Две полоски до весны. Или Охота на соседа Оливия Шарм После побега от мужа-игромана я зареклась подпускать к себе мужчин ближе, чем на пушечный выстрел. Мне тридцать пять, я живу в своём доме в деревне Вересково и привыкла решать любые проблемы самостоятельно. Вот только одну проблему в одиночку не решить даже мне. Врач дала мне ровно полгода на беременность — иначе детей не будет никогда. И мой выбор пал на соседа. Глеб Лютов. Почти два метра недружелюбия, шрам на скуле и взгляд человека, которого невозможно провести. Мужчина, чей участок местные обходят десятой дорогой. Я всего лишь хотела тихо подобраться к его идеальному генофонду без всяких обязательств. Вот только Лютов раскусил мою игру в первый же вечер и теперь правила диктует он. ==================== Глава 1 Удар. Берёзовый чурбак разлетается на две ровные половинки и падает в свежий снег. Я стою у окна тёплой бабушкиной веранды, кутаюсь в вязаный кардиган и делаю медленный глоток горячего чая. Если смотреть со стороны улицы, меня почти не видно за тюлем. И это отлично, потому что последние несколько дней я веду себя как заправский сталкер. Объект наблюдения — Глеб Лютов. Мой сосед через дорогу. На улице минус двенадцать, а он работает колуном в одной тёмной флиске поверх плотной футболки. Пар ровными облачками вырывается на морозный воздух. Движения точные, выверенные, без лишнего замаха и суеты. Никакой одышки. Никакого пивного живота. Плечи такие широкие, что под тканью на спине отчётливо перекатываются мышцы — причём не раздутые на протеиновых коктейлях в городском фитнес-клубе, а сухие, рабочие, настоящие. Координация и физическая выносливость — десять из десяти. Глеб вгоняет топор в колоду одним коротким движением, наклоняется, сгребает охапку дров и идёт к крыльцу своего двухэтажного бревенчатого дома. Походка тяжёлая, уверенная. Густые тёмные волосы слегка растрепались от ветра, ни малейшего намёка на залысины, а ему на вид около тридцати восьми. Я перебралась в Вересково три месяца назад — сбежала на удалёнку от бесконечной городской суеты, пробок и вечного шума. А вот Лютов живёт здесь уже целый год. В деревне его знают абсолютно все: от продавщицы в местной лавке до тракториста дяди Толи. Я и сама видела его раньше, когда ещё наездами бывала в этом доме у бабушки. Но тогда я смотрела сквозь него… Ну подумаешь, какой-то хмурый красивый мужик на большом чёрном внедорожнике купил участок напротив и отстроил добротный дом. Тогда мне было совершенно не до соседей. А вот неделю назад всё изменилось. Я отвожу чашку от губ, и перед глазами снова встаёт белый кабинет клиники, резкий свет ламп и прямой взгляд моего гинеколога:«Лера, давай без иллюзий. Твой резерв почти на нуле. Если ты не забеременеешь в ближайшие полгода — детей у тебя уже не будет. Вообще». От этих слов внутри до сих пор всё холодеет. Полгода. Мне тридцать пять, у меня нет мужчины, но есть чёткое понимание: я хочу ребёнка. И хочу зачать его естественным путём. Вариант «из баночки» я оставила на самый крайний, отчаянный случай. Я до одури боюсь ЭКО с его лошадиными дозами гормонов, да и бог его знает, чью там сперму в итоге подсадят в клинике. Напишут в анкете «здоровый донор», а потом разгребай чужую наследственность. Нет уж. Мне нужен живой, реальный мужчина. И, прежде чем переходить к делу, мне нужно выудить о нём максимум информации: чем дышит, чем болеет, что у него с головой и привычками. — Ну что, Лера, досмотрела сериальчик? — раздаётся за спиной звонкий голос моей подруги Риты, у которой дом на соседней улице. — Или опять твой хмурый сосед дрова колет? Я вздрагиваю, едва не плеснув чаем на подоконник, и оборачиваюсь. Рита стряхивает снег с пуховика и проходит на кухню, ставя на стол коробку с печеньем. — Колет, — признаюсь я, возвращаясь к наблюдательному пункту у окна. — Слушай, Рит, ты ведь тут всех вдоль и поперёк знаешь. Рассказывай всё, что известно про Лютова. Мне нужны подробности. Рита прищуривается, стягивая шарф, и подходит ко мне. — Ого. Таки решилась присмотреться к нашему деревенскому волку? — усмехается она. — Ну, в Вересково он личность известная. Живёт тут ровно год, переехал прошлой зимой. Работает на удалёнке, какие-то сложные инженерные проекты чертит, так что деньги водятся, и голова варит. Не бухает вообще, с местными мужиками у магазина не трётся, но те его уважают, он осенью в одиночку старухе Матвеевне крышу перекрыл и копейки не взял. Мысленно ставлю жирный плюс в свою воображаемую анкету. Умный и не жадный. — А что по женщинам? — деловито уточняю я. — Бывшие жёны, дети, зазнобы из соседнего посёлка? — Глухо, — качает головой Рита. — Ни жены, ни детей никто ни разу не видел. Местные дачницы летом вокруг его забора хороводы водили — одна с пирожками ходила, другая просила кран посмотреть. Он им телефон сантехника продиктовал и калитку закрыл. Молчун страшный. Смотрит так, будто рентгеном просвечивает. А ты что задумала, подруга? Только не говори, что пойдёшь у него в лоб просить сделать тебе ляльку. — Я похожа на умалишённую? — фыркаю я. — В лоб к такому не подойдёшь, спугну. Сначала я соберу на него полное досье, проверю вблизи, а заодно попробую с ним подружиться. По-соседски. Внутри неприятно тянет от мысли, что времени в обрез, но пороть горячку нельзя. Мне нужно самой присмотреться к нему в быту и заодно аккуратно расспросить тётю Нину в магазине — уж через её прилавок проходят все деревенские секреты. За окном тяжёлые ворота Лютова плавно откатываются в сторону, и его большой чёрный внедорожник выезжает на заснеженную дорогу в сторону центра деревни. Мой внутренний охотник тут же делает стойку. — Так, Рит, допивай чай без меня, — я решительно отставляю кружку и тянусь к куртке. — У меня внезапно закончился сахар. Мне срочно нужно в лавку. — У тебя на полке две пачки рафинада стоят, — хмыкает Рита. — Мне нужен песок! — бросаю я уже с крыльца, натягивая шапку на ходу. Пять минут быстрым шагом по хрустящему утреннему снегу мимо деревянных заборов и заснеженных сосен. Когда я подхожу к нашему уютному деревенскому магазинчику, чёрный внедорожник уже припаркован у входа. Сердце делает короткий кульбит. Так, спокойно. Заходим, наблюдаем, собираем данные и пробуем закинуть первую удочку для знакомства. Я толкаю дверь, и колокольчик над входом мелодично звякает. Внутри тепло, пахнет свежим хлебом и копчёностями. Лютов стоит у прилавка. Вблизи он кажется ещё огромнее: почти два метра плотной мужской силы в расстёгнутой зимней куртке. Я пристраиваюсь у витрины с бакалеей и исподтишка наблюдаю. Он крутит в больших пальцах баночку с каким-то соусом и читает состав. Шрифт там микроскопический, свет в углу тусклый, но Глеб даже не щурится. Отлично. Зрение стопроцентное, очки нашему ребёнку не грозят. Заодно сканирую его покупки на ленте: большой кусок свежей говядины, пачка творога, яйца, ржаной хлеб и зерновой кофе. Ни сигарет, ни пива, ни чипсов. Тётя Нина за кассой смотрит на него почти с материнским умилением — значит, не хам и со старшими вежлив. Лютов молча прикладывает карту к терминалу, забирает пакет и вдруг поворачивает голову прямо ко мне. Взгляд из-под густых тёмных бровей тяжёлый, цепкий, внимательный. На скуле видна тонкая светлая ниточка старого шрама. Он явно узнал во мне соседку с участка напротив, которая вечно маячит за занавеской. В горле мгновенно пересыхает, но отступать некуда. — Доброе утро, Глеб, — выдаю я самым дружелюбным тоном, на какой только способна, и делаю шаг к кассе. — Скажи, а у тебя вчера вечером свет не моргал? А то у меня в доме напряжение скачет, думаю, вдруг на линии что-то... Он смотрит на меня сверху вниз пару бесконечных секунд. Лицо при этом остаётся спокойное, непроницаемое, ни единой лишней эмоции. — Не моргал, — отвечает он низким, глубоким голосом с лёгкой хрипотцой, от которой по спине пробегают мурашки. — Щиток у себя проверь. Там старая проводка. Он знает, какая в моём доме проводка? Интересно. Не добавив больше ни слова, Лютов придерживает передо мной тяжёлую дверь и выходит на мороз. Я провожаю взглядом его широкую спину через запотевшее окно, а потом поворачиваюсь к улыбающейся тёте Нине за прилавком. Ну что ж, начало положено: голос у него шикарный, про мой старый щиток он почему-то в курсе, а впереди у меня допрос продавщицы с пристрастием. ---------- Глава 2 За дверью магазина стихает тяжёлый шаг, а через секунду за запотевшим стеклом с низким рычанием оживает мотор чёрного внедорожника. Я медленно выдыхаю, ставлю пустую пластиковую корзинку на прилавок и поворачиваюсь к тёте Нине. — Пачку сахарного песка, пожалуйста, — говорю я, облокачиваясь на витрину с пряниками. — И, кажется, вы с Глебом отлично ладите. Суровый он какой-то. Даже страшно подходить. Наживка заброшена. В Вересково нет смысла пользоваться платными базами данных, когда существует тётя Нина. Она работает в этой лавке двадцать лет и знает про местных жителей больше, чем налоговая, пенсионный фонд и господь бог вместе взятые. — Да ну, Лерочка, какой же он страшный? — тётя Нина машет рукой и ставит передо мной килограммовую пачку сахара. — Просто характер такой, северный. Не любит пустой болтовни. Зато человек — кремень. — А откуда он про мою проводку знает? — я как бы невзначай достаю карточку, чтобы оплатить покупку. — Сказал сейчас проверить щиток, будто сам его монтировал. — Так он в него и лазил! — охотно сдаёт соседа тётя Нина. — В прошлом году, поздней осенью, когда дом твой уже пустой стоял, а ты в городе сидела, у нас ураган прошёл. Веткой провода у твоего столба дёрнуло, искрить начало. Председатель наш перепугался, что сейчас вся улица вспыхнет, прибежал к Глебу, а у того ведь допуск по электрике высший, он в молодости на каких-то северных станциях главным инженером работал. Так Глеб в ливень залез, линию обесточил, ввод перетянул и наружный ящик твой старый подлатал, чтобы до весны дожил. Я моргаю. Вот оно что. В моей голове снова щёлкает счётчик: не просто умный кабинетный проектировщик, а человек, который в ледяной дождь молча спас мой дом от пожара и даже не заикнулся об этом, когда я переехала. — Надо же, — тяну я задумчиво. — И правда золотой сосед. Странно, что такой мужчина и совсем один. Неужели к нему из города никто не приезжает? Тётя Нина понижает голос и подаётся вперёд через прилавок, явно радуясь возможности поговорить по душам. — Ни-ко-го, — чеканит она по слогам. — Уж я-то вижу, моя смена с семи утра, а окна как раз на въезд выходят. За весь год только доставщики стройматериалов да курьеры к нему ездили. Говорят, была у него в городе какая-то история нехорошая, то ли невеста с его партнёром по бизнесу спуталась, то ли ещё что, он не распространяется. Отрезал всё одним днём, купил тут землю и живёт в тишине. Понятно. Значит, к женским манипуляциям и фальши у него иммунитет выработан на уровне безусловных рефлексов. Это усложняет задачу. — Но сердце у него доброе, — добавляет тётя Нина и вдруг хитро улыбается. — Ты никому не говори, он мужик гордый, но он каждую неделю у меня по четыре килограмма куриных сердечек заказывает и сливки жирные берёт. К нему прошлой зимой из леса кот прибился — здоровый, рыжий, без половины уха и с перебитой лапой. Так Глеб его к ветеринару в район возил, выходил. И себе, кстати, всегда три трубочки с варёной сгущёнкой к кофе берёт. Только чтобы никто не видел, на самое дно пакета прячет. Трубочки со сгущёнкой и одноухий рыжий кот. Я представляю, как этот двухметровый мрачный гигант со шрамом на скуле сидит вечером в своём суровом деревянном доме, гладит драного кота и ест сладкую трубочку. Почему-то от этой картинки внутри становится одновременно и смешно, и как-то предательски тепло. — Дайте-ка мне тоже трубочек, тётя Нина, — говорю я. — Четыре штуки. Свежие? — Сегодня утром привезли, ещё крем не застыл! Домой я возвращаюсь в глубокой задумчивости. Рита уже уехала по своим делам, оставив на кухонном столе записку:«Не сожги дом в попытках привлечь внимание соседа. Целую». Я ставлю сахарницу на полку, снимаю куртку и беру со стола телефон. Открываю приложение с женским календарём, на которое последние дни смотрю чаще, чем в рабочую почту. Цифры на экране горят неумолимым розовым цветом. До овуляции — четыре дня. С учётом того, что у меня на всё про всё остаётся меньше полугода, пропускать декабрьский цикл — непозволительная роскошь. Каждый месяц на счету. Если я буду три недели ходить вокруг Лютова кругами, здороваться у калитки и обсуждать погоду, мой благоприятный период благополучно помашет мне ручкой до января. Значит, время полумер закончилось. Нужно переходить на его территорию, или заманивать его на свою. Я выхожу в узкий коридор и останавливаюсь напротив старого электрического щитка под потолком. Металлическая дверца чуть кривовата, внутри темнеют старые советские автоматы, которые бабушка не меняла с девяностых. «Щиток у себя проверь. Там старая проводка». Глеб Лютов сам, собственными руками дал мне идеальный, абсолютно легальный повод. Если сегодня вечером у меня в доме вдруг погаснет свет, кому я должна пойти жаловаться? Разумеется, единственному человеку на улице, который разбирается в электрике и ровно утром предупреждал меня о проблеме. Остаток дня я провожу как диверсант перед высадкой в тыл врага. Сдаю по удалёнке два квартальных отчёта, принимаю горячий душ, долго выбираю одежду перед зеркалом. Никаких кружевных декольте и красной помады, в деревне зимой это выглядит как диагноз. Я надеваю мягкие домашние джинсы, которые отлично сидят на бёдрах, и объёмный молочный свитер с открытыми ключицами. Волосы собираю в небрежный пучок, оставив пару прядей у лица. Сумерки в декабре опускаются быстро. К шести вечера за окнами уже стоит густая синяя темнота, подсвеченная только редкими фонарями и жёлтыми квадратами соседских окон. Мороз крепчает до пятнадцати градусов. Пора. Я беру табуретку, встаю на неё в коридоре, открываю дверцу щитка и решительно щёлкаю одним из двух чёрных тумблеров вниз. Кухня и веранда мгновенно погружаются в темноту. В коридоре остаётся гореть только тусклая лампочка у входа — для правдоподобия: выбило не весь дом, а одну линию. Так, стоп. Если он просто откроет щиток и увидит опущенный рычажок, он поймёт, что я держу его за идиота, за три секунды. Я ведь не совсем глупая, я знаю, что когда автомат выбивает от старой проводки, рычажок часто болтается и не фиксируется обратно с первого раза. А вот если немного ослабить старую фарфоровую пробку-предохранитель, которая стоит рядом на линии веранды... Я аккуратно, кончиками пальцев поворачиваю ребристый фарфоровый кругляш на пол-оборота против часовой стрелки. Контакт отходит с тихим щелчком. Автомат возвращаю на место. Визуально в щитке всё включено, но света на кухне и веранде нет. Гениально. Аудиторский ум не пропьёшь. Я накидываю куртку прямо поверх молочного свитера, сую ноги в тёплые ботинки, захватываю со стола бумажный пакет с двумя трубочками со сгущёнкой в качестве будущей «оплаты за беспокойство» и выхожу на мороз. Улица тонет в звенящей зимней тишине. Снег сухо скрипит под подошвами. Я перехожу дорогу к его высокому деревянному забору, нахожу кнопку звонка у калитки и, пока смелость не испарилась, нажимаю. Через пять секунд во дворе загорается яркий прожектор с датчиком движения. Слышится тяжёлый хруст снега, щелкает замок, и калитка открывается. На пороге стоит Лютов. В тёмных домашних брюках и плотном сером лонгсливе с закатанными до локтей рукавами. Предплечья у него мощные, с чётким рельефом вен, а от него самого даже на расстоянии метра тянет домашним теплом и запахом свежезаваренного кофе. Он смотрит на меня сверху вниз. Молча. — Глеб, привет ещё раз, — я слегка ёжусь от холода, и мне даже играть не приходится — на улице реально дубак. — Прости, что отвлекаю вечером. Ты утром как в воду глядел. У меня полдома погасло. Ни на кухне света нет, ни на веранде, а котёл у меня от кухонной розетки запитан. Я щиток открыла, посмотрела, но вообще ничего там не понимаю, боюсь током шарахнет. Не глянешь одним глазком? Я поднимаю на него самый честный, слегка растерянный взгляд, на какой способна в свои тридцать пять лет. Лютов не отвечает сразу. Его тёмные глаза медленно скользят по моему лицу, задерживаются на секунду на открытой шее, которую я в спешке забыла замотать шарфом, и возвращаются к глазам. — Котёл встал? — коротко спрашивает он. — Да, — киваю я. — Дома уже холодать начинает. — Жди у ворот. Сейчас возьму инструмент. Он прикрывает калитку, но не до конца, и через минуту возвращается уже в накинутой куртке, с небольшим металлическим чемоданчиком в одной руке и мощным фонарём в другой. На крыльце его дома в полоске света действительно мелькает огромная рыжая тень с рваным ухом, прежде чем дверь захлопывается. Тётя Нина не соврала. Мы переходим дорогу в полной тишине. Мне приходится идти почти вприпрыжку, чтобы поспевать за его широким шагом. Когда мы заходим в мой маленький тёплый коридор, пространство мгновенно сжимается в два раза. Лютов заполняет собой всё: высокий, плечистый, пахнущий морозом. — Где щиток? А, вижу, — роняет он, даже не разуваясь, только стучит ботинками о коврик, сбивая снег. — Табуретка не нужна. Глеб включает фонарь. Луч резкого белого света выхватывает старые автоматы и фарфоровые пробки. Я замираю у стены, сцепив пальцы за спиной, и слежу за его профилем. Секунда. Две. Три. Крупными пальцами он обхватывает ту самую фарфоровую пробку, которую я так аккуратно выкрутила на пол-оборота. Он поворачивает её обратно. Раздаётся тихий щелчок, и на кухне с верандой тут же вспыхивает тёплый жёлтый свет, а в углу мерно начинает гудеть оживший котёл. — Ой! — радостно выдаю я. — Заработало! Спасибо тебе огромное, Глеб, ты меня просто спас, я бы сама ни за что не... Я осекаюсь на полуслове, потому что Лютов выключает фонарь, закрывает щиток и медленно поворачивается ко мне. В узком коридоре между нами остаётся от силы полметра. Чтобы посмотреть ему в лицо, мне приходится задрать голову. И то, что я вижу в его тёмных глазах, заставляет мой пульс рвануть куда-то к отметке двести. ----------