Хроники Ровендейла. Книга 1. Любовь Чёрного Волка. Мария Свами Это история о том, как в мире, где власть держится на мече и железной воле, даже самое холодное сердце может услышать тихий голос судьбы. В неприступном замке, чьи башни хранят вековые тайны, сплетаются две судьбы. Между ними — вражда родов, тяжесть клятв и холодные стены, полные секретов. Но среди заговоров и недоверия рождается чувство, которое невозможно объяснить законами чести и крови. И чем ближе развязка, тем яснее становится: тот, кто привык видеть в каждом врага, в конце концов отдаст своё сердце и имя той, кто напомнит ему, как быть человеком. ==================== Глава 1. Ровендейл. История. Рогдан Андервиг уже почти три часа стоял на стене своего замка, вцепившись взглядом в серую даль. Он всматривался в сторону Эренгарда, не моргая, молча, сцепив мощные кулаки в тугой узел за спиной. Зорко, не отрываясь, наблюдал Рогдан за границей своих владений — за изломанной линией холмов, за тёмной щетиной леса, за седой, корявой скалой, что торчала над долиной, как окаменевший страж. Он ждал. Ждал, когда из за этой скалы наконец появится всадник — одинокая фигура на взмыленном коне, несущая свиток с печатью короля. Ожидание давно превратилось для жителей замка Андервиг в ежедневную, почти ритуальную традицию. Во главе со своим господином все — от мала до велика — собирались у крепостной стены, замирали, затаив дыхание, и вглядывались в ту же пустоту. В замке царило напряжённое оцепенение - каждый день повторялось одно и то же: надежда вспыхивала с первыми лучами солнца и медленно угасала вместе с закатом. День заканчивался. Солнце, огромное и тяжёлое, как спелое наливное яблоко, медленно опускалось за горные пики и наконец окунулось в гладь горного озера. На прощание оно сверкнуло последним лучом — его отсвет скользнул по камням, позолотил зубцы башен и тут же погас, уступая место сумеркам. — Опять… — покачал головой Рогдан. Спрыгнув со стены, он махнул своим людям, давая команду отступить. Он тяжело опустился на холодный уступ и молча смотрел, как его солдаты медленно, понурив головы, отступают от стен, вылезают из бойниц и, ссутулившись, направляются в свои жилища. Рогдан тихо свистнул и тут же из густой темноты, к нему вышел огромный чёрный зверь — то ли волк, то ли собака, но в нём не было ничего от покорного пса. Это был Урхан — гроза лесов и ночных троп, воплощение первобытной силы и свирепой грации. Его шерсть чернее беззвёздной ночи казалась покрытой невидимой бронёй, а массивные лапы бесшумно ступали по камням, не нарушая тишины. Даже самые отважные воины невольно отводили взгляд, чувствуя на себе вес его звериного спокойствия, в котором таилась смертельная угроза. Урхан подошёл ближе, и его глаза, два янтарных уголька, вспыхнули в свете факела диким, неукротимым огнём. Животное издало низкий, вибрирующий рык — звук, от которого у неподготовленного человека кровь стыла в жилах, а волосы на затылке вставали дыбом. Этот рык был не просто предупреждением: он был обещанием боли, клятвой возмездия любому, кто посмеет угрожать тому, что принадлежит волку. Он подошёл ближе и в одно мгновение вся эта устрашающая мощь осела, растворилась в молчаливой преданности. Урхан положил свою косматую, тяжёлую голову на колени Рогдана и протяжно, тоскливо заскулил. — Тихо, Урхан, — прошептал Рогдан, Он потрепал волка по голове, зарывшись пальцами в густую шерсть. — Тихо… Мы ещё не проиграли. Чёрные сумерки опустились на башню, плотным покрывалом укутав стены, и это означало только одно: гонца можно не ждать. Ещё один день прошёл впустую. Три месяца обманчиво мирного существования в Андервиге были делом неслыханным. Для этих земель тишина звучала громче битвы, а спокойствие казалось дурным предзнаменованием. Такая долгая передышка вводила жителей замка в состояние, близкое к помешательству: люди, привыкшие держать в руках оружие, не знали, как жить в состоянии мира. Не умели добывать себе пропитание на полях, не умели растить хлеб и пасти скот, не умели торговать, продавать и покупать. История Ровендейла не знала такого длительного перемирия. Эти земли жили только войной, будто она была их естественным ритмом. Все земли — от самых крупных владений до крошечных деревень, затерянных среди лесов и болот, — находились в постоянном противостоянии. Графство Рунграад вело ожесточённую борьбу с вольным городом Кейнмар, пытаясь завоевать его территории и расширить собственные. Округ Диомар уже почти триста лет делил прибрежные земли с Лесным воеводством — споры о границах вспыхивали каждое лето, как сухая трава. Северная Земля медленно, но неумолимо наступала на пустоши Ястребиного пика. Степное княжество Хор-Таг отбивалось от воинов Железного перевала, которые присваивали себе многочисленные караваны с солью и кожей, и каждый мешок приносил звонкую монету. Между Болотным краем и Серебряными топями тянулась полоса гиблых земель, приносившими золотоносную руду, что стало поводом к нескончаемым войнам. На восточных рубежах, где леса становились реже, а небо — огромным и пустым, кочевые кланы Синего Ветра сталкивались с пограничными фортами Равнинной пустыни. Даже Монастырские уделы, обычно сторонившиеся мирской суеты, пытались завоевать близлежащие пристани, чтобы раскинуть своё влияние на Бухту Туманного Берега и контролировать торговые пути. И даже там, где, казалось бы, воевать было не за что, тлели свои маленькие войны. Не стал исключением и Андервиг — самое крупное графство в Ровендейле. На протяжении нескольких столетий род Андервигов вёл кровопролитную борьбу с Тормодами, и эта вражда стала частью их истории, их гордости и их проклятия. Каждый камень в стенах замка помнил эти битвы, каждый герб на воротах хранил память о павших. И теперь эта привычная, почти родная вражда вдруг исчезла, оставив после себя только тишину, которая пугала и обещала неизвестность. Примерно полгода назад новый король Ровендейла, Готвальд, занял трон своего отца, который допившись до беспамятства, в запале буйного веселья рухнул с крепостной стены прямо в ров с нечистотами. Его выловили лишь два дня спустя — измождённого, озлобленного, уже не похожего на владыку земель. Смерть его была не героической, не достойной саг, а унизительной и горькой, словно насмешка судьбы над гордыней короны. Готвальд, унаследовавший не только трон, но и разорённое, уставшее от крови королевство, отличался от всех своих предшественников. В нём не пылала жажда славы, не кипела ярость завоевателя — напротив, в его характере преобладал миролюбивый нрав, почти чуждый этой суровой земле. Он искренне верил, что бесконечным кровопролитиям можно положить конец, и решил действовать решительно, не оставляя лазеек для своеволия знати. Под страхом смертной казни и отлучения от земель, с лишением титулов и конфискацией владений, король строго-настрого приказал прекратить все войны и перейти от военных действий к дружественным отношениям с соседями — до особого распоряжения. Его указ звучал как гром среди ясного неба: вековые распри, ставшие частью родовой чести, вдруг были объявлены преступлением. Однако закончить войны оказалось куда сложнее, чем издать указ. Привычка к вражде въелась в кровь знатных домов, стала частью их гордости и самосознания. Те, кто ещё вчера гордо поднимал штандарты и вёл дружины в бой, теперь вынуждены были натянуто улыбаться на приёмах и скреплять «дружеские» союзы бокалами вина, в то время как их глаза оставались холодными, а мысли — полными расчёта. В итоге земли, прежде открыто враждовавшие, перешли в состояние молчаливой конфронтации — ещё более ядовитой, чем открытая война. Ненависть не исчезла, она лишь спряталась в тени, стала тихой, изворотливой, готовой ударить исподтишка. Шпионы и лазутчики то и дело оказывались на территории Андервига. Они подстраивали не только мелкие пакости, но и крупные неприятности, действуя с изощрённой жестокостью. Отравленная вода в колодцах заставляла людей страдать от болей, терять силы и умирать в страшных муках, падеж среди лошадей лишал замок манёвренности и возможности быстрой реакции. Пожары в сараях с провиантом грозили голодом, а поджоги стогов сена оставляли скот без корма на долгую зиму. Всё это превратило жизнь жителей замка в ещё более невыносимое существование, чем в пору открытой войны. В бою враг был виден, его можно было встретить лицом к лицу, отразить удар, ответить ударом. Теперь же опасность таилась в каждом глотке воды, в каждой горсти зерна, в каждом тёмном углу двора. Люди вздрагивали от скрипа дверей, подозревали друг друга в предательстве, а ночи стали временем тревожного бодрствования, когда даже храп казался подозрительным. Тишина, которую так желал король, здесь воспринималась как зловещая пауза перед бурей — и каждый в Андервиге чувствовал, что эта буря неминуемо грянет. ---------- Глава 2. Рогдан. Воспоминания. — Рогдан! — позвал его Эрдан, старый оруженосец, служивший ещё при Кельмане, дедушке Рогдана. — Солнце село, уходи со стены. Пора прятать голову от стрел. Молодой Андервиг послушался совета. Спрыгнув со своего насеста, он тихо присвистнул — и тень у его ног шевельнулась, глухо рыкнув в ответ. Мужчина знал: при ярком лунном свете он — идеальная мишень для стрелков Тормода. А в условиях зыбкого, хрупкого мира ожидать можно было чего угодно. — К оружию! — прокричал Эрдан, и многочисленная армия, привычно закованная в латы, приклонила колено перед своим господином. Металл глухо звякнул о камень, и этот звук, ровный и тяжёлый, был похож на клятву. — Рогдан Завоеватель идёт! Андервиг молча остановился на последней ступени и посмотрел на свою рать. Сильные, высокие, с пристальным, чуть прищуренным взглядом, они стояли неподвижно, взирая на него с надеждой. Как мог он дать им в руки плуг и отправить в поля, где земля мягче стали, но куда беспощаднее к тем, кто привык встречать рассвет с мечом? Как мог дать им кнут и отправить на конюшни, словно простых конюхов, забывших вкус битвы? «Нет, — думал он. — Не бывать этому». Король поймёт: война — это путь к спасению, единственный способ удержать разлетающийся на куски мир. А пока они будут готовы. Будут ждать, как волки на опушке леса, когда дичь сама выйдет на тропу. — Всем спать! — скомандовал Рогдан, на мгновение задержав ладонь на холодном, жёстком носу волка. Зверь тихо фыркнул, но послушно опустился на брюхо, не сводя янтарных глаз с горизонта. Рогдан спустился во двор, обошел южную башню, прошел через старые кованые ворота и вошел темный сад, который посадила, а затем лелеяла его мать. У самой стены, там, где камень отдавал холодом даже в полдень, тянулись вверх старые яблони — их ветви, узловатые и кривые, сплетались в плотную крону. Осенью они давали мелкие, терпкие яблоки, которые леди Дарисса сушила на зиму и варила из них густой сироп. Рядом, чуть ближе к центру, стояли груши — не такие высокие, но с раскидистыми ветвями, под которыми в июне пахло медовой сладостью и пыльцой. Дальше, в полутени между двумя старыми вязами, пряталась грядка с пряными травами: когда-то там стелился тимьян серовато‑зелёным ковром, тянулся розмарин жёсткими веточками, а мята разрасталась так настойчиво, что Дариссе приходилось каждый год ставить вокруг неё деревянные заборчики. Чуть поодаль, там, где солнце задерживалось дольше, когда-то росли овощи: аккуратные ряды лука, грядки с морковью и репой, высокие стебли бобов, цеплявшиеся за тонкие жерди. А по краю, вдоль невысокой живой изгороди из шиповника, Дарисса сажала цветы, что расцветали друг за другом и держали сад в цвету до самого снега. Фиалки весной укрывали землю лиловыми пятнами, потом приходили маргаритки и календула, а ближе к осени вспыхивали астры и поздние васильки. В самом дальнем углу, почти у руин старой сторожевой пристройки, стоял одинокий тис — тёмный и тяжёлый. Дарисса говорила, что он помнит времена, когда Андервиг ещё не был замком, а был лишь сторожевым постом, и Рогдан верил ей: от этого дерева веяло чем‑то древним, спокойным, не подвластным ни крикам, ни приказам. Когда Рогдан был ребёнком, этот сад был его убежищем. Он бегал между грядками, помогал матери рыхлить землю деревянной лопаткой, собирал жуков и с серьёзным видом спрашивал: «А это вредитель, мама?» Дарисса улыбалась и отвечала не торопясь, показывая, как отличить полезный росток от сорняка, как слушать землю, как понимать, когда растению нужна вода, а когда — тишина. Они вместе сажали семена, накрывали их землёй и ждали, когда появятся первые зелёные клювики. Для Рогдана это было чудом: из крошечного зёрнышка рождалось живое, тянущееся к свету. Но в замке к этому относились иначе. Отец, лорд Рунгар, лишь усмехался, а затем увидев, как его младший сын воспылал любовью к земле, злился. Шесть старших братьев Рогдана и вовсе не замечали ни грядок, ни цветов: для них сад был пустым местом, недостойным внимания воина. Они смеялись, толкали его и поддразнивали. А потом смех сменялся гневом. Рунгар не терпел, когда сын возвращался с грязными руками и запахом травы в волосах. Он хватал ребёнка за плечи, встряхивал и кричал, что из него растёт не наследник Андервига, а огородник. А потом бил, чтобы выбить из него эту мягкость, эту тягу к тишине и зелёным побегам. И на Дариссу обрушивался тяжёлый, колючий упрёк: «Ты растишь из него девчонку! Ему не грядки нужны, а сталь и кровь!» Она не спорила, лишь сжимала губы и опускала глаза, а потом, когда Рунгар уходил, тихо вытирала сыну испачканные щёки и шептала: «Ничего, мы ещё успеем. Сад никуда не денется». И она оказалась права — сад никуда не делся. Он всё так же цвел, укрытый от ветров старыми вязами, будто время обходило это место стороной. Не стало только его родителей и братьев. Все они пали жертвой бесконечной вражды, коорая годами разъедала земли, словно ржавчина железо, и не щадила ни старых, ни юных, ни добрых, ни храбрых. Теперь, спустя годы, сад потемнел и одичал. Яблони стали ещё более корявыми, изгородь из шиповника разрослась в непролазную стену, грядки заросли сорняками, а тропинки почти исчезли под травой. Но всё равно в нём чувствовалась рука Дариссы — в том, как деревья росли нестройными рядами; в том, как цветы цеплялись за жизнь даже в тени; в том, как воздух здесь был гуще и пах не камнем и железом, как в замке, а землёй, листьями и дождём. Рогдан остановился посреди сада и глубоко вдохнул. Здесь время будто текло иначе. Он вспомнил, как мать показывала ему, где прячется утренняя роса, как учила слушать тишину между птичьими голосами, как говорила, что сила — не только в ударах меча, но и в умении ждать, когда прорастёт семя. И сейчас, когда в замке царила непривычная, тревожная тишина, а стены будто давили своей неподвижностью, этот тёмный, заросший сад вдруг показался ему единственным местом, где можно было снова почувствовать себя живым — не графом, не воином, не наследником вражды, а просто человеком, который когда‑то бегал босиком по этим тропинкам и верил, что мир может быть добрым. ---------- Глава 3. Мираэль. Побег. — Где она?! — кричал Йорваль, граф Тормод, и голос его раскатывался по каменным сводам, проникая в самые отдалённые уголки замка. Мужчина орал во всё горло, сотрясая воздух яростью, и барабанил огромным кулаком по столу — от этого удара посуда вздрагивала, звенела, рассыпая по столешнице серебряные ложки, и создавала такую какофонию, что два его младших сына, инстинктивно закрыли уши руками, прижимаясь друг к другу, пытаясь спрятаться от отцовского гнева. Уже несколько часов Мираэль Тормод отсутствовала в замке. Она пропала рано утром, ещё до рассвета, о чём первой сообщила её няня. Леди Найра, не желая будоражить мужа раньше времени, решила не рассказывать о пропаже дочери, и сама бросилась на её поиски, привлекая лишь тех слуг, которым могла доверять безоговорочно. Они обегали все закоулки замка, заглядывали в каждую башню, спускались в подвалы, поднимались на смотровые площадки, побывали в нескольких деревнях возле Тормода, но всё было тщетно. Никто не видел, куда подевалась девушка. А когда в конюшне обнаружили пропажу её любимого коня — стремительного вороного жеребца по кличке Вейр, — Найра с тяжёлым сердцем поняла: дочь не просто исчезла, она сбежала. Графиня собралась с духом и направилась к мужу, чтобы наконец всё ему рассказать. Тем более что ещё час назад Йорваль потребовал дочь к себе — он собирался торжественно объявить о новом претенденте на её руку. — Вы пугаете мальчиков, милорд, — спокойно, но твёрдо сказала Найра, перекрывая эхо ярости. Она дождалась, когда Тормод немного успокоится, и продолжила: — Наша дочь сбежала из‑за вас… — Что?! — взревел он. — Из‑за меня? Думай, что говоришь, женщина! — Вы снова нашли ей жениха, — продолжила Найра, не отводя взгляда и не обращая внимания на то, как багровеет от злости лицо мужа. — А она ведь чётко сказала, что замуж не собирается. — Её мнение не так уж и важно, — уже более сдержанно, но с холодной сталью в голосе проговорил Йорваль. — Если раньше я позволял ей делать всё, что ей вздумается, то сейчас это уже перестало быть смешным. Да, ей не нравятся все эти женихи. Когда ей было пятнадцать, я смолчал; когда ей было восемнадцать, я снова смолчал. Но сейчас я молчать не буду — ей двадцать два года. Наша дочь превратилась в старую деву. — Это не так уж и страшно, — тихо, но уверенно заметила Найра. — Ты действительно так считаешь? — зашипел на неё муж и, схватив за руку, потащил наверх. — Найра! — выкрикнул он, едва дверь в их спальню закрылась. — Я тысячу раз просил тебя не разговаривать со мной в таком тоне на людях. Иначе я вынужден буду принять меры… — Какие? — усмехнулась женщина, а затем, подойдя к мужу ближе, мягко, почти невесомо погладила его небритую щёку. — Ну… ну… — начал запинаться Йорваль. Он всегда впадал в какой‑то странный, почти мальчишеский ступор, когда жена делала так. Они поженились почти двадцать четыре года назад, а Найра по‑прежнему волновала его, будоражила, заставляла сердце биться чаще. Всякий раз, возвращаясь домой из походов, он с благоговением входил в эту комнату, ожидая любви и ласки. Да, лорд Тормод был весьма грозным мужчиной — огромным, нерушимым, как скала. Своим воинственным гневом, силой и бесстрашием он внушал уважение и врагам, и друзьям. Но у него была только одна слабость — его семья. Он без ума любил свою жену, хоть и женился на ней по настоянию отца, и ещё больше обожал своих детей. Среди людей его рода было принято возлагать огромные надежды на сыновей, и потому все высокопоставленные и сильные мира сего с нетерпением ожидали рождения мальчиков. Но когда Найра Тормод родила Йорвалю девочку, он пропал — растворился в её прекрасных зелёных глазах и поклялся, что сделает для счастья этого ребёнка всё возможное. Мираэль росла в окружении любви и доверия, и даже несмотря на бесконечные войны вокруг, девочка чувствовала себя вполне счастливой. Любовь отца к дочери не уменьшилась, даже когда родились её братья, Файрон и Таэль. Тормод окончательно успокоился, поняв, что титул и графство останутся в надёжных руках сыновей, и с чистой совестью разбаловал Мираэль ещё больше. Даже когда она достигла возраста, чтобы стать невестой, он весьма снисходительно отнёсся к её нежеланию выходить замуж. Мираэль отвергала всех потенциальных женихов, которые, прознав о её красоте, начали стекаться к воротам замка Тормод. Одни желали лишь лично убедиться, насколько хороша девушка, другие сразу предлагали ей свои руку, сердце и титул. Йорваль искренне надеялся, что дочь наконец‑то успокоится и выберет себе подходящего мужа, но не тут‑то было. С новыми женихами она вела себя дерзко и делала всё возможное, чтобы они сами отказывались от идеи взять её в жены. Кому нужна непокорная жена? Лорд Арден Вельдор, надменный красавец с ледяными глазами, однажды попытался взять Мираэль за руку во время прогулки по саду. В ответ она спокойно, но решительно вылила на его расшитый камзол чашу холодного вина, а потом вежливо сказала: «Кажется, вы перегрелись на солнце, милорд». Слуги потом ещё неделю пересказывали эту сцену, пряча улыбки в рукавах. А барон Келвин Марн, славившийся своими пышными речами и ещё более пышными усами, как‑то раз зачитал ей целую поэму собственного сочинения прямо у подножия лестницы. Мираэль дослушала до середины, а затем вежливо прервала его: «Благодарю, милорд, за столь трогательное посвящение. Но, боюсь, мои уши не созданы для столь высоких рифм», — и, развернувшись, ушла, оставив барона с раскрытым ртом и скомканным свитком в руках. ---------- Глава 4. Чёрный волк нарушил приказ короля! Мираэль медленно шла по лесной тропинке, вслушиваясь в тихий шёпот листвы и редкие вскрики птиц. Она искала место, где можно присесть и слегка отдохнуть. Девушка ещё точно не знала, куда направится дальше, но подумать об этом она успеет — сейчас главное было дать отдых и своему коню, и уставшим ногам. Она нашла небольшую поляну, в центре которой стояли три больших валуна — серые, покрытые мхом. Прямо из маленькой расщелины между ними бил ключ: вода струилась тонкой прозрачной лентой, падала на гладкие камни и собиралась в крошечное, но глубокое озерцо, откуда дальше убегала узкой серебристой жилкой в лесную тень. Девушка привязала Вейра возле невысокого куста, давая ему возможность вдоволь напиться. Конь опустил голову к воде, пил жадно, время от времени поднимая морду и прислушиваясь к звукам леса. Мираэль присела на тёплый камень рядом, чувствуя, как уходит напряжение. Она достала мешок со своим скромным провиантом, но тут же убрала его обратно — аппетита не было: слишком бурной, слишком обжигающей была череда последних часов. Вместо еды она запрокинула голову к небу, устало прикрыла глаза и подставила лицо свежему ветру. Он скользил по коже, прохладный и чистый. — Как же тут хорошо и свободно, — прошептала она и сама себе улыбнулась. Мираэль живо представила, как сейчас бесится отец: как он ходит по залу, грохочет кулаком по столу, как звенят тарелки, а слуги стараются стать незаметнее пыли. Она всегда втайне смеялась над его неуклюжими попытками устроить её семейное счастье. Но когда она подумала о матери и братьях, улыбка исчезла. Наверное, им сейчас не до смеха. Найра, скорее всего, старается удержать бурю, тихо и твёрдо, как умеет только она. Файрон и Таэль наверняка прячутся где-нибудь в укромном уголке, стараясь не попадаться отцу на глаза. — Лишь бы папа не сорвал на них свою злость, — шёпотом сказала Мираэль и встряхнула головой. От скачки волосы растрепались, выбились из косы, и теперь лёгкие пряди щекотали шею. Она распустила косу, провела пальцами по спутанным локонам и собрала их в простой хвост. Ещё несколько минут она посидела, слушая, как шепчет лес, как поёт вода, как где-то совсем рядом тихо стрекочет кузнечик. Потом встала, потянулась, чувствуя, как кровь снова бежит по жилам, и решила пройтись. С детства Мираэль обожала природу. Как только у неё появлялась хоть малейшая возможность вырваться из каменного плена замка, она бежала в поля и леса. Купалась в прохладных реках, подставляла лицо холодному солнцу, которое тут же золотило её кожу сотнями веснушек. Вдоль лесной тропы она нашла несколько удивительных цветов: нежные голубые колокольчики склоняли головки, покачиваясь от каждого дуновения ветра. Рядом, на краю поляны, росли высокие лиловые ирисы — их лепестки казались бархатными, а запах был тонким, чуть пряным. А чуть дальше, в тени старого дерева, притаились маленькие жёлтые лютики, похожие на рассыпанные солнечные крошки. Она поднялась и направилась к Вейру, чтобы отпустить его с привязи и дать немного погулять, но тут её внимание привлёк какой‑то шум из глубины леса — приглушённые голоса, тяжёлые шаги, лязг металла. Мираэль замерла, прислушиваясь, и, крадучись, двинулась на эти звуки, стараясь ступать так, чтобы ни одна сухая ветка не хрустнула под сапогом. Девушка вышла на небольшую просеку, где расположился целый отряд вооружённых до зубов воинов. Их доспехи тускло поблёскивали в рассеянном свете, мечи висели на поясах, а лица были скрыты под шлемами и забралами. Они стояли полукругом, обсуждая что‑то важное, и говорили негромко, но достаточно отчётливо, чтобы Мираэль могла разобрать каждое слово. Она метнулась за ствол огромного дуба, прижалась к шершавой коре спиной и замерла, стараясь даже не дышать. Сердце колотилось, перекрывая все остальные звуки, но она заставляла себя слушать. — Фрайди, — раздался незнакомый мужской голос, низкий и хриплый, — ты уверен, что всё получится? А если эта девчонка передумает? — Пусть так, — усмехнулся другой. — Эта Тормод необычайно хороша. Так что наш Кёльн не будет в проигрыше. Сердце Миры забилось ещё сильнее, и она прижала руки к груди, пытаясь удержать его внутри, опасаясь, что эти люди могут услышать этот бешеный стук. «Они говорят обо мне», — поняла она и прикрыла глаза. — Вот они удивятся, когда поймут, что это не лорд Феррик, — хрипло рассмеялся третий. — А как они могут об этом догадаться? Если только парнишка сам им об этом скажет. — Не думаю, что он пойдёт на это. Он в точности выполнит всё, что ему сказали. В противном случае он умрёт. — Он умрёт в любом случае, — добавил первый голос. — Выполнит своё предназначение — и умрёт. — Но что будет, когда они обо всём узнают? — спросил другой, и в его голосе проскользнула тень сомнения. — Ты глупец, Фрайди, — жёстко оборвал его первый. — Они не успеют ничего узнать. Кёльн уже отравил все колодцы, и к утру весь род Тормодов будет мёртв. Мираэль еле сдержалась, чтобы не броситься бегом от этой поляны, но поняла: если она сейчас сорвётся с места, то раскроет себя, и тогда не успеет ничего сделать. Она должна была как можно быстрее оказаться дома, чтобы успеть предупредить свою семью и всех жителей Тормода. Девушка медленно отлипла от ствола дерева, почти ползком, прижимаясь к земле, она двинулась прочь, каждый мускул горел от напряжения, а по лбу струился холодный пот. Она тихо и незаметно отошла на приличное расстояние, потом осторожно оглянулась назад, всматриваясь в грубые мужские фигуры, которые показались ей воплощением самой смерти, пришедшей в её дом. ---------- Глава 5. Тормод нарушил приказ короля! Рогдан наблюдал, как босой парнишка в рваной рубахе, с исцарапанными ступнями и ввалившимися щеками, выхватил у свиньи кусок чёрствого хлеба. Свинья, толстая и неповоротливая, возмущённо взвизгнула, когда мальчик с размаху ударил её по толстому брюху. Животное отпрянуло, выронив добычу, а мальчишка тут же схватил хлеб и, пригнувшись, бросился к кованым воротам. Там он, прячась от посторонних глаз, быстро запихнул хлеб в рот. — Эрдан! — рявкнул Рогдан, и все, кто был во дворе, замерли. Головы повернулись к лорду, плечи невольно поджались, а разговоры стихли до едва слышного шёпота. — Прикажи зарезать пару свиней и раздай мясо людям, — продолжил Андервиг. — Но, милорд, — возразил старик, — у нас осталось только десять свиней. Раздавать мясо крестьянам было бы чересчур расточительным. Мы и так едва держимся. Рогдан зло посмотрел на своего оруженосца, который осмелился напомнить ему о безвыходности. Он тихо свистнул, и возле его ног тут же материализовался Урхан — огромный, чёрный, с горящими янтарными глазами. Пёс глухо зарычал. — Простите, милорд, — прошептал Эрдан, опустив глаза, и направился к хлеву, чтобы отдать приказ заколоть свиней. Он знал: Рогдану не нужно повторять приказы дважды, а иногда приходилось идти на крайние меры, чтобы напомнить людям их место. Урхан с этим справлялся лучше любых слов. Андервиг развернулся и пошёл вдоль крепостной стены, наблюдая за тем, чем занимаются его люди. Солдаты, лица которых потемнели от копоти и усталости, начищали оружие до зеркального блеска, латали протёртую одежду, штопали дыры грубыми нитками. Кухарка, худая женщина с жёсткими, мозолистыми руками, гоняла по загону несколько тощих кур — они метались, хлопая крыльями, а она кричала на них. Ей нужно было приготовить хоть какой-то ужин для лорда, и эти птицы были последним шансом не оставить двор совсем без еды. Молоденькая служанка перебирала фасоль в большой корзине, отделяя хорошие зёрна от гнилых. Когда Рогдан подошёл ближе, она тут же выпрямилась, и выставила вперёд внушительную грудь. В её глазах мелькнуло что-то развратное, и Рогдан, выругавшись про себя, отвёл взгляд. Он заглянул в хлев и быстро пересчитал животных: десяток свиней и столько же баранов. В углу топталась тощая корова, её бока ввалились, а рёбра отчётливо проступали под кожей. Рядом с ней дремал маленький телёнок — он был слишком молод, чтобы стать пищей, и слишком слаб, чтобы выжить без молока. В амбаре его ждало ещё более горькое разочарование. Мешки с зерном почти опустели, а те, что ещё оставались, были истончены молью и временем. Мука тоже подходила к концу — она сыпалась сквозь прорехи, оседая серой пылью на полу. «М-да, — подумал Рогдан, оглядывая пустые полки. — Этих припасов не хватит и на неделю. А ведь ещё нужно кормить кузнецов, крестьян, портных, кожевников». Именно поэтому он и приказал раздать людям немного провианта. Пусть это будет капля в море, но она удержит их от отчаяния ещё на день. Он подошёл к старому саду, заросшему бурьяном и диким хмелем. Заглянув внутрь, Рогдан вспомнил, как леди Дарисса когда-то выращивала здесь овощи и зелень: аккуратные грядки, душистые травы, сочные корнеплоды, которые украшали графский стол и спасали от голода в тяжёлые времена. Теперь же сад выглядел заброшенным, почти мёртвым. Рогдан сокрушённо покачал головой. Как же не хватало сейчас человека, который мог бы взять сад в свои руки, вернуть ему жизнь, наладить выращивание овощей и фруктов. Старая Эльна была не в счёт: она умела варить свои странные, вонючие снадобья, в эффективности которых многие сомневались. Хотя один отвар — из морозной полыни — действовал беспрекословно: ни одна девушка в замке после него не беременела. Но в других растениях женщина не разбиралась, и просить её заняться садом было бы напрасным трудом. — Милорд, — позвал его Эрдан, подходя с несколькими корзинами, доверху наполненными свежим мясом. — Это всё. — Хорошо, — пробурчал Андервиг. — Раздайте это. Пусть люди хоть сегодня не лягут спать голодными. — Но этого хватит на один раз, — снова тихо возразил Эрдан, не глядя на лорда. — Что они будут есть завтра? — Не переживай, — Рогдан провёл ладонью по лицу. — Я что-нибудь придумаю. Он позвал Урхана и направился к себе, оставляя за спиной двор, полный молчаливых, голодных взглядов. Он пообещал Эрдану решить проблему, но, поднимаясь по ступеням, понимал: он не знает, как это сделать. Раньше он мог бы просто отправить отряд в соседнее графство и забрать то, что нужно. Но сейчас это означало бы открытую войну, а у него не было королевского дозволения, чтобы ее вести. Оставалось только одно: послать людей в леса. Но после пожара, бушевавшего здесь десять лет назад, лес долго не мог оправиться. Среди молодых деревьев крупной дичи почти не водилось — разве что можно было поживиться мелкими грызунами да лисами, да и то не каждый день. Рогдан остановился у двери, склонил голову и задумался. Как найти провизию для своих людей в ближайшее время? Или ему придётся наблюдать, как его двор медленно пухнет от голода, а люди теряют силы, пока не останется никого, кто сможет держать оружие? Его казна была полна. Он мог купить всё необходимое, но торговать было не с кем: близлежащие владения не горели желанием идти на мирные сделки — напротив, их дозоры всё чаще мелькали на границах, а в воздухе витало предчувствие новой стычки. Поля, которые раньше кормили замок, теперь лежали мёртвыми: их сжигали во время набегов, и земля, почерневшая от огня, отказывалась принимать семена. Там, где когда-то колосилась пшеница, теперь росла лишь жёсткая, сухая трава, годная разве что на подстилку скоту. ---------- Глава 6. Нападение. Плен. Рогдан вёл свой отряд под покровом ночи. Он прекрасно понимал: если до короля дойдёт весть, что он снова вступил на путь войны, наказание будет тяжёлым. Андервиг не хотел рисковать своими людьми понапрасну, потому дал чёткие указания: забрать всё, что можно унести и увезти — припасы, инструменты, оружие, даже тяжёлые котлы и мешки с зерном. И самое главное — пленить как можно больше людей. Лорд знал: Тормод гордится своими солдатами и слугами, считает их опорой дома, и потому сделает всё, чтобы вернуть их обратно. Для такого человека выкуп станет не просто тратой — это будет ударом по чести, но он всё равно заплатит. Ещё будучи мальчишкой, Рогдан слышал эту историю столько раз, что она въелась в память. Рунгар Андервиг тогда не стал сжигать усадьбы и рушить стены — он забрал главное: людей. И Йорвиль Тормод, гордый и упрямый, отдал за них всё, что просили, не моргнув глазом. Для Рогдана в этом была не слабость, а странная, тяжёлая сила: готовность платить любую цену, лишь бы твои не остались в чужой земле. Теперь он сам вёл отряд сквозь тьму, и холодный ветер теребил его плащ. Рогдан не чувствовал торжества — только тяжесть решения, которое уже нельзя было отменить. Он ехал впереди, не торопясь, прислушиваясь к каждому звуку: к хрусту ветки под копытом, к далёкому крику ночной птицы, к тихому дыханию своих людей, следовавших за ним без лишних слов. Когда впереди показались огни замка Тормод — редкие, сонные огоньки в бойницах и тусклый свет у ворот, — Рогдан поднял руку, и отряд замер, сливаясь с темнотой. Он проследил, чтобы вовремя подкатили огромные обозы, которые предстояло нагрузить отвоёванным и опустил руку, давая сигнал. Отряд тихо двинулся вперёд, растворяясь в темноте, словно сама ночь приняла их в свои объятия. *** Атака была стремительной — люди Андервига за считанные минуты перебили почти всю стражу, оголив башенные стены и осиротив главный вход. Во дворе началась суматоха — поднялся визг, топот, крики, в которых смешивались гнев, страх и растерянность. Сонные Тормоды выбегали из своих комнат, метались по двору, пытаясь спасти хоть что‑то. Но это им не помогло: в хаосе ночного нападения любая попытка спасти имущество лишь мешала собраться с силами. За время вынужденного перемирия графство Тормод слегка разомлело. Воины потеряли былую сноровку: долгие месяцы без стычек, обильные пиры и тёплые казармы сделали своё дело. Многие раздобрели, а главное — разучились мгновенно вставать в строй. Собраться с силами за несколько минут с начала нападения многие попросту не успели. А те, кто всё‑таки смог добраться до оружия, не сумели в одиночку противостоять бурному натиску врага: люди Рогдана шли плотной цепью, прикрывая друг друга щитами, и их слаженность казалась почти нечеловеческой на фоне растерянности защитников. Рогдан держался чуть позади, наблюдая, как его солдаты чётко выполняют отданные ещё до атаки приказы: одни перекрывали выходы, другие сгоняли людей в центр двора, третьи обшаривали кладовые и амбары. Он не хотел бессмысленной резни, но и пощады не обещал: каждый, кто поднимал оружие, знал, на что идёт. В одном из углов двора молодой оруженосец Тормодов, едва вышедший из отрочества, схватил меч и бросился на ближайшего воина Андервига. Его удар был резким, но неумелым — клинок скользнул по щиту, не причинив вреда, а уже в следующее мгновение парень оказался на земле с клинком в груди. Тем временем во дворе постепенно стихали крики. Люди Тормода, оставшиеся без командиров и отрезанные от укрытий, начали опускать оружие. Кто‑то бросал мечи прямо на землю, кто‑то аккуратно клал их рядом, надеясь, что так удастся сохранить честь. Женщины прижимали к себе детей, старики стояли, сгорбившись, а слуги, привыкшие подчиняться, уже искали глазами, кому отдать ключи от кладовых. Рогдан выехал вперёд, и шум во дворе стал стихать, будто само пространство прислушивалось к его словам. Рядом с ним шествовал Урхан и глухо рычал, оглядываясь по сторонам. — Сложите оружие и соберитесь в центре двора, — проговорил Рогдан громко. — Никто не пострадает, если не будет глупостей. Вы проиграли эту схватку, но ночь ещё не закончилась, а впереди долгий путь. И если вы не подчинитесь для многих этот путь будет последним. Люди начали собираться, образуя неровный круг. В этом молчании, в опущенных взглядах и усталых плечах чувствовалась, что привычный для них мир только что треснул. Рогдан огляделся, проверяя, всё ли идёт по плану. Его солдаты уже грузили мешки с зерном, ящики с инструментами, даже тяжёлые котлы — всё, что могло пригодиться в замке, где запасы таяли с каждым днём. И самое главное — пленные. Их сгоняли вместе, пересчитывали, связывали. Андервиг знал: Йорвиль Тормод не оставит своих людей. Он заплатит. Заплатит как только он попросит. Если попросит. Лорд махнул рукой, давая сигнал к отступлению, и его отряд начал организованно отходить, уводя пленных и унося добычу. Замок Тормод оставалась позади — тихая, потрёпанная, но не разрушенная. Рогдан не хотел сжигать мосты до конца. Он хотел оставить Йорвилю выбор — и возможность заплатить. *** До замка Андервиг было несколько часов пешего пути — и такой переход выдержат немногие. Топтать ноги по каменистым дорогам, продираться сквозь густые леса, огибая валуны и перешагивая через корни, было очень непросто. Пот заливал глаза, камни впивались в подошвы, а каждый подъём отзывался в мышцах тупой болью. ---------- Глава 7. В замке врага. Обоз Андервига с провиантом и пленными остановился у ворот замка рано утром следующего дня. Первые лучи солнца, едва пробившиеся сквозь серую пелену рассвета, скользнули по потемневшим от времени камням и по усталым лицам людей. Десять часов пути растянулись на целые сутки. Как ни старался Рогдан избежать жертв этого изнурительного перехода, ничего не вышло. Из трёхсот пленных до места добрались лишь двести пятьдесят. Ужасающая жара днём выжигала силы, холод ночью пробирал до костей, а каменистые подъёмы и тяжёлые болотные тропы буквально ломали самых слабых и раненых. Люди падали, не в силах подняться или затихали, глядя в серое небо. Когда колонна наконец остановилась, пленные буквально рухнули на землю, не в силах сделать ни одного шага. Но выбежавшие на помощь крепкие слуги и воины подхватывали обессилевших, помогали им подняться и втаскивали во двор, не разбирая, кто перед ними — солдат, старик или женщина. Им отвели небольшой закуток возле ямы с помоями. Вонь стояла такая, что першило в горле, а рой мух, облепивших гниющие отходы, жужжал и норовил залезть в уши и нос. Но никто из пленных уже не обращал внимания на мерзкий запах и назойливых насекомых — слишком велико было облегчение от того, что дорога наконец закончилась. Мираэль прислонилась спиной к холодному каменному выступу и с тихой радостью вытянула стёртые в кровь ноги. Она была привычна к долгим переходам и не отличалась нежной духовной организацией. Хотя мать и няня изо всех сил пытались внушить ей, что девушка должна походить на цветок — быть ранимой, тихой и возвышенной, — Мираэль в душе только посмеивалась над этими стараниями. Она была искренне рада, что не слушала уговоров матушки и убегала из замка, чтобы поупражняться в стрельбе из лука. Ей нравилось подниматься в горы и представлять себя птицей — свободной, стремительной, способной долететь куда угодно. В детстве Мира обожала смотреть, как отец тренирует своих воинов, и впитывала все его указания, как губка. Она научилась держать в руках меч, ловко управляться с клинком, вязать надёжные узлы и ухаживать за ранеными. Леди Найра однажды, когда Мираэль было десять, застала дочь в толпе отцовских дружинников: девочка соревновалась с ними в меткости метания клинка и, пока мать не вытянула её с ристалища, уверенно выигрывала. Графиня тут же нажаловалась лорду Тормоду, но тот и ухом не повёл. Он прекрасно знал, что его девочка участвует в подобных занятиях, и не видел в этом ничего дурного. Мужчина искренне считал, что не будет ничего плохого, если его дочь однажды сможет постоять за себя. — Но, милорд, защищать женщину должен мужчина! — возмутилась Найра, когда муж подмигнул провинившейся Мире. — Разве это дело, что наша дочь скачет на лошадях и просиживает всё время в мужских казармах? Последнее замечание вызвало гнев у Йорваля, и он строго‑настрого запретил дочери забредать на территорию, где жили его солдаты. Однако посещать тренировки и участвовать в них он ей разрешил. И девушка с благодарностью приняла эту милость, а после взялась постигать военное дело с ещё большим усердием. Надо отдать должное леди Найре: она не оставила попыток воспитать из дочери настоящую леди и с помощью Хенны и ещё нескольких матрон попыталась привлечь её к управлению хозяйством. Но встретив яростное сопротивление, решила прибегнуть к крайним мерам. — Дочь моя, — заявила женщина, — хоть я и не понимаю твоих увлечений, но всё же вынуждена настаивать на том, чтобы ты научилась некоторым хозяйственным делам. — Но мама… — хотела возразить Мира, уже чувствуя, как рушатся её планы на утреннюю тренировку. Мать не дала ей договорить и, глубоко вздохнув, добавила: — Я не буду запрещать тебе заниматься любимым делом, но при одном условии. — И каком же? — обрадовалась девочка. — Ты должна заниматься и другими делами, — и Найра объяснила дочери, чего от неё ждёт. Мираэль приняла ультиматум матери без особого энтузиазма, но одна только мысль о том, что её могут лишить стрельбы и верховых прогулок, буквально убивала её. И потому она согласилась. Как ни странно, Мира с большим успехом постигала науку управления замком и со временем даже втянулась в это занятие. Ей неожиданно понравилось ухаживать за телятами и доить коров, копаться в овощных грядках и собирать фрукты. За несколько лет ненавязчивого обучения девушка научилась управлять слугами, рассчитывать запасы в амбарах и распределять продукты, вести небольшие торговые сделки, закупать ткани, шить полотенца и сорочки, вышивать фамильный герб на флагах, ухаживать за скотом. Кроме того, несмотря на всю свою нелюбовь к рутинному домашнему хозяйству, она научилась неплохо готовить. Очень часто отец просил её сделать для него жаркое или испечь хлеб и оставался весьма доволен работой дочери. Когда Мираэль исполнилось восемнадцать, она попросила у лорда разрешения переделать главный двор. — Главный двор? — удивился Тормод. — Но, дочь моя, зачем? Здесь всего хватает. Мужчина повёл рукой и с сомнением уставился на девушку. — Отец, дело не в том, хватает тут всего или нет. Я бы просто хотела кое‑что изменить — для удобства. Йорваль не стал спорить с любимой дочерью и, махнув рукой, дал ей своё разрешение. А когда спустя целый месяц безостановочной работы Мира вместе с двумя десятками слуг показала ему результаты своего труда, лорд был не просто удивлён — он был по-настоящему доволен. ---------- Глава 8. Замок Андервиг. Конюшня. — Кто ты? — раздалось совсем рядом, и Мира вздрогнула. Она резко повернулась и увидела мальчика лет десяти — худого, перепачканного в пыли и соломе, с тёмными прядями, прилипшими ко лбу. — Ты из этих? — повторил он, кивнув куда‑то в сторону. — Из этих? — удивилась Мира, пытаясь уловить, что он имеет в виду. — Ну да, из Тормодов. Тебя взяли в плен? — Ну, в общем, да. Я из замка Тормод, и меня действительно взяли в плен, — улыбнулась девушка, и парнишка невольно шагнул назад. — Ты меня боишься? — тихо спросила Мира. — Н‑нет, — с сомнением проговорил он, чуть запинаясь. — Не боюсь. Только вот тебе не мешало бы вымыться. Мира опустила взгляд на свои руки, покрытые коркой грязи, на подол платья, потемневший от отвратительной жижи и пыли. Она представила, как выглядит со стороны, и невесело усмехнулась. Неудивительно, что ребёнок её побаивался. — Да‑да, обязательно, — кивнула она. — Обязательно вымоюсь. Когда появится такая возможность. Меня зовут Сула, — соврала Мираэль. — А я Брин. — Хорошее имя, — мягко сказала Мира. — Ты знаешь, что оно обозначает? — Нет. А что, оно что‑то значит? — Конечно. Каждое имя что‑то значит. Брин на языке предков обозначает «воин небес». — Воин небес? — мальчик уставился на неё с восхищением. — А я и не знал… Мне рассказывали, что меня назвал лорд Рогдан. — Правда? — в голосе Миры прозвучало неподдельное удивление. — Да. Старый Гримваль рассказывал, что меня нашли в лесу после пожара, и лорд дал мне это имя. — А сколько тебе лет? — спросила она. — Вроде десять. Ну, так говорят. А сам я точно не знаю. Гримваль каждую весну поздравляет меня. — То есть получается, тебя нашли десять лет назад? — Да, когда случился пожар, и вся семья лорда погибла. — Погибла… — эхом повторила Мира. — А что обозначает твоё имя? — спросил Брин, присаживаясь рядом, уже не так насторожённо. — Моё… значит «еди…», то есть «лунная». Сула — значит «лунная», — девушка чуть не проговорилась, вовремя подменив одно слово другим, и мысленно одёрнула себя: «Нужно привыкнуть к своему новому имени, чтобы не выдать себя». — Ты так много знаешь, — сказал мальчишка, усаживаясь поудобнее. — Откуда? — Прочитала… — Что? Почитала? Ты умеешь читать? — он широко распахнул глаза. — Никогда не слышал, чтобы слуги читали. Гримваль говорит, что в нашем замке читать умеет только лорд, но сам я никогда не видел. Хотя как‑то раз меня послали в верхние комнаты, и там стоит вот такой огромный шкаф с этими… как там их… — Книгами, — мягко поправила Мира. — Точно! Книгами и ещё всякими… свитками. Я бы хотел читать, — протянул Брин с тихой, почти робкой надеждой. — А кто тебя учил? — Ну, у меня была подруга, которая прислуживала хозяйке, и та научила подругу читать. А она — меня, — на ходу соврала Мира. Она очень удивилась тому, что мальчишка мечтает научиться грамоте. В Тормоде многие читали, и даже среди слуг это было обычным делом. Она сама лично научила кухарку, чтобы та могла читать и записывать рецепты, да и Хенна тоже умела, и ещё несколько человек, которые управляли хозяйством. Здесь же, в Андервиге, умение читать казалось чем‑то почти запретным, редким. Рядом с конюшней раздались шаркающие шаги и глухое кряхтение, и Брин резко вскочил. — Брин… О‑о… — в помещение вошёл старик. Его плечи ссутулились под тяжестью лет, а в глазах читалась усталость. Увидев Миру, он почесал в затылке, прищурился, а потом вдруг довольно улыбнулся, и морщины на его лице сложились в причудливый узор. — Это что это у нас тут? — пробормотал он, внимательно осматривая девушку. — Ну, слава богам, — усмехнулся он. — Я давно просил лорда дать мне помощника. Справляться с конюшней, да ещё и с хлевом, только с помощью этого мальчишки очень сложно. Как тебя зовут, девушка? — Сула, — прошептала Мираэль и встала, стараясь держаться прямо. — Меня зовут Сула. — А я Гримваль. И уже, чёрт знает сколько лет, ухаживаю за этим хозяйством. Я уже стар, и глаза уже не те, да и руки тоже. Мне дали в помощь Брина, но он всего лишь мальчишка. А если ты нам поможешь, будет просто замечательно. Мира улыбнулась. — Я умею управляться и с лошадьми, и с другими животными, — весело проговорила она. — В Тормоде я как раз работала при конюшне. — Прекрасно, прекрасно, — пробормотал старик. Он медленно направился к небольшому топчану в углу, потирая поясницу. — Пусть Брин тебе всё покажет, а я слегка вздремну. Совсем глаза слипаются… Брин тут же шагнул ближе к Мире и тихо, чтобы не потревожить старика, прошептал: — Тут у нас гнедой совсем неспокойный, а ещё в хлеву телёнок родился… Хочешь, покажу? Мира кивнула и взяв мальчика за руку пошла за ним. *** Мираэль видела, как мальчишка трудится без передышки. Он целый день таскал тяжёлые вёдра с водой, чтобы напоить и хоть немного вымыть лошадей, потом вычищал стойла, выносил навоз, ворошил слежавшуюся солому — и всё это с упрямой сосредоточенностью. Девушка искренне пожалела его: такую работу с трудом осилил бы крепкий взрослый мужчина, а тут — мальчишка, у которого руки ещё не налились настоящей силой, а плечи были слишком узкими для такой ноши. ---------- Глава 9. Нимфа в саду. Рогдан, чертыхаясь и запинаясь на каждом шагу, ввалился в сад. В темноте он почти наугад нашарил каменный выступ у стены, с глухим стуком поставил на него кувшин и тяжело опустился рядом. Он поднял к небу измученное лицо и закрыл глаза, позволяя ночи хоть на миг заслонить от него все тяготы дня. Воздух здесь был прохладным, напоённым влагой и тишиной, и таким до боли знакомым, что Рогдан тихо вздохнул. Так пахла его мама, леди Дарисса: свежими цветами, луговыми травами и свободным ветром. Иногда в бессонные ночи он отчаянно пытался воскресить в памяти этот запах, и, испугавшись, что не может этого сделать, бежал в сад. Здесь он мог дышать полной грудью и вспоминать детство, когда всё было намного проще, когда мир делился на чёрное и белое, а не на бесконечные оттенки вины и долга. Когда мама обнимала его, если он падал, гладила по голове и целовала в макушку, и весь мир на несколько мгновений становился безопасным. Сейчас он отдал бы всё на свете, чтобы снова почувствовать на своих волосах её дыхание. Он всё ещё сидел, машинально накручивая на палец длинную травинку, когда вдруг услышал что‑то, что резко выдернуло его из воспоминаний. Кто‑то тихо напевал, и эта мелодия плыла над садом, растворяясь в ночной тишине и в то же время пронзая её насквозь. Рогдан медленно поднялся, прислушиваясь. Он пошёл на звук, ступая медленно и осторожно, чтобы незваный гость его не услышал. Андервиг остановился возле каменной стены и замер, сливаясь с темнотой, становясь её частью. С другой стороны сада доносилась незнакомая песня на языке древних. Слова были непонятны, но мелодия цепляла за самое нутро, заставляла сердце сжиматься и биться в такт. Старики говорили, что раньше на месте этого сада было огромное озеро, в котором жили нимфы, заманивавшие забредших сюда людей своим пением. Рогдан вдруг поймал себя на мысли, что сейчас почти верит в эти сказки. Может, это одна из тех созданий? Или ему просто мерещится? Он осторожно выглянул из‑за стены — и застыл, едва не потеряв равновесие. Перед ним, залитая лунным светом, стояла обнажённая девушка. Её длинные волосы, словно жидкое золото, рассыпались по плечам и спине, переливаясь в серебристом свете, впитывая его в себя. Тело Рогдана затрепетало, отозвавшись на эту странную, пронзительную красоту. Девушка наклонилась вперёд и провела рукой по тонкой голени, задержалась на колене и скользнула ладонью выше. Густая пена окутывала её тело, придавая облику ещё больше сказочности. Рогдан с замиранием сердца продолжал наблюдать за своим видением, боясь даже вздохнуть. Девушка набрала полную чашу воды и, повернувшись к нему боком, вылила себе на лицо сверкающую жидкость. Вода заструилась по длинной шее и рукам. Нимфа слегка вздрогнула и тихо рассмеялась, когда маленькая птичка села рядом на небольшой камушек. Девушка склонилась над ней и хотела дотронуться, но пташка резко улетела, щебеча что‑то возмущённое. Нимфа повернулась в сторону источника света, и Рогдан задохнулся от увиденного. Она провела руками по идеальной груди, которая блестела, словно слоновая кость. Её соски застыли от холода, как розовые пуговки, и от этого зрелища Андервиг почувствовал знакомое покалывание в руках и острое возбуждение, от которого его член чуть не выскочил из кожаных брэ. Он наклонился ближе и уже протянул руку, чтобы дотронуться до видения, но поскользнулся, оступился — и несколько камней выскользнули из‑под его ног. Девушка, испугавшись, дёрнулась, схватила платье и, прикрываясь, выбежала из сада. Пока Рогдан, чертыхаясь и отдуваясь, пытался принять вертикальное положение, видение исчезло — и он остался стоять один: разочарованный, возбуждённый и ужасно злой. *** Мираэль, ругая себя за неосторожность, вбежала в конюшню — и тут же замерла, прислушиваясь и надеясь, что никто её не заметил. Судорожно оглядевшись, она спрятала ведро, мыло и грязные лохмотья в проёме между поленницей и стеной. Теперь оставалось лишь привести себя в порядок — и сделать это так, чтобы никто не догадался, кем она была всего несколько минут назад. Чистые волосы и отмытая до скрипа кожа дарили обманчивое чувство безопасности. Мираэль нашла на стене старую верёвку и, прежде чем подвязать платье, снова туго перетянула грудь потрёпанной тряпкой. Затем собрала волосы в тугой старушечий пучок и накинула на голову платок из грубой мешковины. В качестве последнего штриха она осторожно нанесла немного жидкой грязи под глаза и на шею — тонкий слой, достаточный, чтобы скрыть нежный оттенок кожи, но не вызвать подозрений. И только когда образ стал безупречно неприметным, Мираэль позволила себе выдохнуть. Абсолютно удовлетворённая тем, что теперь её не узнают, она опустилась на кучу соломы. Она всё ещё чувствовала на себе чужой взгляд — тяжёлый, пристальный, проникавший сквозь кожу. Когда она увидела, что за ней наблюдают, сердце едва не разорвалось от страха. Ей даже показалось, что человек, стоявший за стеной, был ей знаком. Но она не успела толком его рассмотреть, а теперь боялась даже думать о том, кто это был. Сквозь дыру в крыше пробивался тусклый луч нарастающего рассвета, раскрашивая пылинки в золотистые искры. Мираэль посмотрела на него, улыбнулась чему‑то своему и, наконец, позволила усталости взять верх. Глаза закрылись, дыхание выровнялось, и она быстро заснула. *** Утро началось неожиданно: Мираэль проснулась от того, что кто‑то мерно клевал её в лоб. Она распахнула глаза и увидела, что над конюшней нависла чёрная туча, изливавшая на землю противный, ледяной дождь. Сквозь огромную дыру в крыше ливень врывался внутрь. Капли струились по гнилым доскам, разбивались на тонкие ручейки и растекались по всей конюшне, превращая сухую солому в склизкую кашу. Одна такая струйка, будто нарочно выбрав Миру, мерно роняла холодные капли — и каждая ударялась о её лоб. ---------- Глава 10. Брин. Страдания и отмщение. — Уберите от меня эту бешеную! — орал Файдо, когда Мираэль налетела на него и хлестнула кожаным хлыстом по спине. Солдат взвыл от боли, а сквозь промокшую рубашку проступила розовая полоска крови — она тут же растворилась в дождевой воде, и появилась снова, когда хлыст снова просвистел. Толстяк удивлённо развернулся, и, увидев перед собой Миру, яростно заревел, словно раненый кабан: — Ах ты, грязная сучка! Он бросился на неё, но девушка ловко увернулась, подставила подножку — и тяжёлая туша с плеском растянулась в луже. Мираэль подошла вплотную, поставила ногу ему на живот, демонстрируя своё превосходство, но Файдо, извернувшись, дёрнул её за лодыжку и уронил на землю. Люди вокруг зашевелились, переглядываясь, но никто не тронулся с места. Зеваки, сбившись в кучки под навесами, напряжённо наблюдали, чем закончится эта стычка: в их взглядах читался не столько страх, сколько затаённое ожидание — наконец-то кто-то бросил вызов всевластию толстого солдата. Файдо чувствовал: если он позволит этой девчонке взять верх, он навсегда утратит авторитет при дворе, а вместе с ним — и ту жалкую власть, которой так дорожил. Схватив Миру за ворот, он встряхнул её и, подняв над землёй, заставил беспомощно болтать ногами. Девушка, не теряя ни секунды, раскачалась и пнула Файдо прямо между ног. Мужчина взвыл, выпустил её платье и рухнул на колени, прижимая руки к причинному месту. Откуда-то из глубины двора донеслись одобрительные смешки — люди наконец-то позволили себе радоваться унижению тирана. Мира слегка отдышалась, поправила промокший платок и, выхватив хлыст, замахнулась, собираясь опустить его на спину поверженного врага. Но вдруг кто-то резко дёрнул хлыст с другой стороны — так сильно, что девушка громко охнула от неожиданности. Она обернулась и увидела рядом Рогдана Андервига. Он держал другой конец хлыста, его лицо было словно высечено из камня, а взгляд из-под чёрных бровей прожигал насквозь. Мираэль готова была поклясться, что, если бы он мог, то прожёг бы дыру прямо в её голове. — Как ты посмела напасть на этого мужчину, девка? — прорычал Рогдан, шагнув к ней так близко, что она почувствовала холод его гнева. Мира вскинула голову. Она не отступила — лишь посмотрела на него с вызовом. — Я не тронула мужчину и пальцем, — громко заявила она. Волк, сидевший рядом с Рогданом, глухо зарычал, вторя ярости хозяина. — Ты смеешь мне перечить? — прошипел Андервиг. Волк, чувствуя напряжение хозяина, встал в оборонительную позу, оскалив клыки. — Если вы имеете в виду вот это, — Мираэль ткнула пальцем в сторону скулящего Файдо, — то это не мужчина. Это грязная свинья. По рядам вдоль стен снова прокатился одобрительный гул — на этот раз громче и смелее. — Только свинья могла сделать такое с ребёнком! — выкрикнула Мираэль и, не дожидаясь ответа, бросилась к хлеву. Она вытащила оттуда избитого Брина — мальчишка вжался в её плечо, дрожа всем телом, пытаясь стать невидимкой. Рогдан слегка напрягся, когда девушка убежала, а когда увидел Брина, его лицо исказилось от дикой ярости. — Что… это… такое? — прошипел он, багровея. Он протянул руку к лицу мальчика, но замер, не решаясь дотронуться: он вдруг слишком остро почувствовал, как невыносимо больно сейчас этому хрупкому существу. — Это результат вашего господства, лорд Андервиг! — не унималась Мираэль. — Это вы разрешаете своим людям издеваться над слабыми! — Что?! — Андервиг шагнул к ней, почти припечатав её своим телом к стене. Мираэль смотрела в его чёрные глаза и видела, как в них плещется буря — яростная, разрушительная. Она слегка испугалась, но мысль о том, что нужно отстоять интересы мальчишки, придавала ей сил. — Я хотела сказать, — уже тише произнесла Мираэль, стараясь обуздать свой гнев, — ваши люди думают, что им всё дозволено. Рогдан сощурился, посмотрел на неё внимательнее и чуть склонил голову. Ему показалось, что он уже слышал этот голос, видел это выражение лица — но не мог вспомнить, где и когда. Это смутное ощущение царапало сознание. Ему казалось странным, что оборванка, появившаяся в замке всего несколько дней назад, могла так уверенно бросать ему вызов. — Эльна! — крикнул лорд, не отрывая взгляда от грязного, но гордого лица девушки. — Эльна! — Да, милорд, — прокаркала старуха, появляясь из полумрака. Она посмотрела на Рогдана, потом перевела взгляд на Мираэль и неожиданно весело подмигнула. Мира замерла, ожидая, что знахарка вот-вот выдаст её. Но вместо этого Эльна повернулась к Рогдану и тихо сказала: — Я возьму мальчишку. — Куда? Куда вы его? — забеспокоилась Мира, инстинктивно прижимая Брина к себе. — Тебя это уже не касается, — проговорил Рогдан и, резко отвернувшись, подошёл к Файдо. — Сейчас ты пойдёшь со мной, пёс, и расскажешь, за что так избил мальчика. И если твой рассказ меня удовлетворит, я отправлю тебя скрести выгребные ямы до конца твоих дней. А если нет — я распну тебя прямо на воротах, чтобы каждый, кто посмеет поднять руку на слабого, видел, какая участь его ждёт. Андервиг схватил Файдо одной рукой и поднял его над грязной лужей. С жирного тела стекали серые струи воды, смешанные с кровью и грязью. Люди вдоль стен заулюлюкали, выкрикивая что-то неразборчивое: мерзкий толстяк наконец-то получит по заслугам. ---------- Глава 11. Пропажа. С трудом дождавшись, когда в замке все заснут, Андервиг бесшумно спустился по каменным ступеням и вышел в сад. Рогдан беззвучно отворил кованые ворота и направился к тому самому месту, где ему явилась нимфа. Он спрятался за большим кустом, прижавшись спиной к холодной стене, и замер. Время потянулось вязко, как смола. Он прислушивался к каждому шороху: к шелесту листьев, к крику ночной птицы, к далёкому плеску воды в реке. Ему казалось, что если он будет сидеть достаточно тихо, то мир сам раскроет свою тайну. Рогдан просидел так почти три часа. Луна медленно ползла по небу, меняя оттенок с серебряного на пепельный, а нимфа так и не появилась. Наконец, стиснув зубы, он решил вернуться к себе. Выйдя во двор, Рогдан на мгновение остановился, вдыхая влажный ночной воздух. Он вдруг вспомнил про Брина и решил заглянуть в конюшню — проверить, как там мальчишка. Он уже шагнул в сторону пристройки, как дорогу ему перегородила молоденькая служанка из прачечной. — Милорд, вы не спите в такую пору… — пролепетала девушка, опустив ресницы, а потом чуть качнула бёдрами — так призывно, что этот жест нельзя было не заметить. Рогдан глухо крякнул и, не раздумывая, притянул её к себе. Несколько ночей подряд он спал урывками, разрываясь между тревогой за замок, мыслями о таинственной нимфе и чувством, что всё вокруг рушится. Вид горячего молодого тела, едва прикрытого тонкой рубашкой, пробудил в нём острое желание. Девушка и правда была хороша: в лунном свете грубая ткань рубашки становилась почти прозрачной, и сквозь неё угадывались очертания её тела — крутые бёдра, высокая грудь, плавные изгибы, от которых темнело в глазах. — А что же ты, маленькая прелестница, делаешь тут так поздно? — тихо спросил он, склоняясь к её лицу. — Я ожидала вас, милорд, — прошептала она, чуть приподнимая голову. — Меня? И почему же это? — Я видела, как вы напряжены сегодня, как устали… Хотела помочь вам… расслабиться. В её голосе были и дерзость, и мягкость, и такая покорность, которая сейчас казалась Рогдану самым желанным даром. Он криво улыбнулся, чувствуя, как напряжение, копившееся в нём днями, наконец находит выход. — Что ж, похоже, сегодняшняя ночь пройдёт весьма интересно, — пробормотал он и, схватив девушку за талию, тихо проговорил: — Идём. Они скользнули в тень, скрывшись в дальнем конце двора, где стены были глухими, а шаги тонули в сырой траве. А в конюшне, прижавшись к щели в рассохшейся двери, стояла Мира. Она смотрела им вслед, и в её груди всё сжималось от странного, горького чувства, похожего на обиду, хотя она и не имела на неё никакого права. «Он даже не вспомнил про мальчика, — мелькнуло у неё в голове. — Даже не зашёл проверить, жив ли он…» Мираэль нервно встала и, пройдясь по хлеву, еле слышно выругалась. Где‑то на границе разума мелькнула мысль, царапнувшая сильнее, чем все остальные: вовсе не то, что Рогдан забыл про Брина, так её разозлило. Не равнодушие к избитому мальчишке, не пренебрежение долгом лорда, а эта небрежная, почти ленивая покорность минутной слабости. Её обожгло то, как легко он поддался чужому зову, как быстро его взгляд, ещё недавно тяжёлый и внимательный, стал пустым, наполненным лишь желанием. Он желал…желал другую женщину. *** Мираэль проснулась ещё до рассвета — её разбудил привычный холодок, ползущий по полу хлева, и тихий стон Брина. Она накинула на плечи старый плащ, который вчера подсунула ей Эльна, и, высунувшись во двор, замерла. Через всю площадку, едва не спотыкаясь о камни, бежала та самая девушка, с которой прошлой ночью ушёл Рогдан. Её волосы растрепались, рубашка сбилась, а лицо было мокрым от слёз. Не глядя по сторонам, она нырнула в комнатку старой Эльны. А через некоторое время туда же, неторопливо и будто вовсе не стыдясь, вошёл Рогдан. Мираэль стояла в дверях хлева и смотрела на эту цепочку событий. Ей хотелось отвернуться, не видеть этого, но ноги будто приросли к земле. И когда дверь наконец распахнулась и довольный Андервиг зашагал к своей башне, Мира едва успела отпрыгнуть в тень, чтобы он её не заметил. — Ну‑ну, не плачь, девочка, — твердила Эльна, поглаживая девушку по спине, пока та всхлипывала, уткнувшись в её плечо. — Ты ведь не надеялась всерьёз, что лорд… сделает тебя своей женой? — Но он такой… такой красивый и сильный, — пролепетала девушка, размазывая слёзы по щекам. — Глупая, — прошамкала старуха. — Никогда этого не будет. Никогда он не возьмёт в жёны не равную себе. Так что иди, иди, и не нужно больше так делать. Найди себе подходящего парня — из конюхов, из стражников… из тех, кто будет смотреть на тебя, а не сквозь тебя. Пока девушка, ссутулившись, медленно плелась через двор, Мира внимательно за ней наблюдала. Она хотела было скрыться обратно в хлеву, но вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд. Подняв глаза, она увидела, что Эльна стоит в дверях своей каморки и смотрит прямо на неё. — Доброе утро, Сула, — махнула рукой старуха и поманила её к себе. — Что ты думаешь об этом? Эльна показала на стол, заваленный травами, корешками и пучками сухих стеблей, когда девушка вошла в комнату. ---------- Глава 12. В поисках книги. — Ну как ты, малыш? — Мира обеспокоенно рассматривала лицо Брина. Один глаз всё ещё с трудом открывался — синяк понемногу светлел, переходя из тёмно‑фиолетового в бледно‑жёлтый, но боль никуда не делась. Прошла уже неделя, и девушка убеждала себя, что всё идёт вполне нормально. Мальчик по‑прежнему питался жидким супом, но Эльна теперь клала в тарелку кусочки овощей побольше. — Сула, — простонал Брин, — я не малыш. — О, простите, милорд, — засмеялась Мира. — Я совсем забыла, что вам уже целых десять лет! — Она легонько потрепала его по голове, взъерошив светлые, чуть спутанные волосы, и повернулась, чтобы пойти в хлев — проверить корову, которая недавно отелилась. — Постой, — остановил её мальчик. — А ты не могла бы мне почитать? — Почитать? — Мира замерла на пороге. — Ну, дорогой, как же? У меня ни одной книги под рукой, и вряд ли здесь можно их найти. В этих стенах даже запах бумаги кажется чем‑то далёким. Может я тебе что-нибудь расскажу? — Ладно, — сокрушённо прошептал Брин и покачал головой, опустив ресницы, пряча за ними разочарование. Мираэль посмотрела на ребёнка и вздохнула — ей стало так его жаль, что захотелось во что бы то ни стало достать хотя бы одну захудалую книжицу. В Тормоде с этим проблем не было. Она часто брала небольшие томики в библиотеке — аккуратные, в кожаных переплётах или в простеньких матерчатых обложках, — и читала детям сказки и короткие рассказы: о геройских подвигах, о драконах, чьи крылья затмевали солнце, о троллях, что прятались в ущельях, и об эльфах, чьи голоса звенели, как хрустальные струны. Она помнила, с каким воодушевлением малыши слушали её: глаза широко распахнуты, дыхание замирает на самых напряжённых моментах. Да к тому же в этом деле она проявляла недюжинную фантазию. Читала разными голосами: низким, гулким басом — за древнего рыцаря; шипящим, вкрадчивым шёпотом — за коварного тролля; звонко и легко — за эльфийскую принцессу. Дети слушали её с открытыми ртами, иногда даже забывая моргать, боялись пропустить хоть слово. И в эти мгновения на их лицах зажигалось то самое, драгоценное: вера в чудо, жажда подвига, надежда, что где‑то есть место, где храбрость вознаграждается, а добро побеждает. Сейчас, глядя на Брина, Мира вдруг остро почувствовала, как сильно ему не хватает этого света. Девушка печально побрела в сторону хлева, на ходу обдумывая, где достать книгу. *** Ночь выдалась безлунная и девушка осторожно выглянула из своего убежища, вглядываясь в чернильную пустоту двора. Она так отчаянно надеялась на эту всепоглощающую темноту, что, казалось, сама судьба услышала её молитвы и луна ненадолго спряталась за плотными, свинцово‑чёрными тучами, не оставив даже слабого отсвета на камнях. Мираэль огляделась и затаила дыхание пока не убедилась, что двор пуст. Ни стражника у ворот, ни тени в проёме арки — только тишина. И тогда, собрав всю свою решимость, она бросилась к башне, прижимаясь к шершавой стене и скользя вдоль ящиков с провиантом. Уже целую неделю солдаты Андервига не знали ни покоя, ни отдыха: дни и ночи они проводили на ристалищах, оттачивая удары, выстраивая ряды, готовясь к неизбежному нападению врага. Рогдан лично следил за каждым этапом этой изнурительной подготовки. Он требовал, чтобы дружинники вовремя выходили на бои, но и вовремя уходили на отдых: измотанный воин — не воин. Его фигура то и дело мелькала то у тренировочных площадок, то у казарм, то у стен, где проверяли крепления осадных орудий. Сейчас Мираэль знала: Рогдан там, на другой стороне замка, среди своих людей, поглощённый делами войны. Мужчины были заняты, сосредоточены, их внимание было обращено прочь от тёмных углов и потайных проходов. И в этой короткой, хрупкой передышке, когда все взгляды были устремлены не туда, девушка выбрала момент и нырнула в темный коридор. Она двигалась медленно, почти бесшумно, то и дело оглядывалась, вслушиваясь в каждый шорох, в каждый скрип старого замка. Когда она поднялась на четвёртый этаж, в груди всё похолодело: ей пришла в голову мысль о предстоящем наказании — о том, как безжалостно оно обрушится, если кто‑нибудь её обнаружит. Но возвращаться было уже поздно. Мира твёрдо решила, что достанет для Брина книгу — обязательно с картинками, чтобы хоть на миг разогнать тьму, сгустившуюся вокруг мальчика, и поднять его дух. Девушка осторожно выглянула в широкий лестничный пролёт и заметила двух посудомоек, блуждавших без дела. Она была уверена, что видела их около кухни — так откуда же они взялись здесь, в башне господина? Как странно, что девушки прогуливались сейчас по этим коридорам. «Ах, да, — пронеслось в голове у Миры, — они курсируют возле дверей лорда в надежде встретить его и запрыгнуть к нему в постель». Мираэль пренебрежительно сморщилась. Она быстро нырнула в небольшую нишу, прижавшись спиной к холодному камню, и замерла, пока шаги девушек не стихли где‑то внизу. Лишь когда тишина снова стала плотной, она продолжила путь. Если больше никто не встретится на пути, она сможет добыть для Брина заветную вещь. Девушка поднялась на последний этаж и огляделась. Вдоль длинного коридора не было ни одной двери — только в самом его конце Мираэль увидела дубовую дверь из чёрного дерева, массивную и внушительную. До цели оставалось всего несколько шагов, но преодолеть их оказалось гораздо сложнее, чем пять нижних этажей. Коридор был щедро освещён двумя десятками факелов, чьи огни плясали на потолке, выхватывая из темноты резкие тени. Стены были настолько ровными и гладкими, что спрятаться здесь было попросту негде. ---------- Глава 13. Неожиданное открытие. Мираэль, не помня себя от страха, неслась по лестнице, перепрыгивая через ступени так, будто за ней гнались все демоны Ровендейла. Она не замедлялась и не оглядывалась — только летела вниз, этаж за этажом, пока ноги не почувствовали знакомый, чуть пружинящий настил конюшни. Только влетев внутрь и прислонившись спиной к закрытой двери, она наконец позволила себе вздохнуть. Несколько минут она стояла, вслушиваясь в тишину, позволяя дыханию выровняться. Постояв так, Мира осторожно выглянула наружу. Двор был необычайно светел: луна, словно решив сыграть на её стороне, выглянула из-за туч и залила камни серебристым светом. Девушка на мгновение замерла, глядя на эту неожиданную щедрость ночи, и тихо, почти шёпотом, поблагодарила её — за то, что дала возможность совершить это дерзкое, отчаянное преступление. Мира никогда и ничего ни у кого не забирала без спроса. Первый раз в жизни она что‑то украла — и от этой мысли внутри всё сжималось. Но тут же она напомнила себе: она пошла на это ради больного ребёнка. Ради Брина, чьи глаза ещё недавно были полны боли. Девушка нерешительно потопталась на месте, оглядываясь по сторонам и раздумывая, где спрятать своё сокровище. Нельзя было допустить, чтобы кто‑нибудь обнаружил книгу — тогда не спасёт ни оправдание, ни мольбы. «Чёрт!» — выругалась она вдруг, хлопнув себя ладонью по лбу, когда вспомнила, что помимо книги принесла с собой ещё и несколько свитков, даже не удосужившись в них заглянуть. Они лежали у неё в складках платья, тяжёлые и неудобные. Мира искренне надеялась, что в них нет ничего важного и лорд не заметит их пропажу. «Как только я прочту Брину сказки, то верну всё на место. Ну, по крайней мере, постараюсь», — прошептала она себе под нос. Она подошла к стойлу гнедой кобылы — спокойной, мудрой лошади, которая лишь слегка повела ухом, когда Мира опустилась на колени. В углу лежала куча прелой соломы: не слишком сухая, но и не сырая, скрытая от чужих глаз. Кому придёт в голову искать что‑то здесь, среди запаха сена и лошадиного тепла? Оглянувшись ещё раз, чтобы убедиться, что никто не видит, Мира аккуратно закопала книгу и свитки в солому, утрамбовывая её так, чтобы ничего не торчало. Когда последний уголок пергамента скрылся из виду, она отряхнула руки, провела ладонью по лицу, стирая остатки напряжения, и выпрямилась. — Всё, — тихо сказала она. — Теперь ты в безопасности. *** — Вот это да! — выкрикнул Брин, когда увидел, как Мираэль достаёт из соломы красивую вещицу с золотыми буквами. — Тише, Брин, — спокойно сказала девушка, успокаивая взволнованного мальчишку. — Я позаимствовала это у твоего господина, и, если он узнает, нам несдобровать. Мальчик быстро замотал головой и тут же снова уставился на книгу. В его глазах светился такой восторг, что Мира невольно рассмеялась. — Ладно, давай сядем вот тут, — проговорила она, поудобнее взбивая небольшую кучу соломы. Бросив ещё один опасливый взгляд на дверь, Мира уселась сама и усадила рядом Брина, подтянув его поближе к себе. — Сегодня мы заслужили как следует отдохнуть, — проговорила девушка. День действительно выдался тяжёлым: сегодня привезли несколько новых лошадей и их пришлось устраивать, мыть после долгой дороги и как следует накормить. Ей даже некогда было рассказать своему маленькому другу, что заветное сокровище всё это время лежало в куче соломы, терпеливо дожидаясь своего часа. — А про что эта книга? — спросил Брин, не сводя глаз с обложки. — Эта книга про маленьких флейнов, — начала Мираэль. — Это такие существа с большими руками и длинными носами. Они живут в горах, строя себе маленькие домики между скал, так искусно пряча их, что даже орёл, парящий над вершинами, не сразу заметит узкую дверцу в камне. — Ого! — восхитился Брин, придвинувшись ещё ближе, почти уткнувшись носом в страницу. — Читай! Мираэль открыла книгу, подставила страницу под луч света, льющийся сквозь большую дыру в потолке. На странице красовалась тонкая гравюра: флейн в островерхой шапочке выглядывал из-за валуна, сжимая в огромных ладонях крошечный молоточек. Девушка глубоко вдохнула и начала: — «В те времена, когда горы ещё помнили голоса ветров, а реки шептали свои тайны камням, в ущелье Серебряного Клыка жил флейн по имени Трим. Он был не таким, как все: вместо того чтобы строить себе уютный домик, он мечтал найти потерянный голос гор — звук, который рождается, когда рассвет касается самых высоких пиков…» Брин замер, приоткрыв рот, и даже, кажется, перестал дышать. Солома тихо шуршала под ними, где‑то в углу конюшни сонно фыркнула гнедая кобыла, а снаружи ночь продолжала свой неспешный ход. Но здесь, в этом маленьком круге света, время будто остановилось, подчинившись голосу Миры, её интонациям, паузам и шёпотам. Она читала, меняя голос, а Брин то хихикал, то прижимал кулачки к груди, то вытягивал шею, стараясь разглядеть на картинке каждую мелочь. Мираэль читала, пока голос не стал чуть хриплым от старания передать каждый оттенок. Брин слушал, не отрывая глаз от картинки, а потом и вовсе перестал смотреть — просто закрыл глаза, чтобы лучше видеть ту историю, что рождалась из слов. Постепенно его плечи опустились, дыхание стало глубже и ровнее. Сначала он ещё пытался держаться: один раз резко вскинул ресницы, будто испугался, что Мира перестанет читать, но, увидев, что она всё так же склоняется над страницей, снова их опустил. Потом пальцы, крепко сжимавшие край соломенной подстилки, разжались. Голова чуть склонилась набок, привалившись к тёплому боку гнедой кобылы, которая терпеливо стояла рядом и лишь изредка тихо фыркала во сне. ---------- Глава 14. Предатель. Рогдан стоял возле окна своей комнаты и растирал нывшее плечо. Мышцы, измученные сегодняшней тренировкой, горели горячим огнём — он слишком усердно гонял себя с мечом сегодня. За окном воины устроили импровизированную битву на дальнем поле, яростно атакуя соломенных чучел, и поначалу этот привычный, почти родной шум успокаивал: в нём было что‑то надёжное, понятное. Но ночь уже вступала в свои права, тени становились длиннее, и Рогдану пора было отправить дружину отдыхать. Он уже повернулся к двери, собираясь отдать приказ, когда в неё громко постучали, а следом раздался встревоженный голос: — Милорд! Лорд Рогдан! — Что ещё? — раздражённо бросил он и распахнул дверь. — Эрдан, какого чёрта? У нас что, пожар? — Хуже, милорд. Намного хуже, — прохрипел старик, не тратя времени на объяснения, и, ковыляя на негнущихся ногах, поспешил вниз по лестнице. — Да что же это такое? — проворчал Рогдан. Он последовал за слугой всерьёз встревоженный. Когда они спустились во двор, там уже собралась почти вся дружина. Воины стояли во всеоружии, лица некоторых были в ссадинах, на коже запеклась кровь. Рогдан сразу понял: тут только что была не учебная схватка, а настоящая потасовка. — Что это? — он ткнул пальцем в разбитый нос одного из дружинников. — Враг у ворот? — Нет, милорд, — запыхавшись, ответил раненый. — Мы нашли предателя. Эти слова ударили по тишине, как раскат грома. Рогдан даже не сразу смог их принять. — Что? — прошептал он так тихо, что даже Урхан тут же насторожился и принял боевую стойку, глухо зарычав. — Какого предателя? В моём замке не может быть… Он не договорил. Воины расступились, и перед ним в грязной, вонючей луже на коленях стоял сгорбленный человек, истекающий кровью. Руки его были связаны за спиной, из рваной раны на губе струилась кровь, один глаз заплыл, лицо превратилось в сплошную ссадину. Дружинники Андервига уже провели допрос с пристрастием, но, похоже, так ничего и не добились. — Объясните мне, что произошло, — произнёс Рогдан ровным, пугающе спокойным голосом. — Милорд, мы обнаружили его под северной стеной, когда он прошёл уже половину пути по направлению к Чёрному лесу. Рогдан замер. Потом медленно подошёл ближе. В нём нарастала ярость — пока тихая, сдержанная, но от этого ещё более страшная. Даже Урхан, обычно бесстрашный, поднял на хозяина умные глаза и тихо заскулил. Лорд остановился над пленником, нависая над ним, как скала, и тихо, почти шёпотом, спросил: — Кто ты? Мужчина молчал. Его взгляд был пустым, будто он пребывал где‑то далеко, или избиение лишило его способности понимать, где он находится. — Я спросил: кто ты? — теперь голос Рогдана загремел так, что медные чаши у колодца отозвались тонким, жалобным звоном. Эльна, стоявшая неподалёку, охнула и, закрыв лицо руками, убежала к себе, не в силах смотреть. Люди вдоль стен прижимались друг к другу, боялись поднять глаза. — Вот, милорд, — Эрдан дрожащими руками протянул мятый свиток. Рогдан выхватил пергамент, развернул — и в ту же секунду его лицо исказилось от ярости. Он зарычал, звук получился звериным, полным бессильной злости. — К столбу его! — скомандовал он и, не дожидаясь исполнения приказа, бросился обратно в башню. Он стремительно влетел в свою комнату, распахнул дверцы книжного шкафа и начал выбрасывать книги и древние свитки на пол, не разбирая, не щадя ни переплётов, ни хрупких листов. — Кто‑то был в моей комнате, — шипел он сквозь стиснутые зубы. — Кто‑то посмел зайти в мои покои… Через несколько мгновений он снова был во дворе. Схватив со стены кожаную плеть, он подлетел к Вейелю, который теперь висел на столбе, едва удерживаясь на ослабевших ногах. Рогдан замахнулся, высоко подняв руку, и с яростным рыком опустил плеть на спину мужчины. Тот дёрнулся, тихо вскрикнул и обмяк. Похоже, его солдаты и правда постарались на славу: даже один удар оказался для него слишком сильным. — Приведите его в чувство! — рявкнул Рогдан. Слуги бросились к пленнику, стали поливать его холодной водой. Вейель замотал головой, закашлялся, отплёвываясь, и наконец сфокусировал взгляд. Рогдан обошёл его так, чтобы мужчина видел его лицо. — Отвечай, откуда это у тебя? — лорд помахал свитком прямо перед лицом избитого. — Говори! Вейель только помотал головой, и этого хватило, чтобы ярость Рогдана прорвалась окончательно. С диким воплем он нанёс ещё несколько ударов — таких сильных, что пленник снова потерял сознание. — Не трогать! — взревел Рогдан, когда несколько солдат бросились к нему. — Пусть висит тут до утра. Он повесил плеть на место, тяжело дыша, и пошёл к себе в комнату, призывая за собой волка. *** Мира вжалась в стену конюшни и, заткнув уши, выглянула во двор. Она старалась отгородиться от страшных криков Вейеля, когда его привязывали к столбу. Похоже, рёбра у него были сломаны — с каждым вдохом он глухо стонал. ---------- Глава 15. Папа... Все встрепенулись. Стражники схватились за оружие. Рогдан выхватил меч — клинок вылетел из ножен с сухим, злым свистом. Он бросился к воротам — и как раз в тот миг они слетели с петель будто были сухими досками. Во дворе показалась огромная стенобитная машина — массивная, угловатая, с тяжёлой бабой, всё ещё покачивающейся на цепях. Она медленно въехала в замок, тяжело переваливаясь на неровной брусчатке. А следом ворвались сотни вооружённых до зубов стражников Тормода: в блестящих кольчугах, с копьями, поднятыми вверх, с лицами, скрытыми под забралами, они заполнили двор, растекаясь по нему, как тёмная вода. Они рассредоточились мгновенно, чётко, без суеты. Дружинники Рогдана не успели даже сомкнуть ряды: их просто отрезали друг от друга, взяли в полукольцо, прижали к стенам, лишив пространства для манёвра. Бывшие пленные, едва завидев своих, тут же выбежали к хозяину и примкнули к войскам Тормода. Их лица были искажены жаждой возмездия: они знали, кто их держал в цепях, и теперь стояли плечом к плечу с теми, кто пришёл их освободить. Все застыли в ожидании, и тишина стала почти такой, что стало слышно, как бьётся собственное сердце. И тут во двор неторопливо вошёл Йорваль Тормод. Он не бежал, не кричал, не размахивал оружием — он шёл так, будто сам двор, сам замок и все люди в нём уже принадлежали ему. Во всём его облике был такой устрашающий вес, что даже самые стойкие воины Рогдана невольно попятились. Тормод медленно прошёлся по двору, не торопясь, словно давал всем прочувствовать момент. Он осмотрел место казни — столб, обрывки верёвок, тёмные пятна на камнях, — окинул взглядом раненых, задержал взгляд на Вейеле, который всё ещё висел, измученный, но живой. Потом он подошёл к Рогдану и встал напротив, так близко, что между ними не проскользнула бы даже тень. И, медленно выделяя каждое слово, спросил: — Где моя дочь, Андервиг? — У меня её нет, — спокойно произнёс Рогдан, хотя в его голосе уже звенела натянутая струна. Йорваль был с Рогданом одного роста, и они стояли, сверля друг друга взглядами, как два хищника, которые знают: сейчас один из них умрёт. — Моя дочь пропала, когда вы разорили мой замок, — проговорил Тормод. — А значит, она либо умерла, либо ты держишь её у себя. И молись, щенок, чтобы она была тут. Иначе я сотру Андервиг с лица земли — вместе с тобой и твоими людьми. — Я ещё раз повторяю: твоей дочери у меня нет, — процедил Рогдан. — Поищи её лучше в постели какого‑нибудь заезжего рыцаря! Он выкрикнул это с такой холодной насмешкой, что Йорваль мгновенно покрылся багровыми пятнами, жилы вздулись на шее, а глаза потемнели от ярости. Он резко махнул рукой — и его солдаты начали наступление, бряцая оружием, сдвигая щиты, смыкая ряды. Сталь лязгнула о сталь, и казалось, что сейчас начнётся бойня, в которой не останется никого. Мира открыла глаза — они были мутными от боли, но в них ещё теплилась искра понимания. Она знала: сейчас начнётся резня, после которой в живых никого не останется. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные круги, но она мотнула головой, пытаясь прогнать туман, и тихо простонала: — Папа… Йорваль замер. Он услышал знакомый голос, который столько раз убаюкивал его ночами, который звенел смехом в коридорах его дома, который он боялся больше никогда не услышать. Он закрутился по сторонам, не понимая, откуда он идёт, будто звук был миражом, игрой разума. — Папа… — снова прохрипела Мираэль и попыталась поднять голову, но силы оставили её, и она лишь слегка приподняла подбородок, глядя в сторону отца. Во дворе стало тихо — так тихо, что слышно было, как оседает пыль, поднятая сапогами солдат. Даже куры перестали кудахтать, будто и они почувствовали, что происходит нечто немыслимое. Все в недоумении уставились на девушку, привязанную к столбу: на её измученное лицо, на спутанные волосы, на кровавые полосы на спине, проступающие сквозь разорванную ткань. Рогдан открыл рот от неожиданности. Старая Эльна покачала головой, тихо прошептала что‑то, похожее на молитву, и прижала ладонь к губам. Брин, до этого отчаянно рвущийся вперёд, вдруг обмяк, опустился на колени и замер, не в силах поверить в то, что видит. Йорваль сделал несколько шагов к дочери, всё ещё не веря, что это она. — Мираэль… — прошептал он, и даже самые жестокие воины опустили глаза, чтобы не видеть этого мгновения. А потом он бросился к ней, не замечая ничего вокруг, и начал торопливо распутывать узлы, дёргая верёвки, срывая их, не жалея ни своих рук, ни ткани. — Дочь моя… — выдохнул он, когда она наконец освободилась и буквально упала ему на руки. Она закрыла глаза, прижалась к его груди и простонала: — Папа, как хорошо, что ты пришёл… Она подняла на него свои зелёные глаза — такие же, как у него, полные боли, страха и бесконечного облегчения, — и тут силы окончательно оставили её. Веки дрогнули и опустились, и она потеряла сознание, доверив свою жизнь тем рукам, которые столько раз обнимали её в детстве и которые теперь снова её спасли. Йорваль поднялся с колен, прижимая к себе Мираэль. Он боялся лишний раз пошевелиться — боялся причинить ей боль, боялся дотронуться до кровавых полос на спине, проступавших сквозь разорванную ткань. Каждый её тихий, бессознательный стон отдавался в нём острой, почти физической мукой. ---------- Глава 16. Воля короля. Лорды выкладывали перед своим господином горькую правду — слово за словом. Они рассказывали про отравленные колодцы и ядовитый хлеб, про стариков, что угасали, скорчившись в своих постелях, и про детей, чьи жизни оборвались, едва успев начаться. Каждая деталь отзывалась в зале глухой болью, и, слушая друг друга, оба лорда всё сильнее изумлялись тому, что обвиняли друг друга в преступлениях, которых ни один из них не совершал. Когда Рогдан услышал, как Тормод перечисляет смерти, будто чеканит приговор, в нём вспыхнула ярость — дикая, обжигающая, рвущаяся наружу. Он будто снова стоял среди своих умирающих людей и не мог им помочь. Они бросали друг в друга слова, как камни, ожидая, что противник дрогнет, отведёт взгляд, признаёт вину. Но вместо этого встречали лишь такую же искреннюю, неподдельную ярость — и от этого ярость теряла опору, становилась бессмысленной. В условиях этого хрупкого, едва наметившегося перемирия ни один из них, по их собственным словам, не был способен на такие подлые диверсии. Каждый обвинял другого, но, получая в ответ не оправдания, а такие же злые, изумлённые возгласы, они постепенно начали замирать. — Я понял только одно: мне нужно время, чтобы обдумать, как с вами поступить. Однако обещаю, что так просто это я не оставлю, — произнёс Готвальд ровным, лишённым эмоций голосом. Он обвёл взглядом своих подданных и, не добавив больше ни слова, поднялся и направился в спальню, которую для него приготовили. Всю ночь хмурые графы сидели в зале возле камина, не шевелясь, как два изваяния, скованные одной и той же тяжёлой мыслью. Пламя бросало на их лица неровные, тревожные отсветы, а тени плясали по стенам, насмехаясь над их неподвижностью. Слуги сновали по залу, стараясь ступать бесшумно, перемещаясь так, чтобы их никто не замечал, — они скользили вдоль стен, как призраки, подавая остывший ужин и тут же исчезая, боясь нарушить эту напряжённую тишину. Тормод несколько раз пытался пройти к дочери, но Эльна твёрдо выпроводила его за дверь, прикрыв её перед самым его носом. — Не мешай, — отрезала она. — Пока я не позову, не приходи. Ей нужен покой, а не отцовские слёзы. Йорваль застыл на мгновение, но спорить не стал. Он лишь кивнул, будто принимая самое тяжёлое из всех возможных наказаний — беспомощность. Через несколько часов Мираэль перенесли выше, в небольшую, светлую комнату под самой крышей, где ветер тихо шелестел в слуховых окнах, а воздух был чище. К ней приставили девочку лет десяти — тихую, с большими серьёзными глазами; она сидела на табурете у двери, готовая в любой миг принести воду, чистую ткань или позвать старших. А потом по двору прокатился стук колёс, и в замок примчалась карета с леди Найрой и Хенной. Они ворвались в покои и тут же заняли свой пост возле раненой Мираэль. Найра не отходила от дочери ни на шаг. Она сама готовила густую мазь из тишь‑травы, растирая листья до однородной массы, накладывала повязки с осторожностью, боясь навредить. Поила Миру обезболивающим отваром, шептала ей что‑то тихое, и ждала, когда та очнётся. Почти всё время девушка находилась в состоянии полузабытья: металась по постели, вздрагивала от каждого шороха, бормотала что‑то бессвязное, впадая в подобие агонии, когда боль прорывалась сквозь травы и заклинания. Её лицо то бледнело до прозрачности, то покрывалось лихорадочным румянцем, а дыхание становилось то прерывистым, то пугающе тихим. Но когда её лоб наконец покрылся лёгкой испариной, Хенна тихо, едва слышно, прошептала: — Всё, госпожа. Наша девочка поправится. Найра снова сменила кровавые повязки, аккуратно, слой за слоем, стараясь не причинить дочери лишней боли. Потом приготовила тёплое питьё из семняки — густое, душистое, с пряным ароматом. И Мира, наконец, сбросив с себя тяжесть всех пережитых мук, заснула — настоящим, глубоким сном, спокойным и ровным. Женщины переглянулись. они надеялись, что этот сон станет началом её исцеления. *** Рогдан просидел ещё несколько часов в зале, в компании угрюмого, молчаливого Тормода. Они не говорили друг с другом, не смотрели друг на друга, но напряжение между ними висело в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего звука. Наконец Рогдан поднялся, прошёл по гулким коридорам и вошёл в свои покои. Он сел на широкий каменный подоконник, где ночной ветер, холодный и резкий, немного остужал разгорячённую голову. Он почему‑то сейчас больше всего злился не на себя и не на Тормода, а на саму Мираэль. Если бы она сказала, кто она на самом деле, он ни за что не поступил бы так. Ведь она леди, дочь графа, а значит, заслуживает совсем другого отношения. Он прикрыл глаза, и перед внутренним взором снова возникла картина: его собственная рука, сжимающая рукоять плети, свист кожи, рассекающей воздух, и тонкая спина девушки, на которой остаются кровавые полосы. Рогдан содрогнулся — никогда ещё в своей жизни он не казнил женщину. Да, бывали пленницы, бывали шпионки, но ни одна из них не действовала так вероломно, как это сделала Мираэль. Она обманула его, скрыла своё имя, пробралась в его замок, передала свиток — и всё это под маской простой девушки. Он пытался оправдать свои действия, цепляясь за мысль о том, что она предала его, нарушила законы войны и чести. Но дрожащие руки, которые всё ещё помнили тяжесть и холод кожаной рукояти, не давали ему покоя. Они жили своей собственной памятью, напоминая о том, чего уже не исправить. ----------