посочувствуют, а стоять за тебя не станут. Вы это себе сразу запишите, вторым пунктом. ----------