<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Рожденный Из Пепла</book-title><author><first-name>Sarah</first-name><last-name>Steiger</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/sarah-steiger</home-page></author><annotation><p>Какова вероятность выжить в стране, где закон, власть и человеческая жизнь не стоят даже свинцовой гильзы? Что рациональнее выбрать: медленную смерть от голода или быструю — от пули? На чью сторону встать, чтобы дожить до завтра: Господа Бога или наркокартеля? В Сьюдад-Хуаресе на эти вопросы отвечают не политики. На них ежедневно отвечают уличные мальчишки. И Марио Гуэрра стал одним из тысяч таких мальчишек. У него никогда не было детства: его заменили нищета, уличная пыль и борьба за жизнь. Окончательно все изменилось в тот вечер, когда на пороге его дома появились люди в черных балаклавах, оставив после себя лишь лужу отцовской крови на полу и осознание собственной беспомощности. В ту ночь Марио понял главное правило пустыни: хорошие люди здесь служат лишь топливом для чужих печей. Чтобы защитить свою семью и вырваться со дна, недостаточно просто выжить. Нужно самому стать чудовищем — более холодным, расчетливым и беспощадным, чем те люди в черных масках. А единственная дорога, где из уличных волчат куют настоящих монстров, ведет прямиком в пасть картеля.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>trillery</genre><genre>proza</genre><genre>boevik</genre><genre>sovremennaia-proza</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 03:37:51">17.11.2026 03:37:51</date><id>rozdennyi-iz-pepla</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Рожденный Из Пепла</p></title><section><title><p>Внимание! Дисклеймер!</p></title><p>ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ (18+)</p><p>Данное произведение относится к жанру жесткого криминального реализма и психологической драмы. Сюжет книги разворачивается на фоне реальных исторических событий в Мексике конца 2000-х годов — в период ожесточенной нарковойны в городе Сьюдад-Хуарес (штат Чиуауа), по праву признанном в те годы одним из самых опасных и кровопролитных мест на планете.</p><p>Предупреждение о триггерах:</p><p>На страницах этой книги вас ждет предельно откровенное, неприкрашенное изображение изнанки криминального мира. В тексте присутствуют: ​— крайняя степень физического и психологического насилия, сцены жестоких убийств, пыток, казней и расчленения тел; ​— принудительное вовлечение несовершеннолетних в организованную преступность, эксплуатация детского труда и крайняя нищета; ​— сцены ритуальной жестокости и каннибализма как части реальных практик устрашения и инициации внутри картелей; — Применение огнестрельного и холодного оружия; — упоминание и демонстрация употребления наркотических веществ, алкоголя, торговли людьми, проституции и коррупции; ​— грубая нецензурная брань, тюремный и уличный жаргон; — Упоминание сексуальных контактов с лицами, не достигшими совершеннолетия (в рамках возрастного порога согласия и реалий законодательства Мексики 2009 года); — постепенная моральная деградация, дегуманизация и слом человеческой психики под давлением обстоятельств.</p><p>Если вы обладаете чувствительной психикой, склонны к высокой эмпатии при чтении сцен жестокости или не переносите вид крови и физиологических подробностей — настоятельно рекомендую закрыть эту книгу прямо сейчас.</p><p>Отказ от романтизации:</p><p>В этой истории нет и не может быть романтизации преступности. Картель — это не красивая сказка о благородных бандитах, легких деньгах и братской верности. Это безжалостная индустрия смерти, которая перемалывает человеческие судьбы и превращает вчерашних детей в расходный материал. Персонажи этой книги — не герои для подражания. Их поступки, мысли и методы выживания продиктованы суровыми, документально зафиксированными реалиями мексиканского приграничья того времени. Автор категорически не пропагандирует и не оправдывает насилие, убийства, употребление или распространение наркотических веществ, а также любые иные противоправные действия. Текст создан исключительно в художественных целях, чтобы показать, как рождаются чудовища там, где у человека отняли все остальное. Продолжая чтение, вы подтверждаете, что достигли совершеннолетия (18+), отдаете себе отчет в тяжести выбранного материала и берете полную ответственность за свои эмоции на себя.</p><p>Добро пожаловать в Мексику</p></section><section><title><p>Глава 1</p></title><p>Сеньора Паулита восседает за своим столом, словно разжиревший таможенный божок, чинно сложив пухлые, унизанные дешевым серебром ладони поверх стопки пожелтевших бланков.</p><p>— Я бы ни за что не стала дергать вас по пустякам, сеньора Гуэрра. Но ваш сын, похоже, окончательно уверовал в собственную безнаказанность и просто вытирает об школу ноги.</p><p>Я демонстративно, с ленивой наглостью сползаю ниже по продавленному дерматиновому креслу и закидываю ногу на ногу. Взгляд без особого интереса скользит по облупленным стенам цвета протухшей горчицы. Там, под мутным пластиком рамок, в ряд висят выцветшие фотографии «лучших учеников выпуска». Знаю я этих отличников лично: половина сейчас барыжит скрученными зеркалами и крадеными аккумуляторами на блошином рынке у границы, другая — колет пятиклашкам за углом кривые тюремные партаки синей пастой из ручки (от косых черепов калаверас до костлявой Святой Смерти во всю спину), а остальные давно разбежались «соколами» на побегушках у местных старших, свистя с крыш при виде патрулей.</p><p>Но главное, блять, что в рамочках под стеклом висят.</p><p>«Гордость и надежда школы!».</p><p>На узком подоконнике за спиной директрисы чахнет в консервной банке кактус. Кривой, бурый от вековой пыли, ощетинившийся мутными иголками — вылитый дохлый еж. В Анапре даже комнатная ботва выглядит так, будто готова сунуть тебе заточку под ребро, стоит только подойти на расстояние вытянутой руки. А за мутным треснувшим стеклом — всего в пяти километрах через ржавую сетку забора и пересохшую бетонную канаву Рио-Браво — ослепительно горят на солнце зеркальные небоскребы американского Эль-Пасо. Чистый, сытый, вылизанный до блеска чужой мир. Космос, до которого можно доплюнуть с крыши, но в который нам заказана дорога.</p><p>​В углу кабинета кривится железный архивный шкаф. На верхней полке там покоится мое личное дело, которое за три последних года распухло от докладных до толщины «Дон Кихота».</p><p>​Старина Сервантес, мать его. Отец любил пересказывать мне его по вечерам при чадящем огарке свечи, когда в нашей лачуге в очередной раз обрезали провода за неуплату. Батя с горящими глазами толковал, что это великая книга про последнего благородного рыцаря. А я смотрел на засаленную, рваную обложку и думал только об одном: да этот ваш идальго был просто конченым психом, который бросался с копьем на мельницы, пока его собственная деревня подыхала с голоду. Моя папка в том шкафу — ровно такая же макулатура. Триста страниц бреда о том, как уличный пацан не хочет ложиться под систему и становиться рабом.</p><p>​Мама сидит на краешке жесткого стула рядом со мной, низко опустив плечи. Ее тонкие, до мяса разъеденные хлоркой и чужой стиркой пальцы судорожно мнут подол темно-бордового платья. От тяжелой ткани за версту несет нафталином, хозяйственным мылом и въевшейся в нитки безнадегой. Это платье мама достает из сундука только в двух случаях: на чужие похороны и на мои разборы полетов в кабинете директора. Впрочем, для нее между этими событиями давно нет никакой разницы. Когда-то, в другой жизни, этот наряд был ее главной гордостью, но за годы в Мексике локти просвечивают до сетки, а кружевной воротничок пожелтел, как старая кость.</p><p>​— Да, сеньора Паулита… — тихо, виновато роняет мама, бросая на меня короткий косой взгляд. Между ее бровей залегла та самая глубокая, горькая складка — точь-в-точь как в тот день, когда она впервые учуяла от моей куртки дешевый махорочный дух сигарет «Деликадос» и без слов отходила меня по спине деревянной скалкой прямо на кухне. — Марио… он что, опять сцепился с кем-то на перемене?</p><p>​«Сцепился на перемене»… Господи, ма, твоя наивность когда-нибудь сведет меня с ума.</p><p>​Сцепляются на переменах те самые сопляки из пятого класса, когда не могут поделить на пустыре рваный резиновый мяч. А то, что я проделал с длинным Хавьером за школьными сортирами, называлось ускоренным курсом наглядной геометрии. Я просто за три удара объяснил парню базовую аксиому: если разеваешь свою поганую пасть в мою сторону — твоя переносица теряет симметрию и смещается на два пальца влево.</p><p>​Но маме таких тонкостей знать не положено. Она до сих пор свято верит, что эта облезлая школа — мой единственный билет в нормальную жизнь, а не вонючий отстойник, из которого я каждый урок прикидываю маршрут для побега.</p><p>​Директриса важно раздувает необъятную грудь, отчего пластмассовые пуговицы на ее цветастой блузке натягиваются с таким жалобным треском, что я невольно прищуриваюсь — не дай бог сейчас оторвется и выбьет кому-нибудь глаз рикошетом.</p><p>​— Вы не понимаете всей глубины падения, сеньора Гуэрра! Ваш сын не просто отбился от рук — он камнем летит на самое дно! Каждый раз, когда я смотрю на него… — Старая жаба нагло врет: она вообще боится встречаться со мной глазами дольше двух секунд. — …я вижу перед собой без пяти минут уголовника! Не будущего члена общества! Не честного сборщика на конвейере макиладоры! А человека, который через пару лет гарантированно займет койку в тюремном блоке «СЕРЕСО»!</p><p>​Ох, сеньора Паулита, вам бы на картах Таро у рынка гадать с таким даром предвидения! Вот только в камеры «СЕРЕСО» попадают те, у кого ноги медленные и язык длинный. А я, в отличие от вашего муженька, бегаю быстрее патрульной машины и умею держать зубы на замке.</p><p>​— Это… это уже слишком, сеньора, — сквозь мягкий, певучий итальянский акцент матери вдруг прорезается сухой звон листовой стали. — Да, у Марио тяжелый, взрывной нрав. Нам всем в этом квартале живется несладко. Но ставить крест на моем ребенке…</p><p>​— На ребенке?! — Паулита издает лающий смешок. — Побойтесь бога, сеньора Гуэрра! Дети, у которых «просто взрывной нрав», не сбиваются по вечерам в стаи с отбросами района! Не шакалят до первых петухов по заброшкам у пограничной полосы! И уж подавно… — она со всего маху припечатывает свою пухлую ладонь к столешнице, поднимая в солнечный луч облако бумажной пыли, — …не проламывают одноклассникам лица с холодным расчетом уличных головорезов!</p></section><section><title><p>Глава 2</p></title><p>Я неспешно шагаю по разбитой песчаной грунтовке, лавируя между глубокими рытвинами, заваленными битым шифером, и высохшими кучами собачьего дерьма — пожалуй, единственного урожая, который всходит в Анапре круглый год без полива, удобрений и человеческого участия.</p><p>​Наперерез мне с гиканьем и улюлюканьем вылетает стайка чумазой ребятни. В руках у пацанов — обломки ящиков и кривые ветки мескитового дерева, с грехом пополам смахивающие на «Калашниковы» и штурмовые винтовки. Самый мелкий шкет в расползшихся на заднице шортах и со сбитой в кровь коленкой резко тормозит прямо передо мной, растопыривает тощие ноги в боевой стойке и с суровым, недетским прищуром упирает мне в живот свою деревянную палку.</p><p>​— Тра-та-та! Бах! — изо всех сил выдыхает он, брызгая слюной, и в его черных глазах горит столько отчаянной, взаправдашней доблести, будто он только что в одиночку положил главаря картеля.</p><p>​Я замираю на полушаге, картинно хватаюсь обеими ладонями за грудь, задираю подбородок к белесому небу и с глухим стоном изображаю предсмертную судорогу, заваливаясь набок. Малец заливается счастливым, звонким хохотом и с победным воплем несется дальше догонять своих, поднимая сбитыми пятками рыжие клубы пыли.</p><p>​Я долго смотрю вслед его худеньким, торчащим под майкой лопаткам. На губах еще секунду держится теплая полуулыбка — а затем она медленно сползает, уступая место привычной, равнодушной маске.</p><p>В моем детстве не было даже таких палок-стрелялок. Нам с пацанами некогда было строгать игрушки из ящиков — мы были слишком заняты тем, чтобы просто дожить до следующего утра.</p><p>​Мне стукнуло ровно девять, когда до моей нестриженой башки дошла простая истина: Господь Бог — это просто жадный, нечистый на руку квартирный хозяин. Он сдал нам в аренду эту проклятую, забытую посреди пустыни скворечницу под названием Анапра, содрал с моих родителей плату на десять лет вперед кровавыми мозолями и голодными обмороками, а потом наглухо заколотил ставни на небесах и вычеркнул нас из списков живых. В девять лет нормальные пацаны из благополучных кварталов клянчат у родителей блестящие велосипеды, приставки или хотя бы отдельную кровать. Я в свои девять мечтал только об одном: чтобы наши кривые, сточенные на кирпичах заточки из старых напильников держали жало подольше и не гнулись о чужие ребра в ночных потасовках.</p><p>​На нашем пятачке нас сбилось в стаю ровно двадцать голов. Двадцать тощих, вечно злых волчат с запавшими от недоедания животами и острыми скулами, обтянутыми серой от пыли кожей. Над нами стояли семнадцатилетние боги. У этих «ветеранов» над верхней губой едва пробивался первый сальный пушок, но по кривым улочкам колонии они вышагивали с такой хозяйской развалочкой, будто держали в кармане весь штат Чиуауа. В девять лет я смотрел на них снизу вверх, как на святых апостолов, сошедших с церковных фресок. Разве что вместо золотых нимбов над их бритыми затылками красовались выгоревшие бейсболки с логотипами американских команд, правила игры которых никто из нас даже не знал. Тогда я свято верил: если буду держаться за их спинами, если докажу, что не трус, — стану неприкасаемым. Верил, что эти старшие пацаны встанут стеной за моих отца и мать, когда в нашу дверь снова начнут ломиться сборщики долгов или пьяное быдло с соседней улицы.</p><p>​Мое первое боевое крещение? Обычный «сокол» на подхвате. Глаза и уши переулка. Я сутками напролет жарился на заборах и крышах сараев, высматривая в бинокль без одного стекла чужие тачки и легавых. Для взрослого мужика — тоска смертная. Но в девять лет меня буквально распирало от гордости: мне доверили сектор, я больше не был просто голодным щенком из семьи нищих итальянцев — я стал винтиком в уличном механизме.</p><p>​Пелена с глаз начала сползать годам к одиннадцати. Достаточно было пару раз увидеть вживую, как наш грозный вожак Альчо мгновенно теряет весь свой гонор, бледнеет до синевы и трусливо вжимается спиной в глинобитный дувал, когда мимо нашей улицы на малом ходу проплывает глухо тонированный черный «Тахо» настоящих людей из картеля или пролетает военный пикап с морпехами в балаклавах, ощетинившийся стволами крупнокалиберных пулеметов. Вся блатная романтика Альчо про нашу «независимую банду» и «железный кулак района» на поверку оказалась дешевым поносом для ушей малолеток. Но я держал язык за зубами. Слишком мелкой сошкой я тогда был даже в этой пересохшей грязной луже, чтобы качать права.</p><p>​Именно в то лето ко мне и прибился Феликс.</p><p>​Если жизнь нашей семьи Гуэрра можно было назвать тяжелой, беспросветной нуждой — когда мы неделями глушили спазмы в пустых кишках кипятком с солью да разваренной кукурузной шелухой, лишь бы обмануть желудок и уснуть до утра; когда один-единственный каменный горбыль вчерашнего хлеба резался отцом по линейке на три равные доли, и каждый кусок ты жевал со скрежетом на зубах, глотая злые слезы и давя в себе скотское, позорное желание украсть лишнюю крошку у собственной матери… то жизнь Феликса на нашем фоне была самым настоящим дном преисподней, насквозь пропитанным запахом гниющей плоти, старой мочи и сивушного перегара.</p><p>У меня за спиной была крепость. Был отец, который молча таскал мешки с цементом со сорванной спиной, и была мать, которая молилась за нас даже тогда, когда губы трескались в кровь от жажды. У Феликса не было ни черта. Только два разлагающихся заживо куска мяса, которые по какому-то недоразумению числились его родителями и каждый божий день на собственном примере показывали пацану красную цену человеческой жизни в Анапре — ровно стоимость пластиковой бутылки паленого мескаля.</p><p>​За все годы нашего знакомства я ни разу не видел эту парочку в трезвом уме. Его мать торговала собой прямо за рваной занавеской в углу их фанерной халупы за банку пива или горсть мятых песо, собирая по ночам под дверью очереди из десятка потных работяг. А его папаша по ночам срезал медный кабель с железнодорожных столбов только ради того, чтобы к вечеру пропить выручку в обнимку с теми самыми ублюдками, которые час назад по очереди мяли его жену на соседнем матрасе.</p></section><section><title><p>Глава 3</p></title><p>Кирпичные стены этой перекошенной лачуги когда-то подпирали чьи-то наивные мечты, а теперь сами еле держатся на честном слове и гнилых деревянных подпорках. Крыша из краденого профнастила оглушительно гремит при каждом порыве пустынного ветра, день и ночь отбивая похоронный марш по всем планам, которые здесь когда-то строили. Старик Лало складывал эту коробку собственными руками еще до того, как его мелкий отпрыск издал свой первый вопль. Клал кирпич к кирпичу с дурацкой верой в светлое завтра и крепкое семейное гнездо. Смешно, блять. Вера в этих стенах сдохла задолго до того, как на запястьях его бати защелкнулись наручники, и он уехал гнить на тюремную баланду.</p><p>​Я толкаю дверь плечом и вхожу без стука. В наших переулках в двери стучат только в двух случаях: либо по твою душу пришли легавые, либо у порога стоят люди со стволами. А с официальными визитами мы завязали еще в детстве.</p><p>​В тесной комнатушке, друг напротив друга стоят два в хлам продавленных, прожженных бычками дивана. На них, раскинув ноги, со всеми удобствами расположилась вся наша волчья стая.</p><p>​— Оба-на, сам Марио пожаловал! — Лало радостно всплескивает тощими руками, едва завидев меня в проеме. — Мы тебя тут уже битый час пасем, брат! Ты че, реально решил после уроков вздремнуть дома, как старый дед?</p><p>​Если с Феликсом нас спаяла голодуха, то с Лало все началось еще за одной партой в младших классах. Черт, а ведь золотые были денечки. Пока старая училка у доски надрывала глотку, пытаясь вдолбить в наши пустые головы параграф про великих ацтеков и их кровавые алтари, Лало выуживал из драного ранца то дохлую помойную крысу за хвост, то мохнатого тарантула в банке — и тихонько совал отличницам под парту. Визг поднимался такой, что с потолка сыпалась побелка, а мы под эту общую панику и беготню спокойно выпрыгивали в распахнутое окно первого этажа и давали деру на пустыри.</p><p>​Уже тогда в нем вовсю цвела эта пугающая червоточина: стоило какой-нибудь чистюле из параллели брезгливо сморщить носик в его сторону — мол, «фу, какой страшный урод из канавы», — как Лало на перемене доставал из кармана свою любимую зажигалку и исподтишка, чисто ради смеха, подпаливал им кружевные подолы юбок. А потом стоял в сторонке и с восторгом наблюдал, как они с воплями катаются по пыльному полу, сбивая пламя с дешевой синтетики. Вся школа считала его конченым психопатом и шарахалась как от чумного, а для меня в том аду не было компании веселее.</p><p>​Но потом, стоило тюремным воротам захлопнуться за спиной его отца, мать Лало в первую же неделю укатила в неизвестном направлении с каким-то залетным дальнобойщиком — и беззаботное детство оборвалось как гнилая нитка. Учебники полетели на помойку. Выяснилось, что вскрывать английские замки скрепкой за три секунды и крутить уличные схемы в сто крат прибыльнее, чем зубрить тупые теоремы.</p><p>​Ростом он не вышел — метр шестьдесят пять в прыжке и в кепке, если вдруг вздумает разогнуть вечно ссутуленный, вопросительным знаком позвоночник, что случается по большим церковным праздникам. Внешность — злая карикатура: близко посаженные ореховые глаза жмутся к перебитому, хищному, как у пустынного грифа, носу; бескровный рот больше напоминает криво затянувшийся ножевой порез, а непокорная черная шевелюра топорщится жесткими пучками, как обгоревшая на солнце кукурузная метелка.</p><p>​Плюс этот сколотый наискосок передний зуб. Памятный «подарок» от одного жадного торгаша с рынка, которому Лало пытался доказать, что пачка овсяного печенья по неписаным законам Анапры должна переходить в собственность голодного пацана совершенно бесплатно.</p><p>​Но за этой карикатурной, пугающей оболочкой прячется самая широкая и преданная душа, какую я вообще встречал на этой проклятой границе. Лало не задумываясь отдаст тебе последнюю плошку горячей лапши, соврав, что уже пообедал, а ночью ляжет на голый цемент у двери, уступив свой продавленный матрас. И вытащит тебя из любого дерьма одним своим дурацким, заразительным смехом.</p><p>​И все это работает ровно до тех пор, пока его расшатанная в детстве биполярка не переключит фазу. В черные дни Лало просто выключается из жизни: превращается в мрачную, немую тень, не жрет, не спит ночами и до тошноты ненавидит весь белый свет. А когда тумблер срывает в обратную сторону и дело доходит до серьезного замеса, наружу вырывается безумный пироман и садист. Ему давно наскучило жечь чужое барахло и тренироваться на уличной живности — по его бешеным зрачкам видно, как он ждет случая пустить огонь по живой человеческой плоти. В его тощих пальцах обычная пластиковая зажигалка пугает сильнее мачете или обреза.</p><p>Но сегодня тумблер стоит на светлой стороне. Сегодня наш псих бодр, весел и чертовски рад меня видеть.</p><p>Я с протяжным выдохом падаю на пропахший сыростью и табаком диван, тут же ощущая, как лопнувшая пружина больно упирается прямо в задницу. Лало с ногами забирается на подушки рядом, подмяв под себя тощую лодыжку. На его острых, как вешалка, ключицах висит выцветшая отцовская майка-безрукавка с облезлой эмблемой какого-то футбольного клуба из девяностых, который, поди, уже лет десять как расформировали.</p><p>​— Ну и с какими новостями к нам пожаловал наш великий стратег? — басит с дивана напротив Цедро, с непроницаемой миной тасуя в огромных лапищах пластиковую колоду, которую мы на прошлой неделе честно отжали у старого Кайденса, главного шулера соседней улицы.</p><p>​В Цедро поверх крепкого костяка гуляет добрый пуд лишнего мягкого жирка, из-за чего в обычной жизни он смахивает на добродушного плюшевого медведя, но эта рыхлость обманчива: в уличном замесе, когда стенка идет на стенку с обрезками труб и кастетами, он прет напролом, как бронированный бульдозер. И его круглая физиономия — лучшая тому вывеска: верхнюю губу наискось рассекает белесый шрам от кастета, а через всю левую щеку от скулы до подбородка тянется глубокая, рваная борозда в форме рыболовного крючка — след от колючей проволоки, на которую Цедро на полном скаку налетел лицом той ночью, когда мы уходили от озверевшего пограничного патруля у забора.</p></section><section><title><p>Глава 4</p></title><p>На всю Анапру есть только один пятачок условно «сытой» жизни — узкая полоска улицы на самом стыке с городскими кварталами, где дома не ходят ходуном от пустынного суховея, а врастают в землю добротной кирпичной кладкой под широкими черепичными козырьками. Здесь люди обносят свои дворы коваными решетками и врезают в двери тяжелые заводские замки, свято веря, что кусок латуни убережет их добро от уличной саранчи. Святая простота. Если пацан, выросший на границе, всерьез нацелился зайти к тебе в гости — его не удержит даже банковский засов. ​— На три оборота закрылась, старая жаба, — шепчет Лало, вжимая ухо с оттопыренной мочкой в филенку двери. ​Его длинные, испачканные машинным маслом пальцы орудуют в замочной скважине сплющенной спицей от сломанного зонтика и тонким стальным крючком. Из какого только помойного хлама он не вытачивал на напильнике свой рабочий инструмент: в ход шли пружины от будильников, женские невидимки, обломки супинаторов из выброшенных ботинок… А на случай, если сувальды намертво прикипят от ржавчины, у него за поясом всегда припрятан компактный стальной вороток, способный свернуть личинку без единого лишнего скрипа. При свете дня Лало обожает валять дурака и корчить рожи, но стоит нам выйти на ночной промысел — его расшатанная башка переключается в режим безотказного часового механизма. Он лазает по чужим форточкам и верандам с десяти лет: там, где обычный человек видит запертую дверь, Лало с первого взгляда считывает люфт петель и марку металла. ​— Давай, мастер, дожимай третью сувальду, — одними губами выдыхаю я, прикрывая его спину и скользя взглядом по темным окнам соседних домов. — Для твоих пальцев это детский лепет. ​Выуживаю из кармана ветровки потертый кнопочный телефон с выключенным звуком. На дисплее — час сорок пять. Паулита сейчас пускает слюни в подушку под лошадиной дозой валерьянки и аптечных капель. Вчера ночью Долорес сама напела мне на ухо, перебирая пальцами мои волосы на затылке: «Матушка после десяти вечера спит как убитая, хоть из пушки над ухом пали…» ​Внутри дверного полотна раздается сухой, маслянистый щелчок сдавшегося ригеля. Лало сквозь стиснутые зубы выпускает короткий победный свист и бережно вынимает натяжитель из скважины. ​— Готово, брат. Замок чистый. Заходим? ​Я плавно прижимаю ручку вниз и на ширину плеч приоткрываю массивную створку. В лицо тут же ударяет чужой воздух. Не та привычная удушливая смесь из известковой пыли, прелой фасоли и сырой плесени, которой насквозь пропитаны наши бараки. Из темноты коридора тянет сухой прохладой сплит-системы, дорогим лимонным воском для мебели и… теплым, ванильным духом вечерней сдобы. Так пахнет только в домах людей, которым никогда в жизни не приходилось ложиться спать с воющим от голода желудком. ​— Марио… — Лало замирает на пороге и глубоко, с каким-то болезненным всхлипом втягивает ноздрями этот запах, словно пытается набить им свои тощие легкие впрок. — А разве жилые дома вообще могут так пахнуть? ​Как выяснилось — могут. ​Мягко ступая подошвами по ворсистому ковру, мы двумя бесплотными тенями втекаем в просторную гостиную. Никакого скрипа половиц, никакой суеты. Годы ночных вылазок научили нас двигаться в темноте по-кошачьи, перенося вес с пятки на внешний край стопы. В лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, проступают контуры чужого благополучия: пузатый велюровый диван без единой дырки, полированный сервант, ровная шеренга семейных фотографий в позолоченных рамках на стене. ​— Ставни, — коротко командую я, указывая подбородком на эркер. — Сними крючки с двух рам. Отход должен быть открыт настежь. ​Пока Лало бесшумно откидывает оконные шпингалеты, я провожу ревизию серванта. На стеклянных полках рядами выстроился бесполезный мещанский фарфор: пастушки, пудели, ангелочки. Но в самом дальнем, темном углу за супницей мои пальцы нащупывают увесистую фигурку индийского слона из темно-зеленого камня, чья попона густо усыпана гранеными рубиновыми и изумрудными вставками. Его явно задвинули подальше от чужих глаз. ​Плевать, натуральные там самоцветы или искусная подделка. Настоящая цена любой вещи в Хуаресе измеряется не сертификатом ювелира, а тем, сколько наличных отсчитает за нее скупщик. Каменный слон ныряет на дно сумки. ​Я уже поворачиваюсь к выходу в коридор, но на секунду мой взгляд цепляется за книжную полку. Пальцы сами собой ложатся на пухлый, благородный корешок в темном кожаном переплете с полустертым золотым тиснением: «Граф Монте-Кристо». Александр Дюма. ​Мне было лет семь, когда мама, штопая при свече отцовские рубахи, по памяти пересказывала мне историю узника замка Иф. Тогда, в детстве, это казалось мне красивой заморской легендой о благородном мстителе, шпагах и сундуках с золотом. Сейчас, стоя посреди вскрытого чужого дома с пистолетом за поясом, я понимаю замысел старика Дюма куда точнее: весь этот мир — один сплошной сырой каземат. И если ты не хочешь сгнить заживо под его каменными сводами, глупо молиться о справедливости. Нужно самому прорыть подкоп, забрать клад и вернуться за своими тюремщиками в роли судьи и палача. ​Том Дюма аккуратно ложится в сумку поверх каменного слона. ​— Пресвятая Дева… — вдруг раздается за моей спиной сдавленный, прерывистый выдох Лало. В его голосе звенит такое первобытное оцепенение, что я в долю секунды разворачиваюсь на пятках, правой рукой уже срывая с предохранителя рукоять под ветровкой. ​Но в комнате никого нет. Лало стоит у низкого резного столика посреди ковра. Там, на кружевной салфетке между стопками модных журналов, переливается алмазными гранями глубокая хрустальная ладья. ​— Я че, сплю, что ли… — Лало медленно, словно у него разом подрезали сухожилия под коленями, опускается перед столиком прямо на пол. — Марио… Иди сюда. Глянь на это. ​Я в два шага подхожу к нему, ожидая увидеть в вазе россыпь прокурорских перстней или пачки американских долларов, но то, что лежит внутри хрустальной чаши, бьет мне под дых тяжелее свинцового кастета. ​Шоколадные конфеты. Дорогие, швейцарские, в хрустящей золотой фольге с тиснением. Целая гора. ​И мой Лало — тот самый отмороженный ублюдок, который предлагал заживо сжечь учителей в школе, который с веселым гиканьем режет паучих и не моргает, когда ему в лоб упирается ствол патрульного автомата, — сейчас стоит на коленях перед вазочкой с конфетами. И по его впалым, перемазанным уличной копотью щекам в полной тишине текут крупные, злые слезы. ​В эту секунду с него слетает вся его блатная шелуха. Передо мной стоит не взломщик из «Волков» и не районный психопат. Передо мной на коленях стоит тот самый четырехлетний заморыш, которого собственная мать и отец люто ненавидели с первой минуты, как он вылез из утробы. Его не просто били под пьяную руку — его методично пытались стереть со света за сам факт того, что он родился таким уродливым и лишним ртом. Я помню его рассказы: как мать в пьяном угаре тушила об его худенькие лопатки окурки, шипя, что лучше бы она вытравила его спицей на пятом месяце; как в январские заморозки, когда в пустыне вода в ведрах покрывалась льдом, родители вышвыривали трехлетнего пацана на всю ночь в собачью конуру во дворе в одной рваной майке, просто чтобы он не мешал им трахаться своим кашлем; как батя за любой шорох в доме бил его пряжкой ремня по голове с такой силой, что Лало потом сутками тошнило кровью в углу. ​Всю свою короткую жизнь этот пацан учился прятать втянутую в плечи голову за оскалом сумасшедшего шута, делая вид, что его шкуру не берет ни огонь, ни железо. Но правда в том, что внутри у него — выжженная до черной кости воронка там, где у нормальных детей живут воспоминания о материнских руках и праздниках. Он за шестнадцать лет ни разу не пробовал слаще горелого сахара на ложке. Он просто не знает, как это бывает — когда взрослая рука тянется к тебе не для того, чтобы проломить череп, а чтобы протянуть конфету. ​— Марио, ну пожалуйста… — его голос срывается на тонкий, детский шепот. — Давай заберем их? Все до одной… можно? ​Я снимаю с плеча раскрытую сумку и держу ее перед ним на весу: ​— Ссыпай все под чистую, братишка. Эта ваза сегодня твоя. ​— Спасибо… спасибо тебе, Марио… — он торопливо, двумя горстями сгребает шуршащие золотые шарики в брезент, боясь уронить хоть одну конфету на ковер. А мне до ломоты в кулаках хочется схватить эту граненую хрустальную ладью и вдребезги разнести ею зеркальный сервант. Хочется прямо сейчас дать Лало отмашку принести те десять канистр бензина из гаража Ларедо и спалить это уютное, пропахшее ванилью гнездо до самого фундамента. Просто ради высшей справедливости. За то, что в одних домах дорогой шоколад месяцами сохнет в хрустале от жирной скуки, а в двух кварталах ниже по улице изуродованный собственными родителями пацан плачет на коленях над золотым фантиком. ​Когда ваза пустеет, Лало судорожно шмыгает кривым носом и рывком вскакивает с колен, пряча глаза в пол и яростно, до красных полос растирая мокрые скулы грубым рукавом ветровки, словно только что показал мне самое позорное место своей души. Наверное, хороший друг на моем месте сейчас нашел бы правильные, теплые слова. Сказал бы ему, что в этих слезах нет ни капли слабости — напротив, только они и доказывают, что под коркой садиста в нем все еще бьется живое человеческое сердце, которое не смогли добить ни пряжка Аурелиано, ни холод собачьей будки. ​Но меня воспитали другие учителя. Все, что я умею в этой жизни, — это молча положить ладонь ему на затылок, стиснуть зубы и тащить его за собой дальше во тьму. Именно так я сам учился не скулить от боли, когда на моих глазах ломали ребра отцу и когда Феликс умирал с пулей в груди. ​Мы поднимаемся по широкой деревянной лестнице, и второй этаж встречает нас густым ворсом ковровой дорожки и приторным духом лаванды из тряпичных мешочков по углам. У белой филенчатой двери в комнату Долорес я вовремя перехватываю Лало за шиворот — за секунду до того, как его костлявая пятерня ложится на латунную ручку. ​— Притормози, напарник. Ты куда намылился? ​— Да ладно тебе, чисто одним глазком гляну! Вдруг она там без белья в жару раскинулась? — шепчет он. — Надо же мне лично убедиться, за какие такие прелести тебя из школы поперли. Исключительно для расширения кругозора, братик. ​— Я тебе сейчас такой кругозор устрою — кубарем до самого первого этажа пересчитаешь все ступеньки. Сиди тут. ​— Ой-ой, какие мы нежные и собственнические, — Лало картинно закатывает глаза к потолку и скрещивает руки на груди. — Даже лучшему другу на высокое искусство взглянуть не даст. Куркуль итальянский. ​— Завали хлебало и паси коридор. ​Оставив его подпирать стену и страдать от ущемленного любопытства, я плавно приоткрываю дверь и тенью проскальзываю внутрь. ​Бледный лунный свет сочится сквозь тонкую паутину тюля, расчерчивая девичью спальню косыми серебристыми полосами. На широкой кровати, зарывшись лицом в пуховую подушку и натянув одеяло до самого подбородка, мерно дышит Долорес. В голове против воли вспыхивают обрывки прошлой ночи: горячий, сладковатый запах ее разгоряченной кожи, то, как она судорожно ловила ртом воздух прямо у моих губ, как сжимала пятками мои поясницу и бедра, выгибаясь дугой навстречу каждому толчку… Внизу живота мгновенно наливается свинцом тугая, требовательная тяжесть. ​Я коротко и зло встряхиваю головой, отсекая эту дурь. ​Тоже мне, нашел время и место слюни над подушкой пускать. ​В три мягких шага пересекаю комнату и останавливаюсь у резного туалетного столика с трюмо. На полированной крышке под лунным лучом поблескивает привычный девчачий кавардак: батарея стеклянных пузырьков с духами, пушистые кисточки в пудре, брошенные поверх конспектов заколки. ​Ладонью снизу подпираю днище верхнего выдвижного ящика, чтобы рассохшееся дерево не вздумало предательски взвизгнуть в тишине, и миллиметр за миллиметром тяну на себя. Внутри ровными, педантичными стопками уложено тонкое кружевное белье — невесомое, прохладное на ощупь, пахнущее сладким клубничным мылом. И прямо поверх розового гипюра, даже не прикрытые платочком, тускло мерцают массивные золотые серьги с тяжелыми каплевидными изумрудами. ​Она даже не потрудилась сунуть их на дно под тряпки. Просто небрежно бросила сверху после вчерашнего вечера — до мозга костей уверенная, что ее уютная крепость неприкосновенна, а грязная улица навсегда останется по ту сторону забора. Такая вызывающая, барская беспечность просто умоляет, чтобы ее проучили. ​Поддеваю холодные дужки двумя пальцами. Благородная тяжесть золота приятно оттягивает ладонь и тут же беззвучно перекочевывает во внутренний карман моей ветровки. Задвинув ящик на место, я так же бесшумно вытекаю обратно в коридор. ​Лало у стены вопросительно дергает бровями. Я коротко стучу пальцем по груди: птичка в клетке. ​Следующая по коридору гостевая комната встречает нас сухой, нежилой затхлостью и запахом старых глаженых простыней. Я за пару минут методично потрошу прикроватные тумбы и комод, но улов выходит скромным: старенькие японские часы «Сейко» на стальном браслете да потускневшая серебряная табакерка с гравировкой на крышке. ​Лало тем временем по-хозяйски развалился прямо на длинноворсовом ковре посреди комнаты, вытянув свои худые ноги в кедах, и за обе щеки уплетает трофейный швейцарский шоколад, на всю округу шурша золотистой фольгой. ​— Че-то жидковато для прокурорского куша, — с набитым ртом вполголоса бубнит он, разглядывая фантик на свет. — Слышь, Марио, а вдруг ты промахнулся с расчетами? Вдруг у старой жабы вообще нет никакого тайника, кроме этих побрякушек? ​Я присаживаюсь на корточки у дверного косяка, сквозь ткань куртки прощупывая острые грани изумрудных сережек. ​— Рано хоронить дело. Осталась главная точка — спальня самой Мендосы. Если Росарио реально оставил ей ворованный общак, эта старая жаба спит прямо на нем. ​Хотя, если смотреть правде в глаза, даже тех камней, что уже лежат у меня на груди, с головой хватит, чтобы Пако отсчитал нам хрустящих песо на месяц жратвы и блок нормального курева. Но я шел сюда не за подачкой на пропитание — я шел за настоящим кушем. ​От соседней плотно прикрытой двери в конце коридора вдруг доносится могучий, раскатистый храп. ​— Ебать, вот это дракониха дает угля… — давясь смехом и шоколадом, прыскает в кулак Лало. — Ты слышишь эту компрессию, брат? Да на месте ее муженька Росарио я бы сам добровольно сдался легавым в «СЕРЕСО» или в петлю залез, лишь бы не спать под боком у такого дизельного трактора! — Он вдруг замирает с конфетой у рта, и улыбка сползает с его лица. — Интересно… а как там сейчас на зоне мой старый хрен поживает? ​— Надеюсь, ему там давно заточку под ребро в душевой сунули, — сухо и без малейшей жалости роняю я. ​Историю о том, как уехал на зону сеньор Аурелиано, в нашем квартале знала каждая дворовая собака. Мать Лало, Азусена, пустилась во все тяжкие, когда малому едва стукнуло десять. Пока муж от зари до зари гнул хребет на стройке, эта продувная дрянь таскала в семейную постель всех окрестных шабашников, а собственного сына на это время запирала на висячий замок в темной кладовке без воды, чтобы не подглядывал и не мешал. Развязка вышла кровавой: в один прекрасный вечер Аурелиано вернулся со смены раньше срока и застукал благоверную прямо на заднем сиденье чужого «Форда» за углом дома. Не говоря ни слова, он вырвал из ограды ржавый железный лом, выволок голого любовника за волосы на песок и крошил ему череп до тех пор, пока от головы не осталась кровавая каша. Следом под раздачу попала сама Азусена — муж отходил ее ногами так, что она потом полтора месяца ходила под себя, не в силах подняться с матраса. А перед тем как за ним приехали федералы, Аурелиано приставил к ее распухшему горлу то самое тростниковое мачете из качалки и популярно объяснил: на суде она будет ползать на коленях перед присяжными и голосить, что сама довела честного мужа до греха своим блядством. Иначе он выйдет и спустит с нее шкуру живьем. Азусена выполнила все буква в букву. Судья прослезился, признал состояние аффекта и вместо двадцати пяти лет строгача выписал убийце двенадцать, которые по амнистии тут же урезали до пяти. ​И я от всей души молюсь, чтобы этот зверь вернулся из ворот «СЕРЕСО» только вперед ногами в сосновом ящике. За каждый вечер, когда он заливал рога мескалем и вымещал свою рогоносную злобу на беззащитном пацане. За то, что Лало с первого по шестой класс не снимал на жаре рубашек с длинным рукавом, пряча сине-черные кровоподтеки от пряжки и сросшиеся кривыми узлами ребра, и с дебильной улыбочкой врал школьной медсестре, будто опять свалился в темноте с крыши сарая. ​— Да черта с два его там тронут, — отмахивается Лало. — За убийство из-за гулящей бабы в мексиканской тюрьме не режут — за такое там наоборот почет и уважуха у блатных. Ему три года сидеть осталось, Марио… А вдруг я до его звонка так и не успею свалить из этой сраной Анапры? ​— Успеешь. Мы раньше отсюда поднимемся, — жестко отрезаю я. — Выкинь эту херню из башки и доедай давай свой шоколад. Хоть вкусный? ​— Вообще отвал башки, с орешком внутри, — он торопливо выуживает из сумки еще один золотой кругляш и протягивает мне на грязной ладони. — На, попробуй. Точно не будешь? ​— Не, я к сладкому ровно дышу, — тепло усмехаюсь я. ​Лало аккуратно, двумя ногтями снимает блестящую фольгу, забрасывает конфету на язык и блаженно зажмуривается, вытягивая вперед худую шею с острым кадыком. ​— Господи боже… — вдруг тихо-тихо, с какой-то разрывающей душу детской тоской шепчет он в темноту. — Вот если бы мать в детстве хоть раз на Рождество купила мне пакет таких конфет вместо подзатыльника… я бы, наверное, все ей простил. Даже любил бы ее, суку. Я хмыкаю, поднимаясь с корточек и закидывая лямку сумки на плечо. Лало тут же спохватывается, торопливо запихивает за обе щеки сразу две оставшиеся в горсти конфеты, как запасливый хомяк, аккуратно сминает шуршащие золотые фантики в тугой комок и прячет их глубоко в карман штанов — чтобы не оставить на месте кражи ни единой улики. Мы на полусогнутых подкрадываемся к массивной двери в конце коридора, за которой под прикрытием аптечной химии пускает пузыри во сне сама хозяйка дома. ​Я на пару сантиметров приоткрываю створку, и мы просачиваемся внутрь. В спальне царит такой стерильный порядок, что сразу видна рука потомственного педагога: карандаши в стакане на секретере заточены под один калибр, стопки тетрадей выровнены по угольнику, а со стены в тяжелой багетной раме нас буравит взглядом портрет усатого Росарио — с таким суровым прищуром, будто он сейчас вышагнет из масла на холсте и снимет с брюк ремень. ​Но вся эта музейная строгость вдребезги разбивается о главный экспонат посреди комнаты. ​Поперек двуспального ложа, разметавшись во всю ширь матраса, покоится сеньора Паулита — точь-в-точь севший на мель во время отлива кашалот. Одеяло сползло на пол, открыв лунному свету такую анатомическую панораму, которую я не согласился бы видеть даже под дулом автомата. Тонкая розовая комбинация с треском лопнула под мышками и задралась до самого пупка, а две необъятные груди, больше смахивающие на пару перезрелых торпедных дынь с рынка, мерно колышутся в такт ее густому, рокочущему, как лодочный мотор, храпу. ​Идущий след в след за мной Лало при виде этой картины на полном ходу втыкается носом мне в лопатку, меняется в лице и на пятках делает судорожный шаг назад в коридор, явно собираясь катапультироваться со второго этажа. ​В последнюю долю секунды я ловлю его за воротник ветровки и затаскиваю обратно в спальню. Еще чего. Ни одна живая душа не покинет этот периметр, пока я лично не переверну здесь каждую половицу.</p></section><section><title><p>Глава 5</p></title><p>Когда раскаленный диск солнца проваливается за лысые хребты Сьерра-де-Хуарес, правильный мир запирает ставни на засовы, и из всех щелей на улицы выползают истинные хозяева Анапры. Темнота здесь — законная смена тех, кто кормится чужой слабостью и беспечностью. Под покровом ночи сводятся старые счеты, из багажника в багажник перегружаются перемотанные скотчем брикеты, перекраиваются границы секторов, сухо лают пистолеты с глушителями и впитывается в горячий песок дешевая человеческая кровь.</p><p>​Мы с Лало широким, пружинистым шагом идем через кривое чрево трущоб. Из распахнутых окон лачуг хрипят басами блатные наркокорридос про подвиги баронов Хуареса. К ним примешивается пьяный женский визг из притонов, звон разбитого стекла и глухие звуки мордобоя за фанерными перегородками. Ночное баррио никогда не смыкает глаз — оно просто сбрасывает овечью шкуру и начинает дышать в полную грудь.</p><p>​На углу у выезда к Калье-де-лос-Муэртос — улице Мертвых — вокруг просевшего на спущенных ободах остова старого «Шевроле» кучкуется бригада старших пацанов с района. Крепкие, битые жизнью лбы с синими тюремными наколками вдоль сонных артерий и тяжелыми, немигающими взглядами.</p><p>​— Опа, кого я вижу! Сам волчара нарисовался! — окликает меня из полумрака долговязый, жилистый метис по кличке Бето, лениво опираясь локтями о проржавевший капот. В пальцах он покачивает запотевшую бутылку «Короны» с долькой лайма в горлышке. — Ты че такой заряженный среди ночи чешешь, Марио? Рожа сияет, будто только что хранилище Банка Мексики вынес.</p><p>​— Если б я вынес Банк Мексики, Бето, я бы мимо тебя сейчас не пешком топал, а в белом лимузине с джакузи катил, — усмехаюсь я, тормозя за пару шагов до их круга: ровно на той дистанции, где заканчивается панибратство и начинается уважение, но всем видом показывая полное спокойствие. — Так, пошуршали по мелочи на карманные расходы. А вы какого черта не на точках в такой час?</p><p>​— Так у Хорхе ж сегодня праздник! — Бето хлопает ладонью по плечу коренастого, широкоскулого парня в распахнутой на волосатой груди фланелевой рубахе, который восседает прямо на крыле машины. — Девятнадцать лет пацану стукнуло! Вот, выставляется перед братвой, жук.</p><p>​— Ух ты, мои поздравления, старик, — я делаю шаг к капоту и отбиваю Хорхе кулак о кулак. — Чтоб до ста лет дотянул, брат. Главное — башку под шальной свинец не подставляй и от федеральных облав вовремя ноги уноси.</p><p>​— От души, амиго, — довольно скалится именинник и с широким жестом протягивает мне только что вскрытую о край бампера холодную бутылку из ящика. — На, приложись за мой фарт.</p><p>​Я перехватываю мокрое стекло, запрокидываю голову и делаю три жадных, длинных глотка. Ледяное светлое пиво с приятной хмельной горчинкой смывает с неба сухость ночного бега. Вытерев губы тыльной стороной ладони, передаю бутылку Лало — тот с блаженным кряхтением присасывается к горлышку.</p><p>​— Ладно, парни, гуляйте, а нам двигать пора, — я еще раз коротко пожимаю запястье Бето. — Ноги волка кормят.</p><p>​— Давай, Марио, — салютует мне бутылкой Бето. — Только в оба там смотрите по сторонам: шестерки Рауля сегодня с заката какие-то бешеные носятся, землю носом роют. Часов пять назад продажные мунисипалес накрыли их притон на южной окраине и выгребли весь недельный нал с товаром. Рауль уверен, что легавых навел кто-то из местных или уличных девок, вот его быки теперь и шерстят переулки. Обойдите их территорию стороной.</p><p>— Учтем, Бето. Не впервой.</p><p>​Но не успеваем мы повернуть за ближайший глинобитный забор, как из-за угла без фар, взревев многолитровым мотором, вылетает наглухо закатанный в черную пленку «Субурбан». Внедорожник дает по тормозам, задняя дверца распахивается, и невидимые руки пинками вышвыривают из салона прямо на щебенку двух полуголых девчонок. Они кубарем катятся по земле; одна из них на полном ходу впечатывается голым плечом в угол бетонного блока. Следом из темного нутра машины в них швыряют пару лаковых туфель со сломанными шпильками. Дверь захлопывается, и джип, вильнув задом, растворяется в ночи.</p><p>​Несколько секунд в переулке стоит тишина, нарушаемая только тяжелым сипением. Потом девчонки медленно, цепляясь ободранными локтями за стену, поднимаются с колен, одергивают на бедрах разорванные блестящие платья, затравленно косятся в нашу сторону, размазывая ладонями кровь из разбитых губ и, молча, прихрамывая, бредут прочь вдоль забора.</p><p>​— Жалко девок, пиздец, — вдруг тихо и как-то совсем по-детски шепчет за моим плечом Лало, провожая глазами их сгорбленные спины. — Может, догоним? Спросим, не надо ли чем подсобить?</p><p>— Не трогай их, Лало. Для них сейчас любой мужик в темноте — враг, — негромко отрезаю я, перехватывая его за локоть и уводя в боковой проход.</p><p>​Мы ныряем в лабиринт полуразрушенных самостроев — тапиадос, как их называют в городе. Здесь нет ни единого фонаря, а тьма стоит такая вязкая и непроглядная, словно сама луна брезгливо отворачивает морду, не желая заглядывать в эту гниющую язву на окраине Хуареса.</p><p>Ни один человек в здравом уме и трезвой памяти не сунется на улицу Мертвых после заката даже за чемодан американских долларов. Но мы со здравым смыслом разминулись еще в детстве. Меня эти обугленные руины давно не берут на испуг. Не трогает даже въевшийся в пористый шлакоблок сладковатый, ржавый дух старой мертвечины. Два месяца назад прямо на этом пятачке, в коробке недостроенного склада, карательный отряд картеля за пятнадцать минут положил из «Калашниковых» почти два десятка человек с соседней улицы. Кирпичные стены тогда до самых стропил забрызгало бурыми веерами и кусками мозгов, будто здесь работал сумасшедший маляр. Наутро об этой бойне трубили все федеральные телеканалы от Тихуаны до Мехико, а через неделю — перелистнули страницу и забыли, как страшный сон. В наших широтах человеческая тушка котируется дешевле пачки самых поганых сигарет без фильтра.</p><p>​— Слышь, братишка, — Лало с размаху поддевает носком кеда увесистый булыжник, и тот с грохотом улетает в черную пасть какого-то подвала. — А как ты думаешь, Пако реально трется с большими шишками из картеля Хуареса? На рынке треплют, будто они к нему чуть ли не на поклон за советом ездят.</p></section><section><title><p>Глава 6</p></title><p>За окном пролетает мопед с пробитым глушителем, и вся свора дворовых шавок с остервенелым лаем кидается ему вслед. Под самым забором в мегафон надрывает глотку разносчик горячих тамале, через стенку матерно и привычно лаются из-за веревки с бельем соседки, а в дорожной пыли визжит босоногая малышня. Сквозь этот утренний гвалт я отчетливо различаю чавкающий удар топора о пенек — кто-то во дворе оттяпал башку петуху к обеденному супу, и в щель рассохшейся рамы тут же тянет вонючим дымком от паленых перьев и кипятка. ​Я с глухим стоном переворачиваюсь на живот, глубже зарываясь лицом в жесткий матрас. ​Мне бы сейчас вырубиться хотя бы часа на три. Но воспаленный мозг, разогнанный ночным адреналином до красной отсечки, отказывается выключаться. Под сомкнутыми веками бесконечной каруселью крутятся нули. Те двенадцать тысяч песо моей личной доли, что уже греют пружины прямо под моим брюхом, и те сто пятьдесят кусков, которые я любой ценой вытрясу из таинственного покупателя за золотую бабочку и печатку. ​Пацанам я про наш приватный расклад с Пако не заикнулся ни словом. В нашей выгребной яме нельзя кормить людей незрелыми обещаниями: пустая надежда в Анапре действует хуже крысиного яда — сначала кружит голову, а когда сделка срывается, ломает хребет пополам. А ну как барыга сболтнул с пьяных глаз? Вдруг его важный человек вообще не выйдет на связь или заломит свои правила? Но если… если я все-таки вывезу этот разговор в одиночку, мне придется заставить эти бешеные деньги работать на нашу стаю. Причем так, чтобы завтра нас не нашли в канаве с набитыми мелочью ртами. ​Скрипя зубами и пружинами койки, я наконец сползаю с постели, натягиваю на голое тело полинявшие шорты и выбираюсь из своей фанерной клетушки. ​Попадаю прямиком в проходную комнату — черт его разберет, как по-людски окрестить этот тесный пенал, который заменяет нашей семье и гостиную, и спальню, и прихожую, и матушкину часовню разом. Вся обстановка — заштопанный суровыми нитками диван под пледом, просевшее до пола кресло да хлипкий пластиковый комод в углу, на котором рядом с огарком церковной свечи лежит пухлая, зачитанная Библия. ​Временами, когда нищета сжимает горло совсем уж до синевы, у меня срывает резьбу. И тогда я в бешенстве швыряю матери прямо в глаза самые жестокие слова: «Да почему мы просто не передохли в одну из тех ледяных зим без света и еды?! Кому от этого стало бы хуже?!» ​«Потому что Господь не позволил, сынок», — неизменно и тихо отвечает она, гладя переплет своего Писания. Настоящая, непрошибаемая католичка старой закалки. ​Каждое божье утро, едва рассветет, она уходит на мессу в приходскую церковь — только там, в полумраке под сводами, среди ладана и восковых слез, ее издерганная душа находит передышку. Там она прячется от призраков нашего прошлого: от тех бесконечных ночей, когда в голос выла на коленях у моего тюфяка, умоляя Мадонну не забирать горящего в тифозном бреду мальчика, или когда до рассвета сидела у окна с ледяными руками, не зная, вернется ли отец со смены живым или его уже прикопали у трассы. Ее вера — это самое сильное, светлое и настоящее, что вообще есть в нашем проклятом доме. ​Ну и еще то, как нежно смотрит на нее батя. Ведь он сам впервые перекрестился только в тот день, когда повстречал ее. Ради матери он вытравил из себя всю уличную дурь, стал честным, тихим работягой — слишком правильным и совестливым, чтобы переступить черту закона даже тогда, когда его собственная семья пухнет с голоду. ​Зато этой совести напрочь лишен я. Во мне нет ни ее святости, ни его тормозов. И однажды я доберусь до таких сумм, чтобы моей матери больше никогда не пришлось плакать в ладони над пустым столом. Чтобы единственная соль, которую она знала на своих губах, летела с теплого океанского прибоя, куда я ее непременно увезу из этой пустыни. ​А пока вместо океана меня ждет задний двор. Там, под уже кусачим утренним солнцем марта, на сколоченном из кирпичей и гнилых паллет постаменте красуется вершина нашей инженерной мысли — двухсотлитровая синяя пластиковая бочка, куда по утрам через резиновый шланг мы нацеживаем воду из уличной разводки. К полудню пластик на припеке раскаляется так, что в этой воде впору ошпаривать свиней. ​Откручиваю вентиль у днища бочки и подставляю гудящую башку под пахнущую теплой ржавчиной и тиной струйку из обрезка шланга. И в ту же секунду боковым зрением секу знакомое движение за покосившимся листом соседского шифера: кружевная занавеска в окошке сеньоры Лопес едва заметно вздрагивает. Старая карга уже заступила на свое утреннее боевое дежурство, в сто первый раз выискивая следы дьявола и порока на моем теле. ​Криво усмехаюсь, сгоняя ладонью мутную воду с лица. Ну что ж, сеньора Лопес, устраивайтесь поудобнее — билеты в первый ряд сегодня за счет заведения. Представление начинается. Смотрите внимательно: вот я беру с кирпича обмылок. Вот не спеша размыливаю пену по груди и ребрам. А вот сейчас я специально для вас повернусь к забору спиной, чтобы вы во всех подробностях рассмотрели мою задницу. Не благодарите, старая ведьма — ярче кино в вашей протухшей жизни сегодня все равно не покажут. ​Под буравящим, праведным прицелом соседских глаз я наскоро окатываю себя остатками теплой жижи из ковша, растираюсь жестким полотенцем, впрыгиваю обратно в шорты и возвращаюсь в дом. ​На кухонном столике под марлей меня дожидается кастрюлька с овсянкой. В пустом брюхе со вчерашнего дня урчит такой лютый голод, что я даже не лезу на полку за миской — беру ложку и выскребаю пресную, клейкую кашу до самого алюминиевого донышка. ​Запиваю это великолепие кружкой вчерашнего холодного чая без сахара, чтобы хоть как-то протолкнуть соленый ком по пищеводу, и только ставлю кружку на стол — как в тонкую входную дверь с улицы обрушивается серия тяжелых, требовательных ударов. ​Дыхание само собой становится плоским и бесшумным. Не издавая ни звука босыми ступнями по линолеуму, я делаю шаг к столу и перехватываю с клеенки длинный, остро точенный отцом разделочный нож. ​Подхожу к двери сбоку, чтобы не стоять на линии возможного выстрела через фанеру, левой рукой плавно сдвигаю засов и резким рывком распахиваю створку на себя, держа нож наготове у бедра… ​— Сеньор Клаудио, золотой вы мой человек, выручайте скорее, у меня там… — на одном певучем, медовом выдохе начинает тараторить с крыльца грудной женский голосок, но тут же со всхлипом спотыкается на полуслове. — Ох, черт меня раздери, Марио! Стоящая на пороге Луна от неожиданности прямо подпрыгивает на месте. А я под прикрытием дверного косяка незаметным движением кисти увожу лезвие ножа за спину и вгоняю его под тугую резинку шорт на пояснице. ​— Ты какого хрена так двери с петель срываешь, бешеный?! — сходу налетает она, прижимая ладошку с ярко-алыми когтями к глубокому вырезу на груди, где в крошечном, розовом топике с трудом удерживаются два смуглых, налитых полушария. — У меня чуть сердце в пятки не провалилось от твоей рожи! Мы живем на одной улице столько, сколько я себя помню, — её лачуга торчит буквально через три шиферных забора от нашей, — но до сегодняшнего утра нам не доводилось перекинуться и парой фраз. Зато заочно я знаю об этой особе столько подробностей, что хватит на иллюстрированный справочник по всем семи смертным грехам. Пацаны на углах обожают чесать языками про местных девок, а уж если эта девка сложена как дикая пустынная кошка и умеет одним томным прищуром доводить мужиков до стояка — разговоры о ней текут рекой, с закатанными глазами и капающей на кроссовки слюной. ​Луна — шлюха. Причем, если верить уличному радио, самая дорогая и желанная во всем нашем секторе. Треплют, будто под ее окнами по пятницам выстраиваются в ряд такие тачки, каких в Анапре отродясь не видели. Говорят, она не садится в раздолбанные корыта и ломит за час такой ценник, что местной шпане остается только наяривать в кулак за забором. Короче, много чего про нее плетут в темноте. ​— Бати нет дома, — хмуро бурчу я, упираясь плечом в дверной косяк и пытаясь сообразить, каким ветром эту ходячую мужскую погибель занесло на наше нищее крыльцо посреди белого дня. — Чего надо? ​— Фи, как невежливо, сосед, — Луна картинно надувает и без того пухлые губы, жирно обведенные темно-вишневой помадой. — Между прочим, я по соседскому делу прибежала. У меня в спальне дверца от шкафа отвалилась. Думала сеньора Клаудио позвать, у него руки золотые… Но раз уж ты сегодня дома, такой весь из себя взрослый, плечистый и грозный… может, выручишь одинокую девушку, а? ​Я демонстративно скрещиваю руки на голой груди, стараясь выглядеть максимально неприступно. ​— Нет. ​— Ну Ма-а-арио, ну пожалуйста! — тянет она, складывая ладошки лодочкой прямо перед ложбинкой декольте и кокетливо перекатываясь с пятки на носок своих босоножек. — Тебе что, сложно, что ли? Там работы на пять минут. Ну будь ты мужиком! Под черепной коробкой ворочаются расклады на сто пятьдесят кусков и предстоящая стрелка с каким-то теневым тузом Хуареса, а я должен бросить все и бежать прикручивать фанерку к ее барахлу просто потому, что она постреляла в меня накрашенными ресницами? ​— Сложно, — я корчу самую кислую, негостеприимную рожу, на какую только способна моя мимика с утра пораньше. — И некогда. Вон, свистни кого-нибудь с угла — на нашей улице полно озабоченных кретинов, у которых при одном твоем имени штаны по швам трещат. Тот же дед Хакобо с соседнего двора прискачет вприпрыжку: он тебе этот шкаф голыми деснами сжует и обратно склеит, лишь бы рядом постоять. ​— Да дед Хакобо сам на честном слове держится, он мне скорее весь дом по бревнам разнесет, чем петлю прикрутит! — обиженно фыркает Луна: мой отказ явно бьет по ее женскому самолюбию. — Ну чего ты ломаешься? Соседи же, почти родня! ​Услышь моя набожная матушка про такую «родню» — свалилась бы с инфарктом прямо у алтаря и неделю отмывала бы порог святой водой. ​— Никакая мы не родня, Луна, — криво усмехаюсь я, перехватывая край двери, чтобы захлопнуть ее перед самым ее вздернутым носиком. — Просто живем в одной грязи. Короче, ищи мастера в другом месте. ​— Тридцать песо дам! Наличными! ​Внутри башки срабатывает уличный калькулятор: десять минут покрутить железку — и в кармане лежат халявные бабки на две ледяные бутылки «Кока-Колы» из ларька и пачку нормальных «Мальборо». Это Анапра, детка. Здесь через наличку не переступают, даже если у тебя под матрасом греется целая гора пятисоток. ​Я притормаживаю дверь и лениво щурюсь на нее сквозь режущее утреннее солнце: ​— Полтинник. ​От такой беззастенчивой обдираловки Луна на секунду даже рот приоткрывает, а потом возмущенно взмахивает руками: ​— Пятьдесят песо за две ржавые петли?! Да ты охренел, Гуэрра! За полтинник мне столяр с центрального рынка новый шкаф на горбу притащит! ​— Ну так флаг тебе в руки, вызывай столяра с рынка, — равнодушно пожимаю я плечом и снова тяну створку на себя. — Погляжу я, как он попрется к тебе через все трущобы за пятьдесят песо. ​— Ладно, стой! Черт с тобой, крохобор малолетний! — торопливо выпаливает она, вцепляясь пальцами в косяк, пока засов не щелкнул. — Будет тебе полтинник! Только пошли прямо сейчас, пока у меня там все на голову не рухнуло! ​— Сбавь командный тон, — недовольно бурчу я, нащупывая ногами в коридоре кроссовки. — Ты не у себя на смене, а я не твой клиент по вызову. ​Луна упирает кулачки в крутые изгибы своих бедер и подается корпусом в проем двери — так близко, что мне в ноздри ударяет густой, дурманящий шлейф ее сладких духов вперемешку с терпким табаком: ​— У меня там порядок рушится, между прочим. А я люблю, когда все стоит красиво и на своих полочках. Туфли, платья… мужчины. ​Ага, конечно. Интересно, на какую это полочку в своем курятнике она мысленно пристраивает меня? Между шпильками или сразу ковриком у кровати? ​— Торчи тут. Минуту. ​Я разворачиваюсь и ухожу в полумрак кухни. Первым делом кладу нож обратно на клеенку стола, затем роюсь в пыльном ящике и выуживаю на свет старую крестовую отвертку с погнутым жалом и рукояткой, в три слоя замотанной синей изолентой. Допиваю прямо из горла банки остатки холодного чая, утираю губы запястьем и выхожу на крыльцо. ​Луна уже приплясывает на тропинке, нетерпеливо пристукивая каблуком по сухой глине. ​— Шевели булками, Волчок! — на весь переулок командует она, и от этого ласково-уничижительного «Волчка» у меня сами собой каменеют скулы. — За пятьдесят песо я требую обслуживание по высшему разряду! ​— Завязывай орать на всю улицу, иду я, — огрызаюсь я. ​Через дорогу коренастый, пузатый сеньор Сантьяго с густыми моржовыми усами яростно оттирает мокрой тряпкой свежую черную каракулю уличного тэга со своего железного забора. И буравит меня из-под козырька кепки таким ненавидящим взглядом, будто это я лично ночью изгадил его калитку баллончиком, а теперь еще иду кувыркаться с главной блудницей квартала. Выдохни, папаша, у меня в кулаке всего лишь отвертка. ​Я плетусь на полшага позади Луны, подбрасывая инструмент на ладони, — и невольно залипаю взглядом на ее спину. Как ни крути, а пацаны на углах не преувеличивали ни на грамм. При дневном свете Луна и впрямь выглядит как запретный, ядовитый плод, выточенный самим дьяволом. Узкая талия резко переходит в такие крутые, нахально покачивающиеся при каждом шаге бедра, что в горле пересыхает. И вся эта взрывоопасная геометрия плотно упакована в каких-то полтора метра чистой женской провокации. Густая копна черных волос рассыпана по смуглым плечам, кожа гладкая, словно карамель на ярмарке, а в профиле — ни единой лишней черты. Настоящая коллекционная кукла с витрины дорогого магазина. Из тех, за право поиграть с которыми взрослые дяди выворачивают карманы наизнанку. ​— Слышь, мастер, а ты чего это в разгар недели не за партой? — Луна вдруг вполоборота оглядывается через плечо, и солнечный зайчик весело прыгает по кончику ее аккуратного носа. — Опять на уроки забил? ​— Я совсем завязал со школой. ​Она притормаживает, равняясь со мной плечом к плечу, и снизу вверх стреляет в меня быстрым, цепким и совсем не кукольным взглядом: ​— Да ну? И по какому такому поводу? Всю школьную премудрость до корки вызубрил или нарисовались дела поважнее аттестата? ​— Типа того. Поважнее, — односложно отрезаю я, делая морду кирпичом и с величайшим интересом разглядывая сухие колючки под кроссовками. ​Из ее груди вырывается смешок: ​— Ну да, ну да, как же иначе… — проговаривает она, снова чуть вырываясь вперед по узкой тропинке. — Служба на старину Рауля небось ни минуты свободной не оставляет? Где уж тут сидеть над алгеброй с литературой, когда нужно с утра до ночи торчать столбом на перекрестках и работать живым радаром? Я резко торможу, нахмурившись и смерив ее подозрительным, откровенно враждебным взглядом: ​— Откуда… откуда ты вообще знаешь про Рауля? ​Луна останавливается в двух шагах впереди, грациозно разворачивается ко мне всем телом на каблуках и смотрит на меня с такой снисходительной жалостью, будто я только что спросил, с какой стороны встаёт солнце. ​— Ой, Марио, радость моя, ну только не надо строить из себя тайного агента ЦРУ, — она насмешливо выгибает тонкую, выщипанную ниточкой бровь. — В нашем болоте только глухонемой слепец не знает, кто под кем ходит. Полрайона пасется под вывеской Рауля. И каждый второй голодранец на этой улице свято верит, что раз ему доверили свистеть в два пальца при виде патрульной мигалки и распихивать по карманам чужие чеки с порошком, то он бессмертный авторитет из «Безумных псов». ​Она окидывает меня с макушки до пят долгим, рентгеновским взглядом — слишком трезвым, цепким и умным для обычной уличной девки. В ее темных зрачках пляшет откровенный, хищный азарт. ​— Ну и как тебе живется в его псарне, Волчок? Рауль своим «соколам» хоть на штаны подкидывает или вы все так же работаете за «братское уважение» и обещанный к пенсии ржавый револьвер?</p></section><section><title><p>Глава 7</p></title><p>День прошел как в лихорадочном бреду.</p><p>По идее, мне нужно было выспаться и набраться сил перед ночным дежурством, но стоит прикрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивает спальня, запах табака с тропиками и сочные, влажные губы Луны на моем члене. В какой-то момент я пытался решить проблему старым проверенным способом. Забирался под простыню, сжимал член и пытался просто скинуть сжирающее напряжение. Но хрен там. Рука больше не дает того кайфа — мозг требует тех ощущений, того тугого горячего кольца и нереального чувства ее глотки.</p><p>Кажется, я все-таки влюбился.</p><p>Только не в саму Луну — упаси Господь от такой напасти. Я подсел на это острое, почти пугающее ощущение полного отказа тормозов. В те несколько секунд в ее душной спальне, когда по позвоночнику ударил разряд, шестнадцатилетний Марио Гуэрра из Анапры просто перестал существовать. Исчезли долги, банда, угрюмый взгляд отца, вечный голод и необходимость просчитывать каждый шаг наперед. Осталась только невесомая тишина под черепной коробкой и чистая власть голого инстинкта.</p><p>​И теперь мое тело требует эту дозу снова. И снова. И снова...</p><p>​Кстати, о дозах и торчках.</p><p>​Прямо за углом покосившегося забора трое местных малолетних оборванцев пускают по кругу желтый, измятый полиэтиленовый пакет. Классический сапожный клей «Резистоль пятитысячный» — дешевая ядовитая отрава для самого дна, у которого за душой нет песо даже на паршивый косяк прессованной травы.</p><p>​Я притормаживаю в тени стены, прикуривая сигарету, и наблюдаю, как эти доходяги по очереди вжимаются лицами в склизкий целлофан, с хриплым свистом втягивая в легкие сладковатые бензольные пары.</p><p>В наших трущобах с клея стартуют все, у кого вместо мозгов хлебный мякиш: пара глубоких вдохов — и ударная доза толуола через альвеолы бьет прямиком в кровоток, заживо растворяя липидную оболочку нейронов. Первые полчаса в башке звенят цветные мультики и пропадает чувство голода, а уже через полгода такого марафона печень превращается в гнилую губку, а кора головного мозга усыхает до состояния грецкого ореха, так что бедолага пускает слюни и не может сложить дважды два.</p><p>​Я не притрагивался к этой дряни ни разу в жизни. И вовсе не потому, что боялся отцовского ремня или слушал матушкины проповеди — просто на наших улицах это равносильно самоубийству. Натягивая на нос пакет с химией, ты собственными руками вручаешь ключи от своей башки кому попало. А пацан, который не контролирует собственные руки и ноги в ночной Анапре, — это либо беззащитное мясо для чужого ножа, либо ходячий манекен, с которого снимут кеды еще до того, как он остынет.</p><p>​— Эй, спящие красавицы! — режет тишину переулка издевательский вопль Лало.</p><p>​Он материализуется из темноты за моим локтем, словно черт из горящего мусорного бака, — взъерошенный, дерганый и за версту воняющий кукурузными чипсами с перцем чили. Необъятные штаны метут пыль по битому асфальту, а болоньевая куртка на три размера больше делает его похожим на пугало, обчистившее раздевалку борцов. На ходу Лало носком кеда подбрасывает с земли острый кусок щебенки и, даже не прицеливаясь, с размаху запускает его точно в макушку одному из токсикоманов.</p><p>​— Эй, бля, за что?! — плаксиво гундосит кучерявый заморыш, отрываясь от пакета и потирая ушибленный затылок.</p><p>​— У вас тут че, тройничок по любви намечается?! — Лало с хохотом пихает меня острым локтем под ребра и орет на всю улицу: — Давайте, не стесняйтесь, соситесь уже взасос, пока остатки мозгов соплями в пакет не вытекли!</p><p>​Обдолбанная троица злобно шипит из угла, но огрызаться в ответ не рискует — в этом секторе каждая собака знает, чья это территория и кто стоит за нашими спинами. Подхватив свой драгоценный пакет, торчки бочком-бочком, спотыкаясь о собственные шнурки, шмыгают в черную пасть соседнего проулка.</p><p>​Проводив их победным оскалом, Лало выуживает из бездонного кармана свою главную реликвию — тяжелую стальную зажигалку, на матовом боку которой гвоздем криво выцарапана скалящаяся волчья башка. Его пальцы тут же приходят в движение: холодный металл превращается в живую серебряную молнию, с гипнотической скоростью кувыркаясь между сбитыми костяшками, как у заправского карточного шулера.</p><p>​— Слышь, Марио… а как думаешь, если б я сейчас чиркнул кремнем прямо у их пакета, они бы вспыхнули быстрее сухих дров?</p><p>​Я делаю последнюю глубокую затяжку, доводя уголек до самого фильтра, и щелчком отправляю бычок в темноту:</p><p>​— Естественно, — выдыхаю я сквозь зубы сизую струйку. — У них же ацетон с толуолом вместо крови по венам гуляет.</p><p>​— Вот блять, так и знал, что надо было подпалить! — с самым неподдельным, детским разочарованием сокрушается Лало, прищелкивая крышкой зажигалки.</p><p>​Я тяжело качаю головой:</p><p>​— Забудь. Никаких костров на районе, Лало.</p><p>​— Да почему опять «нет»-то?! — канючит он, забегая на полшага вперед и заглядывая мне в лицо горящими глазами. — Я ж чисто ради смеха хотел превратить пару бесполезных тушек в ходячие факелы! Прикинь, как бы это смотрелось в темноте: носятся по переулку, светятся рыжим, визжат на ультразвуке… Как новогодний салют на площади, только со спецэффектами и живой озвучкой!</p><p>​Сегодня его садистский маятник явно качнуло в крайнюю зону.</p><p>​— С меня сегодня уже хватило твоих огненных шоу с пауками на пустыре, — холодно обрубаю я, следя за тем, как волчья морда на металле мелькает в его пальцах. — На районе тишина нужна, а не твои костры. К тому же… ты никогда не думал переключиться на что-нибудь другое? Неужели тебе, кроме паленой человечины, вообще ничего не интересно?</p><p>​Лало вдруг сбавляет шаг. Пальцы с зажигалкой замирают, а по его худому лицу скользит странная, хищная тень. Он воровато оглядывается по сторонам, придвигается к моему плечу почти вплотную и переходит на тихий, заговорщицкий шепот:</p><p>​— Есть одна тема, братик… Помнишь, в прошлом месяце у выезда на трассу нашли две отрубленные башки в пластиковом ящике из-под пива? И еще одну на капоте брошенного пикапа у моста?</p></section><section><title><p>Глава 8</p></title><p>Серебристый «Фольксваген» плавно набирает ход, выбираясь из глиняного лабиринта раздолбанных грунтовок Анапры на ровное асфальтовое полотно ночного шоссе.</p><p>​Я откидываю затылок на велюровый подголовник и подушечкой пальца машинально трогаю свежий, стянутый корочкой ожог на скуле. В башке гудит холодный, трезвый расчет. Если этот лондонский туз окажется такой же падалью, как тот выродок на черном седане, наш разговор закончится за три секунды. Там, куда я сейчас еду, окурками в лицо не кидаются. Меня просто молча пустят в расход на бетонном полу, вытряхнут из карманов золото, а тушу растворят в бочке или сбросят в дренажный канал без единого шанса на поминки.</p><p>​И все равно я еду. Потому что другого лифта со дна не существует.</p><p>​— Раньше у тебя от меня секретов не водилось, — негромко подает голос Цедро. Он перехватывает потертый руль одной ладонью, не отрывая внимательного взгляда от бегущей под фары разметки.</p><p>​Я прикрываю рот кулаком, подавляя нервный зевок:</p><p>​— У меня их и сейчас нет.</p><p>​— Опять заливаешь, Марио, — Цедро хмурит густые брови, но в его ровном баритоне звучит та редкая, спокойная теплота, которую он бережет только для разговоров со мной один на один. — Не знаю, какую кашу ты заварил в своем котелке на этот раз, но лучше выкладывай на чистоту. Куда я тебя везу в четыре утра? К кому ты собрался лезть в пасть? Ты же знаешь расклад: я за тебя впрягусь в любой блудняк. Можешь рассчитывать на меня в каком угодно дерьме.</p><p>​Мы с Цедро — единственные из всей нашей волчьей стаи, кого матери с малых лет каждое воскресенье за ухо таскали к причастию, и за эти годы между нами протянулась какая-то особая, почти кровная струна. К нему я всегда приходил проветрить башку, как к старшему и более разумному брату. А он, будучи парнем из вполне сытой, благополучной по меркам района семьи, которому никогда не приходилось выть по ночам от голодных спазмов в кишках, без лишних вопросов шагнул за мной в криминал. Вечно ворчал себе под нос, сыпал едкими подколками, но в любой заварушке стоял у моего правого плеча насмерть. Он подпишется под любой мой приговор — и именно поэтому я не имею права тянуть его за собой вслепую.</p><p>​— Я знаю, брат. И ценю это больше жизни, — мягко говорю я. — Но в эту дверь я должен зайти в одного.</p><p>​Цедро несколько долгих секунд молча гоняет желваки на скулах, выбивая указательным пальцем сухую дробь по пластику руля, а потом резко косится на меня:</p><p>​— Погоди… В каком смысле «в одного»? Ты че, белены объелся? Я иду внутрь с тобой.</p><p>​— Исключено, — твердо отрезаю я. — Уговор с Пако был жесткий: на территорию заходит только один. Ты сидишь за рулем, не глушишь мотор и держишь ногу на педали.</p><p>​Из его груди вырывается тяжелый, полный бессильной ярости выдох:</p><p>​— Господи боже, Марио, ты клинический самоубийца…</p><p>​— Прорвемся, — глухо бросаю я, отворачиваясь к холодному стеклу.</p><p>​Двадцать минут спустя «Фольксваген» ныряет в бетонные джунгли южной промзоны. Редкие, затянутые ржавой сеткой фонари над дорогой бьются в предсмертной эпилепсии, выхватывая из мрака бесконечные километры колючей проволоки, серые заборы и мертвые глазницы заводских корпусов.</p><p>​Цедро сбрасывает газ до холостого хода, и машина почти бесшумно крадется вдоль вереницы складских коробок. Я впиваюсь глазами в темноту за обочиной, считывая вывески и номера. Вот он — массивный ангар с покатой, изъеденной ржавчиной синей крышей, которая в мертвенном свете диодов кажется смоляно-черной. Напротив въездных ворот, рядом с просевшим на кирпичи скелетом сгоревшего тягача, застыл монолитный бронированный «Субурбан» на широких катках, отполированный так, что в его бортах отражаются фонари.</p><p>​— Приехали. Глуши фары и тормози у обочины.</p><p>​Я толкаю дверцу и вышагиваю на шершавый бетон, но не успеваю отмерить и пяти шагов в сторону приоткрытой створки ворот, как из тени за бетонным блоком без единого шороха вырастают две фигуры.</p><p>​Никаких татуированных пацанов в широких штанах и майках-алкоголичках. Никаких уличных понтов. Передо мной — профессиональные псы войны из силовой обслуги картеля: черная форма без опознавательных знаков, тяжелые кевларовые плиты на груди, разгрузки, забитые рожками, и плотные балаклавы, оставляющие открытыми только узкие полоски глаз.</p><p>​Два короткоствольных автомата с тактическими фонарями вскидываются синхронно, без лязга и суеты. Красные точки целеуказателей прилипают к моей белой толстовке — ровно по центру грудины и в районе переносицы.</p><p>​В горле мгновенно пересыхает. Я плавно, как под водой, поднимаю раскрытые пустые ладони на уровень плеч. Здесь не будут толкать в грудь, крыть матом или брать на понт, как уличные шестерки Рауля. Один лишний вдох, одно резкое движение пальцем — и эти двое просто прошьют меня короткими очередями по два патрона.</p><p>​Первый боец — широкий в кости, — бесшумно сокращает дистанцию, не уводя ствола с моего солнечного сплетения. Второй остается в пяти метрах позади по диагонали, держа в секторе обстрела одновременно мой висок и лобовое стекло замершего в темноте «Фольксвагена». Отработанная армейская тактика, блять. Чистый спецназ на зарплате у дьявола.</p><p>​Боец останавливается в шаге от меня. Он даже не тратит воздух на классическое «кто такой и какого хрена». Вместо слов — короткий, еле заметный кивок стволом мне в подбородок и абсолютно пустые, мертвые глаза убийцы, для которого я пока просто движущаяся мишень в ночном тире.</p><p>​Я с трудом проталкиваю слюну в стянутое спазмом горло и четко произношу в тишину:</p><p>​— «Королевский дуб».</p><p>​Секунду он буравит меня немигающим прищуром, сверяясь с какой-то внутренней инструкцией, а затем коротко роняет глухим, лишенным всяких интонаций голосом:</p><p>​— Сумку. Медленно. Двумя пальцами.</p><p>​Не сводя глаз с его переносицы, я кончиками пальцев оттягиваю бегунок молнии и раскрываю горловину на свет. Из черного нутра сумки на его кевларовый нагрудник падает холодный отблеск золота и сапфиров.</p><p>​Он коротко фиксирует товар и делает шаг вплотную.</p></section><section><title><p>Глава 9</p></title><p>Я стою в тени проулка, затягиваясь сигаретой до самого донышка легких, и не свожу глаз с ее окна.</p><p>​Там, за неплотно сдвинутыми занавесками, теплится тусклый желтый свет.</p><p>​Край неба на востоке уже наливается холодной предрассветной синевой, трущобы вымерли до первых петухов, а у меня под ребрами все еще гудит раскаленный атомный реактор. Ночной торг с британцем, тяжесть шестисот тысяч песо в сумке, запах оружейного масла и больших денег — все это гоняет кровь по венам с бешеным напором. Мое тело, под завязку накачанное током этой сумасшедшей ночи, наотрез отказывается выключаться. Какой, к черту, сон? Мне нужен выход для этой дури. Нужна разрядка. Нужна она.</p><p>​Я бросаю окурок под ноги, с хрустом втираю уголек подошвой кроссовка в глину и шагаю к ее крыльцу.</p><p>​Мысль о Луне свербела под коркой даже тогда, когда я сидел под прицелом наемников картеля, а сейчас этот голод стал совсем злым, требовательным и нетерпеливым. Сегодня ночью я сорвал джекпот, заглянул в пасть настоящим акулам Хуареса и вышел сухим из воды — и я чертовски заслужил свою вишенку на этом победном торте.</p><p>​Поднимаюсь на ступеньку и коротко, властно бью костяшками кулака в дверь.</p><p>​По ту сторону раздается быстрое, мягкое шлепанье босых ступней по линолеуму. Железный засов со скрежетом уходит в паз, дверь приоткрывается — и в проеме вырастает она.</p><p>​Луна стоит на пороге в коротеньком, едва прикрывающем бедра розовом шелковом халатике, перехваченном пояском на тонкой талии. От ее влажных после душа, растрепанных черных прядей густо и сладко тянет гелем с запахом спелого манго, распаренной смуглой кожей и горьковатым послевкусием алкоголя.</p><p>Она сонно, но с мгновенно вспыхнувшей в карих глазах лисьей хитринкой щурится на меня, привалившись плечом к косяку:</p><p>​— Волчок… — тянет она низким, грудным голосом — да с такой интонацией, будто ни секунды не сомневалась, что я приползу обратно, просто не ждала визита в половине шестого утра. — Надо же, какой ранний гость. Каким ветром тебя надуло на мое крыльцо в такой час?</p><p>​И вся моя ночная спесь, весь образ хладнокровного гангстера, который только что крутил миллионами, слетает с меня как шелуха от одного вдоха этого сладкого мангового дурмана.</p><p>​— Да я тут… мимо шел со смены, — мой голос звучит настолько фальшиво, что хочется самому себе въебать пощечину. — Дай, думаю, загляну по-соседски, проверю, как там твоя дверца. Не отвалилась по новой?</p><p>​Клянусь всеми святыми, в башке этот заход звучал как верх мужского коварства и тонкой игры — а на деле вылетело так убого, будто я усатый водопроводчик из дешевого немецкого порно девяностых, который сейчас вытащит из широких штанов разводной ключ и предложит хозяйке «прочистить засорившийся стояк».</p><p>Судя по тому, как насмешливо изгибаются ее губы, Луна и без наводящих подсказок прекрасно сечет, какие именно трубы и каким инструментом я приперся чинить ни свет ни заря. Она просто в открытую упивается своей безраздельной властью над уличным пацаном, которому еще вчера утром одним минетом напрочь сломала внутренний компас.</p><p>​— О, за шкаф можешь не переживать, дверца сидит как влитая, — мурлычет она, скользя взглядом по моим плечам. — Ты оказался на редкость… основательным мастером.</p><p>​Еще бы, блять, она не сидела. Я вчера со злости вкрутил те шурупы в дерево с такой дурью, что ее фанерный барак рухнет от ветра раньше, чем эта чертова петля.</p><p>​Поняв, что дальше играть в заботливого плотника просто смешно, я сбрасываю дурацкую маску и роняю голос до глухого, наглого полушепота:</p><p>​— Раз со шкафом полный порядок… может, у тебя в спальне еще что-нибудь расшаталось за ночь? Я бы прямо сейчас принял еще один вызов. По старому тарифу.</p><p>​— Коммерсант из тебя никудышный, Гуэрра, — с тихим, дразнящим смешком выдыхает она мне в подбородок, лениво накручивая на палец шелковый конец своего пояска. — В приличных домах сначала показывают товар лицом и делают работу, а уже потом требуют гонорар.</p><p>​— Завязывай ломаться, Луна. Просто пусти меня внутрь, — уже без всяких шуток говорю я.</p><p>​Она прикусывает пухлую нижнюю губу, окатывая меня с ног до головы долгим, откровенно бесстыдным взглядом, а затем молча отступает на шаг в полумрак прихожей, приглашающе распахивая створку двери.</p><p>​Я переступаю порог ее дома, и щелчок задвижки за моей спиной отсекает утреннюю Анапру, банду и весь остальной мир, словно удар гильотины.</p><p>​— Пить будешь? — доносится из полутьмы комнаты ее низкий голос.</p><p>​Во рту после ночного кросса, табачной горечи и этого удушливого мангового облака пересохло так, что язык царапает небо.</p><p>​— Если не крысиный яд, то плесни хоть ведро, — пытаюсь отшутиться я, изо всех сил выдавливая из себя интонацию бывалого циника. Выходит хрипловато, но голос хотя бы не дал петуха на высокой ноте — и на том спасибо Господу Богу.</p><p>​Луна плывет мимо меня в сторону крошечной кухни, как бы невзначай, но с точным расчетом чиркнув горячим бедром по моему колену. Тонкий розовый шелк струится по ее коже, послушно обрисовывая каждый изгиб талии и крутизну ягодиц при каждом шаге. И от этого мимолетного, скользящего касания ткани по моим джинсам вдоль позвоночника тут же пробегает колючий электрический разряд.</p><p>Скидываю у порога кроссовки, опускаю сумку прямо на линолеум у ножки стола и тяжело плюхаюсь задом на продавленный, разложенный диван. И тут же начинаю лихорадочно соображать, куда, блять, пристроить собственные руки. То ли скрестить их на груди, чтобы бицепсы казались массивнее, а сам я — старше и опаснее; то ли вцепиться в облезлую обивку дивана, чтобы унять предательскую дрожь в пальцах; то ли вообще отгрызть эти внезапно вспотевшие конечности по самые локти и вышвырнуть в форточку. Да какого черта со мной творится, а?! Я же не монашка из церковного прихода — я и с девчонками на районе гулял, и зажимался в темных переулках, и даже трахнул одну, но еще ни от одной девчонки на свете меня так дико не штормило!</p></section><section><title><p>Глава 10</p></title><p>В спальне стоит густой, нагретый за ночь полумрак. Лишь сквозь узкие просветы между выцветшими шторами пробиваются тонкие лезвия утреннего солнца, в которых лениво кувыркается золотистая взвесь пыли.</p><p>​Луна спит, уткнувшись носом мне под ключицу. Ее влажные, спутанные пряди прилипли к моей груди, а все мое измотанное тело на клеточном уровне бунтует против подъема, умоляя остаться в этом душном, горячем коконе, насквозь пропитанном сладким манго, сбитыми простынями и ее ровным дыханием. Уютно, сука… Настоящий бархатный капкан. Вот только таким, как я, долго нежиться в тепле противопоказано — пора возвращаться в свою клетку.</p><p>​Перестав дышать, я миллиметр за миллиметром приподнимаю ее голову, чтобы выпростать из-под шеи собственную намертво отлежанную руку. Стоит пережатым сосудам расправиться, как от плеча до кончиков пальцев ударяет такая лютая, колючая россыпь раскаленных иголок, что я едва не срываюсь на стон. Пытаюсь второй рукой аккуратно подсунуть ей под щеку край подушки, но Луна капризно морщится во сне, издает тихий протестующий вздох и с удвоенной силой вцепляется пальцами в мое многострадальное запястье, прижимая его к лицу, как любимую игрушку.</p><p>​— Луна… — сипло цежу я, когда ломота в оживающих мышцах становится совсем невыносимой. — Отпусти, мне реально пора валить.</p><p>​Она нехотя разлепляет один сонный карий глаз, разглядывая меня снизу вверх сквозь густую путаницу черных ресниц:</p><p>​— Даже на завтрак не задержишься? Я вчера вечером стащила… в смысле, честно приобрела в пекарне пакет свежих сдобных булочек.</p><p>Мой пустой желудок тут же подло рушит весь мой гордый образ, отзываясь на слово «булочки» голодным урчанием на всю комнату. Одна мысль о сдобе и перспектива проваляться рядом с этим горячим телом еще хотя бы лишний час кажутся искушением библейского масштаба. Но я заставляю себя мотнуть головой:</p><p>​— Сегодня пас. Правда не могу.</p><p>​Луна обиженно надувает искусанные мной за ночь губы, со всем драматизмом демонстрируя разочарование, однако мою затекшую кисть наконец выпускает из плена. Я рывком сажусь и спускаю ноги на прохладный линолеум — и комната тут же дает резкий крен влево.</p><p>​Сзади раздается низкий, тягучий сонный шепот:</p><p>​— А может, все-таки рискнешь здоровьем, Волчок? Плюнешь на свои дела на двадцать минут и позавтракаешь моими… «булочками»?</p><p>​Двусмысленность такая тонкая, что об нее порезаться можно.</p><p>​— В другой раз пообедаем, — хрипло отрезаю я и подхватываю с пола свою белую толстовку. — Не дразни гусей, Луна, я и так еле ноги с твоего дивана уношу.</p><p>​— Что, все-таки надумал послушать умную женщину и рвануть из Анапры на первом автобусе?</p><p>​— Размечталась, — усмехаюсь я, ныряя головой в горловину кофты. — Куда ж я теперь денусь с подводной лодки? У меня подписан жесткий контракт с одной крайне опасной латинкой. Пока не отработаю все пункты договора до последней строчки — я невыездной.</p><p>​— То-то же, смотри у меня, Волчок, — она с улыбкой грозит мне пальчиком. — За односторонний разрыв контракта у меня полагается высшая мера. Но раз не в бега… Куда ж тебя тогда так несет?</p><p>​В кармане джинсов коротко и жалобно вздрагивает телефон, подавая предсмертный звуковой сигнал. Вытаскиваю трубку: мутный экран на секунду высвечивает мигающий красный значок одного процента заряда и цифры «08:37», после чего окончательно тухнет, превращаясь в бесполезный черный кирпич.</p><p>​Просто сказка, блять. Снова полтора часа забытья после ночи, за которую я сперва провернул сделку века в логове картеля на шестьсот кусков, а под утро выжал из себя лучший секс в своей жизни. Впрочем, в таком тайминге есть свой жирный плюс: ровно в половине девятого мать всегда уходит на утренний рынок за хлебом и зеленью, а отец уже на смене. Если сейчас притоплю шаг — успею просочиться в дом без лишних глаз и замуровать наличность в надежный схрон.</p><p>​— Дела ждут, — бросаю я через плечо. — Надо решить пару серьезных вопросов с нашим Кабесильей.</p><p>Подхожу к тумбочке у зеркала и подхватываю свой пистолет.</p><p>​Затвор и рукоять густо, в три слоя облеплены мелкими въедливыми блестками из рассыпанной баночки. В косых лучах утреннего солнца ствол переливается всеми оттенками гламура: ядовито-розовым, перламутровым, кислотно-малиновым. Серьезная пушка, с которой я вчера ходил на дело, сейчас выглядит так, будто ее отобрали у куклы Барби или забыли в гримерке трансвеститов после карнавала.</p><p>​Я с проклятием встряхиваю кистью, пытаясь сбить эту сверкающую шелуху на пол, но косметическая пыль въелась в оружейную смазку и шершавый пластик. Начинаю с остервенением вытирать железо о собственную штанину — и делаю только в сто раз хуже. Теперь на солнце искрится не только пистолет, но и мои джинсы, и вся правая ладонь до самого запястья, словно у малолетки после дискотеки.</p><p>​Сзади слышится мягкий шорох: Луна поднимается с дивана, по-королевски кутаясь в одеяло, и кошачьей походкой подплывает ко мне.</p><p>​— Не психуй, Волчок, — мурлычет она, кончиками пальцев смахивая пару особо крупных пайеток с моей костяшки. — Считай, это авторский тюнинг. Лимитированная серия. Твоему суровому образу очень даже к лицу.</p><p>​— Эта дрянь вообще чем-нибудь оттирается?! — мрачно хмурюсь я, с отвращением разглядывая переливающийся розовым перламутром предохранитель.</p><p>​— Ни за что на свете, — с убийственно серьезным лицом отрезает Луна. — Это клеймо на всю жизнь. Придется тебе менять уличный псевдоним. Будешь теперь грозой района — феей-крестной с девятым калибром.</p><p>​Я даже рот открыть не успеваю, чтобы послать ее с такими шуточками, как эта бестия молниеносно зачерпывает со столика целую горсть рассыпанного глиттера и широким, щедрым мазком растирает его прямо по моей физиономии — от бровей до самого подбородка.</p><p>​— Ты че творишь, ненормальная?! — я отпрыгиваю назад, отчаянно утираясь рукавом толстовки, но мелкая перламутровая пыль от трения только глубже забивается в поры и ожог на скуле. — Луна, твою мать! Как я с таким лицом на район выйду?! Ты вообще помнишь, в каком городе мы живем?!</p></section><section><title><p>Глава 11</p></title><p>— Опаньки! Гляньте-ка, пацаны, кто соизволил восстать из царства мертвых! — с ленивым смешком подает голос Эрнандо, и нестройный гул голосов в тесной комнатушке тут же стихает. ​Я тяжело разлепляю слипшиеся веки, с трудом разгоняя мутную пелену перед глазами. Под низким, потрескавшимся потолком нервно подмигивает голая сорокаваттная лампочка на скрученном изолентой шнуре, заливая конуру желтым светом. Низкий столик посреди комнаты напоминает поле боя после осады: целая батарея пустых бутылок из-под «Модело», выпотрошенные фольгированные пачки от кукурузных чипсов, заветренные, скукожившиеся дольки лайма и пластиковые плошки, на дне которых в густой бурой жиже плавают недоеденные огрызки маринованного халапеньо. ​Лало устроился прямо на вытертом линолеуме у моих ног, привалившись острыми лопатками к боковине дивана. В его руке под опасным углом зажата полупустая пивная бутылка, а согнутое колено отбивает мелкую, нервную дробь. ​Напротив, раскинувшись широким крестом, восседает Начо, по-хозяйски закинув тяжелую руку на плечи брата. Оба близнеца уже успели навести уличный лоск: свежие, под ноль сбритые виски, одинаковые черные футболки в обтяжку и серые тренировочные штаны. Сбоку от них примостился Цедро. Его изрезанное грубыми рубцами лицо, которое в обычные дни выглядит мрачнее грозового фронта над пустыней, сейчас смотрит на меня с братской теплотой. Втроем их массивные туши продавили старый диван почти до самых половых досок. ​— Ну как ты, малой? Живой? — басит Цедро. ​Я с силой растираю ладонями заспанное лицо, сгоняя с кожи остатки забытья: ​— Бывало и хуже. Сколько времени? Какого хрена вы меня раньше не растолкали? ​— Да мы раза три порывались, — Начо с хрустом перемалывает челюстями острую чипсину и с ухмылкой кивает на пол в сторону Лало. — Но твой личный цепной пес популярно объяснил, что отгрызет нам яйца по самый корень, если мы приблизимся к твоему дивану хотя бы на шаг. ​— Пасть захлопни, урод! Какой я тебе на хрен пес?! — мгновенно взрывается Лало, выныривая из своего мрачного оцепенения, и с такой дурью впечатывает стеклянное дно бутылки в пол, что глухой удар отдается у меня в висках маленькой гранатой. — Я просто следил, чтобы вы, стадо бабуинов, не топтались тут своими копытами по ушам, пока человек отсыпается! ​Я с кряхтением подтягиваюсь и сажусь на край дивана, чувствуя, как по мышцам спины разливается тугая, но чертовски приятная ломота после долгой отключки. Что ни говори, а в этой прокуренной берлоге Лало я впервые за неделю вырубился так крепко, как не спал под родной крышей. ​— Короче, раз ты вернулся на грешную землю, слушай свежую сводку с полей, — неторопливо цедит Цедро, отхлебывая теплое пиво из горлышка. — Нашего градоначальника час назад вперед ногами вынесли. ​— Кого вынесли?.. ​— Да мэра нашего ненаглядного, как там его по паспорту… — Начо нетерпеливо щелкает пальцами в воздухе, вытряхивая фамилию из памяти. — Армандо Сальгадо! Тот самый прилизанный пижон в итальянском галстуке, который еще на прошлой неделе рвал на груди рубаху перед камерами и клялся мамой зачистить Хуарес от наркоты и картелей. Походу, город решил провести генеральную уборку и начал прямо с него. ​Ах, этот говорун с плакатов. Надо же было иметь столько хлебушка в черепной коробке, чтобы ляпнуть на все федеральные каналы про «зачистку города от криминальной плесени». Словно картели в Чиуауа — это так, пыль, которую столичный чиновник может смахнуть метлой с крыльца мэрии. Рассчитывал за счет громких лозунгов прикрыть собственную импотенцию и набрать дешевых очков перед выборами в Мехико? Ну, поздравляю: вместо рейтинга нарисовал себе жирную мишень прямо промеж бровей. ​— Ровно три месяца в кресле просидел… — я усмехаюсь, почесывая ладонью пробившуюся колючую щетину на подбородке. — Долго же наш спаситель воздуха коптить умудрился. ​— Только зря глотку драл на митингах, — Начо с аппетитным хрустом раздавливает кукурузный треугольник в кулаке и закидывает крошки в рот. — Зато из его тушки теперь выйдет отличная рекламная вывеска для сменщика: «Срочно требуется мэр Хуареса. Полный соцпакет: цинковый макинтош за счет заведения и три минуты славы в вечернем выпуске криминальной хроники». ​— Погодите, но его же вроде возили в бронированном «Линкольне» пятого класса, — нахмурившись, подает голос Эрнандо. — Плюс целый хвост охраны: морпехи, федералы с автоматическими винтовками… Как к нему вообще подобрались? ​— Спешились у входа и зашли в зал прямо посреди бизнес-ланча, — будничным тоном поясняет Цедро, поддевая ногтем размокшую золотистую этикетку на бутылке. — Пацаны с центра говорят, вся операция заняла секунд десять от силы. Охрану уложили мордой в кафель еще у гардероба, а сам Сальгадо даже кусок мяса прожевать не успел — ему в упор всадили две пули в затылок прямо над дымящейся сковородкой с фахитас. ​— Вот тебе и заводская броня в три пальца толщиной, — скалится Начо. — Эти кабинетные хорьки искренне верят, что если вокруг их задницы крутится кортеж с мигалками, то Господь Бог выписал им бессмертие. ​— Они просто в упор не понимают, на чью землю ступили, — негромко произношу я, уставившись в трещину на потолке. — Эти лощеные крысы прилетают к нам из кондиционированных офисов Мехико и думают, будто картель — это шайка оборванцев с ржавыми револьверами, которых можно загнать под шконку парой армейских патрулей. ​— Ага, пусть расскажут эту сказку парням из «Красной Сьерры» или старым волкам из «Ла Линеа», — качает головой Эрни. — У них же здесь каждый метр асфальта на поводке. Легавые, прокуроры, судьи, таможня на пограничных мостах в Эль-Пасо… К кому ты побежишь писать заяву, если начальник городской полиции сам получает конверт из общака картеля каждого первого числа? ​— В том-то и вся соль, пацаны, — хмыкает Цедро, до хруста в позвонках разминая затекшие плечи. — У любого судьи, копа или мэра в этой стране со времен Эскобара выбор ровно из двух блюд. Старая как мир формула: Plata o Plomo. Серебро или свинец. Берешь пухлый конверт с зеленью, вовремя отворачиваешь хлебало, когда через твой участок на север идут фуры с коксом, — и доживаешь до пенсии на вилле у океана. А если вздумал строить из себя неподкупного рыцаря и светить рожей в телевизоре… тогда твои мозги очень быстро соскребают салфетками со стены твоего любимого кабака. ​— Самое паскудное, что сейчас и «серебро» уже ни хрена не гарантирует, — резонно замечает Начо, отставляя пустую бутылку. — Взял конверт у одного синдиката — конкуренты тут же выпишут тебе путевку на кладбище. Попытался сосать у двух маток сразу — кишки намотают на кардан и те и другие. Двойная игра на нашей границе — билет в один конец с очень коротким сроком годности. ​Когда же до этих столичных святош и моей матери наконец дойдет простая истина: эту гангрену невозможно вырезать скальпелем. Она давно не на коже — она проросла в костный мозг, в бетонный фундамент каждого здания, в саму воду, которую пьет этот город. Наркотики, оружейный трафик, грязный нал и право сильного — это и есть настоящая кровеносная система Мексики. Эту махину нельзя сломать красивыми речами с трибуны. ​Ее можно только оседлать и возглавить самому. — Зато наш Лало сегодня… кхм… «принял водные процедуры», — с ослепительной, ехидной ухмылкой вклинивается Эрнандо. ​— О да, пацаны! — Начо с преувеличенным благоговением прижимает широкую ладонь к груди и возводит глаза к потолку. — Настоящее чудо Пресвятой Девы Гваделупской, братья мои! Обводите дату красным маркером в календаре: исторический день, когда Лало вспомнил, что в природе существуют вода и, мать его за ногу, хозяйственное мыло! ​Я выдавливаю короткий смешок, но взгляд сам собой цепляется за сидящего на полу друга. Смыть-то грязь он смыл, вот только видок у него все равно как у свежевыкопанного покойника: кожа землисто-серая, с нездоровым прокуренным отливом, под запавшими глазами набухли тяжелые, почти трупно-фиолетовые мешки, а вся впалая грудь в распахнутом вороте рубашки пошла нервными багровыми пятнами — словно его изнутри жрет невидимая лихорадка. ​— Сам, что ли, свою бочку на заднем дворе победил? — спрашиваю я, легонько пихая его коленом в плечо. ​— Да куда там, я шланг от врезки перекрутил и бочку под завязку набрал, — Эрни поджимает губы и смотрит на Лало с мягким укором. — Ну вот какого хрена ты молчал, что у тебя на уличном отводе штуцер вырвало и бочка пустая сохнет, а? Маякнул бы нам — заскочили бы с хомутами, прикрутили новый шланг да накачали воды за пять минут… Мы ж всегда готовы тебе помочь, ты же знаешь. ​— Не просил я вашей благотворительности, — сухими, потрескавшимися губами огрызается Лало, даже не удостоив нас поворотом головы. ​— Да хорош уже гнать свою гордую пургу! — Цедро бьет тяжелой ладонью по облезлому подлокотнику дивана. — Если бы Марио спозаранку не свалился тебе на голову со своим баулом, мы бы до второго пришествия не знали, что ты тут неделями без капли воды сидишь и в собственном дерьме сохнешь из-за рваного шланга! ​Переведя дух, Цедро медленно поворачивает массивную башку в мою сторону: ​— К слову о бауле… Что это за «неотложные дела» заставили тебя десантироваться из родного дома с вещами на выход, а, Марио? ​— И пускай заодно отчитается за свои пидорские блестки на роже, — глухо, с ядовитым прищуром вставляет с пола Лало. ​— Че еще за блестки? — Начо недоуменно сдвигает густые брови к переносице, с подозрением переводя взгляд с Лало на меня. ​— Пидорские, — с бархатной издевкой повторяет Эрнандо. — Начо, тебе перевести с испанского на язык для умственно отсталых, или твоя единственная извилина сама осилит маршрут? ​Начо брезгливо морщит нос и так яростно передергивает широкими плечами, словно от одного этого слова у него под футболкой завелись блохи: ​— Фу, блять, гадость какая. Вы вообще о какой хуйне сейчас базарите? ​— Так, тихо! Пасти прикрыли оба! — жестко обрубает балаган Цедро, упирая в меня свой указательный палец. — Я правильно секу поляну, что когда мы ночью разбежались по койкам, ты нихера не домой спать пошел? Куда тебя черти носили, Марио? И что за мутная тема с этими… блестками? ​Я уже вскидываю брови, собираясь состроить максимально наглую и непроницаемую мину, но Лало решает, что его сольный концерт еще не окончен: ​— Полюбовались бы вы на этого красавца в девять утра, — сипит он, кривя губы в сторону ободранных обоев. — Переливался наш вожак на солнышке, как шалава после субботнего карнавала на проспекте Хуареса. К гадалке не ходи — сдал свою молодую жопу в аренду тем богатым извращенцам из закрытого клуба гринго. Сразу вся мозаика сходится… И откуда полная сумка налички взялась — тоже. ​Во мне все вскипает так, что я уже разеваю рот, готовый с ноги зарядить Лало в скулу и перекрыть этот грязный фонтан красноречия, но Эрнандо крепкой хваткой вцепляется в главное слово: ​— Стоять. Какой еще, на хуй, налички?! ​— Да пидорской же, ну! — Начо авторитетно разводит руками с видом главного криминального аналитика северной Мексики. — Че тут непонятного-то? Лало же по фактам распедалил! ​— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ВСЕ, БЛЯТЬ! — я срываюсь на оглушительный рык и пулей взлетаю с продавленного дивана, вскидывая руки вверх, чтобы остановить этот поток содомитских фантазий. — Вы мне хоть полслова вставить дадите, ушлепки, или так и будете дрочить друг другу мозги сказками про мою задницу?! ​— Валяй, — бросает Эрни. С его лица в долю секунды слетает вся дурашливая клоунада, а в зеленых глазах остается только жесткий, прицельный холод. — Мы слушаем, Марио. И начать советую с того, чью именно кассу ты сегодня ночью выпотрошил, раз приволок сюда баул с наличкой. ​Я делаю глубокий, тяжелый вдох, ощущая, как вдоль позвоночника по липкой коже сбегает холодная капля пота, и без утайки вываливаю им всю ночную партию на стол. Коротко, рублено и по существу: от вечерней наводки Пако — до ночного торга с британцем на складе Боррегеро. И того момента, как я собственными руками утрамбовал в черную сумку шестьсот тысяч песо. — А заранее сказать мне у тебя мозгов не хватило, герой хренов?! — сквозь стиснутые зубы выдыхает Цедро, переваривая, по какому тонкому лезвию бритвы я сегодня прогулялся в одиночку. ​Я опускаю взгляд на свои ладони — там, в складках кожи и под ногтями, до сих пор предательски поблескивают микроскопические розовые искры утреннего безумия в спальне Луны. ​— Не хотел раньше времени воздух сотрясать и кормить вас пустыми обещаниями. Если бы мне там башку прострелили — вам бы хоть не пришлось разгребать последствия за компанию. Зато теперь… теперь у нас на руках джокер, пацаны. Мы понесем этот куш Кабесилье. ​В тесной, прокуренной комнатушке повисает тишина. Каждый из нас пятками чует: эта черная сумка в армейском шкафчике — наш золотой входной билет в совершенно иную лигу. С шестью сотнями кусков в зубах мы больше не голодная дворовая шпана из сточной канавы Анапры. Это сумма, за которую можно выкупить себе право сидеть за одним столом со взрослыми хищниками. Мы стоим прямо перед бронированной дверью большой игры, и я принес от нее отмычку. ​— Ах ты ж бессмертный сукин сын… — Начо первым срывается с места и в два широких шага сгребает меня в охапку, едва не ломая мне шейные позвонки своими медвежьими ручищами. — Какого хуя ты сразу нам не свистнул?! Мы же одна стая, Марио! А волки в одиночку на кабана не ходят! ​— Отвали в сторону, горилла, дай сказать! — Эрнандо бесцеремонно отпихивает брата плечом и обеими руками вцепляется в ворот моей толстовки, встряхивая меня. В его сузившихся зрачках плещется коктейль из бешеного восторга и неподдельной пацанской обиды: — Чтоб это было в первый и в последний раз, ты меня услышал?! Никаких больше крысиных тайн от своих! Никаких «я сам разрулю» и «не хотел вас подставлять»! С нами эта гнилая самодеятельность не канает, Марио! ​Он шумно хватает ртом спертый воздух, явно борясь с острым желанием от избытка братских чувств зарядить мне с локтя в переносицу: ​— Мы в этом дерьме с пеленок одну корку на пятерых делили! Ты че, память по дороге потерял?! Или возомнил себя Иисусом Христом местного разлива, который в одиночку на крест полезет за всю братву?! ​— Еще раз провернешь такую хуйню за нашей спиной — я тебе лично пассатижами все передние резцы выдерну, — мрачно резюмирует с дивана Цедро, и в его низком баритоне звучит такая железобетонная убежденность, что сомневаться не приходится. ​— Принято, пацаны, — я криво, но чертовски тепло усмехаюсь, чувствуя, как внутри отпускает ледяной ком после утреннего разрыва с матерью, уступая место настоящей, непробиваемой волчьей верности. — Больше никаких сольных выступлений. Слово даю. ​Не сговариваясь, мы все вчетвером переводим взгляды вниз — на притихшего у дивана Лало. Я опускаюсь перед ним на корточки, ловя на уровне глаз его заострившееся, землистое лицо. ​— А ты че скажешь, Лало? ​Он с видимым усилием поднимает воспаленные веки и смотрит куда-то сквозь мою переносицу пустыми, выгоревшими дотла зрачками: ​— А мне один хуй, где копыта отбросить, — бесцветно шелестит он. — Что в этой вонючей дыре сгнить, что на мраморном полу у картеля кровью захлебнуться… Разницы ноль. Земля везде одинаково червями пахнет. ​В комнате снова становится тихо. От замогильных речей Лало по спине всегда пробегает ледяной сквозняк — потому что все мы прекрасно знаем: в его изломанной, отравленной башке перегородка между этим миром и преисподней прогнила уже очень давно. ​Эрни без лишних слов опускается коленями прямо на грязный линолеум сбоку от него и крепко, по-братски закидывает руку на его костлявые, мелко подрагивающие плечи — нутром понимая, что этого безумца на краю обрыва сейчас удерживают только наши руки. ​— Никто из нас подыхать не собирается, — твердо, чеканя каждый слог, произносит Эрни и заставляет Лало посмотреть на себя. — Ни сегодня, ни через год. Ни в этой клоаке, ни на ножах у картеля. Слышишь меня? Ты, Марио, Начо, Цедро и я. Мы выберемся из этой преисподней наверх только все впятером. Полным составом — и никак иначе. ​— Железно, блять! — рявкает сверху Начо, салютуя под потолок бутылкой «Модело». ​Цедро поднимается с просевших пружин, подходит к нам и своей мозолистой пятерней неуклюже, но бережно ворошит чистые вихры на макушке Лало: ​— Да куда ж мы попремся без нашего штатного психопата… ​Я тут же предостерегающе цыкаю зубом и стреляю в Цедро тяжелым взглядом — мол, фильтруй базар, не порти минуту. Здоровяк строит оскорбленно-невинную рожу: ​— А че я такого ляпнул-то? — он закатывает глаза и шумно выдыхает. — Ладно, все, молчу в тряпочку. Короче: один за всех, брат за брата, сопли-слюни, все дела. ​Для закрепления эффекта он еще раз звучно шлепает Лало ладонью по затылку и с грохотом приземляется задом обратно на диван. ​— Усвоил программу, брат? — Эрнандо слегка встряхивает Лало за плечо и улыбается ему открыто, без единой фальшивой ноты. — Своих на мясо не сдаем. ​— Зуб даешь?.. — совсем тихо, с каким-то беззащитным, почти мальчишеским надломом выдыхает Лало. ​Я с силой прикусываю щеку изнутри, чтобы не выдать, как от этого вопроса резануло под ребрами. Эрнандо тихо, мягко усмехается и кивает: ​— Зуб даю, бро. ​— Ну слава богу! Раз официальная часть с телячьими нежностями, обнимашками и клятвами на крови наконец-то закрыта, — Цедро бесцеремонно разрубает сентиментальную паузу, со звонким стуком припечатывая пустую бутылку к столу, — теперь наш миллионер может со спокойной совестью перейти к десерту. Выкладывай давай, Марио: че это, блять, за гламурная хуйня у тебя на роже засветилась? ​Я молча тянусь к столу, выхватываю из упаковки последнюю холодную, покрытую крупными каплями конденсата бутылку «Модело», одним щелчком большого пальца сбиваю железную пробку на пол и делаю долгий, жадный глоток, позволяя ледяной горечи обжечь пересохшую глотку. ​Медленно опускаю бутылку и смотрю прямо в три пары выжидающих глаз: ​— Я трахнул Луну. Начо в ту же секунду давится пивом и заходится таким надрывным, лающим кашлем, что пенные брызги веером разлетаются по грязному линолеуму. Эрнандо замирает на месте, так и не донеся кукурузный треугольник до открытого рта. Цедро очень медленно, с какой-то торжественной осторожностью опускает бутылку на пол, буравя меня совершенно ошалевшим взглядом. Даже полуживой Лало со скрипом поворачивает шею в мою сторону. ​— Ты… кого, блять?! — продышавшись, сипло переспрашивает Начо и утирает мокрый подбородок предплечьем. ​— Кажется, наш Марио имеет в виду ту самую легендарную королеву квартала, — тянет Эрнандо, и в его голосе прорезается почти религиозное благоговение. ​— Ту самую, на которою половина Анапры дрочит с четырнадцати лет?! — уточняет Начо, все еще отказываясь верить собственным ушам. ​— Слышь, ты сейчас реально не заливаешь, Марио? — Эрни хищно щурится, подаваясь грудью вперед. — Ты высадился на эту неприступную скалу? ​— Погоди-ка, — Цедро грузно наваливается локтями на колени. — А че, не врут на углах, будто если ты ей по нраву пришелся, она может пустить к себе… ну, чисто для души? Мимо кассы? ​На моем лице сама собой растягивается максимально наглая, сытая ухмылка кота, сожравшего хозяйскую сметану. ​— Да сто пудов мимо кассы! — Начо победно тычет в меня пальцем и оборачивается к Цедро. — У этого же голодранца до сегодняшней ночи в карманах только дыры и вши водились! Как еще наш нищий Ромео мог залезть в трусы к главной сучке района, если она сама не потекла, как смалец на раскаленной сковородке?! ​— Ну давай, не тяни кота за все подробности, колись! — мгновенно заводится Эрни. — Какая она в постели? Старшие плетут, будто от одной ночи с ней у мужиков крышу сносит безвозвратно. ​— Реально, бро, не жмись! — жадно поддакивает Начо. — Такие породистые кобылы обычно смотрят на нас как на пустое место. Давай выкладывай — как оно там, за закрытыми шторами? ​— Она… — я намеренно выдерживаю гроссмейстерскую паузу, наблюдая, как они буквально замирают, ловя каждое мое движение. — Она вообще из другого теста слеплена, пацаны. Это… чистый огонь. ​— В смысле «из другого теста»? — мрачно хмурится снизу Лало. — У нее там че, щупальца между ног, как у мутанта из фильмов? ​— Да идите вы в задницу со своими щупальцами, — со смешком отмахиваюсь я, чувствуя, как под ребрами снова прокатывается та самая тягучая, горячая волна. ​Я откидываюсь на спинку дивана, даже не замечая, как сквозь тонкую обивку в спину упираются старые пружины. Перед внутренним взором все еще плывет полумрак ее комнаты, рассыпанное золото блесток и этот сводящий с ума сладкий запах манго на коже. ​— Вы просто не догоняете, о каком уровне речь, пацаны. С обычными девчонками вроде Долорес как бывает? Там вечно ходишь по струнке, фильтруешь каждое движение, боишься лишний раз сжать посильнее или спугнуть… А Луна сама напрашивается, чтобы с ней не сдерживались. Никакой дичи, никаких тормозов. И она сама выбрала меня — да, блять, бесплатно, но на своих условиях. А ее рот… Господи, пацаны, вы бы знали, что этот рот вытворяет. Это был не просто трах. Это был гребаный полет в стратосферу. Лучшее, что вообще случалось с моим телом за все шестнадцать лет. ​— Охренеть не встать… — с завистливым присвистом выдыхает Эрнандо. — Ты сейчас с таким лицом это выдал, будто не у шлюхи в койке побывал, а к святым дарам в соборе приложился. ​— Ну, если это и было причастие, — Начо с ухмылкой пихает брата локтем в бок, — то у нашего Марио теперь самый грязный алтарь во всей Чиуауа! Ну и фартовый же ты чертяка, Гуэрра! ​Близнецы со смачным хлопком сшибают кулаки в воздухе и закатываются громогласным, раскатистым ржачем на всю конуру. Даже на пепельных губах Лало мелькает слабая, кривая тень усмешки. ​— Знаете че, братва? — Эрнандо вдруг звонко шлепает себя ладонями по коленям и обводит комнату шальным, полыхающим азартом взглядом. — От таких рассказов у меня разыгрался аппетит. И я сейчас нихрена не про кукурузные чипсы. Предлагаю оторвать задницы от дивана и устроить себе праздник тела и духа! Раз наш Марио теперь в фаворитах у главной королевы района, нам тоже не грех снять сливки с этого вечера и выпустить пар у девочек!</p></section><section><title><p>Глава 12</p></title><p>Ла Эсперанса. «Надежда».</p><p>​Звучит почти как строчка из воскресной проповеди. И оттого иронично.</p><p>​По меркам нашей нищей Анапры соседний сектор Эсперанса, лежащий всего в получасе ходьбы вниз по склону, считается едва ли не «приличным» кварталом: шлакоблочные коробки здесь не обглоданы ветрами до голой ржавой арматуры, уличные фонари через один исправно светят по ночам, а на перекрестках не отираются двенадцатилетние торчки с обрезами наперевес, готовые шмальнуть на любой шорох в темноте. Со стороны — прям образцовая витрина местной цивилизации. Но это только для блаженных идиотов, которые не умеют читать уличный шрифт Брайля.</p><p>​Если содрать эту дешевую фасадную краску, Эсперанса — все та же выжженная, отравленная пустыня, только взятая под жесткий колпак. Местная тишина пахнет не покоем, а животным страхом и ацетоном. Именно здесь, за воротами ржавых ангаров, заброшенных автомастерских и бетонных подвалов, день и ночь кипят подпольные варочные лаборатории картеля, штампующие тонны метамфетамина для отправки за границу. Весь этот квартал — их режимная кормушка. Цепные сикариос пасут периметр Эсперансы настолько плотно, что любого залетного чужака с бегающими глазками и лишними вопросами тут же увозят в багажнике догнивать в песчаных дюнах. В этом районе тихо по одной-единственной причине: шуметь здесь имеют право только глушители.</p><p>​Мы впятером бредем вдоль заколоченных фанерой витрин мимо старой детской площадки, которая больше напоминает разбомбленный с воздуха военный полигон с искореженными скелетами железных качелей и футбольных ворот. Под подошвами кроссовок шуршит сизая, пропитанная щелочью и химикатами пыль, забивающаяся в глубокие трещины асфальта.</p><p>​И вдруг вечерний воздух начинает глухо, ритмично вибрировать. Тяжелый, утробный бас и рваный бит реггетона бьют прямо по барабанным перепонкам.</p><p>​Эрнандо резко выбрасывает ладонь в сторону, тормозя всю нашу колонну посреди безлюдной улицы:</p><p>​— Стопэ, пацаны… Слышите? Походу, мы только что вышли прямо на какой-то подпольный гадюшник.</p><p>​На его губах расцветает предвкушающая ухмылка, и он начинает нетерпеливо пританцовывать прямо на пыльном тротуаре. Начо впечатывает окурок в трещину асфальта носком кроссовка и по локти зарывает руки в карманы серых треников:</p><p>​— Не смеши, братец, — скептически фыркает он, прищурившись в сторону гудящего басами переулка. — Какой там гадюшник? Максимум — местный смотрящий закатил закрытую гулянку с девками и бухлом для своих боевиков после смены. Погнали заглянем на огонек, заценим, как отдыхает местная белая кость. Глядишь, и нам обломится кусок от их праздничного пирога.</p><p>​— Слышь, Лало! — вдруг рявкает Цедро, поворачивая голову, скрытую глубокой тенью черного капюшона. — Отлипни от помойки и шевели копытами! Мы тебе че, волонтеры из приюта святого Франциска для бездомной живности?!</p><p>​Мы все разом оборачиваемся назад.</p><p>​В пяти метрах позади нас Лало сидит на корточках возле ржавых, распахнутых мусорных баков, от которых за версту разит гнилыми отходами. К своей груди он обеими руками бережно прижимает тощего, взъерошенного рыжего кота с располосованным в старых драках левым ухом. Замурзанный звереныш безвольно свесил задние лапы с его исчерченных шрамами ладоней, как старая плюшевая тряпка, и тарахтит на всю улицу, словно маленький дизельный мотор.</p><p>​Лало поднимается во весь рост. Его лицо все такое же землисто-серое, изъеденное бессонницей, но на самом дне мутных, остекленевших зрачков впервые за все эти дни теплится живой, пугающе беззащитный мальчишеский огонек.</p><p>​— Я забираю его к себе, — глухо отрезает он тоном, не допускающим ни малейшего торга.</p><p>​Рыжий доходяга в подтверждение его слов тонко, хрипловато мяукает и доверчиво выпускает когти, вцепляясь в выцветшую ткань его куртки на груди.</p><p>​Несколько секунд мы вчетвером просто тупо пялимся на эту картину в полном ступоре.</p><p>​— Ты че, с крыши ебнулся?! — первым обретает дар речи Цедро, в негодовании разводя ручищами. — На себя в зеркало глянь — сам ходишь как облезлый бродячий пес с помойки, так еще и этот мешок с лишаями в дом тащить собрался?! Да на нем же блох и клещей больше, чем шерсти! Подцепишь от него паршу — будешь потом спиной об каждый столб чесаться до самой Пасхи!</p><p>​— Никакой он не мешок, — упрямо бурчит Лало, и его пальцы с неожиданной, почти болезненной нежностью зарываются в свалявшийся рыжий колтун за кошачьим ухом. — Он просто… совсем один на этой улице. Никому на хрен не нужный. Точно как я.</p><p>​— Слушай, брат, — с тяжелым вздохом подает голос Начо, и в его грубом баритоне внезапно пробивается непривычно мягкая, сочувствующая нотка. — Я, конечно, от души рад, что ты откопал в мусорке своего кармического близнеца, но поверь человеку со стажем: от братьев-близнецов в этой жизни один сплошной геморрой и нервный тик.</p><p>​Эрнандо тут же отвешивает Начо звонкий подзатыльник, но тот даже не морщится — только добродушно скалится во все тридцать два.</p><p>​— Да ладно вам, изверги, оставьте пацана в покое! — впрягается за друга Эрни, с умилением разглядывая перепачканную кошачью морду. — Вы только гляньте на этого рыжего — он же совсем шкет еще! Тощий, ребра наружу торчат… А глазищи-то какие огромные — чисто великомученик с фрески в нашей старой часовне! Марио, ну хоть ты урезонь этих бессердечных мясников! Скажи свое веское слово!</p><p>​Я перевожу взгляд с драного кошачьего уха на изможденное, но вдруг обретшее какой-то хрупкий смысл лицо Лало — и чувствую, как под этим взглядом во мне с треском прогибается вся уличная прагматичность.</p><p>​— Ага, великомученик, блять! Который завтра же отложит тебе святую кучу прямо в твой выходной кроссовок! — неумолимо гнет свою линию Цедро. — Лало, ну включи ты остатки серого вещества… Чем ты его у себя в конуре кормить будешь? Выдохшимся пивом, сигаретными бычками да крошками от острых чипсов?!</p><p>​Лало не отвечает. Он долго, не отрываясь, смотрит сверху вниз на теплый, безостановочно мурчащий комок меха в своих ладонях. А затем медленно поднимает глаза на нас — и в этом взгляде нет ни капли привычной агрессии, ни психопатической ярости. Только бездонная, старческая усталость. Усталость человека, который в очередной раз убедился: этот проклятый мир не оставляет тебе права даже на такую крошечную, никому не мешающую привязанность.</p></section><section><title><p>Глава 13</p></title><p>Тлеющий окурок описывает рыжую дугу в воздухе и с тихим шипением вылетает в узкую щель приоткрытого бокового стекла. Вечерние сумерки за окном стремительно пожирают последние четкие очертания придорожных хибар.</p><p>​Острая боль в забинтованном боку за минувшие сутки превратилась в монотонный гул, пульсирующий где-то на задворках черепной коробки. Сидящий за рулем одолженной у Пако колымаги Цедро, походу, возомнил себя испытателем рессор и с методичным упрямством собирает лысой резиной абсолютно каждую рытвину на этом богом забытом проселке. Ждет, когда у меня разойдутся края раны, лопнет терпение и я скомандую крутить руль обратно в Анапру.</p><p>​Хрен он угадал.</p><p>​Мутно-желтые конусы фар выхватывают из темноты массивный двухэтажный особняк. На фоне окрестных трущоб и пыльных складов здание смотрится до неприличия вызывающе: глубокий, цвета вишни глянец свежей штукатурки, неоновая полоса подсветки под самым карнизом и лаконичная вывеска из черного каленого стекла с тонкой золотой вязью — «La Sombra». «Тень».</p><p>​Прямо у входных дверей застыла приземистая черная «Импала» в гудрон закатанными стеклами. Ни регистрационных блях, ни лишнего хрома — только матовый металл и звериный оскал радиаторной решетки. Впрочем, на улицах Хуареса этой стальной акуле номера без надобности: здесь каждая бродячая собака в курсе, чья рука держит ее за поводок.</p><p>​Цедро плавно убирает ногу с педали газа. Пробитый глушитель нашей тачки начинает прерывисто кашлять на холостых оборотах.</p><p>​— Ты точно уверен, Марио? — его голос звучит тихо, с нервной хрипотцой. — Для субботнего вечера тут как на кладбище… Ни одной живой падлы в радиусе квартала.</p><p>​Если этот кабак действительно числится за Раулем, то любых залетных любителей текилы и случайных прохожих отсекают еще на дальних подступах к перекрестку.</p><p>​Наши колеса еще продолжают по инерции шуршать по мелкой щебенке парковки, когда обе задние двери «Импалы» синхронно распахиваются настежь. Из машины выходят два волкодава в подогнанных тактических разгрузках и черных балаклавах. В руках — короткоствольные штурмовые карабины. Два черных провала дульных срезов прикипают к нашему лобовому стеклу.</p><p>​— Сука, Марио… — выдыхает Цедро, очень медленно, подчеркнуто открыто упираясь широкими ладонями в провисшую обшивку потолка.</p><p>​В какую бы дверь этого проклятого города ты ни постучался, приемная комиссия везде работает по одному протоколу: взведенные затворы, волчий прищур в прорезях масок и проверка на прочность с порога. Меняется только калибр стволов да стоимость экипировки на тех, кто держит тебя под прицелом.</p><p>​— Сиди ровно и не дергайся, — одними губами бросаю я, плавно поднимая раскрытые ладони на уровень ключиц так, чтобы на сгибе запястья оставалась висеть лямка сумки.</p><p>​Первый боевик блокирует водительский борт, второй за долю секунды вырастает у моего крыла. Рывок снаружи — и хлипкий замок пассажирской двери со скрежетом сдается, распахивая салон в ночную прохладу. Надульник автомата без сантиментов упирается мне в переносицу. В ноздри бьет густой, специфический дух ружейной смазки и порохового нагара.</p><p>​— Чьи будете и какого хуя здесь забыли?! — рявкает человек в маске.</p><p>​— Из «Безумных псов», — отвечаю я, глядя в узкие прорези балаклавы. — Работаем под Раулем. У меня личный вопрос к Кабесилье.</p><p>​— Кабесилья с уличной шелупонью базарить не любит. Сдавайте назад, пока дышите.</p><p>​Не меняя положения рук и не делая резких движений корпусом, я слегка приподнимаю на весу черную сумку:</p><p>​— Я привез ему долю. Наличными.</p><p>​— Открывай.</p><p>​Двумя пальцами левой руки я нащупываю бегунок и оттягиваю молнию ровно на ладонь — чтобы в свете уличного фонаря блеснули тугие, перетянутые банковскими лентами кирпичи. Ствол у моей переносицы не смещается ни на миллиметр.</p><p>​— Железо на кармане есть?</p><p>​— Пустой.</p><p>​Сикарио пару бесконечных секунд буравит мое лицо сквозь прорези ткани, проверяя на блеф. Затем, не опуская карабина, косит глазом на соседнее кресло:</p><p>​— А этот грузчик? Он какого хуя тут забыл?</p><p>​Цедро сидит каменным изваянием, вдавив затылок в драный подголовник. Сбоку, через опущенное стекло, прямо в его висок вжато дуло второго автомата.</p><p>​— Я на колесах, — глухо отвечает Цедро. — Привез пацана. Жду на выходе.</p><p>​— Свободен, — безапелляционно отрубает боевик. — Разворачивай тачку и сваливай в туман.</p><p>​Мышцы на шее Цедро напрягаются — оставить меня одного, да еще и с дырой в боку, в логове этих головорезов явно идет поперек всех его понятий:</p><p>​— Мне сказано дождаться…</p><p>​— Уши заложило, пацан? — стальной срез ствола с такой силой вдавливается мне в скулу, что голова сама уходит вбок. — Мелкий заходит внутрь один. Ты растворяешься с горизонта. Еще полсекунды раздумий — и мы прикопаем обоих прямо под этим асфальтом. Считать до трех не буду.</p><p>​В зеркале заднего вида я перехватываю бешеный взгляд Цедро и едва заметно прикрываю веки: езжай, брат, я вывезу. Цедро с рычанием опускает подбородок.</p><p>​Охранники синхронно отступают на полшага назад, открывая мне узкий живой коридор. Стиснув зубы, чтобы не выдать предательскую вспышку огня под ребрами, я осторожно выбираюсь из продавленного кресла на гравий. За спиной с надрывным ревом вздрагивает мотор, из-под рваных протекторов летит щебенка, и тачка Пако задом уходит в темноту переулка.</p><p>​Между лопаток мне прилетает короткий, жесткий тычок стволом, направляя к массивным двустворчатым дверям из темного дуба:</p><p>​— Ноги в руки. Пошел.</p><p>​Стоит переступить порог, как «La Sombra» накрывает меня густым, кондиционированным полумраком. Здесь не воняет кислым пивным перегаром, прогорклым маслом и хлоркой, как в блевотных тошниловках Анапры. Воздух плотный и дорогой: пахнет выделанной буйволиной кожей, кубинским сигарным листом и свежей восковой полиролью. Вокруг царит почти операционная чистота. Скрытые под потолочными балками софиты льют вниз узкие, кроваво-рубиновые полосы света, выхватывая из бархатной темноты отполированные столешницы из красного дерева и глубокие кожаные ложи.</p></section><section><title><p>Глава 14</p></title><p>«Импала» мягко уходит в узкую расщелину между остовами сгоревших ангаров и бесшумно замирает в глухом бетонном мешке.</p><p>​Дальний свет фар выхватывает из темноты массивную стальную плиту, вмурованную в крошащуюся кладку стены. Сплошной лист катаной брони, больше похожий на герметичный люк военного бункера или лобовой щит армейского бронетранспортера. Бурые лишайники ржавчины и пузырящиеся лохмотья облупившейся краски идеально маскируют этот монолит под списанный заводской чермет — со стороны кажется, будто эту заслонку заварили еще в разгар Мексиканской революции, когда по пыльным окраинам Хуареса носились с винтовками конные рубаки Панчо Вильи, да так о ней и забыли на целый век.</p><p>​Рауль приближается к ржавой махине и трижды стучит костяшками по металлу в одному ему известном ритме. В недрах стены глухо щелкает электромагнитный замок, а секунду спустя раздается такой чудовищный, скрежещущий лязг, словно по ту сторону бетона вручную сдвинули с места железнодорожный состав. Многотонная плита вздрагивает и на смазанных гидравлических приводах плавно уходит в боковой паз. Я невольно присвистываю сквозь зубы, оценивая полуметровый срез легированной стали в торце проема: за такой дверцей можно спокойно пить текилу даже при прямом попадании фугасной авиабомбы.</p><p>​Ну разумеется, Гуэрра, сними розовые очки. Какой еще штаб-квартиры я ожидал увидеть? Стеклянного пентхауса с видом на огни Эль-Пасо и джакузи на террасе, чтобы снайперам из «Красной Сьерры» было удобнее брать поправку на ветер? В нашей пищевой цепи до седин доживают не те павлины, что светят золотыми цепями на балконах, а те, кто умеет вовремя зарыться на десять метров вглубь матери-земли. Да, из этой бетонной норы тянет такой затхлой сыростью, что местные крысы наверняка дохнут от астмы на подходе, зато эту бронированную скорлупу не возьмет ни пластид конкурентов, ни штурмовая группа армейского спецназа.</p><p>​Переступив порог узкого тамбура вслед за Кабесильей, я едва не утыкаюсь плечом в грудь первого стража. Физиономия этого цербера — живая карта всех исправительных колоний страны, густо исчерченная белыми рубцами от заточек и расплывшейся синевой тюремных партаков. При виде начальства верзила растягивает рот в подобии приветствия, сверкнув в полумраке кривым частоколом стальных коронок.</p><p>Таким лицом только младенцев от икоты да хронического запора исцелять — ну или грецкие орехи на ярмарке без молотка щелкать.</p><p>​За его квадратной спиной начинается узкий, как ружейный ствол, марш крутой бетонной лестницы, ныряющей вертикально в чрево земли. Свод здесь настолько давящий и низкий, что мне то и дело приходится втягивать шею, чтобы не пересчитать макушкой чугунные вентили толстых коммуникационных труб, которые змеятся вдоль стен, поросших черным склизким мхом плесени. Одинокая мутная лампочка в ржавом проволочном наморднике мерно раскачивается на сквозняке, бросая под ноги ломаные, пляшущие тени. Свежая рана под бинтами откликается на подвальную духоту злой, дергающей судорогой, заставляя меня плотнее прижать согнутый локоть к левому боку.</p><p>​Чем глубже мы ввинчиваемся в эту подземную кишку, тем отчетливее сквозь подошвы кроссовок передается странная, низкочастотная дрожь. Монолит под ногами мелко лихорадит. Первую минуту кажется, будто где-то за стеной на пределе мощности молотит промышленная турбина или насосная станция. Но еще через полтора десятка ступеней этот утробный гул расслаивается на упругие, вбивающие сваи в грудную клетку удары басов и рев сотен глоток.</p><p>​Какую бойню они там внизу устроили?..</p><p>​На самом дне шахта упирается во второй внутренний кордон — массивную клепаную дверь с узкой бронебойной бойницей на уровне глаз. У косяка скучает еще один шкафообразный бык, лениво придерживая на ремне укороченный «Узи». Поймав взгляд Рауля, постовой без лишних слов вскидывает подбородок, обеими пятернями с лязгом выбивает из пазов засов и плечом наваливается на железное полотно.</p><p>​Створка распахивается настежь — и навстречу вылетает такая чудовищная звуковая волна, что меня чисто физически отшатывает на полшага назад, как от взрывной отдачи.</p><p>​Оглушительный, срывающий связки вой разгоряченной толпы. Густой коктейль из запахов пролитого солодового пива, табака, едкого мужского пота и сладковатой, ни с чем не сравнимой меди свежей крови. Подвешенные под сводами киловаттные сабвуферы долбят с такой яростью, что под ногами вибрирует бетонная стяжка, а поверх этого подземного филиала ада качает тяжелый, бессмертный бит «In Da Club». Каждый второй оборванец в наших кварталах важно качает башкой в такт этому гимну 50 Cent из утюгов и краденых магнитол, хотя ни одна живая душа в радиусе ста миль не свяжет по-английски и двух слов без мата. С языком гринго у нас в Анапре исторически сложились примерно такие же теплые отношения, как с Уголовным кодексом Мексики: все максимально запутано, враждебно и работает исключительно через задницу.</p><p>​Рауль, пригнув шею под стальной двутавровой балкой, хозяйской поступью шагает прямо в это кипящее варево и вполоборота оглядывается на меня. Его рычащий бас едва прорезает плотную стену грохочущих басов и оголтелого улюлюканья трибун:</p><p>​— Смотри внимательно, малой! Вот это и есть мой главный рабочий кабинет! Добро пожаловать в «Матадеро» — единственную настоящую скотобойню и Колизей этого проклятого города!</p><p>Белый свет подвесных прожекторов бьет по сетчатке, выжигая глаза до резкой, слепящей боли. Прямо под лампами, растянутые на провисших ржавых цепях от одной бетонной стены до другой, висят два мексиканских стяга. Насквозь пропитанные подвальной сыростью и жирной копотью полотнища тяжело колышутся в восходящих потоках человеческого жара: центральная белая полоса давно приобрела трупно-жёлтый оттенок от дешёвого никотина, а по зеленому и алому сукну расплылись старые бурые кляксы, долетающие снизу. Вышитые орлы, разрывающие когтями змей, взирают с высоты сводов на это подземное капище, словно древние пернатые идолы ацтеков, ждущие, когда им на алтарь положат очередное дымящееся сердце.</p></section><section><title><p>Глава 15</p></title><p>Цедро сбрасывает меня на перекрестке за пару кварталов до лачуги Лало, а сам, крутанув руль до упора, уходит в ночь — отгонять Пако его колымагу. Я поудобнее перехватываю сумку и сворачиваю в узкую щель между заборами из ржавого профлиста и фанеры.</p><p>​На кривых бетонных ступеньках у калитки расселись рядком трое чумазых шкетов и сосредоточенно, в шесть рук чешут облезлое, в репьях пузо старому дворовому кобелю, который блаженно раскинулся у их босых пяток, словно выбитый половик. Старшие выволокли длинный раскладной пластиковый стол прямо на грунтовый край дороги. С полтора десятка соседей глушат теплое «Модело», с треском вколачивают костяшки домино в пластик и гогочут на всю ночную Анапру.</p><p>​— Марио, золотце мое! — окликает меня из темноты зычный, грудной женский голос.</p><p>​Необъятная, круглолицая донья Хименес, вечно священнодействующая у своей уличной жаровни из бочки, приветливо машет мне над углями закопченной железной лопаткой, на ходу промокая потный лоб углом засаленного передника:</p><p>​— А ну-ка давай к огню, сынок! На тебе ж креста нет — совсем с лица спал, светишься весь как бумага! Иди сюда, я тебе хоть пару тако с пылу с жару заверну!</p><p>​Я через силу натягиваю вежливую соседскую полуулыбку и отрицательно качаю гудящей головой:</p><p>​— Не сегодня, донья Хименес, от души. С ног валюсь, до подушки бы доползти.</p><p>​Она с материнской досадой цокает языком, упирая свободную пухлую ручищу в необъятный бок:</p><p>​— Ох уж эти ваши проклятые ночные заработки, совсем пацана загоняли! Ладно, топай отсыпайся, работник. Но чтоб завтра с утречка как штык стоял у моего крыльца! Я противень свежих булочек с корицей поставлю и настоящего кофе сварю. И даже не вздумай мне отлынивать, Гуэрра, ты меня знаешь — смертельно обижусь!</p><p>​— Буду как штык, донья. Спасибо вам!</p><p>​Она с важным видом кивает и возвращается к шипящей жиром решетке с мясом.</p><p>В нашем доме таких шумных дворовых застолий не водилось отродясь. Зато была мама… Когда-то она точно так же стояла у меня за плечом на кухне, пытаясь уговорами впихнуть в меня хотя бы пару ложек густого фасолевого супа, и все заглядывала в глаза с этой своей вечной, немой, выматывающей душу тревогой. Злости на нее за недавний скандал во мне уже не осталось — перегорело, но и идти на мировую первым я пока не рвусь. По горло сыт этими женскими слезами и проповедями.</p><p>​Добравшись наконец до хибары Лало, я толкаю входную дверь, перешагиваю через порог — и вмерзаю подошвами в пол.</p><p>​Посреди заваленной хламом комнатушки, прямо на диване, королевой восседает Долорес.</p><p>​Стоит мне показаться в проеме, как она резко взлетает с обивки. Тот громкий выдох облегчения, что срывается с ее жирно накрашенных блеском губ, наверняка слышен даже часовым на пограничной вышке — именно так выдыхают заложники в банке, когда в окна со звоном влетают штурмовики спецназа.</p><p>​— Марио! Господи боже, ну наконец-то ты соизволил явиться!</p><p>Высоченные шпильки, микроскопическая полоска черной юбки, чисто символически прикрывающая задницу, и пушистый белоснежный джемпер с вырезом такой бездонной глубины, что туда при желании можно без труда спрятать всю мою сумку с налом. Темные, тщательно накрученные локоны слегка растрепались, на скулах полыхает лихорадочный румянец — стопроцентный боевой раскрас девчонки, явившейся на бурное примирение после ссоры, но уж точно не дресс-код для ночного визита в холостяцкую берлогу отморозков из Анапры.</p><p>​— Э-э… Долорес? — с недоумением тяну я. — А ты какого хуя тут забыла в такой час?</p><p>​Я бы не глядя поставил всю нашу сегодняшнюю выручку на то, что после того спектакля в Эсперансе эта гордячка будет обходить мою тень за три квартала по другой стороне улицы. И полбеды, если бы дело ограничилось одной пощечиной, — так ведь эта ослепленная обидой дуреха побежала лить слезы в жилетку падали Хавьеру. Если смотреть в корень, то свежая вентиляция в моем левом боку — напрямую ее рук дело. Нет, я не держу на нее зла за чужое перо, с Хавьером у нас был давний незакрытый гештальт… Но какого черта ее занесло именно в логово Лало?! Она же с четвертого класса боялась подходить к его забору — с того самого памятного дня, как этот малолетний садист ради прикола набил ее розовый школьный ранец живыми мохнатыми тарантулами из пустыни!</p><p>​— А что такое, мне уже и зайти за тобой нельзя?! — с пол-оборота взрывается она, пряча свой жадный, влюбленный испуг за колючей броней уличного гонора и воинственно скрещивая руки под высокой грудью. — Между прочим, тебя вторые сутки днем с огнем по всему району не сыщешь, а этот твой дружок клялся, что ты с минуты на минуту нарисуешься!</p><p>​— И правильно сделала, что заглянула на огонек, сеньорита! — проговаривает из своего угла Лало, бесстыдно прогуливаясь взглядом вверх-вниз по ее обнаженным ногам. — Я ж со всем мексиканским гостеприимством! Холодного пивка вон даме организовал, светским разговором развлекаю как умею, даже предлагал от чистого сердца продемонстрировать мою личную коллекцию заспиртованных скорпионов и жуков в трехлитровых банках…</p><p>​— Только сунься ко мне ближе чем на метр со своими дохлыми тараканами, извращенец больной, и я тебе оба глаза этой шпилькой на лоб выдавлю! — разъяренно шипит на него Долорес, брезгливо отступая на шаг от дивана.</p><p>​— А ну цыц! Тишина в зрительном зале! — внезапно рявкает Лало, забыв про свои подкаты, и требовательно тычет пальцем в мерцающий кинескоп пузатого телевизора. — Не спугните мне величайший момент в истории человечества!</p><p>​Он раскинулся на продавленных подушках, как римский патриций на загородной вилле. Чумазые босые пятки закинуты прямо на журнальный столик, в левой пятерне зажат пакет каленых семечек, которые он щелкает со скорострельностью станкового пулемета, метко отплевывая шелуху в жестянку из-под бобов. У ножки дивана перекатывается пустая пивная бутылка, а на краю стола сиротливо потеет вторая — доверху полная, к которой Долорес явно не рискнула притронуться.</p><p>​Не отрывая влюбленных зрачков от экрана, Лало машет нам свободной рукой:</p></section><section><title><p>Глава 16</p></title><p>На заляпанном магнезией бетоне, у стойки жимовой скамьи, надрывается боевой двухкассетник Начо — замотанный синей изолентой ветеран улиц, переживший больше драк и полицейских облав, чем иной патрульный в Сьюдад-Хуаресе. Из пробитых динамиков на пределе громкости качает Eminem. Но даже злая читка Маршалла не в силах разогнать наэлектризованное напряжение, повисшее под сводами перед большим делом.</p><p>​Я забрался с ногами на диван в своих последних чистых шортах и старой серой майке. Весь мой «боевой» гардероб сейчас сиротливо стекает каплями на бельевой веревке за сараем, щедро благоухая на весь пыльный двор… нежной клубникой со сливками. Стиральный порошок в холостяцкой берлоге Лало отродясь числился в списке буржуйских излишеств, а расхаживать в джинсах и футболке, стоящих колом от собственной крови и подвальной копоти «Матадеро», было ниже моего достоинства. Пришлось пойти на крайние меры и конфисковать у умывальника чей-то забытый дешевый гель с нарисованной пухлой ягодой на розовом флаконе.</p><p>​Когда я вытащил шмотки на задний двор к бочке, мне по наивности казалось: да делов-то на пять минут, сейчас черпану пару ковшиков и быстренько сполосну. Ага, как же, разбежался. В ледяной колодезной воде пальцы скрутило судорогой, а сбитые костяшки заломило так, словно я не грубую джинсу в тазу жмякал, а вручную ворочал валуны на золотом прииске. Добавьте к этому удовольствию то, что при каждом наклоне над корытом дырка в боку передавала мне пламенный, вышибающий слезу привет. Уже на пятой минуте этой прачечной каторги я проклял все на свете. Мама всю жизнь молча горбатилась над такими тазами во дворе, обстирывая нас с отцом, и только сегодня до меня дошло, какой это неблагодарный труд. Что ж, добро пожаловать в суровую взрослую жизнь, сеньор криминальный авторитет: ночью ты бьешь по рукам с мясником из картеля, а поутру пашешь над тазиком, отстирывая собственные трусы в клубничном мыле.</p><p>​И все-таки, когда я наконец развесил выкрученные тряпки на солнцепеке, где-то глубоко внутри шевельнулась странная, почти мальчишеская теплая гордость. И дело было вовсе не в чистых штанах. Просто я впервые от начала до конца сам обслужил свой быт, без мамкиных рук и чужих подачек. Казалось бы, обычная бытовуха, а дает такое крепкое, спокойное ощущение взрослой самостоятельности — будто я только что собственноручно перегрыз еще одну невидимую нитку, привязывавшую меня к детству.</p><p>​Я зачесываю мокрые пряди со лба и поудобнее пристраиваю на коленях горячий пенопластовый контейнер, который Цедро по дороге прихватил у уличных жаровен.</p><p>​Поддеваю пальцем крышку — и в лицо ударяет божественный пар.</p><p>​Бережно заворачиваю щедрую горсть дымящегося мяса в лепешку, поливаю сальсой, делаю первый жадный укус — и на пару секунд улетаю в космос. Густой, сладковатый мясной сок течет по подбородку и пальцам, нежная говядина распадается на языке без всякого жевания, а следом по рецепторам проходится обжигающий, дымный хлыст перца чили… Я блаженно зажмуриваюсь, слизывая капли соуса с запястья, и с трудом сдерживаю совершенно бесстыжий стон удовольствия. После двух суток на нервах, пустого желудка и дырки под ребром эта простая уличная еда кажется мне пищей богов. Настоящий гастрономический рай в пенопластовой коробке.</p><p>​В двух шагах правее Начо, налившись кровью до свекольного оттенка, как племенной бык на арене, с хриплым ревом дожимает с груди последний подход:</p><p>​— Пятьдесят четыре!.. Пятьдесят пять!.. ВЫКУСИТЕ, ЩЕНКИ, БЛЯТЬ! — штанга с железным лязгом падает обратно на рога стоек, на секунду заглушая даже басы из магнитофона.</p><p>Цедро застыл на корточках у стены. Глубоко надвинутый капюшон черной толстовки отсекает верхнюю половину его лица тенью. Не поднимая взгляда от носков своих кедов, он со своей фирменной невозмутимостью роняет в тишину между треками:</p><p>​— Ты себе с таким рвением сиськи до хорошей тройки раскачаешь, Начо. Скоро перед зеркалом сам себя за буфера мацать начнешь. Тормози, пока кружевной лифчик покупать не пришлось.</p><p>Начо грузно садится на край скамьи, шумно раздувая ноздри. Его шея и предплечья перетянуты вздувшимися от давления канатами вен. Смахнув пот со лба подолом майки, он выдает наглый оскал:</p><p>​— Завидуй молча, боров! Девочкам в кайф, когда мужика в постели много. Им хоть будет за что когтями подержаться, пока я их в матрас вбиваю…</p><p>​— Забавная теория, — бесстрастно перебивает его Цедро. — Ты каждый день тягаешь тонны этого ржавого чермета ради баб, но от тебя все равно за три квартала фонит хроническим недотрахом.</p><p>​Я, набив полный рот второй тортильей, красноречиво кошусь на Лало. Он сидит, невидящим взглядом буравя плакат со Шварценеггером на стене, и на автопилоте методично клацает колесиком зажигалки. Чирк-щелк. Чирк-щелк.</p><p>​А Начо тем временем пружиной взлетает с лавки, и в его узких зрачках вспыхивает тот самый дурной огонек, после которого в наших переулках обычно вызывают труповозку:</p><p>​— Недотрах, говоришь?! Да это у тебя в трусах вечный Великий пост и паутина, праведник хуев! С тех самых пор, как твоя ненаглядная недотрога Камила бортанула тебя ради того рахитного ушлепка из церковного хора! А у меня с телками конвейер без выходных!</p><p>​Сука. Он реально вытащил из могилы это имя. Притом, что каждый из нас наизусть знал железное табу нашей пятерки: тема Камилы похоронена навсегда.</p><p>​Ведь до той истории Цедро и близко не был романтичным пай-мальчиком со вздохами под луной. Девчонок на районе он менял как одноразовые зажигалки и относился к ним с уличным прагматизмом. Пока в одно прекрасное воскресенье его предки не спелись с моей матерью и под угрозой ремня не запихнули нас обоих в приходской хор — типа спасать наши заблудшие души от колонии. Господи, какое же это было шапито! Мы с Цедро в белых рубашечках торчали на клиросе и завывали псалмы, как два контуженых селезня под минометным огнем, безбожно перевирая каждую ноту, зато все выжившие из ума бабки нашего прихода синхронно промокали платочками глаза от восторга: «Ах, вы только поглядите, какие пресветлые херувимчики подрастают в нашей грешной Анапре!»</p></section><section><title><p>Глава 17</p></title><p>Последние лачуги пригородов Хуареса медленно тонут в запыленных зеркалах заднего вида, и наша машина с глухим скрежетом подвески сваливается с асфальта на убитую в хлам грунтовку, ведущую в сторону Сан-Агустина. По обе стороны до самого горизонта расстилаются орошаемые поля вперемешку с дикой пустыней, густо поросшей колючим сотолем и юккой. Их жесткие, сабельные листья в багровом свете догорающего заката кажутся тысячами ржавых мачете, которые кто-то вбил рукоятями в сухую глину — лезвиями вверх, навстречу небу. ​Мои пальцы ползут к вороту футболки и нащупывают под тканью грубый вощеный шнурок-гайтан с шершавым деревянным крестиком. ​Я взял его вчера днем в нашей приходской церкви, когда полуденная месса уже отошла и старухи в черных шалях разошлись по домам. Переступил каменный порог, сам до конца не понимая, какого хрена меня туда принесло. То ли приполз по старой памяти вымаливать авансом отпущение грехов за то чудовище, в которое превращаюсь, то ли в своей уличной наглости рассчитывал выторговать у Всевышнего благословение на сегодняшнюю большую кровь. ​У алтарной преграды из полумрака нефа меня негромко окликнул наш падре. Старик в сутане, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, точно пересохшее русло Рио-Браво. Он помнил меня еще тем белобрысым от пыли шкетом, которого мать за руку притащила сюда к первому причастию. ​— Сынок… — негромко произнес он. — Давно же твоей тени не было видно под этим кровом. ​Я невольно опустил подбородок, уставившись на сбитые носы собственных кроссовок, и почувствовал, как скулы обжигает предательский, мальчишеский румянец: ​— Простите, падре. Замотался совсем, с работой кручусь… ​Священник бесшумно подошел и по-отцовски опустил свою узловатую ладонь мне на плечо: ​— Не передо мной лукавь, Марио. Мне твои отговорки ни к чему, — тихо и веско сказал он. — Твоя мать каждое утро на коленях вымаливает твою голову у Господа. Она уже все каменные плиты у образа Богородицы слезами выплакала. И то, что ты сегодня стоишь передо мной на своих двоих, — это не твоя удача. Это Его милость в ответ на материнский плач. ​Я резко вскинул глаза. Старого пастыря на кривой козе не объедешь — он все знал. Знал, каким воздухом я дышу, знал, по какой бровке хожу и чьими деньгами пахнут мои руки, потому что сеньора Мария наверняка каждую неделю выворачивала перед ним через решетку исповедальни все свои ночные кошмары за единственного сына. ​Скользнув взглядом по фрескам, я зацепился глазами за изможденное деревянное распятие под куполом и глухо выдавил: ​— Я просто зашел постоять в тишине, падре. Помолиться перед дорогой. ​— Дверца исповедальни не запирается для тебя ни днем ни ночью, Марио, — священник едва заметно повел седой бровью в сторону темной деревянной будки с тяжелой лиловой занавеской. — Сбрось камень, пока он не утянул тебя на дно. У меня свело челюсти. Нет, я трясся не перед епитимьей и не перед громом небесным — я до холодного пота боялся услышать собственный голос в тесной духоте этой будки. Потому что стоило мне только разлепить губы и произнести: «Благословите, отче, ибо я согрешил», как наружу хлынул бы не детский лепет про украденные яблоки, а весь тот черный гной, ложь и жажда власти, которыми я уже по собственной воле под завязку накачал свои вены. А каяться имеют право лишь те, кто собирается остановиться. Я же останавливаться не собирался. ​— Я… сейчас не готов к исповеди, падре, — процедил я. ​— Душа всегда готова к покаянию, сынок. Ей мешает только гордыня, когда человек пытается торговаться с Богом, как на базаре, — мягко, но насквозь видя меня, отрезал старик. ​— Но я ведь еще никого не убил! — сорвалось у меня с языка резким шепотом, который сухим шорохом разлетелся под пустыми каменными сводами. Слова мои не всколыхнули падре. Он смотрел на меня с болью человека, который уже сотню раз отпевал таких же дерзких пацанов, как я. ​— А с чем ты придешь к Нему завтра, когда переступишь и через это, Марио? — еле слышно спросил он. — Ты ведь знаешь Писание лучше многих на этой улице. Каин тоже думал, что земля молча проглотит братскую кровь. Неужели ты всерьез веришь, что один шаг во тьму сделает тебя недосягаемым для Божьего суда — или слишком грязным для Его прощения? Думаешь, Его милосердие захлопывается за спиной грешника, как стальная дверь в тюремном блоке? ​Я молча буравил взглядом каменные плиты пола. В моей башке, полной тактических схем, чужих денег и координат склада «Красной Сьерры», не нашлось ни единого слова, способного перевесить заряженный ствол за поясом. ​Старик тяжело вздохнул, перекрестил меня коротким движением сухой щепоти и отступил на шаг в тень колонны. Но прежде чем его сутулая фигура растворилась в боковом приделе у ризницы, он негромко произнес, не оборачиваясь: ​— Помни одно, Марио: благоразумный разбойник Дисмас покаялся на кресте с последним хрипом в пробитых легких — и первым вошел в Царствие Небесное. Я знаю улицы Хуареса и знаю, в какой крови ты вымажешь свои руки. Но как бы низко ты ни пал в этой грязи — не смей забывать дорогу обратно к порогу. Пока мы помним путь к отчему дому, у нас еще остается душа. ​Оставшись в пустом нефе один, я опустился на вытертую до блеска деревянную скамью. В гулкой, намоленной тишине, где слышался лишь тихий треск восковых свечей у подсвечника, я закрыл лицо ладонями и беззвучно, одними губами читал знакомые с детства строки псалмов — вымаливая прощение за старые грехи и выпрашивая у неба хотя бы грамм пощады за ту кровавую черту, через которую мы с пацанами шагнем сегодня ночью. И мало-помалу ледяной ком под ребрами отпускал. ​На выходе, уже у самой паперти, мой взгляд зацепился за простой деревянный лоток у ящика для пожертвований. Среди штампованных медных медальонов с ликом Девы Гваделупской лежали горстью дешевые, грубо вырезанные из темного дерева нательные крестики на шнурках. Злая усмешка тронула губы: еще пару недель назад я засыпал с влажной пацанской мечтой о том, как с первого же крупного навара отолью себе в ювелирке тяжеленный золотой крест на якорной цепи во всю грудь — точно такой, какими светят в расстегнутых воротах рубашек сикарио и боссы картелей, чтобы каждая собака в квартале видела мой вес. Но стоя под суровым взглядом распятого Христа, я вдруг с пугающей ясностью понял, какая же это дешевая мишура. Богу плевать на краденое золото и бандитские караты — золотом от Него не откупишься. Ему нужна только голая правда, которая весит больше всех слитков этого мира. Я вытащил из кармана двести песо и протолкнул их в железную прорезь кружки для бедных. Взял с лотка самый простой деревянный крестик, перекинул гайтан через голову под футболку и толкнул дверь наружу — в слепящее солнце улицы, где меня уже дожидалась моя судьба. ​Машина в последний раз тяжело ухает подвеской в глубокой промоине, и прямо по курсу, на стыке возделанных полей и пересохшего дренажного канала, вырастает черная, колючая стена кривых деревьев. У самой кромки зарослей, слившись с густыми сумерками, затаился серебристый пикап. Возле его мятого крыла маячат три темные фигуры, и красные точки сигарет нервно пульсируют в темноте, с головой выдавая их позицию. ​Цедро притирается к их заднему бамперу и глушит мотор. ​— Ну, с богом, пацаны… понеслась душа в рай, — выдыхает Начо, первым толкает дверцу и шагает в вязкую темноту. ​Я выбираюсь из салона следом. Сухой, горячий ветер с пустыни тут же шершавым языком лижет скулы и забирается под влажную от пота футболку, но ни капли свежести не приносит — каждый нерв под кожей натянут до такого звона, что кажется: тронь меня сейчас кончиком пальца, и этот гул разнесется до самой американской границы. ​Чепе коротким щелчком выбивает окурок в пыль, поднимая россыпь багровых искр: ​— Двенадцатый ангар прямо за этой полосой мескита, — докладывает он, кивая подбородком вглубь зарослей. — Какой расклад по заходу, командир? Ломимся всей оравой через центральные ворота или по красоте? ​От капота пикапа отлепляется Лобстер: ​— А запасной варик у нашего штаба вообще имеется? — гнусаво тянет он в нос. — Или наш гениальный план «Б» — это когда план «А» накроется медным тазом, а мы дружно упадем на пузо и начнем хором звать мамку? ​— Наш план «А» — заткнуть твой фонтан и включить башку, — жестко отрубаю я, боковым зрением фиксируя, как долговязый Томас нервно переминается с ноги на ногу, носком ботинка ковыряя сухую корку глины. — Сперва работают глаза. Следом идут ноги. И только в самом конце разговаривает свинец. Строго в таком порядке, блять. Все за мной, шаг в шаг. ​Заросли дикого мескита смыкаются над нами душным, колючим сводом. Идем гуськом, низко пригнувшись к самой земле. В лицо липнет невидимая паутина, а длинные шипы веток дерут кожу на плечах и впиваются в ткань. ​Наконец сквозь частокол кривых стволов проступает угрюмая туша двенадцатого склада — длинный, обшитый листами ржавого гофрожелеза ангар. С федеральной трассы эту крысиную нору не разглядеть ни в жизнь, но с нашей лежки на опушке рощи укатанный пятачок перед воротами виден как на рентгене в мутном желтом пятне единственного прожектора на столбе. ​Кормой вплотную к распахнутым настежь воротам приткнулся тентованный грузовик. Водила с напарником прямо из кузова в четыре руки споро сбрасывают увесистые картонные короба двум мордоворотам в пыльном пустынном камуфляже и с автоматами через плечо, а те молча заносят груз внутрь ангара. Вот оно — наше белое золото, чистый псевдоэфедрин. И если фура со сбросом пришла минута в минуту к девяти вечера, значит, покупатели или боевое охранение «Красной Сьерры» уже выдвинулись сюда за товаром. Времени на раскачку ноль — песочные часы перевернулись, счет пошел на секунды. ​— Погнали брать, пока у них руки ящиками заняты, — нетерпеливо дергается рядом со мной Чепе, поудобнее перехватывая цевье карабина. ​— Стоять, — я осаживаю его обратно в кусты. — Ждем. Пусть сперва фура уйдет с квадрата, лишние стволы нам ни к чему. ​На площадке у ворот раздается гортанный смешок: водила хлопает борт кузова, машет охранникам ладонью и запрыгивает на подножку кабины. Дизель утробно рычит, выплевывая клуб сизого дыма, и грузовик, подняв до самого прожектора стену серой пыли, с натужным воем уходит по грунтовке в сторону шоссе. ​На точке остаются всего двое боевиков. Они лениво перекидываются парой фраз, после чего один из камуфляжников громко гогочет, хлопает напарника по плечу и ныряет в темное нутро ангара, со скрежетом притворив за собой тяжелую железную створку. Второй остается пасти периметр снаружи. Он проходит десяток шагов по утоптанной глине и замирает спиной к нашим кустам, глядя вслед ушедшей фуре. Плечи расслабленно опущены, автомат болтается на ремне дулом вниз, левая рука утоплена в кармане разгрузки. В темноте чиркает кремень зажигалки — часовой неспешно раскуривает сигарету. ​Лучше и не придумаешь. ​Я опускаюсь на одно колено в сухую траву, коротким взмахом ладони подзывая стаю в круг: ​— Слушайте сюда. Режем дистанцию по тени, без единого звука снимаем наружного со спины и на его плечах влетаем внутрь, пока второй не успел даже дернуться к затвору. Я, Эрни и Чепе уходим вперед. Остальные держат сектор на мушке из зарослей. Ждете моей отмашки.</p></section><section><title><p>Глава 18</p></title><p>Выполняя строгий приказ Рауля, мы еще полчаса петляем по неосвещенным проездам промзоны на стыке Анапры и Колонии Фелипе Анхелес. Режем углы через стихийные авторазборки, заброшенные кирпичные печи и пустыри, поминутно проверяя в зеркалах, не прицепился ли кто на хвост нашим двум машинам.</p><p>На заднем сиденье стоит мертвая тишина. Начо выплакал все, что мог, еще там, на грунтовом выезде с орошаемых полей. Сейчас он сидит в темноте совершенно беззвучно, прижавшись лбом к остывающей макушке близнеца, и ладонью раз за разом бережно гладит Эрни по плечу — будто пытается согреть.</p><p>В кармане моих джинсов глухо вибрирует мобильник. Вытаскиваю трубку и прижимаю к уху.</p><p>— Хвоста нет? — спрашивает в динамике голос Рауля.</p><p>— Чисто, — отзываюсь я. — Погони не было. Идем двумя машинами.</p><p>— Сворачивайте в тупик за старым локомотивным депо. Там вдоль ржавой ветки тянется ряд брошенных ремонтных боксов. У крайнего увидишь два «Субурбана». Загоняйте обе тачки сразу внутрь, на улице не светиться.</p><p>Через пару минут мы ныряем в мрачное индустриальное ущелье из крошащегося бетона и листового железа. Длинные коробки старых ангаров смыкаются по бортам, отсекая желтое зарево городских окраин.</p><p>Прямо по курсу в тусклом свете подфарников вырастают две грузные черные туши «Субурбанов». Из тени между их бамперами вышагивает коренастая фигура в разгрузочном жилете и черной балаклаве. Короткий взмах автоматного ствола в сторону распахнутых створок крайнего бокса: заезжайте.</p><p>Машины одна за другой вкатываются под высокий, пахнущий мазутом и сыростью свод огромного гаража.</p><p>Я дергаю скобу ручки и вываливаюсь из салона на бетон.</p><p>Мой взгляд находит остановившийся следом пикап. Сквозь запыленное лобовое стекло я отчетливо вижу перекошенную рожу Лобстера на переднем пассажирском кресле. Бледную, узкую, с тем самым трусливым, суетливым блеском в бегающих глазках, который я видел на пустыре перед воротами склада. Сидит, гнида, и косится по сторонам. Ждет, падаль, что сейчас к нам выйдет Кабесилья и весь его косяк как-нибудь спишется на боевые потери.</p><p>Хуй ты угадал, Альваро. Не на того нарвался.</p><p>Все то черное бешенство, которое копилось во мне с первой секунды его выстрела у ворот, вой Начо, подернутые стеклом глаза Эрнандо и стянувшая мои ладони бурая корка его крови — все это в один миг срывает крышку в башке.</p><p>Я рву на себя пассажирскую дверцу пикапа.</p><p>Лобстер даже ахнуть не успевает. Мой правый кулак, в который я вкладываю всю массу развернутого плеча и корпуса, влетает сбоку точно в его нижнюю челюсть. Под костяшками раздается сухой, плотный треск сместившегося сустава — клянусь богом, это лучшая музыка, которую я слышал за всю сегодняшнюю ночь. Его башка с сальным крысиным хвостиком мотнулась в сторону, впечатавшись виском в стойку кабины.</p><p>Он не успевает сфокусировать поплывшие зрачки, как мой левый локоть коротким движением сверху вниз вбивает его переносицу внутрь черепа. Хрящ под ударом лопается, как гнилой грецкий орех. Из расплющенного носа фонтаном брызжет темная юшка, осыпая мою голую грудь и перетянутый бинтами живот горячими каплями.</p><p>— Ты че… кх-х, сука… — он захлебывается собственной кровью, неуклюже вскидывая перед лицом худые предплечья.</p><p>Я не даю ему закрыться: хватаюсь обеими руками за воротник его майки и звериным рывком выкорчевываю эту тварь из салона. Лобстер тонко взвизгивает, пытаясь зацепиться обломанными ногтями за край торпеды, но я дергаю на себя резче. Он вылетает из кабины и грохается на засыпанный мелким гравием пол бокса, тут же скрючившись и подтягивая к животу пробитую пулей ногу.</p><p>— Ты… ты совсем охуел, псих?! — сипло булькает он. — Ты какого хера творишь?!</p><p>Я опускаю кроссовок прямо в центр его перевязанного тряпкой бедра. Под моей подошвой сквозь повязку хлюпает свежая кровь, а под сводами бокса разносится такой истошный визг, что эхо мечется под железной крышей. Лобстер выгибается дугой, вцепляясь в мою штанину, но я лишь сильнее проворачиваю каблук на его ране, пригвождая его к полу, как таракана.</p><p>— Возвращаю тебе должок со склада, клешня, — тихо говорю я. — Ты пустил под нож всю операцию. Ты, обдолбанная мразь, выперся в полный рост под прожектор и подставил нас под автоматный огонь. А когда понял, что обосрался, — развернулся и побежал прятаться за наши спины, как трусливая шавка. И из-за тебя… Из-за твоих дешевых понтов мой брат сейчас лежит в соседней машине с разорванным горлом. Мертвый.</p><p>Он смотрит на меня снизу вверх одним уцелевшим глазом — второй уже наливается багрово-синей сливой, свернутый набок нос пузырится кровью, а подбородок трясется:</p><p>— Я… я ни при чем! Это ты во всем виноват! Ты там из себя генерала строил! План твой — дерьмо собачье! Я просто хотел снять часового первым… я же стрелял, я вас прикрыть хотел!</p><p>— Ты смазал по стоячей мишени со спины, кусок говна! — глухо рычу я, убираю ногу с его бедра и коротким футбольным замахом вгоняю носок кроссовка ему под нижние ребра.</p><p>Воздух со свистом вылетает из его легких.</p><p>Я падаю сверху, прижимая коленом его грудную клетку к бетону. Перехватываю его правую кисть — ту самую, которой этот ковбой час назад выебывался в кустах и крутил на пальце взведенную «Беретту».</p><p>— Ты не боец, Альваро. Ты трусливый торчок, который умеет только разевать пасть перед пацанами и ссаться в штаны при первом же выстреле, — спокойно проговариваю я, глядя прямо в его расширенные от ужаса зрачки, и двумя пальцами берусь за его указательный палец. — Ты всерьез решил, что можешь класть болт на мои команды? Что твоя никчемная шкура стоит дороже жизни моих людей?</p><p>Один резкий рывок на излом — и в тишине гаража сухо щелкает вывернутый из сустава палец.</p><p>Лобстер заходится в беззвучном, спазматическом крике, из глаз катятся слезы. Я брезгливо отбрасываю его изуродованную кисть и отвешиваю ему хлесткую пощечину открытой ладонью — чисто чтобы привести в чувство и не дать уплыть в спасительный обморок:</p><p>— Не спать, сука. Смотри на меня. Ты сейчас валяешься под моими ногами в собственной крови и соплях. Вот твое настоящее место в этой жизни.</p></section><section><title><p>Глава 19</p></title><p>Мы замираем перед въездом на старый погост. Хотя называть это место кладбищем — значит безбожно льстить полоске мертвой, растрескавшейся глины на самом отшибе наших трущоб. Ни мраморных плит, ни каменных ангелов со сложенными крыльями. Только кривой частокол ржавых арматурин и покосившихся деревянных крестов, вбитых в каменистую твердь. Выцветшие на солнце лохмотья дешевых пластиковых венков вместо живых цветов. И мусор. Вечный, шуршащий мусор, который предрассветный суховей гонит сюда со свалок Анапры, наматывая на кресты рваные целлофановые пакеты и прибивая к холмикам мятые жестянки — словно последнее нищее подношение тем, кто наконец отмучился.</p><p>​Из фанерной будки у ворот, пошатываясь, выползает старик. Он слепо щурится в тусклый свет наших габаритов, заслоняя лицо узловатой ладонью, а во второй руке на всякий случай сжимает расщепленный черенок от лопаты.</p><p>​— Ворота на замке, — каркает сторож. — Проваливайте отсюда. Мертвых при солнце закапывают.</p><p>​Я толкаю дверцу. От старика за три шага несет сивушным перегаром, немытым телом и угарным дымом от буржуйки. Я вытягиваю из конверта Контадора одну хрустящую купюру. Для доходяги на краю кладбища эта бумажка — целый месяц счастливой жизни и пойла.</p><p>​Подслеповатые, затянутые мутной пленкой катаракты глаза старика загораются жадным пониманием. Скрюченные пальцы с траурной каймой под ногтями срывают банкноту с моей ладони и тут же хоронят ее где-то в прорехах засаленного тряпья. Сторож молча пятится в тень, и ржавая, скрученная вязальной проволокой калитка отворяется перед нашей машиной.</p><p>​— Только чтоб до первых петухов управились, — ворчит он в седую щетину, уматывая обратно в свою нору.</p><p>​Мы распахиваем задние дверцы и осторожно, в шесть рук вынимаем Эрни из салона. Господи, каким же неподъемным он стал за этот час. В живом человеке никогда не бывает этой неподатливой тяжести: пока в груди бьется сердце, тело само держит себя на весу. А смерть наполняет каждую мышцу вязкой, ледяной ртутью, неумолимо пригибая наши спины к глине, которая уже ждет своей добычи. Начо бережно подхватывает брата под мышки и плечи, прижимая его запрокинутую голову к своей груди, чтобы та не билась на весу, а мы с Цедро берем за щиколотки в стоптанных кроссовках. Впереди, прокладывая тропу в темноте, шагает Лало — два ржавых штыка лопат на его плече лязгают друг о друга при каждом шаге, словно церковный колокол для бедных, отсчитывающий последние метры земного пути нашего Эрнандо.</p><p>​Мы уходим в самый дальний угол погоста, где обрываются даже безымянные кресты и начинается голая каменистая пустошь, заросшая сухим чертополохом. Здесь, под корявыми, колючими лапами старого мескитового дерева, уже вторую зиму спит Феликс.</p><p>​Опускаем Эрнандо на сухую, жесткую траву. Его макушка ложится на расстоянии вытянутой ладони от невысокого осевшего холмика, заботливо обложенного по кругу серыми речными голышами.</p><p>​— Потеснись чуток, малявка, к тебе свой пришел, — Лало резко, со злостью растирает грязным кулаком скулы, пытаясь унять крупную дрожь в пальцах. — Это наш Эрни. Он лучше всех в Анапре с мячом управлялся. Будете теперь там вдвоем пустую жестянку по небу гонять, пока мы к вам не подтянемся.</p><p>​Я опускаюсь на корточки перед невысоким железным крестом. Мы сварили его с пацанами в гараже два года назад из двух обрезков старой водопроводной трубы. Черная краска давно вздулась волдырями и слезла под ударами песчаных бурь, железо сплошь затянуло рыжей шершавой коростой, но крест все равно держится — прямо, упрямо, назло суховеям и этому проклятому богом краю. Я прихожу сюда в конце каждого месяца, выдираю верблюжью колючку между камней, и каждый раз у меня под грудиной заново расходится старый, так и не сросшийся шов.</p><p>​Передо мной как живой встает Феликс. Тощий до синевы под кожей, с острыми, выпирающими из-под майки ключицами и тонкими, как птичьи косточки, запястьями — вылитый «Спичка», как окрестили его пацаны на улице. Он таскался за мной по пятам, как привязанный щенок, и заглядывал мне в лицо такими огромными, распахнутыми настежь карими глазищами, полными безоговорочной детской веры, что у меня порой перехватывало дыхание от страха не оправдать этот взгляд. Собственным родителям-алкоголикам было глубоко плевать, где шляется их пацан и крошка чего попала ему в рот за три дня. На всем этом свете у него не было никого, кроме меня.</p><p>​В памяти до мельчайших черточек всплывает, как мы с ним прятались от полуденного пекла в густом высоком бурьяне за старыми гаражами, куда не долетали ни вой сирен, ни матерная грызня соседей, ни едкая гарь тлеющих на свалке покрышек. Феликс раскидывал свои худые руки крестом в пыльной траве и часами напролет следил за редкими облаками, плывущими над пустыней Чиуауа.</p><p>​— Марио, глянь скорей! — восторженно шептал он и тянул тонкий, с обкусанным ногтем палец вверх, в бездонную синеву. — Вон там белый слон плывет! Видишь, какой у него хобот? Длинный-предлинный, прямо до самых гор достает! А левее, смотри… — он плавно вел ладошкой по воздуху, словно гладил невидимую шерсть, — это же тигр. Здоровенный, полосатый, свернулся калачиком и дремлет на солнышке. А вон та маленькая круглая пушинка с самого краю… это черепашка. Она медленно-медленно ползет к ним в гости.</p><p>​Спичка ни разу за свою короткую жизнь не бывал в настоящем зоопарке. Для голодного пацаненка из картонных лачуг Анапры билет в городской парк казался чем-то вроде полета на другую планету. Живых зверей он видел только на выцветших обрывках упаковок да в рваных старых журналах, которые мы выуживали из мусорных куч. Но там, в высоком, ослепительном небе над Хуаресом, он выстроил свой собственный, недосягаемый для уличной грязи заповедник. Мир, где по ночам не воет от голода пустой желудок. Где большие не замахиваются на слабых, а детей не убивают как бездомных собак.</p><p>​Ему едва стукнуло четырнадцать, когда люди из картеля в упор изрешетили его свинцом на заброшенном складе — за жалкую охапку чужого барахла, которую мы пытались унести с пацанами по приказу Рауля. Те самые люди, чьи деньги сегодня жгут мне карман. И все это время я с каким-то отчаянным упрямством держусь только за одну мысль: мой маленький брат остался именно там. На том самом небе. Где кучевые облака превращаются в добрых слонов, а сытые тигры жмурятся на теплом солнце. В своем собственном детском раю, куда не пускают ни нас, ни наших хозяев. Он точно там. Иначе этот мир просто не имеет права существовать.</p></section><section><title><p>Глава 20</p></title><p>Небо над просыпающимся Хуаресом похоже на застиранную больничную простыню, туго натянутую от края до края горизонта. Я откидываю гудящую голову на подголовник и смотрю на тусклое зеленое табло над магнитолой. Пять сорок утра. Мы застряли в вязком, сером безвременье — между той ночью, где на песке захлебнулся кровью Эрни, и тем утром, в котором прежних нас больше не существует. Никто из четверых за эти часы не сомкнул век ни на секунду. Бессонница скребется под кожей, колотит тупыми молотками в висках, выкручивает сухие суставы и сливается с ровным, монотонным урчанием двигателя.</p><p>​Цедро обеими руками сжимает руль неприметного серебристого «Ниссана», который дожидался нас у старой лавки Рауля минута в минуту, как и обещал Эль Контадор. Обычная рабочая лошадка без единой приметной царапины — в таком багажнике можно провезти через все блокпосты города расчлененный труп, и ни один патрульный даже не поведет бровью. В моем кулаке зажат влажный от пота листок из конверта с короткими строчками адреса: Калье Игнасио Альенде, 1230, Партидо Иглесиас.</p><p>​Машина мягко катит по широкому полотну бульвара Теофило Борунда. За стеклами чужой, огромный город начинает стряхивать с себя ночное оцепенение. Загораются желтые квадраты в бетонных сотах многоэтажек, режут зрачки красно-белые вывески круглосуточных «Oxxo», заливают разметку неоном прожекторы бензоколонок. На автобусных остановках уже жмутся первые сонные бедолаги с потертыми термосами, которым выпало пахать даже в выходной, а по тротуарам в сторону церкви тянутся редкие старухи в черных платках к ранней мессе. У нормальных людей начинается самое обычное воскресенье.</p><p>​— Ни хрена себе… — вдруг тихо тянет Лало, вжимаясь переносицей в запотевшее стекло задней дверцы. — Пацаны… гляньте, это же настоящий «Макдональдс», да?</p><p>​По левую руку от нас из сизого предрассветного марева выплывает золотая буква «М» на стальной опоре, а под ней — вылизанный до блеска ярко-красный павильон. В очереди на автовыдачу уже томятся три чистеньких семейных седана, а за витринным стеклом улыбчивые ровесники в одинаковых фирменных козырьках ловко фасуют по бумажным пакетам горячую жратву.</p><p>​— Там ведь эти… бургеры лепят, которые гринго в кино вечно в две щеки уплетают, — завороженно шепчет Лало, выворачивая шею вслед уплывающему назад оазису из стекла и пластика. — Мне старшие на центральном рынке свистели, что они размером с футбольный мяч, а сыр внутри тянется, как расплавленная резина… И картошку туда солят и насыпают полными пакетами. Вы прикиньте, пацаны… шестнадцать лет на свете копчу, а ни разу в жизни даже не кусал.</p><p>Никто из нас четверых не пробовал. И от этой убогой правды под ложечкой начинает выть злая, тошнотворная пустота. Оказывается, чтобы просто проехать в мягком кресле мимо этой гребаной светящейся котлетной и посмотреть на нее через стекло, пацанам из Анапры нужно было продать свои шкуры в картель и закопать в глину лучшего друга. Отличный обменный курс.</p><p>​Цедро включает поворотник и уводит «Ниссан» с шумного проспекта вглубь Калье Игнасио Альенде. Здесь под подошвами у людей — ровный темный асфальт и крашеные бордюры, а не зыбучий песок вперемешку с мыльными помоями из тазов. Здесь хозяйки в чистых кофтах катят за собой сумки на колесиках из булочной, а не прут на согнутом горбу ржавые ведра с привозной водой от водовозки. Тут не кидаются под колеса шелудивые псы с торчащими ребрами и не дерут глотку тощие петухи за кривыми заборами из краденого шифера. И самое дикое — здесь совсем другой воздух. Он пахнет не паленой изоляцией, тухлой требухой и выгребными ямами, а свежемолотым утренним кофе и теплой ванильной сдобой из пекарни на углу.</p><p>​Машина плавно замирает у торца пятиэтажного жилого корпуса. Самая заурядная бетонная коробка для мелких служащих, каких по стране понатыканы тысячи. Но мы вчетвером задираем подбородки к верхним балконам и таращимся на нее сквозь лобовое стекло как лесные папуасы на королевский дворец. Ни один из нас за всю жизнь даже по настоящим бетонным лестницам внутри жилого дома не поднимался.</p><p>​— Двигаем, — я первым дергаю ручку двери. — Только опоздать в первый день нам для полного счастья и не хватало.</p><p>​Выбираемся из салона на тротуар. Тяжелая металлическая дверь подъезда оказывается приоткрытой. Внутри нас встречает гулкая, прохладная полутьма, аккуратная рядами железных почтовых ящиков с номерками и широкие пролеты каменных ступеней, уходящие зигзагом куда-то под самый потолок. Мы гуськом шагаем наверх, невольно пригибая головы. Я смотрю под свои кроссовки: обычный потертый бетон, но ни тебе бычков под плинтусом, ни застарелых луж мочи по углам, ни хруста битых бутылок. Чистота — хоть с пола жри. Настоящий музей.</p><p>​Третий этаж. Поворачиваем направо по узкому, длинному коридору, где под потолком подмигивает длинная лампа дневного света. В самом тупике — металлическая дверь с прикрученной табличкой «312».</p><p>​У дверного косяка, глубоко засунув кулаки в карманы простой черной ветровки, подпирает плечом стену мужик лет сорока пяти. На самые брови надвинут козырек кепки. Он встречает наше приближение совершенно пустым, стоячим взглядом — так кладовщик на стройбазе смотрит на паллету с кирпичом, которую наконец-то разгрузили у ворот.</p><p>​— Кто из вас Марио? — спрашивает он.</p><p>​— Я.</p><p>​Он молча выуживает из кармана связку ключей, в два щелчка отпирает массивный замок и толкает створку внутрь:</p><p>​— Заходите.</p><p>​Мы переступаем порог и неловко жмемся друг к другу в тесной прихожей, боясь лишний раз шагнуть вперед. Под подошвами — светлая, местами паутинкой треснувшая кафельная плитка, а дальше виднеется настоящая обставленная квартира с целыми окнами, мягкими креслами, кухонными шкафчиками и здоровенным белым холодильником — немыслимые хоромы после наших нищих клетушек, где за радость считался продавленный матрас на кирпичах. Белый свет голой энергосберегающей спирали под потолком беспощадно бьет по воспаленным глазам, превращая наши серые лица в гипсовые слепки покойников.</p></section><section><title><p>Глава 21</p></title><p>Мы выруливаем на широкую ленту Авенида Текнолохико, и у меня с непривычки начинает ломить глаза от солнечных зайчиков. Прямо перед капотом до самого горизонта расстилается гудящий океан полированного металла и тонированного стекла. Сотни машин ползут плотным потоком в четыре ряда, а вдоль тротуаров тянутся бесконечные выставочные площадки автоцентров. Новенькие хромированные пикапы с высокими бортами, широкомордые внедорожники, приземистые спортивные купе — все это горит под утренним солнцем слепящим серебром, мокрым антрацитом и густым вишневым лаком. За все свои шестнадцать лет я даже близко не видел такой прорвы чужих денег, нагло выставленных напоказ под открытым небом.</p><p>​Цедро с ювелирной осторожностью втискивает наш «Ниссан» в парковочный карман между двумя матово-черными «Тахо». Среди этих монстров наша серая мышь смотрится как оборванец с паперти, случайно забредший на богатую свадьбу.</p><p>​Мы выбираемся наружу, разминая затекшие плечи и изо всех сил стараясь держать свирепые, непроницаемые рожи заправских ликвидаторов. Голос в трубке велел отработать по науке: оценить периметр, срисовать охрану и мертвые зоны камер. Мы добросовестно вертим головами по сторонам, пытаясь сообразить, с какого боку тут вообще заходить. Прямо перед нами возвышается зеркальный дворец из темного стекла и стали, увенчанный трехметровым золотым крестом «CHEVROLET». За витриной, в прохладном кондиционированном раю, сияют крутящиеся подиумы, плавают холеные менеджеры в узких галстуках, а у стеклянных дверей переминаются с ноги на ногу двое мордатых охранников в отглаженной форме и с прозрачными спиральками раций за ухом.</p><p>​Я невольно сдвигаю брови, лихорадочно прикидывая, как мы сейчас попрем через этот пост без шума и стрельбы…</p><p>​— Марио!.. Тьфу ты, блять, Науаль! — Начо больно цепляет меня за локоть и дергает подбородком в сторону узкого, заваленного битым кирпичом проезда за бетонным забором автоцентра. — Ты куда хлебало разинул, дурак? Нам не во дворец, нам вон в ту крысиную щель за углом. Четыреста пятьдесят восемь Б — это на задворках.</p><p>​Я с досадой мотаю головой. И то правда — какого хера я уставился на этот стеклянный храм? Для этого вылизанного мира мы — разносчики чумы, которых не пустят даже на порог. Ну и хрен с ними. Дайте только срок: мы еще обрастем здесь клыками и вернемся в этот зал через парадный вход с таким прессом зелени в кармане, что эти лощеные мальчики в галстуках сами побегут вытирать нам ботинки.</p><p>​Стоит нам нырнуть за угол сверкающего павильона, как весь глянец большого проспекта обрывается. Воздух в проулке сразу становится вязким и тяжелым, пропитанным до боли родной вонью отработанного машинного масла, жженого сцепления и старой ржавчины. А вот и наш клиент — приземистый шлакоблочный ангар с облупленной вывеской и настежь распахнутой железной воротиной.</p><p>​Вспомнив наказы куратора, я коротким движением ладони притормаживаю своих у самого входа: киваю Цедро на глухой тупичок за спиной — лишних глаз нет, скольжу взглядом по облезлому козырьку над проемом — ни одной камеры, только дохлый фонарь в паутине. Чисто. Как по учебнику.</p><p>​Мы беззвучно, четырьмя серыми тенями втекаем внутрь бокса, и Цедро тут же с тяжелым, скрежещущим грохотом задвигает за нашими спинами массивную створку ворот, отсекая солнечный клин улицы.</p><p>​Внутри — настоящее кладбище мертвого железа: заваленные промасленными головками и ключами верстаки, помятые бочки с отработкой, провисшие под потолком цепи талей и выпотрошенный скелет старой «БМВ» на кирпичах в дальнем углу. Из бетонной смотровой ямы под брюхом разобранного фургона с кряхтением вылезает грузный, пузатый мужик лет пятидесяти в лоснящемся от мазута синем комбинезоне. На ходу обтирая черные от солидола пятерни серой ветошью, он исподлобья косится на запертые ворота.</p><p>​— Вы какого хера створку задвинули, орлы? — с прокуренным клекотом в груди басит он. — По какому делу нарисовались?</p><p>​Я делаю спокойный шаг вперед, зацепив большие пальцы за пряжку джинсового ремня:</p><p>​— Дело кассовое, дядя. У тебя в этом месяце с памятью плохо стало — про долю для Пласы забыл. Вот, заскочили освежить.</p><p>​Хозяин мастерской меняется в лице: мелкие, глубоко посаженные глазки под кустистыми седыми бровями сужаются в две колючие бойницы, под недельной седой щетиной каменеют бугры желваков. Он медленно обводит взглядом нашу четверку и с откровенным, брезгливым презрением кривит толстые губы.</p><p>​— Вы там своему пастуху на словах передайте, — с ядовитой ленцой цедит он, — что я тридцать лет под капотами горбачусь и всякую сопливую шваль с подворотен шугаться не нанимался. Имели бы ко мне серьезный разговор — прислали бы взрослых людей, а не ясельную группу после утренника. Так что кругом развернулись и попиздовали отсюда мелким шагом, пока я вам ремня по сраке не всыпал.</p><p>​За моим левым плечом раздается тихий, почти ласковый смешок Начо. Он плавно переступает на полшага в сторону, разрывая дистанцию и освобождая себе линию для маневра.</p><p>​— Ты бы за базаром следил, папаша, — мягко говорит он, не сводя с механика пустых темных глаз. — Взрослые дяди с тобой бы сейчас сидели в каморке и за жизнь по понятиям терли. А мы как раз те самые голодные щенки с помойки, у которых ни задней скорости, ни тормозов отродясь не водилось — потому что терять нам, блять, вообще нечего. Ты под крышу сам башкой кивал, тебя за язык никто не тянул. Так что расклад простой: либо ты молча выгребаешь из сейфа наличку со штрафом, либо мы прямо сейчас опрокидываем тут канистры с бензином и устраиваем из твоей богадельни крематорий. Вместе с тобой под капотом.</p><p>​Простая, безотказная арифметика трущоб. Против такой не попрешь.</p><p>​Но слесарь попался на редкость дубовый. Не проронив больше ни звука, он с бычьим сопением разворачивается к стеллажу с инструментом, делает два широких шага и сдергивает с крюков метровый стальной ломик-монтировку. Привычно взвесив увесистую кованую железяку в мозолистой лапе, он поворачивается к нам всем корпусом:</p></section><section><title><p>Глава 22</p></title><p>— Тухлым чем-то тянет от этого выезда, Марио, — хмуро бубнит Цедро, перекатывая в толстых пальцах незажженную сигарету и исподлобья стреляя глазами по безлюдному проулку. — Не по-людски это — засылать тебя в адрес одного, втемную. Я-то за рулем прикрою, раз тебе без колес никуда, но какого черта этот хрен с тремя семерками воду мутит? Язык бы отсох сразу сказать, чью душу мы трясти едем?</p><p>​Я не отвечаю. В затылке с самого рассвета ворочается тупая мигрень, а перед глазами все еще стоит минувшая ночь.</p><p>​Вчера сразу за полночь Хуарес умылся большой кровью. Не успел я положить трубку на тумбочку после того ночного вызова, как соседние кварталы тряхнуло от такой плотной стрелковой канонады, словно за углом нашей улицы сорвало петли с ворот преисподней. Это не походило на обычную ночную грызню патрулей за перекресток — там шла показательная бойня на уничтожение. Целых десять бесконечных минут ночной воздух в клочья пороли бешеные очереди старых добрых «козьих рожек» вперемешку со скорострельным треском штурмовых «AR-15», ухали подствольные гранаты, визжала жженая резина бронированных пикапов и надрывались в предсмертном вое раненые, которых добивали контрольными прямо на асфальте. За тонкой стенкой в голос рыдали перепуганные соседские ребятишки, чья-то бабка скороговоркой частила молитвы, а какой-то выживший из ума дед этажом выше остервенело долбил клюкой в пол — будто рассчитывал стуком заткнуть пасть войне.</p><p>​А с утра большой телевизор в гостиной буднично, под горячий кофе с бутербродами, подвел для нас итоги ночной смены. Тридцать два трупа в соседнем секторе Прогресиста. Штурмовики «Красной Сьерры» вырезали передовую перевалочную базу нашей Пласы. Оператор местных утренних новостей без малейшего стеснения, во весь экран брал крупным планом сваленные вдоль бордюра обезглавленные тела и куски белого ватмана, приколотые ножами прямо к пропитанным кровью разгрузкам*. «Заглотните по гланды, псины! Это наша земля!»* — криво скалились в объектив размашистые печатные каракули чужих мясников.</p><p>​Но сильнее этих отрубленных голов мне в память врезался задний план репортажа. В двух шагах за спинами репортеров и сонных экспертов в перчатках своим чередом катилось самое обычное утро понедельника. Заводские работяги в робах, заспанные школьники с ранцами на плечах и тетки с хозяйственными сумками деловито огибали желтую полицейскую ленту по самой кромке тротуара, брезгливо перешагивая через густые ручьи крови, и даже шеи не поворачивали в сторону мертвецов — топали себе по делам, листая ленту в мобильниках и на ходу дожевывая горячие такос из фольги. Город настолько свыкся жить посреди действующей скотобойни, что три десятка обезглавленных тел на рассвете воспринимались обывателями не острее, чем затяжной дождь или прорыв канализации.</p><p>​Из тридцати двух убитых двадцать семь числились за нашими. И всего пятеро — со стороны «Сьерры». Чистый, разгромный вынос в одни ворота. Как такую ораву вообще прозевали? То ли своих сдали изнутри, то ли конкуренты стянули в сектор целую регулярную армию.</p><p>​С силой втянув последний горький глоток дыма, я вышвыриваю окурок в приоткрытое окно на обочину и перевожу взгляд на нужный номер дома. Приземистая, по самые окна вросшая в сухую землю хибара с облупленной штукатуркой. Мой дебютный выход без стаи.</p><p>​Бухгалтерия Пласы проста как топор: покойникам кредиты не списывают. Если коммерсант, ходивший под крышей, раньше срока откинул копыта, его недоимка вместе со всеми процентами автоматически переписывается на тех, в ком течет его кровь. Семья в системе координат картеля — никакая не святыня, а всего лишь твердый залог по долгу. И ни одну живую душу наверху не волнует, ведали ли домашние о делах мертвеца. Не тянешь расплату по чужим векселям — ложись в яму следом.</p><p>​И сегодня куратор выдернул меня сюда одного, чтобы я лично разъяснил эту людоедскую математику родне того самого тощего старика из бакалейной лавки, которого я вчера в полдень уложил пулей под прилавок.</p><p>​Коротким движением ладони проверяю рукоять пистолета за резинкой новых спортивных штанов, одергиваю футболку и толкаю дверцу «Ниссана».</p><p>​— Двигатель не глуши и паси оба края улицы, — негромко бросаю я Цедро.</p><p>​Пропустив мимо ушей его неодобрительное ворчание, я пересекаю узкую проезжую часть и торможу перед входной дверью. Бог весть сколько лет назад ее пытались освежить небесно-голубой краской, но солнце с ветром давно сгрызли эмаль лохмотьями, оголив серую рассохшуюся фанеру. На уровне груди в полотно врезано небольшое квадратное оконце, изнутри аккуратно прикрытое ситцевой шторкой в наивный мелкий цветочек. Почти умильная картинка.</p><p>​Пробую нажать железную скобу ручки — закрыто изнутри на крючок. Кто бы сомневался. Скрестись под окнами и вести душеспасительные беседы через фанеру у меня нет ни лишних минут, ни малейшей охоты.</p><p>​Отступив на полшага, я коротко вскидываю ногу и с оттяжкой впечатываю плоскую подошву кроссовка точно в перекрестье стекла. Звонкий брызг тонких осколков осыпается внутрь тихих сеней. Просунув руку по локоть сквозь зубастую дыру в раме и сорванный с гвоздика ситец, я вслепую нащупываю пальцами железо внутреннего шпингалета и со щелчком сдвигаю его в паз. Добро пожаловать. Шпана из трущоб и штатный чистильщик картеля внутри моей башки молча ударили по рукам.</p><p>​Переступаю через порог, с хрустом кроша подметками битое стекло на половицах.</p><p>​И в ту же секунду спотыкаюсь на вдохе — потому что вместо ожидаемой старческой затхлости мне в лицо бьет густое, обволакивающее облако забытого домашнего тепла: топленое молоко со сладкой пенкой, разваренная овсяная каша и свежие тертые яблоки с корицей. Чистый, щемящий дух детского мыла, проглаженных утюгом хлопковых пеленок и той отчаянной, вымытой до белизны достоинства нищеты, в которой мать без раздумий отдает последний кусок со своей тарелки, лишь бы не урчало в животе у малого.</p><p>​На стареньком продавленном диване у стены замерла молодая женщина. Темные густые волосы наспех перехвачены на затылке резинкой, осунувшееся, прозрачное от недосыпа лицо с глубокими синими полукружьями под глазами. Обеими руками она прижимает к своей груди крохотного пацаненка лет трех в забавной байковой пижамке, сплошь усыпанной синими грузовичками. Малой даже не плачет — он во все свои огромные карие глазищи с открытым, беззащитным детским любопытством разглядывает чужого хмурого дядьку в черном, который с грохотом влез к ним через дверное окошко. Его мать смотрит на меня снизу вверх не дыша — так, будто посреди солнечного утра порог ее дома перешагнула сама смерть с косой.</p></section><section><title><p>Глава 23</p></title><p>Первая неделя в шкуре картеля пахнет вовсе не пороховой гарью, а крепким кофе из термоса и раскаленным кровельным битумом. Никакой киношной романтики — сплошная монотонная, выматывающая жилы черновая рутина. Сутками напролет мы дежурим на плоских крышах пятиэтажек: вжимаемся в шершавый бетон за ржавыми бочками водостоков и служим живой оптикой для Пласы. Фиксируем в разлинованном блокноте минуты проезда каждого патруля федералов, выцепляем транзитные номера чужих машин, пасем перекрестки до тех пор, пока от солнечной резьбы на асфальте не начинает выедать сетчатку.</p><p>​Снимают с верхотуры — перебрасывают на колеса прикрытия. Часами паримся в заведенном «Ниссане» у обшарпанных ворот промзоны, пока складские работяги перекидывают в фуры ящики с грузом. Регламент армейский: пустой треп исключить, сигаретами в сумерках не светить, башкой без нужды не крутить, на бедре — снятый с предохранителя «Глок». За все смены лишь однажды двое залетных торчков сунулись было в тупик посреди погрузки — мне хватило молча выбраться из салона и отвести полу ветровки, открывая кобуру на поясе. Сдуло обоих раньше, чем опустилась моя ладонь.</p><p>​Я эту тягомотину перевариваю легко, потому что отчетливо вижу чертеж всей махины: любая серьезная власть держится не на пальбе, а на дисциплине, расписании и тотальном контроле улиц. А вот Начо подобное затишье буквально сжирает изнутри. Ежевечерне, точно по часам, Начо с воспаленными зрачками вцепляется в казенный телефон и требует у абонента с тремя семерками живого мяса. С каждым звонком его связки звучат все надрывнее и глуше. Ему осточертели бинокли и чужие тюки — он бредит ночным врывом на объекты «Красной Сьерры» с двумя штурмовыми винтовками наперевес, мечтает устроить им такую бойню, чтобы утренние газеты вышли в траурной рамке.</p><p>​Однако старший на проводе неизменно отсекает его сухим: «Сиди и жди команды». Тогда Начо со звериным рыком швыряет мобильник в перегородку. Его неутоленная жажда мести за Эрни давно обрела плоть и поселилась в квартире пятым жильцом: угрюмая, токсичная тень заняла дальний угол гостиной, отравляя нам воздух. Мы с Цедро без нужды за эти невидимые флажки не заступаем — оба понимаем, что рано или поздно резьбу у друга сорвет окончательно, и осколками посечет без разбора как врагов, так и своих.</p><p>​Вчера в сумерках к нам без звонка наведался старый знакомый в низко натянутой бейсболке. Прошагал на кухню по-хозяйски, не разуваясь, и молча отгрузил на столешницу четыре распухших от купюр конверта, а сверху бросил свежий глянцевый прямоугольник водительского удостоверения.</p><p>​— Документы на имя Танка. Со вчерашнего числа тебе по всем государственным реестрам девятнадцать, — бесцветно отчеканил связной.</p><p>​Цедро подцепил толстыми пальцами гладкий ламинат. С фотоснимка глядела его собственная скуластая физиономия — непривычно взрослая, тяжелая, с чужой датой в графе рождения. Он криво усмехнулся:</p><p>​— Своего-то совершеннолетия мне еще квартал дожидаться. Хотя второе января… сойдет. Считай, заново из утробы вылез, да сразу при правах.</p><p>​Лало тут же выдернул карточку из его клешни и принялся вертеть на просвет под люстрой с таким детским восторгом, словно выиграл пожизненный пропуск на фабрику Вилли Вонки:</p><p>​— Ебать, водяные знаки горят, чистый оригинал! Слышь, дядь, а по такой ксиве нас в приличный клуб к бабам пустят?</p><p>​Мужик в кепке окинул кудрявого усталым взором и процедил:</p><p>​— Перед вами теперь любые шлагбаумы поднимут. У вас боевое железо под ребрами и тавро Пласы во весь лоб — в Хуаресе лучшего пропуска не придумали. Надумаете спустить пар без лишней возни — двигайте прямиком в «Hardpop». Охране на фейсконтроле бросите фразу: «От Белого Филина». Проведут мимо очереди, без досмотра и с полным боекомплектом за пазухой. Внутри можете пить, гулять и снимать кого приглянется — заведение под нашей крышей. Кайфуйте, пока пульс бьется.</p><p>​Щелкнул дверной замок, оставив нашу четверку переваривать услышанное над деньгами под озадаченное бормотание Лало: «Парни, а че еще за Белый Филин нарисовался?..»</p><p>​Параллельно Цедро методично выковывает из меня полноценного рулевого. После того памятного заезда через придорожные кактусы мы ввалились в спальни лишь затемно — просоленные рыжим песком до исподнего, но досуха выжатые спасительным припадком хохота, который уберег нам рассудок. С того дня мы ежедневно утюжим заброшенные проселки за городской чертой. Если на прошлой неделе я лез на водительское кресло словно на эшафот, то нынешним утром запустил зажигание, мягко отработал педалями и влился в поток, даже не сбившись с собственной думы. Упрямый японский механизм наконец признал вожака, став послушным продолжением моих нервных окончаний. Мы сработались.</p><p>​Единственным осколком прежнего бытия на дне моего потайного схрона в спальне остается обшарпанная трубка из Анапры. Я сохранил ее в обход прямого запрета куратора с одной-единственной целью — оставить родителям экстренный канал связи.</p><p>​Три дня назад эту тишину взломала Долорес.</p><p>​Сперва прилетела полная отчаяния эсэмэска — девчонка ходила искать нас к качалке Лало и поцеловала заколоченный досками вход: «Марио, куда вы пропали?! Что стряслось? Умоляю, дай знать, что живой!». Пробежав строчки глазами, я хладнокровно погасил дисплей.</p><p>​Однако наутро старый динамик коротко пискнул вновь. Три слова: «Моего папу убили».</p><p>​Тут я дал слабину — заперся в ванной, пустил воду из крана и набрал ее номер. Захлебываясь рыданиями, она выложила страшную новость: Росарио закололи самодельными заточками посреди тюремного прогулочного дворика. В протоколе написали стандартную стычку между сидельцами — виноватых и след простыл.</p><p>​Привалившись плечом к холодному кафелю, я слушал ее всхлипы и с ледяным отстранением осознавал зловещую усмешку судьбы. Девчонка искала утешения у единственного родного человека на свете — даже не догадываясь, что именно моя рука подписала ее отцу смертный приговор в ту минуту, когда я сдал расклад с краденым товаром Раулю, а уличный барон попросту дернул за нужные ниточки за решеткой, навсегда зашив рот нечистому на руку подельнику.</p></section><section><title><p>Глава 24</p></title><p>Вгоняю в уши черные капельки наушников, стукаю подушечкой большого пальца по гладкому стеклу и запускаю «It Was a Good Day». Густой, ленивый калифорнийский бас Айс Кьюба мягко заполняет черепную коробку, отсекая лязг и гудение промзоны. Выкрутив ползунок громкости до красной отметки, откидываюсь спиной на прогретую стену и прикрываю веки, позволяя башке размеренно качаться в такт старому биту.</p><p>​Отвечаю: тому светлому уму, который додумался проложить звуковой кабель прямиком в барабанные перепонки, стоило бы еще при жизни отлить статую в полный рост из чистого золота и подогнать к постаменту фуру ледяной «Короны». Две крохотные пищалки на шнурке, а держат оборону крепче любого банковского сейфа. Воткнул штекер в гнездо, ткнул «плей» — и поминай как звали. Весь этот свихнувшийся Хуарес с его войнами, воем сирен и остывающими на обочинах трупами остается крутиться где-то по ту сторону бронестекла, пока ты катишь на своей личной, абсолютно недосягаемой волне.</p><p>​Братва четко угадала со слабым местом, когда в начале апреля выкатила мне на семнадцатилетие эту черную сенсорную «Нокию». Скинулись втроем со своих первых боевых конвертов и бухнули запечатанную коробку прямо мне на тарелку. Помню, я тогда минут пять молча вертел в ладонях глянцевый брусок без единой кнопки, не веря собственным глазам: после вечных трущобных обмылков с перетянутой изолентой крышкой и дохлым фонариком у меня в руках очутился карманный музыкальный центр с камерой и флешкой на пару тысяч треков. Царский подгон, без базара. За четыре месяца с того дня мы с этой игрушкой буквально срослись.</p><p>​Пластик на бедре внезапно подает голос, вклиниваясь короткой дрожью поперек рэперской читки. Разлепляю один глаз, щурясь на вязкое белесое марево, плывущее над раскаленным августовским асфальтом, и скашиваю зрачок на дисплей.</p><p>​Долорес: «Я все придумала на завтра! Рванем к речке сразу после утренней мессы. Купила специально под это дело новый купальник… спорим, у тебя челюсть упадет? ;)»</p><p>​Пресвятая Дева. Долорес.</p><p>​Величать то, что творится между нами с весны, романтическим словом «встречаемся» — значит бессовестно кривить душой. Никакая это не любовь, а проведенная по всем учебникам ползучая военная оккупация. За минувшее лето эта тихоня без единого выстрела взяла штурмом родительскую хибару в Анапре, окопалась на первой лавке в мамином приходе и явочным порядком возвела себя на престол моей официальной дамы сердца. И теперь с высоты захваченного трона регулярно спускает в мой адрес оперативные директивы: то воскресный променад, то марш-бросок за город в долину Валье, то смотр обновленного пляжного обмундирования.</p><p>​Плутовка отлично сечет, на какую наживку клюет хищник. Прекрасно понимает, что единственная сила во вселенной, способная в законный отсыпной вытащить меня под сорокаградусное пекло к этим мутным камышовым затонам, — острое желание зажать ее в прибрежном кустарнике и содрать хваленые тряпочки прямо на заднем диване моей собственной тачки. «Я все придумала». Кто бы сомневался. У нее под подушкой уже и школьная тетрадка спрятана, где каллиграфическим почерком расписаны имена наших будущих внуков.</p><p>​Палец пробегает по экранной раскладке:</p><p>​Я: «Заметано. К часу подскочу к паперти».</p><p>​Мое нынешнее лежбище — щербатое крыльцо неприметного ангара на задворках Авенида Текнолохико. С улицы глянешь — заброшка: глухая кладка без окон, проржавевшие створки в обнимку с амбарной цепью, горы битого кирпича да скрученной арматуры у забора. Зато внутри этой душегубки круглые сутки бурлит большая химия Пласы. Под нашей охраной пыхтит одна из узловых нарколабораторий сектора, где белые халаты в три смены варят чистый кристаллический мет и прессуют в вакуумные брикеты колумбийский кокс перед броском за Рио-Браво. Сквозь железный лист ворот мне в позвоночник мерно зудят промышленные улитки вытяжек, а над ступеньками стоит такой приторно-ядовитый кумар ацетона с эфиром, что у непривычного человека через десять минут глаза лезут на лоб.</p><p>​В пяти метрах правее, втиснувшись спинами в узкую полоску тени под козырьком, плавятся заживо двое наших линейных автоматчиков. Будки малиновые от натуги, камуфляжные майки хоть в ведро выжимай, во взглядах — смертная тоска цепных псов на полуденном припеке. А мне хоть бы хны: грею кости на ступеньках, качаю стриженым затылком под лос-анджелесский грув и ловлю абсолютный дзен.</p><p>​Подхватываю со ступеньки покрытую ледяной росой жестянку «Колы» и бережно прикладываю алюминиевый бок к налитому сизой сливой фонарю под левым веком. Студеный металл с шипением кусает припухшую скулу, отдаваясь глубоко в глазнице тягучим, ноющим звоном.</p><p>​Сувенир на память со вчерашней ночи в «Ла Масморра» — закрытой бойцовской яме, оборудованной в бетонном чреве старой городской скотобойни. Какой-то сорокалетний бычара с переломанными ушами вздумал поучить жизни смазливого выскочку и от души проверил мою защиту размашистым свингом. Пришлось популярно, в два локтя и колено, растолковать ветерану, почему резкость на короткой дистанции всегда хоронит грубую массу.</p><p>В это подземелье я наведываюсь раза три на неделе — строго как на вечерние курсы повышения квалификации. Никакого пустого куража ради ставок: там дымит моя личная кузница. В клетке без правил я натаскиваю тело выключать противника коротко, подло и без лишнего замаха. Приучаю себя сглатывать соленую юшку из лопнувшей губы не морщась, сохранять холодный прицел сквозь звезды в зрачках после пропущенного в челюсть и подниматься с бетона на сбитых костяшках, когда каждый мускул скулит и просит остаться лежать. На улицах, стоящих в полушаге от тотальной резни, уцелеет лишь тот, чья плоть перекована в легированную сталь. И молотобойцем у себя работаю я сам.</p><p>​Массивная железная створка цеха со скрежетом откатывается вбок, выпуская наружу Цедро. Рожа у друга буро-бордовая, точно кусок говяжьей печени на мясном крюке, и полуденное пекло здесь явно десятое дело. В его руках зажаты сразу два пузатых короба из толстого гофрокартона, килограммов по двадцать каждый, крест-накрест перехваченных армированным серым скотчем. Вот, стало быть, из-за какой возни отгрузка пробуксовала лишний час. Метнув в мою сторону короткий, бешеный взгляд, Цедро широким шагом прет поклажу прямиком к «Ниссану».</p></section><section><title><p>Глава 25</p></title><p>Подземный бункер Рауля не знает слова «закрыто». Даже во втором часу ночи, когда касса большого тотализатора заперта на амбарный замок и ревущая толпа зевак не виснет гроздьями на рабице, бетонная утроба продолжает глухо вариться в собственном густом соку.</p><p>​В Колизей спускаются далеко не только ради чужой юшки — сюда ныряют утрясать вопросы, которым категорически противопоказано солнце Северного сектора. Здесь, в табачном тумане под двумя необъятными стягами на стене, звеньевые Рауля кроят уличные перекрестки, сбывают краденые стволы, раскидывают средний опт по притонам и за кружкой пива буднично решают, чья фамилия к рассвету пополнит полицейскую сводку без вести пропавших.</p><p>​Порой за угловыми столиками проступают физиономии тех, кого работяги из наших бараков привыкли видеть по телевизору в накрахмаленных воротничках и при галстуках. Спору нет, тузы из мэрии или генералы гарнизона к уличному барону в подземелье не жалуют — те трут дела с верхушкой Пласы по закрытым загородным ресторанам. Зато вся низовая казенная челядь севера кормится с ладони именно тут. Муниципальные ищейки в штатском, которые при свете дня устраивают показательные облавы для галочки, а после полуночи глушат здесь дармовое пенное и прячут по карманам мятые списки: кого выпустить из обезьянника до петухов, кого прижать к ногтю в камере, а чей тонированный пикап не замечать на постах. Районные судьи средней руки, таскающие под мышкой вместо кодекса пухлые папки с уголовными томами: одно дело тихо похоронить в архивной пыли, другое развалить прямо на слушании за недоказанностью. Мелкие столоначальники из управы, что с трибун клянутся уничтожить криминал, а в этом каменном мешке без лишнего шума подписывают накладные на списание городского имущества.</p><p>​Из подвешенных под сводами колонок вполсилы, вязко качает злой мексиканский андеграунд. Белые конусы прожекторов высвечивают пустую клетку по центру зала и выхватывают из полумрака пухлые манильские конверты на третьем столе. За пятым, сдвинув пустые бутылки к краю и по-домашнему уложив автоматы на лавки вдоль стены, вполголоса травят байки полтора десятка «Псов» Рауля.</p><p>​А под самым потолком, на железном балконе галереи, сам хозяин подземелья на пару с двумя своими приближенными зажал меня у перил, в три горла вдалбливая в мою башку «предсмертное» напутствие:</p><p>​— Марио, ты, походу, вообще не вдупляешь, под какой каток подписался, — Рауль вцепляется в ржавый поручень и буравит меня взглядом, полным суровой, чуть ли не отцовской тревоги. — Этот упырь, Брасильо, за один прошлый сезон троих парней прямо на настиле в деревянный макинтош уложил. Еще двоих на улице голыми руками в асфальт вкатал. А шестого в придорожном кабаке на юге, люди брешут, вообще заточкой до самого хребта пропорол за косой взгляд. Лучший мясник в твоем весе на всем побережье, чистый каннибал!</p><p>​Мои пальцы смыкаются на холодной трубе ограждения чуть плотнее, однако пульс бьется ровно, как метроном. Не отрываясь, смотрю сверху вниз на пустой восьмиугольник сетки:</p><p>​— Днем ты вообще-то говорил про рядовой пристрелочный спарринг, Рауль.</p><p>​— Уж не взыщи, братишка, всех плюшевых до тебя разобрали, остался один этот людоед! — с самым честным видом разводит руками барон. — Он сейчас выскочит в круг не по очкам с тобой боксировать, а гасить насмерть равного хищника. На пристрелку у тебя времени не будет — с первого шага рви дистанцию и вырубай гада, пока он тебя не сложил!</p><p>​— Да хрен ты его с наскока вырубишь, там кумпол чугунный, хоть кувалдой стучи, — мрачно вставляет свои пять сентаво первый телохранитель Рауля, смачно сплевывая через балюстраду вниз.</p><p>​— По нижним этажам руби, малой, в требуху проваливай! — с горячностью подхватывает второй, коротко вспарывая воздух кулаком снизу вверх. — Сади прицельно в правый бок, под ребро. Пацаны со ставок шептались, у него там давний шов от ножа гнилой, так до конца и не затянулся. Вгонишь костяшки точно в рубец — сложится пополам как миленький. Ну а ежели зажмет у сетки и примется душить в клинче… бей с колена прямо по яйцам, не стесняйся.</p><p>​— Удар в пах вообще-то вне правил, — хладнокровно замечаю я, по очереди прохрустывая суставами пальцев.</p><p>​— Правила оставь наверху для спортивного канала, — скалится Рауль. Свой дневной парадный шик с золотыми цепями и брюками он сменил на темный спортивный костюм — сейчас барон выглядит так, словно сам не прочь сигануть через перила вниз и пойти крушить челюсти. — Здесь моя вотчина и мой устав, братан. Прав тот, кто ушел с бетона на своих двоих.</p><p>​— Сам-то бы против этого зверя за сетку вышел? — с прищуром кошусь на него.</p><p>​Рауль заливается громовым хохотом, гулко похлопывая ладонью по собственной необъятной грудной клетке:</p><p>​— Сдурел, что ли?! Я не ради того по три часа в день железо в качалке тягаю, чтобы об такую мелкую шелупонь кулаки калечить! Это вы с ним в одном кошачьем дивизионе бегаете, а мне стокилограммовых буйволов подавай, да поупертее — с таких рога сшибать куда интереснее!</p><p>За нашими спинами с тяжелым металлическим скрежетом распахивается дверь с лестницы. Мы все вчетвером оборачиваемся.</p><p>​В проеме застыл он. Выбритый под ноль череп лоснится от свежей испарины под холодными лампами. Никаких раздутых бодибилдерских бугров — перед нами сбитый, сухой кусок уличного мяса, скрученный из стальных жил, мозолей и концентрированной злобы. Прямо посреди впалой груди синеют чернилами две канонические чикано-маски: одна скалится в беззвучном хохоте, вторая корчится в рыданиях. А бусинки зрачков под надбровными дугами — мелкие, дегтярно-черные и выжженные до дна. Точь-в-точь прицел цепного питбуля, который уже прокусил тебе голень и теперь молча ждет, дернешься ты назад или замрешь.</p><p>​— О, вот и Брасильо, легок на помине, — с непроницаемо-серьезной миной салютует ему подбородком Рауль. — Прошу любить и жаловать. Это Науаль. Мой личный оборотень, да и вообще писаный красавец.</p><p>​Бритоголовый неторопливо ведет взглядом по моему лицу, задерживаясь на вчерашнем лиловом фонаре под веком.</p></section><section><title><p>Глава 26</p></title><p>Счет времени оборвался где-то на втором часу этой бесконечной, выворачивающей кишки тряски. Первое время я еще пытался цепляться за реальность: в уме загибал пальцы на каждом повороте после того, как колеса сошли с асфальта федеральной трассы, и отстукивал минуты по глухим толчкам пульса в висках. Однако старый армейский «Интернационал» — проржавевший дизельный ублюдок на убитых в хлам рессорах — быстро вышиб из башки эти жалкие потуги сохранить контроль над пространством.</p><p>​Тяжелый, просмоленный до каменной корки брезент, натянутый поверх стальных дуг, отрезал внешний мир, превратив кузов в грохочущий, зловонный и слепой мешок. Лишь изредка, когда многотонную махину круто заваливает на барханах, тугой сквозняк подрывает нижнюю кромку полога. На долю секунды в узкую щель врывается лунный отблеск, выхватывая из мрака бесконечную плешь пустыни, костлявые силуэты юкки и бездонное небо в колючей россыпи звезд. А следом парусина с хлопком падает на место, заживо погребая нас в непроглядной черноте.</p><p>​В это железное чрево нас набили два десятка голов — впритирку, точно винтовочные патроны в обойму. Плечо в плечо, острое колено в чужую чашечку, позвоночники до синяков впечатаны в рифленый профиль бортов. Какой-то блаженный кретин справа от меня уже битых полчаса монотонно, на одной фальшивой ноте гундосит себе под нос веселенький мотивчик из утреннего радио. Двое у самой перегородки кабины втихаря тянут одну козью ножку на двоих; едкий махорочный дым ползет под низким сводом, свариваясь с кислым испарением двадцати немытых, взмокших от духоты и страха тел.</p><p>​Сижу, низко сгорбив лопатки и уперев локти в разведенные бедра. Затылок опущен, лоб вдавлен в сцепленные замком кулаки. Между пальцев зажат нательный деревянный крестик — я перекатываю его подушечками и одними губами шепчу слова молитвы. Сейчас этот крохотный обломок дерева — единственная чека, не позволяющая мне вцепиться зубами в кадык соседа по консервной банке.</p><p>​В двух пальцах от моего левого локтя мерно вздымается грудь Цедро. За всю ночь мы не перебросились ни единым взглядом, ни полунамеком. Между нами выросла тюремная стена. Мы — чужаки. Два безымянных ублюдка, сведенных слепым случаем на одном железном настиле. Точка в точку по завету Рауля.</p><p>​Внезапно передний мост с лязгом ухает в глубокую сухую промоину. Живую массу разом швыряет к потолку — макушки с глухим стуком впечатываются в стальные перекладины каркаса. Темноту вспарывает сдержанный матерный вой и чей-то сдавленный скулеж.</p><p>​— Да сколько ж можно пилить, блять?! Мы вообще до утра приедем или сдохнем тут?! — не выдерживает кто-то в дальнем углу, и его тонкий, совсем еще пацанский дискант предательски срывается на визг.</p><p>​Ответа нет. Только надрывный вой старого дизеля, скрежет крутящихся осей да сухой шорох песка по брезенту.</p><p>​И вдруг грузовик бьет по тормозам с такой дурью, что сцепленные тела кучей-малой летят вперед, громоздясь друг на друга у стенки кабины. Мотор захлебывается соляркой, чихает и глохнет. По щебню вокруг колес дробно бьют армейские берцы, а следом по ушам режет металлический лязг: чьи-то руки снаружи рывком выбивают чеку из запоров заднего борта.</p><p>​Задний полог сдергивают набок. Под дуги врывается предрассветный пустынный ветерок, но прохлады он не приносит. Вместе с ветром в легкие влетает угар паленого тряпья, горькой полыни и того самого тошнотворного, сладковато-трупного смрада, от одного упоминания которого вчера на кухонном полу выворачивало желчью Начо.</p><p>​На фоне линялого, сизо-пепельного неба над откинутым бортом вырастает широкоплечий черный силуэт с автоматом на груди.</p><p>​— На выход из кузова! Бегом, падаль! В одну нитку перед капотом — строиться!</p><p>​Новоиспеченные курсанты мешками с дерьмом валятся через край на утоптанный грунт, чертыхаясь и подворачивая онемевшие за дорогу лодыжки. Я мягко, на полусогнутых приземляюсь на схваченную утренним заморозком плешь и с хрустом расправляю одеревеневший хребет.</p><p>​Посреди пустыни, где на сотню верст окрест не сыщешь ни единого человеческого жилья, тянется уродливый трехметровый частокол, сваренный из толстых ржавых буровых труб и в три яруса опутанный колючей спиралью Бруно. Стальные бритвы концертины тускло поблескивают в первых, еще бескровных лучах восходящего солнца, точно ряды акульих челюстей.</p><p>​— Слышь, ты! Глист сутулый! Живо на линию, кому сказано! — тот же хриплый, лающий окрик инструктора бьет по ушам в двух шагах справа.</p><p>​Скашиваю зрачки вбок, не поворачивая подбородка. Возле заднего ската грузовика, скрючившись в три погибели и зажав руками ширинку, приплясывает какой-то совсем цыплячий, узкоплечий малый в растянутой до колен майке. По тому, как его колотит мелкой дрожью, все ясно без слов — терпел с самой погрузки на Текнолохико, мочевой пузырь вот-вот рванет.</p><p>​— Да не кипятись ты, командир, щас встану в строй, — лепечет бедолага, поворачиваясь к шеренге лопатками. — Только солью за колесо по-быстрому, сил нет терпеть… Одну секунду буквально…</p><p>​Непослушными пальцами он срывает бегунок молнии. На серый, схваченный коркой суглинок у его стоптанных кедов с журчанием бьет горячая парящая струя. Пацан запрокидывает затылок к бледному небу и протяжно, со стоном выдыхает от блаженного облегчения.</p><p>​Одиночный хлопок раскалывает рассветную тишину пополам.</p><p>​Тщедушное тело даже не успевает пискнуть — оно просто ломается в пояснице и валится мордой в собственную дымящуюся лужу, словно подрубленный мачете куст. Из развороченного в розовое крошево затылка густыми толчками хлещет темная кровь. Тощая голень в грошовом кеде еще пару раз мелко, бессмысленно скребет по мелкой гальке и замирает навсегда.</p><p>​Человек в балаклаве неспешно уводит к бедру ствол «Калашникова», с дульного среза которого вьется сизая нитка порохового дыма.</p><p>​— Зарубите этот урок на подкорке, мясо, — ровно, почти скучающе говорит он поверх тишины строя. — По ту сторону ворот слов «по-быстрому» и «на секунду» больше не водится. Здесь живут только две команды: «разрешено» и «запрещено». Ссать без спроса было запрещено. А теперь — сомкнули шеренгу, бегом!</p></section><section><title><p>Глава 27</p></title><p>Кажется, этот крестный ход начался еще в прошлой жизни и не кончится до скончания веков. ​Маячащий впереди курсант уже не владеет собственным телом — его швыряет из стороны в сторону, однако ноги по инерции продолжают заплетающимся шагом месить глину. По правую руку от меня с надсадным сипом в грудине пашет Цедро; его рваный выдох отсекает каждый мой второй шаг, как маятник часов. ​За плечами двенадцать километров. Впереди еще восемь. Семь. Пять. ​— Да отъебитесь вы от меня! — внезапно срывается на визг кто-то в хвосте колонны и с маху рушится в пыль, вслепую отбрыкиваясь подошвами от тут же сомкнувшихся над ним слюнявых собачьих пастей. — Не вывезу я больше! Слышите, твари?! Не могу, блять! ​Судорожно проталкиваю в слипшуюся гортань порцию сухого зноя и заставляю одеревеневшие икры работать дальше. Под правым ребром режет так остро, будто в печень по самую рукоять вогнали заточенный напильник, левая чашечка гудит и норовит выскочить из сумки, а под воспаленной коркой черепа скребется одна и та же малодушная, сладкая мыслишка: «Рухни. Просто подверни лодыжку и вались на бок. Пускай спускают волкодавов, пускай гасят берцами по ребрам — лишь бы не выжимать из себя больше ни единого проклятого шага». ​Но в ту же долю секунды поверх этой гнилой слабины ледяным клинком ложится совсем другое. Никакой жалости к собственной шкуре и никаких слюнявых дум о доме. В ушах звенит железная заповедь Рауля: «Умри внутри на сорок дней. Выдать страх — смертный грех». Перед мысленным взором всплывает лоснящаяся борода Эль Сапо с надкусанной шоколадкой у свиного загона. И моя собственная клятва вырвать из сейфа куратора чистые паспорта для стариков. ​Я плотнее вжимаю подбородок в мокрую от соли ключицу. Вязкий суглинок под подошвой, сорокакилограммовая глыба щебня на горбу, клацающие у самых ахиллов клыки и это белое пекло — они мне не враги. Это просто цифры в условии задачи. Точь-в-точь как бетонные стены в одиночке: только кретин станет расшибать о них темя, а волк с головой приспособится дышать в клетке и дождется своего часа. ​Чуть валю корпус вперед, прибавляя темп — чисто ради того, чтобы звериный инстинкт уйти от собачьих челюстей перевесил желание лечь в яму. Обхожу по дуге спотыкающегося на каждом метре Ящера. Проплываю мимо Джокера — «ацтек» держится на плаву на одних нервах да черной злости, хотя его высохший скелет давно молит о пощаде. ​И вдруг парень в шаге передо мной словно налетает с разбегу на невидимую плиту и кулем валится на колени в песок. Проклятье. Не вздумай оставаться внизу, смертник! На зубах ползи! ​На полном скаку торможу у его плеча, подхватываю ладонями под мышки и из последних жил рву наверх: ​— Вставай… слышишь меня, поднимайся на ноги, ублюдок… ​Его обмякшее тело выскальзывает из моих пальцев. Парня выгибает страшной, неестественной дугой. На лопнувших губах вскипает пузырями густая розовая пена, тут же сворачиваясь от летящей пыли в серую склизкую коросту. Зрачки уходят глубоко под лоб, оставляя снаружи только слепые, залитые кровью белки, зубы схватывает судорогой с таким скрежетом, что мороз дерет по коже, а скрюченные пальцы бороздят каменистый грунт. ​В двух метрах за моей спиной раздается низкий рык добермана. Одного беглого взгляда на бьющегося в припадке бедолагу мне с головой хватает для диагноза: тепловой удар, терминальная стадия. Мозги просто сварились вкрутую под черепом. Через минуту у него либо встанет мотор, либо наступит глубокая кома. Он уже по ту сторону черты. А мне в могилу еще не по расписанию. Разжимаю пальцы на его вороте и отшагиваю прочь. Пес позади взрывается осатанелым лаем, припадая брюхом к земле перед броском; на бугре посреди плаца возвышается Скорпион, буравя меня тяжелым прицелом. ​Отвернувшись, я швыряю собственное тело вперед по колее. Позади остаются лишь булькающий хрип умирающего, яростный захлеб пса, шорох гравия под моими подошвами да бешеный колокол собственного сердца, которое лупит в грудину с такой дурью, словно норовит проломить ребра и в одиночку долететь до ворот. ​Спустя минуту марево вспарывает винтовочный хлопок. ​Шеренга вокруг синхронно вздрагивает; кто-то втягивает голову в плечи прямо на бегу, сбиваясь с шага. Меня швыряет влево, впритирку к ограждению — плечо в волоске расходится с бритвенными лезвиями спирали, стопа предательски подворачивается на остром голыше, но я каким-то чудом ловлю баланс и продолжаю молотить песок. ​За спиной воцаряется могильная тишина. Собачий лай оборвался. Еще один списан в расход. В моей черепной коробке просто гаснет свет. Ступни больше не чуют опоры — вместо них в грунт с каждым толчком крови сами собой вбиваются две бесчувственные деревянные культи. Я потерял счет кругам, перестал различать затылки соседей. Весь мир сплющился в узкую, черную трубу: вдох — выдох, удар стопы — удар стопы, острая резь — тупой гул. Штурвал перехватил какой-то древний, змеиный узел на дне подкорки, у которого осталась одна-единственная директива: переставлять кости, пока качает насос в груди. ​Поэтому, когда над барханами внезапно гремит громовой рык Сержанта: «СТОП!» ​— я просто срываюсь в пропасть. ​Подломленные в коленях ноги разъезжаются в стороны, и я со всего маху плашмя впечатываюсь в горячую пыль. Ладони прикипают к лицу; щупаю онемевшими пальцами собственные скулы и не узнаю их — раскаленная, шершавая корка из соли и глины. Сознание отказывается верить, что больше не нужно гнать себя вперед. В ушах по инерции свистит суховей, а в легких гудит такое горнило, что кажется, с каждым выдохом на песок сейчас посыплются красные угли. ​— Кто еще дышит — на пузе к исходной черте! ​С нечеловеческим усилием отдираю ладони от глаз и отрываю подбородок от суглинка. Панорама вокруг напоминает поле после танкового прорыва: кто-то распластался бревном без признаков жизни, подставив багровый затылок отвесным лучам и уткнувшись носом в пыль; кто-то, извиваясь всем корпусом подобно раздавленной гусенице, скребет ногтями землю в тщетной попытке сдвинуть с места каменный баул. Пока я в слепом коматозе дожимал последние сотни метров, наш утренний отряд превратился в филиал покойницкой. На ногах устояли считанные единицы — качающиеся на ветру, черные от грязи тени. Остальные вповалку копошатся внизу сплошным сипящим, скулящим и выворачивающим желчь месивом. ​В полуметре от моего плеча рушится массивная туша, вздымая в воздух густое облако горячей пудры. Цедро. ​— Слышь… я уже в аду?.. — выдавливает он в песок, тут же сгибаясь пополам в раздирающем бронхи кашле. ​С трудом провожу шершавым языком по лопнувшим губам, выплевываю пополам с песком ржавую слюну и, не поднимая головы, чтобы не дать повод глазам на вышках, коротко, вполсилы касаюсь кулаком его лежащего в пыли локтя: ​— Живой, брат… дотянули… — хриплю я, и сейчас эти три слова стоят дороже любого генеральского тоста. Нас обоих прорывает на какой-то судорожный, каркающий хохот сорванных глоток пополам со слезами и кашлем. ​— Да чтоб… ваш ебаный картель… черти на вертеле вертели… — с левого бока к нам на локтях подгребает Джокер и опрокидывается на лопатки. Физиономия у «ацтека» бурая, перекошенный рот по-рыбьи хватает воздух, а синие жгуты вен на бритых висках, кажется, вот-вот брызнут кровью. ​— Какой сухой остаток? — прокатывается над плацем голос Сержанта. ​— Шестнадцать голов доползло, Сержант, — рапортует конвоир в балаклаве, двумя руками удерживая за строгий ошейник рвущегося с поводка добермана. — Одного на дальнем рубеже пристрелили, еще двоих псы на тропе за ляжки растянули. Сейчас добьем и спустим в загон. ​Скорпион кивает. Шагнув к ларю с колотым льдом под тенью навеса, он сгребает в охапку запотевшие бутылки с водой. ​— Цедить по глотку, не жадничать, — рубит он, неспешно вышагивая вдоль распластанных тел и роняя пластик в песок. — Кто примется лакать как в сухую бочку — мигом начнет блевать желчью. Добавки не положено. ​У фланга шеренги он притормаживает над пацаном, который все же дотянул до черты, но теперь обеими руками зажимает располосованную клыками икру: бурое месиво из крови и прилипшего гравия превратило рваную штанину в заскорузлый компресс. Ветеран разглядывает прокушенное до кости мясо с безразличием автослесаря, обнаружившего лопнувший патрубок. ​— Свистните сюда Мигеля с иголкой, пусть заштопает, — бросает он через плечо охране.​ ​Следом берцы впечатываются в суглинок в паре сантиметров от моей ключицы. Могучий торс Сержанта заслоняет отвесное солнце, роняя на мое горящее лицо узкую полосу благословенной тени. ​— Погоняло? ​— Науаль… — со скрежетом выдавливаю я. ​Мне прямо в грудину падает ледяная бутылка. Свежие ссадины на пальцах тут же сводит судорогой от обжигающего холода мокрого пластика. ​— Ты там, на дистанции, тормознул поднять доходягу, — произносит Скорпион. — По-пацански решил сыграть, дворовое благородство выгулять. Так вот этим рывком ты собственноручно расписался в полной профнепригодности, Науаль. Твоя уличная жалость обязана была подохнуть еще на рассвете возле пробитой башки у колеса. Все, что в вас сейчас еще шевелится внутри — сострадание, пацанский долг, угрызения совести, — это сырость в порохе. Из-за такой гнили клинит затвор в самый паршивый момент боя. ​Он разворачивается к остальным, разнося голос над притихшим двором: ​— В нашем ремесле существует только один идол — поставленная боевая задача! Едва прозвучал приказ, у тебя больше нет ни имени, ни кентов, ни милосердия. Ты — стальной боек ударника. Боек не рефлексирует, больно ли капсюлю от удара, — он тупо бьет в точку. А ежели металл размяк и принялся жалеть гильзу, ствол дает осечку, и стрелка зарывают в глину до заката! ​Сержант небрежно отвешивает еще две бутылки в сторону Цедро и Джокера. ​— Сегодня с вас требовалась малость — донести кости до черты. Завтра приказ пойдет грязнее: бросить подстреленного подельника на отходе, обнулить случайного свидетеля, заткнуть пулей глотку тому, с кем вчера хлебал баланду из одного котелка. А послезавтра война припрет вас хребтом к стенке и поставит перед выбором: либо лечь в сырую яму в обнимку со своей стаей, вытаскивая тех, кому уже прогулы на кладбище ставят, либо списать балласт в расход, сберечь собственную шкуру и дожать задачу до победного! И проклят будет тот кретин, который выберет братскую могилу! Потому как если ты сдохнешь над раненым кентом — враг контрольным добьет обоих и пойдет дальше пить пиво. А если ты вырубишь скулеж в груди, перешагнешь через хрипящего брата и уйдешь из кольца живым — ты сохранишь боевую единицу и вернешься ночью, чтобы вырезать до седьмого колена тех, кто его положил! Вот какую науку вбивал в ваши пятки этот круг, щенки! Чтобы в час, когда у сапога захрипит товарищ, вы не тянули к нему клешни, а молча переступили через тело и дослали патрон! ​Дарованный на передышку час проносится как один вдох. Забитые мышцы за эти минуты не то что не отпустило — молочная кислота зацементировала икры и бедра, превратив ноги в ноющие сваи. Когда наша поредевшая на четверть шеренга, волоча подошвы по щебню, втягивается в чрево большого ангара, тошнотворный смрад пустынного пекла и свиного дерьма отрезает совсем иной дух — терпкий, маслянистый, до сладкой дрожи знакомый каждому, кто хоть раз разбирал боевое железо. ​Под высокими сводами ангара царит гулкий полумрак. Наше тяжелое, надсадное сопение эхом бьется о железные стропила крыши, а вдоль стен в три бесконечных ряда тянутся деревянные пирамиды и верстаки под грудами оружия. Сотни стволов всех мастей — от добела вытертых на цевье «Калашниковых» и американских штурмовых карабинов до монструозных крупнокалиберных винтовок на стальных сошках. ​Посреди центрального прохода, по-хозяйски закинув каблук берца на зеленый снарядный ящик, восседает тот самый сухопарый сморчок с жидкой козлиной бородкой. Вблизи его синяя роспись по телу выглядит еще более дико: на пергаментной, обтянувшей мослы шкуре не сыскать ни черепов, ни голых девок — все его предплечья от запястий до самых ключиц испещрены таблицами ветровых поправок, баллистическими формулами, профилями винтовочных гильз и взрыв-схемами ударно-спусковых механизмов. Пальцы с въевшимся в поры пороховым нагаром и желтыми пятнами от кислоты неспешно, почти сладострастно выглаживают промасленной ветошью рамку разобранного «Глока» — так слепой ювелир ласкает грани бриллианта, а торчок нащупывает последнюю живую вену. При этом вся остальная его высохшая фигура живет своей, отдельной от рук дерганой жизнью: нижняя челюсть с бородкой непрерывно гуляет из стороны в сторону, крылья носа воспалены до кровавой красноты, а зрачки расширены во всю радужку — две бездонные черные дыры человека, в чьих жилах вместо крови уже не первый год течет чистый первитин вперемешку с оружейной смазкой. ​— Можете звать меня Эль Тибио, — его голос оказывается неожиданно тихим, с вкрадчивой, сухой скороговоркой хронического винтового маньяка, у которого мысли в черепе несутся быстрее пули. — Сержант с утра уже надрессировал ваши копыта улепетывать от свинца. А моя епархия — выпрямить ваши кривые руки и научить посылать этот свинец обратно. Быстро, кучно и желательно — строго в переносицу. ​Во втором ряду кто-то из наших — долговязый пацан с косым рассечением через бровь — вдруг меняется в лице и тихо, с каким-то суеверным трепетом выдавливает: ​— Ого… Эль Тибио… Мне старший брат на районе про вас травил. Как в начале июня на развилке за песками Самалайюки один списанный армейский снайпер с крыши заброшенного элеватора в одно рыло размотал три джипа синалойских штурмовиков из «Сьерры». Брат на кресте божился, что тот стрелок сперва пятидесятым калибром вышиб им движки прямо сквозь капоты, а следом уложил восьмерых быков в броне за три минуты, пока они пытались за бархан отползти… Это че, реально ваша работа была? ​Вся наша шеренга разом крутит стрижеными головами к долговязому, а затем упирается взглядами в оружейника. — За минуту и пятьдесят четыре секунды, если считать с перезарядкой магазина, — с педантичной обидой поправляет он, нервно подергивая щекой. — И крайнего я достал уже по ту сторону гребня — прошил бронебойно-зажигательным насквозь вместе с полуметром сухого песка, за которым этот кретин вздумал переждать грозу. Но в целом брат твой почти не напиздел. ​По строю прокатывается сдавленный выдох. Та июньская показательная казнь на южной трассе у Самалайюки прогремела на весь Хуарес: отборная группа зачистки «Красной Сьерры», упакованная по последнему слову техники, которую один-единственный призрак на высоте разобрал на мясные запчасти раньше, чем парни внизу вообще сообразили, с какого азимута летит смерть. ​— А про бойню у пограничной сетки в Сан-Херонимо тоже не брешут? — вдруг подает голос сбоку Джокер. — У нас в кварталах болтали, будто там стрелок Пласы двое суток просидел в кирпичной трубе старой котельной без глотка воды и крошки во рту, на одних спидах, выжидая кортеж перебежчика. А когда тот вылез из брони у самого КПП, снайпер с полуверсты положил всю личку, а самому коммерсу отстегнул по очереди обе стопы и бубенцы в штанах, чтобы тот подыхал с расстановкой прямо под носом у американских погранцов… Тоже ваш автограф? ​Тибио плавно, по-птичьи скашивает голову набок к Джокеру: ​— На сухую я на позицию никогда не заступаю, шутник, — от обезвоживания сетчатка плывет и указательный палец на спуске дергается. Во фляжке у меня был теплый соляной раствор, разбодяженный тремя граммами голубого льда, чтобы веки двое суток даже не моргали, а малую нужду я сливал в пустые латунные гильзы от «Барретта», дабы патрульным под трубой на макушки не капало. — Его тонкие губы расползаются в плоской, потусторонней ухмылке. — И приземлил я там девять душ, а не одну охрану. Пришлось заодно угомонить его водилу и двух крашеных сосок на заднем диване — подняли такой визг, что мешали мне считать порывы ветра. А сам клиент и впрямь попался на редкость двужильный: почти двадцать метров прогреб к шлагбауму на одних локтях, без ступней и без яиц, покуда не захлебнулся в собственной луже. Сладкая была геометрия. Семьсот десять метров по дальномеру, встречно-боковой четыре метра в секунду, деривация вправо на полтора корпуса. Чистая поэзия. ​Он бережно укладывает тряпицу рядом со стволом, затем выуживает из нагрудного кармана винтовочную гильзу с деревянной затычкой, высыпает горку мелкого искрящегося кристалла прямо себе на татуированную перепонку между большим и указательным пальцами и одним резким вдохом втягивает дорожку в ноздрю. Запрокинув голову, Тибио блаженно скалит зубы, растирает остатки порошка по деснам и обводит взглядом наши ходуном ходящие после марш-броска колени. ​— Впрочем, хорош дрочить на чужие медали, — резко, на взвинченных оборотах обрубает он и брезгливо машет кистью к полу. — Подпорки у вас после Скорпиона все одно как переваренные макароны, глядеть тошно. Роняйте сраки на бетон. Пока читаю вводную лекцию — позволяю сидеть. ​Долго упрашивать не приходится — мы валимся на промасленный пол ангара прямо поверх каменных рюкзаков, образуя три кривых полукруга. ​Эль Тибио пружинисто спрыгивает с ящика, подлетает к оружейной пирамиде у стены и с благоговейным трепетом ведет раскрытой ладонью вдоль стволов — словно одержимый проповедник, читающий по холодному железу свое единственное Евангелие. ​— На ваших вонючих улицах вам небось с пеленок ссали в уши, будто могущество картеля держится на миллиардах зеленых бумажек? На прикормленных генералах в столице? На жирных баронах в бронированных «Субурбанах»? Хуйня для слабоумных! Вся власть в этом мире растет вон из тех стеллажей! Из куска фрезерованной хромированной стали, которая — в отличие от ваших кентов, продажных легавых и блядовитых телок — никогда не сгниет, не предаст и не переметнется к врагу за пачку песо! Из свинцового сердечника в медной рубашке, которому неведомы ни жалость, ни похмелье, ни сомнения! А вы, обсосы, — всего лишь одноразовые мясные штативы под это совершенство! Куски сырой плоти, приставленные к спусковому крючку! И моя работа на ближайшие недели — выжечь из ваших рук тремор и сплавить ваши кривые кости с этим железом! Он перемещается к длинному столу в центре ангара, укрытому заскорузлой от масла плащ-палаткой, и резким, тореадорским взмахом срывает ткань. На грубых досках, словно инструменты инквизитора перед допросом, в идеальном порядке покоятся три экспоната. ​— Святая Троица нашего ремесла. Три ступени к абсолютной власти, — вкрадчиво произносит Тибио, подхватывая со стола первый образец. — Ступень низшая — пистолет. Ваш последний полис на тот случай, когда дистанция сжалась до блеска чужих белков и вони перегара. ​Коротким, слитным движением он оттягивает затвор и с щелчком спускает курок в пустоту. ​— Здесь, на границе, в почете четыре имени: старый добрый «Кольт» калибра тридцать восемь «Супер» — любимая золоченая погремушка наших боссов, безотказный австрийский «Глок», армейская «Беретта» и, само собой, «Файв-Севен» — наш ласковый Мата-полисиас, созданный специально для того, чтобы превращать бронежилеты федералов в решето. Уясните сразу: с короткостволом в атаку не ходят. Пистолет — это оружие предательства, тесных кабин, узких коридоров и глухих подворотен. Кисть, которой ставят кровавую кляксу в конце чужой биографии. Или тот отчаянный козырь, что ты рвешь из-за пояса, когда твой основной калибр уже выдохся. ​Тибио возвращает пистолет на место и обеими ладонями, с пугающей, почти религиозной одержимостью, снимает с верстака второй ствол. Рубленый силуэт с рыжим фанерным цевьем, косым срезом компенсатора и круто изогнутым рожком. Снайпер любуется этим куском штампованного металла так, словно держит в руках живое божество. ​— А это… — его надтреснутый голос неожиданно наливается густым, гипнотическим теплом, — это полноправный хозяин мексиканских улиц. Наш гимн и наше причастие. ​Он вскидывает автомат к плечу, вдавливает затыльник приклада в ключицу, прижимается впалой щекой к стали крышки и на мгновение прикрывает глаза. ​— Автомат Калашникова. АК-сорок семь. На языке наших кварталов — «Козлиный рог». Рожденный после главной мировой бойни простым русским сержантом, который собственной кровью заплатил за знание того, чего стоит клин патрона в грязной траншее. ​Глаза Тибио распахиваются, и в их черной, выжженной химией глубине пляшет восторг: ​— Эти сумасшедшие северные варвары выдумали не просто стреляющую железку. Они заковали в сталь саму идею неуязвимости! Похорони его в песках Чиуауа, выкупай в навозной жиже, забудь про шомпол на полгода, раскали ствол под августовским солнцем так, чтобы об него можно было прикуривать, — и он все равно выхаркнет в цель все тридцать кусков свинца! Там внутри такая лютая геометрия зазоров, что затвор пережевывает щебень и грязь вместе с латунью. Он топорный, как колун палача, и неотвратимый, как приговор. Когда на районе заводит свою песню «Козлиный рог» — все остальные пушки трусливо затыкаются и жмутся в бетон. ​Сбоку от меня подает голос не знающий тормозов Джокер: ​— Да уж, эти русские… Глядя на их поделку, начинаешь думать, что ад у них — не загробная кара, а так, среднестатистический вторник. Пашут в преисподней без отпусков. Чисто наши люди! ​По лицу Тибио расползается кривая ухмылка:​ ​— А ведаешь ли ты, шутник, в чем разница между их преисподней и нашим мексиканским чистилищем? ​— Куда уж нам, маэстро, — ухмыляется уголком рта Джокер. — Небось в том, что у них еще не смекнули возить кокс через границу в бензобаках? ​— В том, что в их аду сорок градусов ниже нуля, — говорит Тибио. — Такой мороз, от которого плевок каменеет на лету, а хваленая синтетическая смазка в капризных янки-винтовках стынет в парафин, превращая навороченный карабин от «Кольта» в дорогую дубину. И когда вокруг тебя воет ледяная пурга, пальцы примерзают к ствольной коробке так, что отрываются только с мясом, а из белой мглы на твои позиции накатывает враг… весь твой уличный пафос за одну секунду испаряется, оставляя в башке лишь короткую молитву: «Господи, дай мне в руки старый, разъебанный Калаш». ​Я мрачно скольжу взглядом по выколотым на запястьях инструктора поправкам и упираюсь глазами в изгиб ребристого магазина. Русские… Снежная мгла, минус сорок… Где вообще находится этот край света, блять, и что за люди там живут?!</p></section><section><title><p>Глава 28</p></title><p>Десять суток. Десять полных оборотов мясницкого жернова, который на оперативных картах картеля значится как «Ранчо Эль Дьябло». ​Вся моя жизнь спрессовалась в короткие, лязгающие такты — точь-в-точь цикл работы калашниковской автоматики. Подача. Досылание. Боевой взвод. Выстрел. Выброс гильзы. ​Такт первый — Бег. Рассвет здесь не наступает, его выбивают из тебя сапогом под ребра и звериным рыком Сержанта, вышвыривающим сонное стадо из душного барака прямо в пыль. Во сне ты все еще улепетывал от доберманов, и утро просто продолжает этот кошмар без титров и пауз. Сперва твои легкие режет синий предрассветный заморозок, но уже через час над горизонтом всплывает белое, немилосердное светило, превращая пустыню к десяти утра в раскаленную до пятидесяти пяти градусов духовку. Двадцать верст вдоль колючей проволоки. Ты прешь вперед сквозь жгучие спазмы в пустом брюхе и тонкий, предательский скулеж собственных мышц, которые молят только об одном — рухнуть мордой в щебень и сдохнуть. Но в спину дышат спущенные с поводков псы, а впереди горбятся под каменными ранцами такие же ходячие мертвецы. И ты переставляешь ноги. Потому что альтернатива — свиное корыто. ​Такт второй — Металл. Душный полумрак оружейного ангара. Свидание один на один со стволом. Твои подушечки пальцев, изорванные о тугие пружины и острые грани штамповки, обязаны летать быстрее мысли. Крышка, возвратка, рама, затвор — и все в кромешной тьме, с туго затянутой на затылке черной тряпкой. Тибио не орет — его змеиный шелест заползает прямо под черепную коробку, пока твои ладони скользят по мокрой от пота и сукровицы стали: «Мягче… Не насилуй механику, слушай железо… Врасти в него…» Сбился с ритма хоть на полсекунды — получаешь наряд тишиной. Садишься жопой на бетон и до глубокой ночи выскребаешь нарезы старой зубной щеткой, пока кисти не сведет судорогой, а от ядовитых паров щелочного растворителя под сводами не поплывут кислотно-желтые круги. ​Такт третий — Плоть. Подпольная клетка в «Ла Масморре» по сравнению с местным пятачком кажется воскресным утренником в церковном приходе. Здесь тебя мешают с пылью не ради звонкого нокаута и ставок толпы, а чтобы выколотить из твоей туши человека до последней капли. Чужая костяшка в крошево твоих резцов, локоть в солнечное сплетение, кованый каблук в чашечку. Закон один: не ломать насмерть, но втаптывать гонор в грязь. И подыматься. Через «не могу» возвращаться в стойку, даже если ты только что выхаркнул кусок собственной губы вперемешку с песком. Квадратная тень Сержанта накрывает тебя сверху, выключая солнце: «На ноги, падаль! Или пойдешь досыпать к хрякам!» И ты разгибаешь гудящие колени. Потому что треснувшее ребро затянется, а клеймо лагерного терпилы не смоешь даже собственной кровью. ​А следом падает Ночь. ​Продолжение экзекуции, где вместо сержантского мата тебя пытают тишиной и судорогами. Каменная коробка казармы, провонявшая потом, пороховым перегаром и тяжелым дыханием шестнадцати недобитых пацанов. Тощий тюфяк, на котором ты замираешь как парализованный в единственной позе, где отбитые почки и печень дают хотя бы дышать. Под затылком вместо подушки — набитый песком брезентовый мешок, выламывающий шею под таким углом, что к утру весь позвоночник полыхает от основания черепа до копчика. Иногда в темноте ловишь себя на сладостной мысли: войди сейчас в проем забойщик с мачете — ты бы подставил горло просто ради того, чтобы выспаться. Под утро тебя выгибает дугой на койке от зверского спазма в каменных икрах; ты впиваешься зубами в собственное запястье, чтобы не взвыть, и невидящими глазами сверлишь ржавую крышу, пережидая трясучку. Сон на «Ранчо Эль Дьябло» — это не отдых. Это просто цепочка клинических обмороков между командами «Подъем!». ​И наконец — Вода. Одновременно казнь и причастие. Раз в трое суток под тощей, раскаленной в ржавых трубах струйкой, которая шпарит сожженную солнцем шкуру почище крутого кипятка. За сто восемьдесят секунд она сдирает с тебя соляной панцирь, въевшуюся в поры пустыню и запекшуюся кровь чужих кулаков. Пока по лицу течет ржавая влага, тебе почти чудится, что ты отмылся обратно до пацана. Но стоит перешагнуть порог душевой — и остается лишь звонкая, гулкая пустота выпотрошенной куклы. Оболочки из злых костей и стальных сухожилий, которую завтра в пять ноль-ноль снова швырнут на круг. ​Десять дней. Имя «Марио» выгорело до черного шлака. Я усох до голой функции: беги, собирай, гаси, дыши. Весь сложный мир ужался до бинарного кода: «шаг — вдох», «клин — передернуть», «удар — блок». Прошлая жизнь — мать с отцом, кореша на углах, кривые проулки родной Анапры — выцвела и рассыпалась на ветру, будто чужой дагерротип из прошлого века. Реальность сузилась до ослепительного пекла, вороненого металла в ладонях и волчьего закона: сдохни, но не покажи слабину соседу. ​Тибио бесшумным сквозняком скользит вдоль нашего ряда, баюкая на сгибе локтя свой автомат вместо распятия. ​— Готово, — коротко выдыхаю я, когда затворная рама под моей ладонью с сухим, эталонным лязгом встает в крайнюю точку, а курок щелкает вхолостую. ​Тугая черная повязка врезается в переносицу, отрезая свет, но глаза мне больше без надобности: я кожей знаю, что каждый штифт сидит в своем гнезде. Мои изрезанные пальцы провернули все сами, даже не посылая запрос в мозг. ​Шаги за спиной стихают прямо у моей правой лопатки. ​— Красиво, Науаль, — говорит Тибио. — Ровно семнадцать секунд. Впотьмах. Я сам в своей первой учебке возился двадцать три. ​По шеренге за моей спиной прокатывается глухой, почти суеверный выдох. Тяжелая, исписанная синими таблицами пятерня снайпера ложится мне на плечо, вдавливая ключицу. ​— Осознай, что это значит, пацан, — вкрадчиво роняет инструктор. — Это значит, что ты не ляжешь в землю, даже если враги выжгут тебе зенки аккумуляторной кислотой. Ты соберешь свое продолжение на ощупь на самом дне преисподней. Твои мозоли теперь помнят геометрию «Калашникова» тверже, чем твой язык — имя собственной матери. И этот кусок смерти тебя никогда не продаст. Снимай тряпку. Я сдергиваю тугой узел с затылка. Бьющий сквозь пыльные щели ангара солнечный свет впивается в сетчатку раскаленными иглами, заставляя до рези зажмуриться. Когда пелена спадает, передо мной проступает вся наша уцелевшая стая. Рожи — будто после схода лавины: налитые лилово-черные скулы, корки запекшейся крови на рваных губах, рассеченные до кости надбровные дуги. Но сейчас каждый из них смотрит на меня и криво скалится. Мои семнадцать секунд только что расписались за всех в этом ряду: мы больше не бессловесный фарш на конвейере. Мы обрастаем панцирем. ​На правом фланге возвышается Цедро. Хрящ на переносице свернут набок, а сам нос разнесло как гнилую папайю; левый глаз заплыл сизой гематомой до состояния узкой бойницы. Свой слепой норматив он закрыл пять минут назад за тридцать три секунды. Поймав мой взгляд, он едва заметно, одними ресницами, мигает: «Красава, братуха. Держим строй». ​Тибио снимает руку с моего плеча и отступает на полшага, мгновенно теряя ко мне всякий интерес. ​— Следующий к барьеру, — бросает он, глядя уже сквозь меня. — Ну, кто еще докажет, что у него между ног не сквозняк? Шевелитесь, не жгите мой ресурс. ​Я возвращаюсь на свое место в шеренге. Стоящий по правую руку Клык — сбитый, широколобый бычок, с которым мы вчера на дневном мордобое до хруста в челюстях месили друг друга в кровавую кашу, — коротко пихает меня локтем под плавающие ребра: ​— Шустрый, чертяка, — сипит он, светя черной дырой на месте выбитого клыка. — Но булки не разжимай, я твой рекорд до конца недели сожру. На раз-два переплюну. ​Я кривлю рот, чувствуя, как лопается свежая корка на нижней губе, и веско бодаю его плечом в ответ: ​— В очередь записывайся, щербатый. ​После четырех часов слепой дрочки с металлом нас наконец выпроваживают из ангара на воздух — дать ослепшим глазам и разбитым пальцам короткую передышку перед дневным полигоном. Мы без лишних слов, локоть к локтю оседаем прямо на горячий песок в узкой полоске тени под бетонной стеной. На пустой треп никто дыхалку не переводит: десять суток на «Ранчо Эль Дьябло» быстро отучили нас сотрясать воздух бесплатно. Мы просто сидим, свесив изрезанные штамповкой кисти между колен, и пустыми глазами смотрим на выжженный плац.</p></section><section><title><p>Глава 29</p></title><p>Семнадцатые сутки на «Ранчо Эль Дьябло». Вопль дневального «Отбой!» звучит как откровенное издевательство, когда на твоей шкуре не осталось ни единого живого пятачка без ссадин и гематом. Вечерний факультатив у Сержанта выдался особенно изуверским: мало нам было пятнадцати километров рысью в полной боевой выкладке — сразу после финиша нас принудили полтора часа утюжить пузом узкую траншею под низко натянутой рабицей и спиралями Бруно. Ты ползешь по уши в пыли, в лохмотья сдирая локти и чашечки об острый гравий, в двух пальцах над затылком звенят стальные бритвы колючки, а Скорпион неспешно прохаживается вдоль бруствера и короткими отсечками из «Калаша» вколачивает боевой свинец в грунт в полуметре от твоих ребер. Дернулся с перепугу вверх — распустил спину в ремни о шипы; замешкался — выхватил кованым прикладом между лопаток. Такой вот вечерний массаж от заведения — бесплатно и с огоньком. ​Ввалившись в барак, я едва нахожу в себе ресурс скинуть с гудящих ступней берцы и рухнуть пластом на свой тощий тюфяк. Все, я официально в морге. Сознание гаснет еще на подлете к брезентовому мешку с песком, который после щебенки в траншее кажется пуховой подушкой из президентского люкса. ​Сквозь толстую кладку стен снаружи просачиваются тихие разговорчики ночного оцепления да звон собачьих цепей у вольеров. На соседнем лежаке тяжело, со свистом в свернутом набок носу сопит Цедро. Где-то на дальних подступах в пустыне, за дырявой жестью крыши, глухо хлопают одиночные выстрелы — то ли дозорные отстреливают оборзевших койотов у периметра, то ли это просто мой собственный пульс колотится о черепную коробку. ​Шорох. ​Тихий, вороватый скрип песка под подошвой у самого края моей подстилки. ​Это не крыса, которые по ночам деловито носятся по нашим животам, как по проспекту Реформа. У крысы бег дробный и суетливый, а тут — грузная, крадущаяся поступь взрослого быка. ​Инстинкт уличного зверя, вскормленного в подворотнях Анапры, выдергивает меня из комы за долю секунды. ​Мутное, трупно-желтое свечение ущербной луны сочится сквозь щели под коньком крыши, полосуя бетонный пол косыми лезвиями. Прямо сквозь них, аккуратно переступая через сваленные вповалку тела пацанов, к дальнему углу барака пробирается квадратная, сутулая тень. Пепе. Угрюмый сыч с тяжелой, как утюг, челюстью и вечно гневным исподлобья взглядом. Он крадется на полусогнутых, точно медведь-шатун по бурелому, стараясь не задеть чужие пятки. В его опущенной к бедру пятерне коротко вспыхивает в лунном луче узкая полоска заточенной стали. ​Вопрос, где этот придурок умудрился разжиться железом и навести на нем жало под носом у Тибио со Скорпионом, я оставляю на потом — куда интереснее, в чью сонную артерию он сейчас намылился его пристроить. ​— Ты куда это крадешься, лунатик? — я беззвучно, на одних локтях приподнимаюсь над тюфяком. — Пепе. Опусти заточку на бетон. Живо. ​Силуэт между рядами замирает на полушаге. Пепе медленно разворачивает шею в мою сторону; в полумраке его мясистые губы кривятся в дурной, кривой ухмылке. ​— А ты у нас кто, Науаль? Местный шериф или мать Тереза? — ядовито сипит он одними губами. — Захлопни зенки и сопи в две дырки, не твоего ума дело. ​У пацана на почве солнечного удара окончательно чердак потек? ​— Я второй раз повторять не стану, — ледяным шепотом чеканю я. — Выронил штырь на пол, пока я тебе его плашмя в глотку не забил. ​Вместо ответа Пепе коротким кивком острия указывает на самый дальний угол у сырой стены. Там, подтянув колени к подбородку и зарывшись носом в ворот грязной футболки, вздрагивает во сне Ратеро — мелкий карманник, которого Сержант в первый же день заезда ласково окрестил Лупитой. Я скольжу взглядом по его худым, трясущимся плечам и искренне пытаюсь прикинуть, чем этот запуганный до икоты шкет мог так насолить угрюмому верзиле, чтобы тот шел потрошить его посреди ночи. ​— Эта гнида еще на воле просадила мне в зарики две штуки песо. Клялся материнским молоком и всеми святыми, что занесет через месяц. Вчера капнул тридцать второй день. Пора списывать должок с процентами. ​Мне в три слоя плевать на их дворовые игры, на воровские понятия и мелкие разборки из прошлой жизни. Здесь мы все запаяны в одну консервную банку, которая и без того протекает кровью. Нас каждый божий день выжимают досуха, травят доберманами и пробуют на излом. И если мы сейчас начнем по ночам вскрывать друг другу сонные глотки из-за старых фантиков — до выпуска из этой казармы не доползет ни одна живая душа. Скорпион просто скормит свиньям весь барак за нарушение дисциплины. ​— Слей воду из закипевшей башки, Пепе, — я плавно разгибаю колени и вырастаю в проходе во весь рост; каждый миллиметр содранной на полосе шкуры воет благим матом, но я просто отключаю этот тумблер в голове. — Ты че, решил поиграть тут в ночного потрошителя? Из-за двух мятых бумажек, которыми на этом ранчо даже жопу в сортире не подотрешь? Я делаю два мягких шага вперед, вплотную сокращая дистанцию — ровно под короткий удар локтем в челюсть. Вижу, как в темноте сужаются его зрачки. ​— Долги честью не меряются, — злобно шипит он. — Закон улицы один: одолжил — верни. Этот доходяга все равно на днях либо псам на обед пойдет, либо Тибио на мишени пустит, и мои бабки испарятся вместе с ним в свином корыте. Так не пойдет. Он закроет счет прямо сейчас. Кровью. ​Значит, зарезать спящего шкета из собственной шеренги за бумажки, которых здесь сроду ни у кого не было, — это у него «по понятиям»? От этой тупой, скотской логики у меня внутри закипает ярость. Я больше не вижу перед собой товарища по несчастью — передо мной бешеная, паршивая дворняга, которую нужно давить на месте, пока она не перекусала остальных во сне. ​— Твоя улица сдохла у ворот этого ранчо, придурок, — мой шепот режет воздух; кулаки сами сжимаются до с хруста в костях, натягивая тугую боевую пружину. — Здесь правила пишу я. ​В этот миг слева от нас, из густой тени у опорной стены, доносится недовольное, сонное ворчание: ​— Эй, блять… вы че там за базар устроили? Совсем охуели спать мешать? — с лежака поднимается массивный силуэт Клыка. ​Барак начинает оживать. Тяжелое сопение сменяется шорохом подстилок, сдавленной матерщиной и тревожным шепотом. В лунном полумраке один за другим вспыхивают белки десятка пар глаз. Пацаны еще не до конца стряхнули литургию сна, но звериным нутром уже ловят запах близкой расправы. ​Пепе упирается взглядом мне в переносицу, и на долю секунды в его мутных глазах проскальзывает испуганная заминка — он осознает, что перед ним не жертва для заклания, а сильный боец. Но уступать на глазах у проснувшейся стаи гордость не позволяет. С утробным выдохом он бросает свое тело вперед, с размаху обрушивая заточку сверху вниз, точно мясницкий топор. ​Я шагаю навстречу, ныряя внутрь выпавшего выпада под его рабочую руку. Жало рассекает пустоту у самого виска, лишь обдав кожу горячим воздухом. Мой правый кулак по прямой, вкладывая в удар всю массу тела, вколачивается ему прямо в солнечное сплетение, отдаваясь сухим упругим ударом в лучезапястный сустав. ​Пепе с булькающим хрипом складывается пополам. Обмотанная железяка вылетает из ослабевших пальцев на бетон. ​Я не даю ему рухнуть на песок. Левой рукой вьюсь в ворот его грязной майки, а правой выбрасываю короткий боковой точно в угол нижней челюсти. Голова Пепе резко откидывается назад, зубы звонко щелкают. Не теряя темпа, с левой руки загоняю тяжелый апперкот прямо под ребра в печень. Его колени подламываются. ​Одним движением вздымаю ногу и с размаху впечатываю пятку ему в бритый лоб. Пепе плашмя валится на спину между рядами матрасов. Я падаю сверху, всей тяжестью наваливаясь коленями на его бицепсы и пригвождая руки к полу. Он судорожно извивается подо мной, пытаясь вырваться, но поздно. ​Я начинаю работать. ​Правый — сверху вниз прямо в переносицу; хрящ проваливается под костяшками с влажным хрустом, и из разбитых ноздрей брызжет темная юшка. Левый — в губы, пластая плоть о его собственные кривые зубы. Еще удар. И снова в кость. ​Господи боже, какой же это кайф. Чужая горячая кровь брызгает мне на грудь, заливает подбородок, скользит между пальцами. Сбитые на тренировках суставы мгновенно рвутся в мясо о его скулы, но я не чувствую боли. Только белый туман в глазах и четкий, ритмичный пульс скотобойни: раз-два, раз-два, раз-два. ​Пепе под моим весом судорожно бьет пятками в бетон, пытается крутить разбитой башкой, но я вжимаю колени в его плечи еще безжалостнее. Его лицо под моими кулаками превращается в бесформенную багровую кашу: нос втоплен внутрь черепа, губы порваны в лоскуты, левый глаз заплыл сплошным сизым пузырем. Я молочу до тех пор, пока его туша не обмякает окончательно, а надрывное хрипение не сменяется тихим, пузырящимся бульканьем. ​— ВСЕ, НАУАЛЬ! ХВАТИТ! — сквозь звон в ушах пробивается отчаянный крик Цедро, но для меня он звучит как шуршание листвы за окном. — ТОРМОЗИ, БРАТ! ТЫ Ж ЕГО НАСМЕРТЬ ЗАБЬЕШЬ! ​Мозг глух к командам. Внутри натянута всего одна струна: добить до конца. Здесь и сейчас, на глазах у всех. Чтобы у любого ублюдка в этом бараке навсегда отпала охота шарить по карманам с ножом после отбоя. ​Вокруг поднимается страшный гвалт. Пацаны в панике отскакивают с соседних подстилок, кто-то бешено барабанит кулаками в доски двери, призывая охрану. За стеной уже слышен топот ботинок и металлическое лязганье затворов. ​Сзади на меня наваливаются вдвоем — стальные тиски рук Цедро и Клыка подхватывают меня подмышки, силой отдирая от хрипящего тела. ​— ПУСТИ, БЛЯТЬ! — из моей груди вырывается такой страшный, звериный рев, что в горле лопаются сосуды. Я резко дергаю корпус, и скользкое от крови предплечье выскальзывает из захвата Цедро. ​Кто-то бросается мне в ноги, пытаясь свалить. Не глядя, на чистом рефлексе, я выбрасываю назад правый локоть — треск в чужую челюсть, и фигура с отчаянным стоном отлетает на соседние матрасы. ​Я разворачиваюсь, чтобы снова прыгнуть на Пепе, но между мной и его разорванным телом уже встает живая стена из полуголых, пропотевших пацанов. Они смотрят на меня во все глаза — тяжело дыша, раскинув руки в стороны. И в их взгляде нет ни злобы, ни упрека. Только ужас перед хищником, который оказался страшнее любых кошмаров этого лагеря. ​— Бляди… — сквозь зубы выплевываю я кровавый плевок и резко разворачиваюсь к выходу. ​Ударом голой ноги вышибаю хлипкую дверь барака настежь. Ночной холод пустыни обжигает мокрую грудь, но не гасит пожар внутри. Мимо сбегающихся на шум охранников с фонарями я на деревянных ногах иду через плац к ржавому борту грузовика, тяжело опускаюсь задом на железо и смотрю на свои ладони. ​В бледном свете луны чужая кровь на моих руках кажется застывающей нефтью. Кожа на всех костяшках лопнула до самых суставов и теперь висит рваными лоскутами, обнажая белесую кость, на которой до конца дней останутся уродливые шрамы. ​Позади, из залитого желтым светом дверного проема барака, доносится злой мат охраны и тяжелый, рубящий бас Скорпиона. А мгновение спустя ночную тишину пустыни разрывает один резкий, одиночный выстрел. ​И сразу за ним наступает абсолютная тишина. Во всем лагере. И — наконец-то — в моей голове. ​Неделю назад я доказал, что умею собирать автомат с завязанными глазами за семнадцать секунд. А сегодня ночью — что могу разобрать человека на запчасти голыми руками быстрее, чем добежит караул. И то и другое я выполнил без единой помарки.</p></section><section><title><p>Глава 30</p></title><p>Прямо сейчас я бы не глядя подписал контракт с Люцифером кровью — и даже не за вечную жизнь, а за один-единственный стаканчик мороженого. Пустыня дышит в затылок как распахнутая дверца крематория. Мы лежим шеренгой на гребне выжженной насыпи, буквально вплавившись животами и локтями в спекшуюся, твердую как асфальт корку суглинка. Снайперские винтовки с массивными трубами оптики выдвинуты вперед на сошках. Сталь под полуденным солнцем раскалилась до того, что прижмись я к ствольной коробке на миллиметр плотнее — и на небритой скуле с аппетитным шкворчанием прожарится стейк с кровью. ​Я на пару секунд прикрываю воспаленные от ветра веки — и вижу его так отчетливо, будто оно стоит прямо на бруствере, между стреляными гильзами. Огромный, запотевший от инея стакан, до самых краев набитый белым сливочным пломбиром. Десять тугих, ледяных шаров, щедро усыпанных сахарным драже, которое так звонко и весело хрустит на коренных зубах. А поверх этого снежного Эвереста — густой, тягучий шоколадный топпинг. Хотя к черту полумеры: если уж продавать бессмертную душу, то минимум за тройную порцию горячего бельгийского шоколада сверху. ​Воображение услужливо рисует каждую деталь: вот эта ледяная, приторно-сладкая роскошь начинает лениво подтаивать под мексиканским зноем, тяжелыми каплями сползает по пластиковой стенке и пачкает мои огрубевшие, насквозь пропахшие ружейным маслом и порохом пальцы. ​— Разбираем цели в перекрестье, — негромкий, почти интимный голос Эль Тибио звучит прямо над нашими головами; инструктор стоит во весь рост на гребне, не отрывая от глаз армейский бинокль. — Не суетимся, пацаны. Выбираем свободный ход спуска. Дайте кроликам набрать скорость. ​Я плотнее вгоняю жесткий затыльник приклада в выемку плеча, одним щелчком захлопываю дверцу мысленного холодильника с пломбиром и приникаю правым глазом к резиновому наглазнику. ​В кристальном круге линзы, сквозь плывущее над землей марево, пляшут десять человеческих фигурок. Оборванные, полуголые, в грязных лохмотьях — кто босиком по колючкам агавы, кто в одном драном носке. Пленные сикарио из «Сьерры», которых взяли теплыми в позавчерашнем замесе на трассе. Их завезли к нам на полигон три дня назад — как раз к началу зачетных стрельб на дальние дистанции. В стартовой партии числилось тридцать голов. Эта десятка — остатки со склада. ​Плавно веду винтовку и ловлю в тонкую сетку мил-дота затылок самого резвого спринтера, ушедшего в отрыв от основной группы. Долговязый, сухой как кузнечик парень в лопнувшей на спине майке. Он несется на чистом адреналине, перемахивая через кочки и отчаянно загребая руками раскаленный воздух, словно пытается брассом доплыть до техасской границы. Интересно, о чем сейчас гудит его перегретый котелок? Шепчет ли он разбитыми губами «Аве Мария»? Вспоминает лицо матери или девчонки? А может, его умирающий от обезвоживания мозг тоже крутит ему на прощание кино про высокий стакан с колотым льдом? Впрочем, чужая лирика в мою баллистическую таблицу не входит. ​— Еще соточку даем форы, — с удовольствием мурлычет Тибио. — Пусть парни всерьез поверят, что сегодня их счастливый билет. ​Чуть перекатываюсь на локтях, оценивая панораму. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Живые мишени растянулись по желтой пустоши ломаным, задыхающимся пунктиром. Дальномерная шкала в оптике бесстрастно режет пространство: пятьсот метров… пятьсот пятьдесят… шестьсот ровно. ​— Огонь! ​Мир мгновенно схлопывается до диаметра оптической трубы. Пятидесятиградусная жара выключается. Острый щебень под локтями исчезает. В голове остается только геометрия выстрела: вдох — полувыдох — задержка в мертвой точке между двумя ударами пульса — и мягкий, бархатный дожим стального крючка. ​Сухой хлыст выстрела. Упругий пинок приклада в ключицу. Лязг затвора — и по новой. ​Первый калибр 7.62 ложится с аптекарской точностью под левую лопатку долговязому лидеру: на полном скаку он даже не успевает выбросить вперед руки и падает в грунт, поднимая густое облако рыжей пудры. Смещение прицельной марки на полградуса вправо. Второй ловит свинцовый привет строго в грудной отдел позвоночника — его подбрасывает в воздухе, складывает в пояснице как перочинный нож и втыкает лбом в собственные колени. Третий на отметке в шестьсот двадцать метров делает фатальную глупость — тормозит и оглядывается на упавших подельников. Беру поправку ниже, точно в крестец: удар пули сносит его с ног, пуская кубарем по пологому склону бархана. ​Четвертый оказывается с головой на плечах. Сообразив, что по ним работают снайперы, он начинает грамотно рвать дистанцию зигзагами, ломая линию прицеливания. Но меня эта суета только раззадоривает. Выношу перекрестье на полтора корпуса влево по ходу его маневра и веду ствол плавно, в идеальном унисоне с его бегом. Выдох. Спуск. Бегущий силуэт в оптике словно налетает грудью на натянутую рояльную струну, делает по инерции еще два пустых шага уже мертвыми ногами и оседает в колючки. ​Бинго. Четыре патрона — четыре трупа. ​Я неспешно отрываю прищуренный глаз от окуляра и опускаю винтовку на сошки. В ушах стоит плотный, хрустальный перезвон, на зубах горчит пороховой нагар, но мои растрескавшиеся губы сами собой разъезжаются в ухмылку. Чертовски красивая работа. Почти как три порции шоколадного топпинга. ​И в этот момент справа от меня начинается какая-то истеричная канонада: Клык в бешенстве дергает спуск раз за разом, бездарно засевая свинец в молоко и взбивая фонтанчики пыли вокруг шестого беглеца, который уже перевалил за отметку в семьсот метров и превратился в крошечную, пляшущую в мираже запятую. ​— ДА БЛЯТЬ! — на весь полигон взвывает Клык, срываясь с лежки и вскакивая на колени. Затвор его винтовки жалобно звякает на задержке с пустым магазином, а ствол в его трясущихся лапах выписывает в воздухе дикие крендели. — НАУАЛЬ! ТЫ ЧЕ, СУКА, ОПЯТЬ ВСЮ ПОЛЯНУ В ОДНО РЫЛО ВЫКОСИЛ?! ​Рожа у него цвета перезрелого томата от солнца и праведного гнева, по бритым вискам катится пот, а налитые кровью глаза вот-вот выстрелят из орбит вслед за патронами. ​— Сколько?! Сколько душ ты прибрал, мутант?! ​— Четыре штучки, — с непередаваемым кайфом протягиваю я, вальяжно перекатываясь на спину и закидывая руки за голову. Я буквально слышу, как в черепной коробке Клыка с веселым свистом срывает последний предохранительный клапан. ​— ДА КАКОГО ХЕРА ТЫ В МОЙ СЕКТОР ПРИЦЕЛА ЗАЛЕЗ, ПАДЛА?! ​Он в сердцах швыряет казенную винтовку на бруствер — будто это американская оптика виновата в том, что у кого-то руки растут из тазобедренного сустава, — и всей своей стокилограммовой, сбитой из литого мяса тушей с разгона рушится на меня сверху. Его мозолистые клешни смыкаются на моей шее; он страшно вращает глазами, рычит как раненый гризли и принимается трясти меня за грудки, изображая сцену из дешевого боевика. Пальцы он, понятное дело, всерьез не сжимает — чистой воды драмкружок для зрителей, — но весу в этом кабане столько, что у меня под ребрами жалобно хрустит воздух. ​— Я ТЕБЯ ЩАС СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ УДУШУ, СЛЫШИШЬ?! — орет он мне прямо в нос, щедро орошая лицо слюной. — ХУЙ ТЕБЕ ВО ВЕСЬ МАКИЯЖ, А НЕ КУРЕВО! Я ТРИ НЕДЕЛИ БЕЗ НИКОТИНА СОХНУ! ТРИ НЕДЕЛИ, НАУАЛЬ, У МЕНЯ УШИ В ТРУБОЧКУ СВОРАЧИВАЮТСЯ! А ТЫ, КРЫСА СНАЙПЕРСКАЯ, МОИ ЗАКОННЫЕ ПАЧКИ У МЕНЯ ИЗ-ПОД НОСА ОТСТРЕЛЯЛ! ​Я начинаю давиться хриплым, неудержимым хохотом, упираясь ладонями в его потную грудину и пытаясь сковырнуть с себя этот взбесившийся бульдозер. А вокруг нас уже за секунду смыкается плотное кольцо: пацаны побросали железо на огневом рубеже, обступили нашу кучу и, схватившись за животы, ржут во все глотки, наперебой подкидывая дровишек в костер: ​— Дави его, Клык! Вытряси из волчары свои бычки! — Науаль, держи круговую оборону, за табак надо грызть до талого! — Слышь, пацаны, сигареты в лагере — это ж как девчонка на районе: в одного пользовать западло, пускай по кругу по-братски! Клык давит сверху всей своей кабаньей массой, но я прекрасно вижу: он сам еле сдерживается, чтобы не заржать в голос — чисто отрабатывает концертную программу перед пацанами. Трясет меня за грудки на бруствере, как дворовую шавку, которая утащила с хозяйского стола кусок отбивной. ​— ОТВЕЧАЙ, ВОЛЧАРА БЕССОВЕСТНЫЙ, БУДЕШЬ ТАБАКОМ ДЕЛИТЬСЯ ИЛИ НЕТ?! ​Ладно, потешили публику — пора менять мизансцену. Короткий, жесткий рывок: левой кистью сбиваю его захват с горла, правой ладонью упираюсь ему в бедро, резко подбиваю тазом снизу — и через долю секунды мы меняемся этажами. Классический выход мостом из глухого партера, который Скорпион вдалбливал в нас на рукопашке. Туша Клыка с удивленным уханьем взлетает в воздух и смачно впечатывается рылом прямо в горячую насыпь, а я тут же оседаю сверху, пригвоздив его лопатку коленом и выводя толстую руку на болевой за спину. ​Он пытается взбрыкнуть ногами, но рычаг уже защелкнулся. ​— Ну че, зубастый, конечная станция? — тяжело дыша, интересуюсь я сверху, даже не пытаясь согнать с лица широкую, наглую лыбу. ​— Слезь с меня нахер, демон! — доносится из-под моего колена глухой, придушенный вопль вперемешку с хрустом гравия на зубах. — Это крысятничество! Я вообще расслабленный был! ​— В нашем деле у кого рычаг — у того и диплом психолога, — со знанием дела комментирует сбоку Ящер, вытирая ладонью мокрые от слез и смеха глаза. ​Я наклоняюсь к багровому, облепленному рыжей крошкой уху Клыка и перехожу на вкрадчивый, интимно-издевательский полушепот: ​— А ну-ка объяви на весь полигон, пупсик… кто тут у нас папочка огневого рубежа? ​— А ты слезь с хребта, встанем в стойку и на кулаках по-пацански проверим, кто папочка! — огрызается в землю Клык, отплевываясь от пыли. ​— На кулаках мы с тобой вчера все выяснили, когда ты у меня в спарринге носом барханы пахал, — в моем голосе плещется такое густое, бесстыжее самодовольство, что его хоть на хлеб намазывай. — Не дерись с реальностью, Клык. Я — само совершенство. Венец творения Господня с оптическим прицелом. Смирись и кайся, сын мой. ​— Вот же сука самовлюбленная… — сокрушенно стонет в грунт Клык. — Ты не человек, Науаль. Ты ошибка генетики, блять… Мутант из пробирки… — И уже совсем тихо, одними губами, чтобы ни в коем случае не услышали гогочущие вокруг пацаны, цедит: — Ладно, хер с тобой… ты лучший. Сваливай давай с поясницы, ты мне сейчас почки через рот выдавишь. ​Я отпускаю захват, поднимаюсь и протягиваю ему ладонь. Он рывком взлетает на ноги, шумно отряхивает грудь и штаны и тут же коротко, по-братски пробивает мне кулаком в плечо. ​— Но ты особо корону-то гвоздями к черепу не прибивай, красавчик, это разовая акция! — заявляет он, сверкая своей фирменной щербатой ухмылкой. — На следующей пристрелке я тебя в сухую раскатаю. Зуб даю. На чистой пролетарской ненависти вывезу! ​— Мечтать не вредно, — хмыкаю я, подхватывая с насыпи свою винтовку и бережно сдувая песчинки с затворной рамы. — Главное, в следующий раз перед стрельбой не забудь снять с оптики защитную крышечку. Говорят, сильно помогает. ​Клык картинно дергается вперед, обозначая ложный боковой в челюсть, я на чистом рефлексе ухожу с линии атаки — и мы оба хохочем. ​— Так, орлы, я не понял юмора, — внезапно режет наше веселье озадаченный голос Эль Тибио. Инструктор все так же возвышается на гребне, прижав к переносице полевой бинокль и внимательно изучая панораму в долине. — Какой снайпер от бога пленному сраку прострелил? ​Огневой рубеж буквально складывается от дикого, громового гогота. ​Чуть на отшибе, прямо под палящими лучами, вальяжно раскинулся Родже — угрюмый тип с вечно отекшими красными веками, из-за которых кажется, будто у него пожизненная аллергия на сам факт существования человечества. Сейчас он лежит на спине, закинув руки за стриженый затылок и подставив морду солнцу, словно турист на пляже в Акапулько, а его винтовка мирно покоится поперек впалого живота. ​— Ну, моя работа, — тянет он, даже не потрудившись разлепить слезящиеся щелочки глаз. ​— И на кой хер ты это исполнил? — Тибио медленно отрывает окуляры от лица и смотрит на него сверху вниз с искренним научным интересом, как психиатр на особо одаренного пациента. — Казенный патрон на ветер. ​— Да просто душа поэзии попросила, — блаженно выдыхает Родже. — Пусть эта падаль синалойская погребет на локтях с раздробленным тазом и подумает о вечном. Подарю ему еще пару минут качественного персонального ада на горячей сковородке, а потом аккуратно поставлю точку в затылок. Крестом клянусь, маэстро, далеко не уползет. ​— Ну и эстет же ты, Родже. Даю ровно две минуты на художества. Но учти: перевалит за гребень вон той дюны — побежишь добирать его зубами. ​Инструктор неспешно спускается с насыпи, подходит вплотную ко мне, бросает взгляд на аккуратную кучку еще теплых гильз у моего плеча, а затем смотрит вдаль — туда, где в мареве темнеют четыре неподвижных мешка. ​— Красивый почерк, Науаль, — в его голосе сквозит редкое профессиональное уважение. — Ювелирно разложил. Курить будешь? ​Я хитро прищуриваюсь, глядя на него снизу вверх: ​— Вообще-то я бы от пломбира с шоколадом не отказался. ​Уголок рта Тибио кривится в сухой ухмылке. ​— Мороженое в пустыню сегодня не подвезли. Есть красное «Мальборо». Бери, пока дают, и не выебывайся. ​Он протягивает мне распечатанную пачку. Врать не буду: за три недели сухого закона я готов был сушеный кактус в газету заворачивать. Вытягиваю сигарету, прикуриваю от спички в сложенных лодочкой ладонях и с кайфом, до самого дна легких втягиваю терпкий дым, физически ощущая на своей спине десяток голодных, завистливых взглядов. ​Сделав еще одну глубокую затяжку, я не глядя передаю всю пачку со спичками сидящему у моего плеча Цедро. ​— Ты сам-то как, брат? — негромко спрашивает он, с какими-то странными, настороженными нотками вглядываясь в мое лицо. ​Я опускаю взгляд на свои ладони. Пальцы твердые, ни малейшего тремора, пульс бьется ровно и медленно — ударов пятьдесят в минуту, не больше. Я только что за полминуты упаковал четыре живые души на дистанции в шесть сотен метров. И единственное, что меня сейчас слегка царапает изнутри, — это легкая досада от того, что четвертый бегун сдох слишком быстро и не дал мне проверить поправку на ветер на семистах метрах. ​— Отлично, — честно отвечаю я, стряхивая серый столбик пепла на суглинок. — Просто охуенно, Танк. ​Видимо, именно так и выглядит «нормальная жизнь». Во всяком случае, по эту сторону колючей проволоки.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgBQADcAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+NaSnHqccD0ptICaJgkT5jBLcK+T8uOuOx605WAQqxoiG62k3OQsYyoLdz7f56VDmkA5uWJpUpvYn0qW2UO4VjtBPJ9KAL0B8uNlaMEkDaT2PrVuIDrjkjIDHH+ef51FJNcXEjtczb4925wHxk8AkD1xUiBOWCEHGeOcHvQSTF8wMvPB+Yg8EetaFjcyDTEgYqseWdt+cMwHHTv6dskZrJkIXcobdkYyx9//AK9aenuVsSilSrt8rbQTke/Udf8AOBQOx13hEmLaWZmY8BcYXJU5Oc8EZ44I568c6OpXDNMdu0bhnKnI6n+vH/66zfCyQx2/+kBTyucHJUYyRjHf6jpU9xExG77sQDFHlIQvgD5RzgnkYAyee9MR1HgyWWFxE/AlJHzICTn75VSeSF3Ee+MYOK9d8IvBbRq0ihlCbG2KCFyOvBOSc+3T1zjx3w2gkX7SzBCytEuJgrAcAZx16jPHPPua9Q8PlRYEiOaRlhdtqgjhASW+gGD9M/WhlJHR6fNJJqMskgdrgBlzzlpMnrzkj3PWtfxXdBfDkhkuAWb7iZyZCB3xnGOfz4HesDwkiy30lxK/mrtZeFOHHQfXI3HnH64qXx5cbbOFYznHDduQfb6A8eooBuxxdpeY1AiOTerHCYHGPYenX8z61FrE0JguJZy0RwSAV69TjjvnGO30ArFi1BbTUE3Blw+VQ5BIOSGHQ98jPoOtasjrexyQk7gVPlnv1yPxxkd+TQI8y1O9UNMzKd3QAH24JP58ev5Vz1xLufzGDFu7ADIH04zx/KtLUp5GnkYOwVzhTLyMA8A8HPp06ViuJC5aQqM9Ax468/pmhIRM924gJIGG6qOn61zN62+TpjFblwFMBUDA9O1YN0P3poYE2raLqGn2FvfXNuywTjKPjg1lxye3Stx/EF3caAdEuwskYIMZxg57VzxODikMmmb5ScdapTHOKkd6rSHJoHuIQSm/GB296ZT9wEZUjnPy+1R0ALUiQyvFJKkZZI8b2HRc9KSdxI+8IE4AIH86WO4liikijbCygBhj0oAjBqa4uZZ44kkIIiXauFA4qObbuGzP3RnPrjmh1KMVbGQccHP6igCSWQOqogYKo4DNk5wM9hxn/Jp9upUbsdKbaW09y7LBGXKIXbHZQMk1Y2gopXdkr+8Ldj/nFAE1snmOqk8M2Dxn+VaFgyKs0c0fVSqKSQVPZhjqR/I1RgJHytgDOc+lX2mDIkrjlRg7ufYcH04oJIrsKkhy0fykcgcNzjPv/wDWrQ0cDzMOp64PbjgcGszd5jDcNoyAzkEgdBk4FamihUmk81N+5QM56e+PzFAzs9Pcw2gRljUPtDu43nCjB74x8/1G1cEc5gmlt5Zkd1IUMFUqW2jA64Oep56+vTIxBPJFAnlOkkcwXC7yDkbfTHckEH09etLZqZrrNwhLM+1Nrog3Ag5Of4RnA6AdexBYjufCCqkjSfaZVbYQBtG1gQF6/g4Pb3OSRd8Q635Xivw3p1rFazzr587RMuWP7iRVwrYDffbHzA5QYK/eGF4Wu4/NVGHmYDjany7vl44yuSDxz2IPPSsSy15tS+LGnyqksckUzWinDI4t2RhuUjBJKsxwQPvDlgcALifSPw9dLmMXcMqyQOgkEowQyNk5z3yvP481T+JV1DgwIwaIKCWB5XryFzz9T6+4q94P1iyvZrm6j0ltHgt8Rx27SIxXKqSMIAVxkjHJBU55yRxvjx98kpTaF8sBQWA3EjJx7ZAOO+PXFCJnueez3avcoyszIsm7yycJz7noePx2jr22bKadtMlMrLzGc5YAjHXnv/8AqrnRFK9+hEAbBRR8xOCe/XqdvToD+nSXMEcGiM73D+cpZSqjACgDHP58Y7d81RB5/qUO6RmDgI7NtycAH/J/lWAOFZvl47N1/KtPVXkE84kyxJJ3E5znvnqc/wBaxicUFEwKvGQV5XpWYLKW9vhBEVVmDNluAMDPPpV0OBWddOwyykrvBHB7VLAzWXJyTgDqfQVXm2lyUJIz3GDU7lc4QYApwlSKRpWjR2LbgrD5Rznp09sdOtIDOY4+vc1GshXdkBsqRz2p8vLE+tQGgoVizYyegwKTFOjUO20tjg44qWCPcmfNiXnHzNg0ARORsAC4OOTnrTKXOatw/YzpcgcYuhICrbuq49Pz/OmBUoApQp2F+wIB/HP+FSQRiSTYZFj4OC3SkAsLSRtmNypIwcVPG5MgkfLNnJJPU1Eg4p4oA1bcLMplYBQTyxBOCeg4qKaeNo1VFCHGWIP3smnW9w6Whi8zCM4ypPHA9O9R2MKTXnkSSiIFWG8jIyBkfmeKBGv4ZMcj3dm8HnyPbPNCVkVQhjZZHLFhyoiSXCjksU6kAGfS7O7M0CGLy0mcASsxUdsqWOFH3lzk8ZHbNY1nNe6VrFtfW0cP2q0cyqk0QdQyNnDIwwcEAkEYxnPGa7bxNp1laTRX2m6qur28iEXk/mqx+1AB5UAPzMF8xQHKgOQ5X7pwD3KE8izZQylhubkntjJOCevH48da0tCSNpgZ5lSJQGI4ZmJJwQpPzd/UD15rKRbmW2Tf+8VdzBgAx6Ackc4ACjk4HOOpq/axtJtl2I3lCMs28AKApIAwNoPU45JJPB5poRJq2u3PhqxsTb2sQuDIZEeViV2o3P0JPHHocc4NVvCLHxV8SIJxd2NlI1lLKFmuXiWQpA/7ouMffAOQDzuIyTXT3MDSJBc3l00zRxnaxUlw21kyBncw25AHQZGO1ee6Jtl8aWrwSKkd7dNHbs0yxeX5hIV2ZWG3Bfn5hwOwzhSKifQGhfESxtd2hoI7yZA/m/Z51AlTccyICVBkCqpKncXJLYUfOtjxuqtdFH2lQAckkMeM9SP6Vh/DKG0iS60mO1lzb3bTWMskbIHSPEYm80gJzIki5BHCPlcZzq62JbuxW3H7y53rskfhi2DkMFGCWyOceg6UIUzm9LhCoJrdmlRJAc7ggU5YAHPc4z16Z4J6O1m58xBHNJvQrmSTndyxPGep56Djge5qpK8okkZkMxUlfkyPm7Y44PsR0rL1S+JRraKRxA0aAqSCQwBzzj1J+mcVbZBzOsTeZdS4kL/MxJI+br3/AP1ms7UpIRtiigmiZVHmGRlIckAhkA6LtKgcnON3GQo2ooHjuVvp9Mubq12yq3knEbSDAUuwwBH5hhDc8BuCCy1zk8jXV0zNO8n7wxK0rnKoh2RqSeOEVR1PGOaQyON/vAjgjBGetVb522gE+tPmV4nIz3IyOh+h71X1AshVGDK2AcN1xgYoAqM4DHPBAz9aZckZdSpIHTPBqGY4bFIHHlsWJ4xgAZqR3GE5qEipnGVJ9KaxwegOQRzTGRkYA5ByM8dqSpPKfaWUbgOpXkCo6AJmiCqhEgcsCSEGduKjZcYGRk8gA5p4aSBwyttLL1U84PBH5Ux23BBtA2rjI78nmgAFKDjmpLVtsoYsFA+9nOCO/T2oVQGDRjIH60gBDnHvUwDDqMVIYtqI7kKWGcVEWyc0AWrZkSVXfewB7Ng49Aex98GrmrWn2TWZbeOR3i3b4ZWUjzI2+aN8HBAZWU8joazozng11dolpr+gXU8rm3u9B0pFCBtz3ZFykYY5/uxyhcAcCJO2cAHNLMQ1zA0QnE0flwnABVyUbI4/2cfia1ba3XT5ZVDJL5R8t5EkDI7gnJBUkEc4znpWRO26dF2qwUM+1sYO0Z/p071qnUxcW9tNdSRtcwW8aIHUhbiNGCICU7heDkrwmN26hsDrfBekJ4l8R2+lFo4PtiShJmJRI2SFmDPhWIXKjOFyc4zzkSR6XqNhqLG+Wa0mXDDzF++A2PlPOeeh6cVzNjaW2o6ylr9vcsYZdjW/Khlid1BKkgbnUAk4ABySACRZg1sWE0CaFdytc25Z1e5TEezyyzoyudv8ThkO5DlhgjkiYE3iW4vba9kuLXUryK9mhMflhyqmDjIHGDghXxng4IHGRyb3Cy3scO9jCiYPIHJB3Y6bck4P51o32qNeyyF9olmibkklYl3DCR5zjBU/NnkE85p/gzQ73W9aS3toZLmRo55sKfncLGzuygg5IVWb1OABg4pMpI9CbWI4tY0zxRp+tyWFpqSxNqUdtGybblFVWTy8EMm5SRuUjCnJLEqe21qW/vktg8895qOFhkdNxaVwMGT5mJ3EgseT168GvO9GuofB2o3UWrwrqOk3lzCZJ7O6G+OTaJPPiOF+dAxyVKgMi/NwCekh8eXF34uvFe8TUVeNw13DDFFcSB1ijLSxqG3FUeViYMiRmZgSACJUrDcbmj4U8P3mvpdpmKGDTrKW4aSQBVZ+NkZYgLudyoG4gkZGSFArjynnvcx74xiFpMbh8zDB46dOT68Ec1bkn8Qy+KJYdK8QasLawtZXc75YUVPvuBHKUJRgyqygDI2nDYwamo32rReK4r/U4oLK51KRVkuLRFtLZYpgVBKDaoRkJydwHDZJyWqk7i5dLnHaxJNb3KS/a7mOK4X7PcFU4K7lIXHAYgjOCf4R0wKhF401r5UNl9n8krGz7yzS5JcM2c4POPlx8oA5O5mn8Us9neNZ6fqB8oEzfaEaSIXG2IEfISDsGXCFkVm8x84+6sUkltFZ+REu6ZpE/eKSAigdAPc+vPA9aq4mhUgR4dQu3kZLeGNI02/xyM3ypnHoHY+oSsW4d5WIkYmQcEkk8dh+ldN4neLTdLj8OIY5LmC6mkvZo94zMGKBDk4cKqghsKQZHHIrlJ87CRxSuIgnAEhCkkA8ZGD+IpitsYMrcA5PFWL1jJIJH/1rDLnjB9MY9qqNwKAEJJOTTWO78BmlpAMbj6UwOk8H3lgsM9veKCXU8npWBqKIl7IsZJTPy59KgqeVwWDFYxlQACAMADHYe349aAI22CJCAd5Jyc8Y4xx+f+RTZBtIGQ3GcigKTnAzgZNOlJdy7YyxJOBgdaAGjmp7Mfv1+v8Ak0kCqY3BwSMEAnr7Vato95EUZy7OVBbCjnjkk0gG3suZSNvQkcUxY38vzdh2evaoHYhyDWlfam1zY29oscaJEMcd6AK6NgH17V0fhf7NLoXiHTIIma/ntluIWC9VibLoB15UlyR08rJ4yRzANWXAt4Y5gu7a2WBBwT2BwRx/jQAt48moX+6WS1ikdGkdtwCbsFiARnk4Ax6nFVQAkjRo6OGyA+3II9cdahO6V2ZY1XJzgHgZ+pq3pKxh5WkdkwvGFyW5ztB429M5z0B69CASaZqOp6VfJd6bfT2NymWSaJjFIvylTtZcHkEjrzTkt7/UIhqEpN5+82MBJ5kpC7RllGWVcuihiACTgZIOGPEttIQ0ilmJCsByR346d8cE96vaVZTXMaPa2V64jcAXNvG2UfII6Z547Y5PWgaIbmGe2Bntkto3hO2VoGYlCd3B+Y8YBB7cYPvFaazqq6tFqFrcvb3qLtSW2AhY5G3HyAZJBIOeuTnNbVxDqc1ipvNMurhGO5WeDDH5Rlt20FuFGCc+g6nMul6RfW/iE3V54da7ikjlxbwyYQbo2wWMTDaBuBPIGAcjGQAaZag17xDqUFvHqmrAWlkscck620c7KrNwGZQGKj7uNxwoVQPlArq5NK8O6qseo6fN4fgj00sjR2D3enrOcg74prhpBkE56KQQflyyZzPDEk2h6nDc2ej39m6Tfuf+JfbagY2xgtmSNiAAc8Lz9ea7u4Pw/wBOtTe2EuoPfS3cgvJ76xlEVvlR8xEcMLITuYgLJgpgsPm2Lmyos8u0jxD4ma7nfSdTfSYbG2mF3O900reTNMVLMDkOd0wXESgHO7aMsxzzf3OiXNlqdjJYw38R84wNbOJLYgldpEo2uCDwBuOB1BzXZx6RosPjCbRdLuNK1W+vreB7W6inMcdtJuYuieUZFUYxkswIxkleQcvxmlve6jOmntPLpLEm1jlVDJFFsPLOm8IS2SVchh8pOA3DA5S8szfabPqMt8r3cbAiN9qloySCMZyrK23CYOQ5IwF56Xw3p9te3mieH7IK2oahNDPK7RwNHEuOPnDnjDOXDBSCqgjvXBKk0d0joVXa4CuxAGT0PP5+nNdJ4R1eXTjPBCWjuGgkgZ9gJghKt5u1iCy5A5AHKvIOM1QiPxR5Meq3UdldNNpqzlrXf8p8tlXa5XP3iqruxkZHU1hu5KeWEB/2iOas3MgkmeTbguxYnuSTnnGB37AVVbAGKaIerGMieWHiB6fMCenrUDHa2KsRMnmFHHykfr2qBlxJt/WgCM80+eQSEMIkjwACEzz7855pJDkc9ckk55NIxG0ALg5JJz1oAailm2qMmld3di8jFmPUmn2k7W1yk6qGKnoeh9qjPJzQBYZrIaaihJBeCUlmz8pTAwOvXIPbv7VBCjyuEjXLHoM0ynRnH40wJyFYBVUKRgbRyaSQ9fcg1K5+0SiQEK4AAHGWwMDoB2FV5I2SRkPVTg0gGEnGMkj3NSJ0FR+3epE6CgCaIZzUlyrsi7Sg2ZBwevPX9ajjOB9asRZb5VCl2ygU9sjGSeg60AMsIWlmVbfBkDK4kGf3eFznjn1PAJ+U1rWWnWv2GZ7q88tYEWQbVJyWAyMrnpx94jtxkgVe0HTNN1M3VvbtNaTOojt45Z0DKzyDHmMSvyiMHLhQM7SQoNWNa0W4sfEwsLIKXigFvOigHfsQBmIAA2nkhsdg2SfmK5tSkihYaxZ2F7am0tYo2hKLlhxKMjcr9MA9c9RwRg816Lpmr2usaGsQmuLS102fz5oxJ5wImkVfMAVSQVRV3Z6hB36+Uz6TM19JBCUdByo53bfx7jjP513/AIS0/WbTRLqSOCeFmaNBFHO9vJKH7E5YlWO1cEbSSenWhq4N2Ol1K+gvfCUWq2eps8ducXEclq6MqKygMpxtOSwxuKnqcccW9Bj8OS6VFrZulFkw8lbR1xcWrHaochOHUNvwwwCUTcBkqKVzqHiKfQLsXgWa2trgPNLBLDO/llSyJJIEGSjEfKTyNwIwDXO6N43mshqEd3ELt1iMaxNcAROrjBOVHmM/IJYuAAMEfwkuw0OjTxBp2lXcuy4k+1LuQoluCBgIMYOCG5IIK8lSNxJ5ztY8R2mn3kMaC8uLRyWuPLQrJGrEfMA6554YDjIK88156dUMkzvKJZInfzAo4+cA4Y5znGec5J7nJNU5Lm6M63NtGVSPlNvzBsenFOwm7HV6tq+m3msIb/T5JSyANMVRvJJxyQc7lA3cZTnnIxisrWb21gcnTdttCwwLfeJUXdkg7Xyo5JIxyMnnNYeqXGpXWpGW7iK3DyFipQJkjg8AACnIk8skvk28KPIGdWAPChSWADE/n1yOtIdySPf5QnuIY4oVYbbmBRuDcYbOdxA5Jx6jnkVPeRQ6Xrd0+nTfbEiu2jjJxJDMA75Y4+8vyoe4PP0qg0MsEnkyqVcxkswJYkFeee/BqSC8/wBAeyALqHVo33k7ODkAdMEnPTjnk5OQTK7GoHz61M4xj3H61Xc09hIRTtbPXHQdv89fzqOX5mz0pZSBt2ndkc+n/wBeklBRirYyCRwcigA3K0QUpmTIwc9vSregWFvqOofZbi8+y7o2KNs3ZfHyrj3NUzTd2cimA2RGjkZGxuU4OKMe1B4NSkBWZcg4OMg5FAEFKtOt3EcyO0ayKrAlGzhvY45xTSMkmkBIrsOlSyyb8cg49Biq4+6TSA0ASEAQk/xAjmgOWODSFqSgCdMspVRk06NgFYnimxjCFsjg4xnHY0wUAXLaZhKkqfK8bh0b0I5BrZ0nWrq0hnhUpIs1sbdlkTcGHmCQE4wWIcA/MSOBxjiucU81YikIORRYLs6OGfdMvl20KIrF9gY4JIAIOMcYHrxXU6frdm32eCSC8jLOw3HaI41JUDJG5yoAbgY5IPPbgYLsjGfzrUs7hi+DSsHM0eiWuueGF0C7sjZS6afO81Viju8yruJ8sneQ4PdnKY3cKeo4PWYtNu9RuZrS3cQFHMMQ/dCIg/KuWHzjHbgntTtQu9/IG3PbNU7Jri8u47S2gluLiZhHDFEpZ5HJAVVA5JJOAByTQkDYmni7itpI4oVDHBeYRHzFG7Hy4OQeeQOeh7ZCSwuxRZtPuUjCl1KIw2nB7Hg54/x61eRry3t4Hnt5oknTzIWkjKiRNxXcueo3KwyOMgjsaL3UmIfc+cKOw/z/AJ+tMSdzPmiuJl2i1dkAAXzHQ4Ht3/Wnm1uHhik/0aKYZBJJcgHvg59uhx7VHPesQ4MgJHcHIqNb+QNvA5Ax1zQNEGrQtJfvNNJ5juMtxwT9PyNUtx2Bf4R0HpVm9maa5EjBFIUt1xnJ6fX2rP3ZFADpHyMYqvMxJ44HoD0pznmoycUBcEO7NSTrslKksSecsME05LC+lginis7l4ZXkSORYmKu0ahnAOOSqspI7BgT1oMreS4bDMSDuIywx6UARVG+M/KMD61IT+7C4HBPPc9OP0qKncByguwVRkk4A9TQ+9HKMrBhwQeCDRtYKHwQD0NDSOzMzYZmOSTySaLANFKBRGAWwTipoeYwgj3sehx0pAQGlRS2cY4GeTQ42tjrSLw2fSgDb8OpZtpmuvc6fBdSQ2KSQPI7qYmNxEhICuoPyyHg57e9WvFFtpx0HQ9UtrL+z7u+WbzbdJWaJo42VEmQPlhuYSg5YjcjYCjAqj4f1I6dFqZilnhubi1WO3libaY3E8Umc5BHyowyM9R9azLmaa5ne4nleWaRi0juxZmY9SSeSaYHR6VpUEHgy98U30Ms8a3iWFjFkrFJKVLyM7AhsKgUBRjJkB3YQqxYWWl6n4S1G5VPsmqaSkUuUZmW6haXy2Zgc4kVpIhlSFKj7uQWNLT9XC+H7vQr5p2spZRdQ+WR+5uFBAbHQhlJU8j+Fudu1mQajDaaDc2MEQknvhGLiZ1KmNEZj5aYbDKx8tiSAcoAOmSgDw/eWFhq0NzqWkQavaKcTWss0kQde+HjYFW9DyM9QeldZp/hG6uPBmptZ+GL68vJNRsl0+8a0nSQ280crH5AxTn/R+zY80YYhlJ5HwzNpFrqYutatZry3hUulsh2rPIPuo7ZBVCeWK/MQCBgnct+48SXd3ZanNe3V1Lql7qVvem4Bx80azgnII2nMq4wMDB6YFAEes3ul3FxGmk6aLOCCJImkZ3MlywHzSuCxCljztXAUED5iCxt+F7i0TV7ZtQhE9osgM6srsPLz8xIRlY4GTgEdOtV/FOq2mt3iasomj1G6G7UEKjy3lwMyq2c5c5ZgQMNnBIOFdpyNZ6A+sJK4muJZLSBEYqVAVfNZmB6FZAm3ncHfONoDAGrrVzaTeELG4j021tryTULqKV42l3GNI7dkGGcqBmR+QATR8OYINR8Smyn006i8lldm3gUyb2nW3keLaI2DE71XjnPoaz2f7V4YW3jJEtlJLeTh+BtlMEShT3IK5OccHjNVvDOpW+n6m1xdCby2triD90ATmSF0XgkcZYZ56ZoA2tft9S0t4tO1Tw2+h3qAyt5sU8ckqNwuVkYjaCjYKgclsk8AavhDR5td8KeJ/wCz/DT6zqlulu1qIEmkniDSYcqkbYbjH3lYAfhXIwHTxpBfNwdSebkADyViA9fvMxJ6YAUL1bd8tmx1a3tvDOs6fKJjcX3kLEEQFQFcsxJzkdsYB79KAN3U/Dt5ovwuS91fw/Np+qzawYY57pJ4pmgERJVVYhNoccnbnPGeDWd8O7KPVNfm09tJGqzzadeG2t/3pZpkt5Hj2CNgS29FwOQckYNZ0OrWS+CF0ULP9t/tI3BBQeUIzHsAznJbPYrjHcdKTw7qEem3088sTSLJY3cACgE7pLeSNevbLgn6UAbtv4T1vSvC/iTUfEXg7ULYQ2sa2l1fWtxCsU5uIkIU/KpYo0nDBvu5A4rA8AQ2Nz470G01O1S7srnUIYJ4Xd1Do7hTyhDDgnkEc1X0rUYLTTtYtpg5kvrVIItoG0EXEUhLHPA2xkd+SKj8NX0eleJtK1OZZGjs7yK4byxl8I4Y7ckDOBxQBq/DjSF1Xxx4eXUtJafRb/WYLKfKyCJ98iBo94IIIVuzZ6Gue1gRDVrsQRLFF57hEUkhRk4AySePck11HgHxVZ+GjaGe2kmLa1ZX1wyxqzRRWzlsR5YZdi5HO3AUDJ3nbyt+6SXs7xlijSsylhgkE8Ejn+dMDr9dvI7bXP7O0u4k8P6Nd6dYz6jbWUtw8Upa2ikfchkJcl3YKGYDLAZUZIzPibb6XYfEHXrLRLSK0023v5YbaGORpFVFbaPmZmJzjOSfy6VX8T66NQjgtLJp47Rbe1E6MQBLPDbpDvIHUDDbck43uRjewqLxzqNtq/i/VdVs3neC8unnQzoFkwxz8wUkZ57GgDJY5pMVNY2095P5FtHvk2s23IGQoJPXvgdO9QMaQEiyMIwmTgds03A9abnFOoARBmr7bfJUAMioOeep9agtVG8VPc5BZTyV4O3npxQBUuCrPwSfqaiFSOrZyRQYn8nzSrBA23cRxnGcUAR9KBRRQBp6Bpi6tdy27ajaWOy3ln33CyFWCIXKjy0Y5wp6jHHWrnhLwxdeI4tWmhvLWzg0qxa9uJblZSpUMqhR5aMdxLDGcDryMU3wVZz6hrv2O2mEMslpdBWZ1ReLeQ4ZmIVVPQkkAAknpXUfD+eKTS/Fmn2tkhhi8M3G6SFWLTN58JMrscEAYAAwAAAMbmdmAOF0myOpatZ6es8Fu11OkIlmJEcZZgu5iASFGcnAPHY1pjw7I+latqljqen31tpdwkUxiZ0aRHYqsqLIqlkJwMcOM5KgZIybS1uL29is7OGS4uZ5FihijQs0jscKqgckkkAD3rstFkt9S8B+IoDp8WlW1la2sxuLZ5Qt3drKI40l8wuCzJJcOEQxjKM2CE4AOOxitXwxpkmravaabHPFBJeTpAkkoYorMcAnaGbGT2BrNzsx9xsjI9jXR/DosPG3h4Ihd21O22qP4j5q8Y70MC5H4Mt7rxGuiQ+MvD5uXuDApMd6F3A4z/x75xn2rlJ08syrHOkqq5USIDtcDuNwBwfcA+1dZ4YLr8WbNpE3Sf2iSVBwM7jmuSXgbR0FIDtbvwIdONhFd+KNBjkv7GK9gBFyAVkXKKSYcKT0yflGeSBk1x0kSvLGjSJEGbBds4UHucAnA68A16x4yv1RvDOnT+EbTUby48MWcFrMfPFwxkhKxlFV9jEMwI+Qk4A6njyu6xye/WncDpNc8EW+h69Po19408OrdW7KsuIr7Ckj/r29+2axfEmmnRddvtIN7bXrWczQvNbhxGzKcNjeqtwcjkdq2/i5LLJ8U9aNwhEiXAUgqVPCqOhPGcZ/GszxsS/jDXSx5fUrgn1z5jUAVfD+h/22bxU1Oys5ba2e4SK4EpacIpdlTYjDIVSfmKj3rHrpNF1G48NXOn3Km6Rvtfn3ES4EU8K5jBRgfmB3XKEjjnqc8Z/izSpND8SX+lSIyeRMdm5gxKH5kJI4yVIJHbOCB0oAi0PR5NYXUPKvbO3ksrOS78qdyrXCpgskeAQXC5bBxwrHtWaDnrXSeHNTi8PSafcfa7xHaYXNxDbuAJI8FFRs4KMUabnn5ZRjvWZ4r09NL8QXdlExaFH3QtvDbomAaM5HXKlT+NAGYR+gzTWGMcg5GeKevUnI4GeTwaax6e4zTAVCFAZWO7J6dvQ03FAqSCPzWK70TCs2W6cAnH1OMD3IpgRU6m7qmCof4/0pAa9jYII5mml2uqZjUDIf1yc4GBk9+cVnurJvHXYMt7VNC8rgxw4Bxk5OOKindJWyPvgEsc8UgIjMu0r60rNuiEbcjqvPTNPsLOS9u47eIfM5xn0qfXdKudJuVt7kYYjNAFJCMNExGOTlTTCNrY64pNpNBB70AP3MudrEZGDg9qEd4/uO68g/K2Onek+770P91VwBjvjkmgBp5NWLi6ursxC5uZpVhQJGHcttUdFGeg9qrjk1IFbHyjPr7dqALAiILKRgqfz7ZB71bgBjwVYgr0I+mKba8kkgE4xyOgxjFbmiaS2p3ttZQyxRyzsFDzybQD0Gep646A9aTGk27IwpXYXG/v39+f8A6w/KgplSxPPf3NbHirQ5dH1SawkuLa4eIKwlt5N6OjIHR1PoyspGcEZwQDkVVjQJAAF3AghhnAx/nFNCI4FaSNgzk56ZqCVCrYJZWHQg4I961bSJZAEH3j0qK5hJO0ZYqSMhegHP+J/OgDKZXEgDSMWQYwew/wA5qW/YtcySHcUZ2bI5OM9atJGHuGhZkJLjD84HOM8Dpgk9P14pL9CkKZVsDOGI6+ooAx2ZjyTyOh9KYRUpXBpCKAI5CXbcxLH1Jyaa5Z8FmLH1JyTTnpr0AMcgqoC4IHJz1/wo+8u7v3p0hQouEw3O4561HnFMCWCCaff5UZfYu5sdhUQp6OVzgkZGDg4zTDxSASnyFflwuPlGaZUiTFc5SNsnOWXNAFq5t5YLO2ut6MlwG2hTyCDggjt2P41XnWRCqSAg7QRk9iMj/H8aZuJXB6DkCgyEoEIBweCe3t9KAJbK6ltLhZ4jhlORVrUr651SX7VcyhpAdoQ53H39KoKM1NbhllBVCx9uf070APhhd+owMZJ/P/Ck8o85yuB3HfvV62UtCdznONpYcYHpirVxFbxWgUEvKcZHZSMjBH45oAypViFzvlz5RbHyAA/XHr6jvVRuGNWrpHDEFSCScjoBUMyYciPcyZ+VmXBI9cUANUd6mQYyD1Bwf8io04z7jFT2wBnQt91TllzgsO4HvigC1ZffI6ZUiu38BeILXTfEUEctl9rtLeZbl1kiyHeMHYDwxH3mHHHzc5xXHpGySK2Mofut6njP869J+A50iXVdTOv3kSJJbmK2RictLkbRx6YJ544PORUzdomtH4znvGGoJrXinUtRaQZnfzDuTOHKAleedwbIrNsbae4MNpbxSTTzyCNY0UsxZuFUAdSTxj/9VXtejVtf1V4I2SGO9lwAnyqSzbR9cA/98+1dF8NNX8OaRdtHqWrG1vZ8I0qDd9nTcA6g9mcHBxjaBgsAzgSnaA+W82j0bwno/g74cWk934y0mZtYhdBZTXaI9sbgoXASIHJQErkvjcVG0gFhXjfjK7tb/W7u5sPLEFw5khVLZbdQCRkiNSQoJBwAf8K7P4068/iPXLNG1KTUrC2jBtnkGPOXkKSO/fj1H5+c3hklfcuQ2csfWind6sKjS0RAvkpMESYsihSwKgdeoHJ/P9KZd7JI3dgeRvQDoW6/gAB79B9ae1rIsTSHlA3IPUnGf0qrKz3BaQHO0ZJz26Ac9T/ntWhiZv8AET+X1rV1DSRFo1rqPnjdMdjI2AFI6EH0461msNtI91PuwJGC4243H0we9ArlV6aVfyFcowQkqHI4JGMj8Mj8xUxAKsMLkjqTjBp165aKKEPLiBNhVnyucknbwMDnpz35oGUiKSnDG4Bjgdz6U+4SJZ5FgkaSIMQjsu0sOxIycfTJp2AjFKadvYZxxk5qaSNPJVlPPf3pAVhjnIzxx7UlFJupgWpomhEokJEmdrL0I9jTd8bwbSjmYFdj7/lA6EEY+nOex9eLl+k91cy3cshleZyzSE53Enk0xbLKsflG0Z65pAR26mMsgVWZlKtuGQM1JBCRJznrgYGSasRWojxtyWZTuz06ZpIzEJ/3p25JyaAJg22FJCEDgncufmbnOT/L8PrUTlm+cn7xJx2Bq14gVY7tFRkbMa7dmACMDHQdfU9zms5iy7wXdiBhRnGQeR+GaAEnYlcljv8Ap96o7edYvvIfqDgjkHg/hTGY5K55FMoAm2KYvMXIx1BBpFUqwJHbP4VKq+WjbwATj5cYOOv4U2H5mAyBznk0Aa9ncyT27ROzGLO5UJ4U4wSPfA6+gqPwQjDxTaQySCLMwQk/wnPX8KfpUbT3e2OJpHlztUZJHIJx+Gf88hYbDU9N8afZJ7OeC9RlYwSRkOMqG6Yz0PHqOR2qJapl0/iTOy8d2tlp/jPU4beVWtfNWZyFAEe5Q7KAvAVSzAAdgK82t4ptU1Py4wWluJePqTXtfx103Q7Pwfo2v2uoLHrGqW5E1kUYMw53SZPYHIBzypUAAIS3mnww0y/vdbefT4WmuraFpreMJvMjggBdvU5zjjnJFKLtA2dNe0t3L5hVCbdHwqEIu5vc4r2H4afCixtNviH4izSafanctpYPES8jhGYPKuQVT5TheGJHIVeW808NCysS+oarIY0P7q2KScpNlR5pA5wgYEcrliuCQGFUrPxvrlpFqOjWGqS/2PcljtLFd0jKBvPudoOOg6AAYpK+yEoR3Z2Hxf8AiJZeJ9Ki0UWkdtHpc7R2cNrtFtEpbgqSu77m1dgOBhegUKfKJWj5CDuSWPp7n/PeiRJPLZV+dVII9T/n6+lV14Xb6An9K0RjOXMwkXMfmKQcHG4dF+p7VVcYYqOT296nhl++3l7ww+cenvUDN69aZIq5jkU4XJGct0A7/wBKZOMvuHRulTRSFomiVVfLbycfMMA9PbHJ+lRGNiARyCcCgCuy0+2by2V8A7GB5AI/EHrRMD5gJYNhRjFJ6e9ADHBViDTWOKkkkOdp6DpSKskuQozsUtj0HU0ARnmjFPX5WBxn6ik8v0NAGxIZbVdobDYBYVEkrDa8RHzOMpjPOf1qG8uZZXJaRiCScE9KLaJGieVnxgYAxyTkf0PX2oAlln3ByFVQTg89arpIpmOVB54xxTJT0GSfrUagjORjNAFm4J8zf0DcqM9BVcNtJGM4pblNshCuJF7MOhFRCgCeNQxGWxuOOlPGElEiqMgggEZ5FNVgYGXOADnHrT3hkSCKRlwj52H1x1oAs63f3OoXouLqNkfy1Cqc8KB8uM9sdPbGOBVRdzAoq5J96JEZGwcE4BBByOadCXCuqqpDL82VBOM549Dx1H9aANO2SMx20kk8YLHLMQcj5uAcgDt0GeDWh4+1LzPG9xfCVpWa3tgHxyQIEAz+AH9O1YoRXsmLDJVTtPpTNemW41Tz1AH7qNWAHRhGoYfmDU21uaRlaJpeKPE13rVxbm9YSiFAhwApIA6Z7/U+3pXrf7Kd7aaVrd3rUpt5I7eNikczBOxz147j1wfTv4VbxtdyyFvmbBck5ya2dQubmzs4rS0n8qEoWYJnJ9Mnv1GDzSasrGkKjcrs9O+PEF9qGrJDHHEZp3Mk0sbKqbpDuChFGBgklsfxMQeQa84uFFuRbxZRIvlwyjJ9yPX1/wDrV23wguU1vVLVvFNxcLoennzGClcKx/vBmGQcE8ZJIPHJz6x4g8O/CLShqPjCK5F411DI1tbGFZYlmCknCONg3Bt21twH8JXAxkm46GjXtNUeR/Dn4Y694wZbjEGn6ZtPm3t1KiLGME5CsQzjjGVyM9cVnfFvw74b8Papbw+Gb29u7UiRJJLpkJLq3VQuCBghcsBuKlhw2FseN/idrHivxPBqcYWGVItmBzHEuSSIx/BkH5iMFufU546QF7fzJGLyHksSc5rWN3uYT5UrIy5EBJbJXPY80xlzuAbhBkDr36frVh03Y5A/CklXy4BwWYrkYPA5H58ZqzIhaN4ZGjkVkdThlZcEEdqeUIQtnIAB/OlmuPtMweX75GCxOSx45P8AnvTrl2jDxFsnOOlAFM8VZ+wXX9mf2j5ZEG7aGPQ/j+FVnRtoY4wTgc89uo6jqKd9ql8lYC7+WvRc8CgCu3JzQKnQSOzEKZMKOvOAP6VGy8UALHLsTYEXByCSMkg9v8+pqTYezoPXmqvenZxQBOuS281ctARA7IgJC88dB61EidVaMs7Aooz0ar11Y3dgsL3UDRDjy2PRjQBmyRtuABDdOnbNBVEbaBuJOMe3erE5jZGZSQcg7SPvGqZ5oAkMTFPkXOOp/l/KmxR72ZF++MFSTx78evf8DViAgAqy5IB79KbPCyP5bSK2ACNpyORnrRcCvM/BUY37zkqeMcY4x9e//wBdyynyzET+7JBHHQjP+JqW42h5BGdytxl05wMc/oKYpTb5MhKwswY4QFhjI4J+p/T0oAkn5l/h6D7vTpn86IQS2QMgdRUsUQkCyD5hg53SAkkf56f4VIke1cFwxycnPBHqB1xQBPBGi2xZQrFVyccE8dDWHK5aRieSep9TW7GPn8sHnIPTqP8AGsa8QLO4Xgbjge3agCzpcstuzTIfl4DqejjOdv6Vq37JPfRtHGfJ2/ukYAf7IyO5OOcGs7S7pImdXjURu+48n5fpzwcZ9a6W6lSTdBbx+Qkh328aqRsQ4bOSMtxg9/1NZzNYGnpOiLLpMl9qd7JFAcxRIisoAWN2AcKM9Qw5xk55rnl8TaxcRjS4Z5I7bGCocntjp06cdPTOa1n1KeXR7i2bcQYxG0ZAXIB9ABwuO+Rk9DwRXg0i2tSSrGU72UPuBG445x7fl9aSinuaSbS0KWmwNvUJEqeWCCAcEke3Xrip7yIPE6RqwXPy5HzY9Me1TsFjkEs0jHLlsgAgr6dfrVK7ldWaUqi7jtxkZ/WtTmKE0XlnBUsqnPBxj/PFQzzmS0RWcEID1UAgk8AHqwxg+x/WzqBZo2ypMaHBc9yeR9e1ZLnIxQA8BG3KhXcu45JwCMZHX6frUTOz5LksT1JNSSRbAI9y7gTuG1gynOMHjrx+tSPFuUBRyASx9f8AAdP1oAqyMGbIULwBgewqPd7VLIo3ZUEAjODSwxebJt3BcKzZJA+6Ce5HPHA6k8DJ4oAkkWe3YFgUEqA7SOoOCP0wfoRVVzTw5KhT0HSnTIgKssm8FcttU/LyQAff/GgCvRTipXAYEHAOCPWpLiF4pNjxFGCjIGD1Gf5HpQBt2tsG4dsZ+6cZ3evNaWtaxeajp9raTQoyWf3Gxg8nvWOrOkm/GM9geaimuWDIrNgEknFAEchAgcYXJcFXB+YEVVX6inE88HipDGzQLM2EjLlenQ+v0ouBHkjocVpaeYxbXJngVldAqSHnY/Xjn2wf/wBVQPpl0mkxamwQW8r7Ad3PfnHpwfy+lFtMR8mAAQc479aAEnQZY+TwxO3b2/zmoDGxwcEMDnNacLRyFUOBx1Ap0cSMytLG6IFI3IQArdATwc4OCe+PSgCraEZ+c4jcHn0PrV1hEzlrhNpPQqnGCPpx17Cq2zdIRzl2OBt6d+f5UsRbYSx3AnBH0oAsKhWTJcMF+XJ4z1z/ADrL1RM36KCcuo7fWtSEO43GR8EcY5PQc1RvD5+qSOJCEiwCcf3Rg/1oGi8dIiuIcWx3Nu2KAwck8YbC5POW49sZzmuil0QaNoAiuRayJNGkzszAXKACQOAueACmOcZI4z/DjaWoSa3leRZruM+YqJKUVYlBJywIK4wDwcnPYmvSPGOl2ttp0qyXunNcBQJFVlmc74opP3kvDq4kRsKQOPNPAJ3ZSdjenHmR5PrF/cR3zpGkscX3oxIpViDzk+pz656Ct+yEgtYlnTZIy7mG0DnJ/wA81o+NdGtbXVNNuILTy7c2wkXa3yyfKpXbwDxnGcEfLx6DIuJ5lcTSDK5z7PznnuKqLurmc3Z2HF32Fn2yAAcFeD2z+lY127xgqSp4P3ffNX3csdpPG0AcYwMdeD7VRmkjfcPmAPTH4Zz69Ksz3KlvdbVWO4XzYFYsyHOCffBBqU2qfJNYlzG8Y3hyCwOBu6ds5x7Gq8i5O8MFOQBzgD8Kv2cUkBMynLrjKuAcDPoaAIHi8naH4LfMo2DBxkd+DVvSI7V5TFdSqkJ6Ajrn6c9v5VWvp5JGZmY7HJOMgHP4fhVPzGUhl4I6GgCXWYVhuyqcoRlfpVACpJWY4yfpUdAE9zcNdQwgwRJLGNu5U2lgAAM9ieKqwyeW2GGUJG9fUVLaTyWt1HcxFd8bBl3KGGR7Hg1HIuW35+Vj96gBsLKrgSBmiJG9VOCRntSSOZG3PyTTnfdGibVG3POOTn1pmKAOgkkQqVkXknOM9KzLgfMowvCjpVuWNvm38OvX3/zipYLf/Rnd32bVwOODkcg/hQBlybo22qf/ANX+c/rTZHaQAsfmAAz7DgVZu7fZswHCYIG71HX/AD71C1tLHEksmAsqlo+ck4OOnbvQBE0szRpC8rtHHnYhY7Vz1wO1SRMTxUVPhBL8UAWEY7celW7Et5u4jg9R/OqyKQMMCPUGrtsuBySAeCRRYDSktftCxyj95kAhYxuIxycj2AJz/wDXqju2MPmCozkF8c+4x3H4f0rWsjHcBvOmCoEwPkzz/D3z09PSq08KQoQTuG444DYBPWgCNVyQUx0zlRjB+nTFc2p4MjswdjlSPX1roArwxvc4SV1Tfz34zg9/8mueCPs3YYopwSF4BIz+fH44oAIrueJlZZG3ocq2elepfDPUtS1oW2mzXFwR5m0S72zGoX5vLIYENgZIHoxyM5ryooc+3rXqnwJOzVktpfljkLGVv4lCgnp6cEk9sH6jOpsbUG+axt/F7Rv7PTT9QS4WW3maWEY3AI0SxggA9vmHIAHUYyDXnmPMhEioxcH5QG/TnP517F8WfL1Dw5G++3knsbrYrQuGRw6/v2C/3VYQDOeDIw5615KwaNtzR7pXUbDgEnsOP8KdLWIV9JFS4jV45GYnKnaVY5bHpVJlbcUK/MoxjGTwP0GKfORypz/ukg7R26jNSQyfYpRNH5Uv8IVlyAD3/SrMRltEXcyblwoJ3EgFh9O56irlxNIlwLlXZXba6yR4Qqwwc5HccfjRomGkKsqlVYOcjuTirWqW4CIPM4K5U44PvQBg3pgmn3xg24lkZtgYkKCegzk8e9VpUCttYq2OmKtToFf5iAucHHvVWaZWiACYk3ZLZ4IxjGMf1oAhmLvIXlJYsc8nnNRbSTkDgnANXbawubuOV7dQ4hiaWQ5+6oOCf1qi/wB0n0oAa5+YnHU5xUhZ3twGZiicKp6Dkk4/z3p9qkU0khnnS3AjZlypO5gOFGOmT3qFY5WOI42yVLEKM/KMkn6AA/lQBNDZySWE95HKoWFgCufmOe9VXyMEo2CMjtn/ADzSqzKpAJweozwacbicqimQkIu1cnoPSmB2uoWSxKWX5GjBGeoOK5u8lKYC9VOTW9Hetd2/kHoU4Gf4uePxyK5u9jKOxz8o4HGMHvSAmilV4JI5RknG056Dv/SjVmB8uD7SZ0iU7Cc8Z6jntnJ/H3qlE5jbcODQSWPqf85osARRPKwWMFmJwFAyTUscTA88YOPepdLu5tNvku7Y4kXIOejAjBFLqN697fzXbxojTNvKpwAT1x+NAEo2tjc23nHT/CrMI8xyOF4zwKr2UPnyRxgDMjhAWO0Ak8ZJwAORz0rWs4lmkSJ+Pl+Z/wCEAH8vyouBPpgjcgTSeUc7i23IwASPzIq60Ruy01xcl2A2ANywVR7+xwAPT6ZaI/N8yON9wAxuBJIzz356+gxwOuaWOLy3d8lHB4UPgZHQk/579KAMnXkaLTJHyVJAC4J5ycEYH49a5qNS2fvfgM10fii4RraKPa4kaYuoC5UjGCPwOBiucj+8o9RmhjSNC1gV97k/dGMY7kH/AA9P6V0fw9nudN10X8TMUtSJCjL5gP3QTjp1I68VnaFa+ZLHEZMSsNx+Xt6//rrpNZtV0uwhiskUajPGGzvAkVScjjrgjcM57Y78Yy1RtBWdz1+7k1HxB8NtXvNQJsrVYEZY5YmByGWXg5OUfC7c+ox1rxqW3jm3ALtYgYHXPPJ/U/hivd/CGmWieE7e0VIrmRZA2+6jWSEu4KHdk/7RHHJDEfXxjUYZNPv7izuRGJred7dlB3Asp2kcdBkfyopu2g66u7mXLpPlyrKm0upzsB646YNUNXtvmdEhCDduwRypyf8AGtvdIURsFMsOCCQf8evT+VNnWCdQqXQZ+hyDyfT+ua1OcwNLQE4LYwpK/UdBWhOpmhk3ksVJYsxJyfx61OttFFaPboAJeoOAePzrKmmljkKMCBjuMA+4HamOxiXjP5kqlhgHGM5B/pVM81qTJHJcLuPlqpycED/PU1Qu41EjojgoucEt9Onr1oELa3E6yJHAw5Ux4Awecg5I69e/0pJoikhRVYFRkkkHjAI5H1qvEMsBV1UUoCiSElcEFsDIHP8ASgCmFznnoM1ZsIrWXel1MYQqEqygks3YGq7qrc7cf7Pp+FDRnD7V4Q8nt+tADJUK8MMH09KiNTSN5nzZJPQnFQ4oA6GyheDy5UclyxG1QQVxjDHtg59ex6cZt6lYtcyFwQxbJYk9+vXvU2yQRr8o6dCeQKrXlxvjRI1G3YQ2VHJ/OgoyXggDKrTbHMmxztyNvrUUccaXjr5hEe4qGzk49T+lTTq23ayhc+lRKMsFBwOg+tDJJjbliAgz3/ClNvtZZWTAbOBk89cYzzjirulkEKr/AHhlV3cHGexraksYHG+ALlkKlGOWzjBIH15/yaEOxzsCgM2QM54xwR71YtTJGTJG5XOVBFXJNMkjJihBKBifm+8Af4T74A/Op7fTwyonydmYHG4cdOue9DYWLuj3bOxhHyK4w53kA855/IH8KvzWxc+bHuSMKMsTgE4PHGenB7fzrOmez00SpKwSZQyiMMquGHDDB9Dkc9x68VXi8UQnLXEZQ/dccs7HByP4ccgc5zx09FcGjL8WNsuo4XchVBdUXlQWHJz/AMBXtzj2rAUjzg7bgvsuTirer3Qub2S4+Ul2JwrE4/Ptz0+o4qmMNtCnIPB9j6fpTGbdjf8A2BGEX72XG7YRlWA7kg54H5fnUtuZr+4WW7mA3b1R2YgDnIGcEk5IAHTpWNZsqKytt6HGQDz681rWl3DbjeW4kUFGAIC4x8oH1yMg46896zki4SPZ/hhrkUA+zy/6Q8ShmiVQRwnzNu4AOVIBJGMAE+vPePoFtfF975VjPZwSv5kUUm1TgcM6nOArOGIHBHTGRiuc8O6yXcBR9nEZ+dtiu0jgtgsZD1OUwBgE4zzyb/xJ1WRtes9XS7khvikkDW8DAtCISyo55+VmYs/GNvTqMmILU0qSUo6EIZZDtWTaTtOMkHjqMD8PrS6XYtc3bFHyuzeCqk89vTvisyw1H7VqO2yVHZdqW/klizNkjjOCeueBwNvGQavG7hEf7qMYfnPI+b0xz+H863SOdoramj2sLxuphdW2yhhhx1z157YPpWJdSbVxgnpyx9fU1Y1ySRcIx5Xrg5HPNY8jgrk8Y6DP8qAaG3MuPk3H6E5BqmfoD9RTmINJGPm3E8DrQIdEjEEqm4cZOM4rStIywGRIIWwuVJGOvUnj3x6VNaWcZgEriR2YDcJPlwAe3XIOMZ7VaKKUMkcZUbQAry52njdjjGCc8Y4B74zQBk3cZS4aEOMxsWMhPLDt0zVCbCYcgl92Tk8NVqfYG+UKjqCV6HcPft+FQtGET7TGGELHZxwRnn+VAFdPmyB1zwKkCIf+Wn6UIcqFJ+RXO0hB3wDk/gOPrUpjkk+4ibV+UZAz+eOetAHQxTC4j8+JisRADkD5QcEevBOCfemva+axaGLZ0JBGDjA5qvp0Mkd6W8pWVR9yR8kk8BtoOeCen6GtS4u7G3Ed0oJimAWSPzkDrhVy20/MFywK8DIJHYmluUZ9xYgOoT5hjO7oagi0xpZVjVfnLhSuQCG9eSKvz39vKu6JmjgUKZJGJcDgkqBtGWOGIBwO2e9Zlzezi1KnOTK22UbcuPpk/wD6j16UAWmmt7NTIWSMbdoG1gXK4B4x39c9/atWDVEaEHHlsCvlthmLqw+9wvUf571ym6WZESWJJ5yMowcuzEsSc/N14PBzn0OcieG+26k8sgXnaqxo7FAq4wMEnjsOfzoA6bUr65tbs3F5avGzoGYo5LMOCTnHBIyeRx+WeYfV7lbbytzspD4fIOSww3UHjDHjjBOe1dJ4l1ezv9HjjEKLKqgELxuxmuImY+ZuUBB2UdAPTnn86aQmy9JPCQIY5GkQKCgkGwBjywOPQkjPGcZ46CpcNGWBRiT/ABAqBjn29sfr9TCGKMrKSCDkEHBpBRYGKWzQXdueSe5zzTlUFWLOFx0Hc1N+9jiwcrG5ycjKkj2/H9aBC2skP2eaKW3R3bDCXeVZAARgdsHIzkZ4GMc5tTyx7lS0t3dABtR1zIgBJOSFAJznn0IHsKsaKu2RmBVuBhdw+h9P17Gp0ZXjVUgRiP4d5OT3JAwcY6/p6UijRvbyyllVLWciAMwiS4hAkROMF2VcHO45x2QfStS71uw1G0t4NZV/Nti0UU5TaCpJJZ2UBnxvA2kbsBfmAGDzIEsLo9tNk+zbcE5B2jIJHX06/jUjR3CwyoJGKFsNAr88EFgV7AY/SlYC9dZARppbeWVHEzBZUMbswB4xwcgLnLZBBBWryzFrWMLA3ks6o0zy8ls4wOAcZKcEHoTnqBzdvdmBnjmCzQNjMeeDgj1HH3QM8GrD6lNiVIJCtvKyl4NxbIXhF5JOAOBzxj6VQG9qcMc1vCpRvPRjGyIhJD5wBgDPvu5BBwOVIrBlhk2ozueckZ549at6fqxMckclu81zOABP9odJAd+QMk7Se+SDjg9jUmq3Ed3eiSPb5ksRkDRRJFtZQASyIcLgq3GFAGD0xQBmSW0qkEo+GXcp28MOmRn3yPqD6U+0t5HlAIOMZIA/w5rWN9JJBDEizSRO3mSQeWQE25IwVwW+U5zgAbsccmo57/a8qbDbPANrrJu3k56AE4BHTGPf1wWJL8bSR2yw7/nUYDAcbev64PWolmxHIwdU80Hg4yR3xms2WbEaSGJERJCVOzg9Mjd19OPzxmlSWWSZYl3yF8hEjYt8+cbR1yTx69Rz1wNjSI7y3kaIGMb1AIDYOMDJ4/z3qnBKIAytDGXfIDsM7QVZSAOn8QOSMjAIxWpFfLGDHLFMdowuFCumeMcD1J4qIAPH5gj8xFXBZFyNuR68j1zx+tICnGmYpCy7Mr8wXjI4HT606WNk2ooifC9TUhWGImOY/vi2Ac8d8g4PFEIMikjfgMR60BYjOoSNJM77FknUg7VXbzycFs4PT5sgjkd6rBo1jZfLG7snJZW79sAcfXnv2W5sZoo0dxgsM7fb60wyPFG1vvcKWDOgY7SQCAcDgkZPPv8AWmgbG280oyPMOzqVZ8BsZOP5/wBKQ3UpkV2cuVXaN/zcYx39sD8KBLiNwrLg4yuOtN3r3XPHHsf8KYhGuJHOZCXPqTk0rTv8wXEYdQrhPlDAY4OOvQHnuM9antr+e3Yskdo2e0lrG4/8eU1ej8S6jFnbbaMc9d2jWjfzjoAzIHYthmBz3LYApVhklbagLtgkgDPAGSfwAJrSvfEmo3dpJbS2+kIj4y0GkWsLjBzw6Rhh07EenQ1RsbiKC5EsyTugRwBFN5bbipCnODwDgkY5GRxnIQDIIfNkEaq7MxAVU5LE8AAfWpYRvnjt7RDLJJhNqpuZiewHf+tSXWoW02s3t+bIBJ3meKIFEERfO3iNFX5cggKqrkDAA4q1/bsLeMrfxFPa3MxFxFdXMb3I3zzDa0rb9mFDuGYDadoYD5sZIBnXsE9pIsVxaSW8jRpLslQglXUOjDPZlZWB7ggjg02QSQkJPE8chQNhwRlWUFTg9iMEfUGr2q6xFq2tW+p6lbTTEiMXaJMIxIE+ULEAmIU2BVVACqY+UBcKI9Z1SPU/sEs0NwbuG3EV3cSXTStclXbY3zfc2xmOMAZGIwe5oAgntr61j86a1nhjMrwbnjIUyJt3pyPvLuXI6jcM9aZCJrhiiRvI6qz4QZICgsx9gACT6AE1teKPEy63Yi1Wxa3xq99qIYzbzi4EIEZ+Ucr5P3v4t3QY5x9LuUtLvz5BcEeXIoEE3lNlkZRk7TlcnlcfMMjIzkAE1o17Oxt7eKa4kkwrRKCxYkgLgAddxAHuQO9RLIpZiYkJIyBjuOc+vT8KvaRrUVn42tvEU9kJo4dQW8a2iKQBgJN+xdibE9PlQAdlA4qhpU9tbXRkuoJZ49jLtjlEZyVIByVYcZ6YoAkeznja5ieC4Elp/wAfUbIcxfMEO7+78xC89yBQltczwpJDbXTwHzAjeWzDCLvkweh2qQzY6A5PFWbbU7K0TXre1srgWupW5gt0luQz26i4ilUswQCQgRbTgJnOeMYplhqkMKj7XYpeNFbS21uGIVEDrINxAGWZWk3qSeCoByMYYFaK3lwzQo0hRS+6MZxgFvw4Un6AntU/2eQ2S3fkXIiclfP2EoWAXcN3TI3oSO24HuKXTr3TotLu7O9sbmd5mDxSQ3Sx+WypIq5BRtw3OCRkZCkZGci9Z+IraPwmvh+50szIJbqYTJcbGV5I4BGR8p+60GWByHVyMKwV1QGQrBHl2ghZAQRx9R1BxyB/9akWUCNkYlc5+6cZGelSaTqdxpd4Lq2is5JNpXF1ZxXCYP8AsSqy598ZrRk8V6rImGtdC/DQrIH9IqYFE3YmSUzOxlcgj5fblic5J4A5zncT15LElTeuX2IT82xOceoUkZOPft71LdapfTrukgsowf8Annp8Ef8A6CgrOzmkBq2lm08TyRRSzbcbgijeB1yBnkepxxgZxnBYVjcsFnWUAYXJZcHI4xz/ALRHT19qpwlvkdeWznaUDAgc85/z1qUO2VicmaGPc6o7ELkjBIGRgnA6dcD6UASK8Mkcksokd0CkbDlVAwvzAj6c57Y7jD7qGe3uZbeSWNJInKOpbBDA4I/MVnSn5sY6d/WpYbqWJdqeWRnPzxqx/MigD//Z</binary></FictionBook>
