Царевна для Дракона Александра Хартманн Полюбить того, когда должна была убить❤️ Дракон должен умереть. Мой отец ненавидел драконов. Мои братья убивали их. А мне же суждено стать женой дракона. Я — Мирослава Ярвальд, царевна Велегорья. Мой дар способен погубить всё, к чему я прикоснусь. Отец считает его оружием, мать боится за меня, а саму меня готовят к браку с Эйраном Вальгардом — правителем драконов, которого я никогда не видела. Я мечтаю о другом будущем. О победе в турнире. О взгляде Гордея, в которого давно влюблена. О жизни, где мою судьбу не решают за меня. До свадьбы ещё есть время. Есть надежда изменить отцовское решение. Что выберет мое сердце? Любовь или долг? Тем более, что теперь появился Радан Вестов — безродный дружинник, рядом с которым я впервые осмеливаюсь желать жизни, выбранной мной самой. Пока в царских чертогах пируют союзники, в горных кузнях готовят предательство, и война, которой я надеялась избежать, уже приближается к дому. В книге есть: ❤️ прекрасная царевна ❤️ горячий мужчина, скрывающий свою личность ❤️ вынужденный брак с драконом ❤️ неожиданный дар, с которым героиня должна учиться владеть ❤️ много поцелуев и романтики В конце ХЭ ❤️ ==================== Глава 1. Возвращение ладей Мой отец ненавидел драконов. Мои братья убивали драконов. Драконы были нашими заклятыми врагами. И уже с двенадцати лет я знала, что стану женой дракона. Женой Эйрана Вальгарда. — Мама, почему отец пожелал отдать меня в жены этому чудовищу? — спрашивала я, печально смотря в свое отражение в прохладном зеркале, в котором словно в чистом горном озере отражалось мое лицо в обрамлении светлых кудряшек. Белая рука матери с малахитовым гребнем на мгновение замерла над моими волосами. — Это великая честь, дитя мое, — ее голос звучал мягко, словно весенний ветер, — ваш брак станет концом вековой вражды, от которой устали и люди, и драконы. Я смотрела в ее отражение в зеркале, красивые материнские губы чуть заметно дрогнули, а между бровями пролегла черта. Она жалела меня, и я знала, почему. Потому что слова ее были ложью. Не мира желало сердце отца. Не мира. Но крови и мщения. Я знала об давно, с той самой зимней охоты, когда в ногах у меня лежал мертвый волк. Я увидела свою участь в потемневшем лице отца, во встревоженных взглядах братьев. Моя красота, да еще такой дар. Это надо использовать. Всё должно служить великой цели – уничтожению драконов. Так велели предки. Так велели грозные боги ветра и огня, чью власть решили присвоить драконы, и за это их нужно покарать. Мать заплела мои волосы, похожие на солнечный свет, в четыре тугие косы. Она любила сама собирать меня по утрам. Еще когда я была маленькой, ее ласковые руки подолгу гладили мою голову, в тех движениях помимо материнской любви было много и горестного сожаления, словно она задолго начала готовить себя к расставанию со мной. И теперь на мое чело она надела серебряный венец, украшенный лазуритом и яшмой, эти камни сочетались с васильковой синевой моих глаз. Из одежды было выбрано золотое облачение с вышивкой нашего рода и с защитными знаками на подоле. Облачение ждало меня на раскрытом резном сундуке. Пока мать убирала последнюю косу, служанки подняли его за плечи, и по тяжёлому шёлку пробежал свет, будто платье вздохнуло. Ткань переливалась медовым блеском, а в складках темнела, словно старое золото. По подолу вились вышитые серебром горные травы и распахнутые крылья вельдранов — знак нашего рода. Знак Ярвальдов. На груди, поверх вышивки, сияла застёжка с крупным малахитом. Мать расправила ткань у меня на плечах. Служанка опустилась на колени, поправляя подол, а другая подала пояс: золотое плетение, широкая застёжка, тёмно-синие лазуриты в серебряных гнёздах. По краям камней рассыпались мелкие жемчужины, похожие на снег, ещё не растаявший в горных расселинах Велегорья. Я стояла смирно. Для матери это было редким подарком. Обычно к тому времени, когда Агафья Саввична приходила будить меня, я уже успевала натянуть штаны, отыскать перчатки и добраться до крыльни. Иногда — даже вернуться. Тогда приходилось прятать испачканные сапоги под лавку и слушать, как нянюшка сетует на сквозняки, от которых у царевны опять разрумянились щёки. Сегодня я позволяла себя наряжать. Сегодня возвращались отец и братья. Сегодня мы праздновали победу. На плечи мать накинула мне меховую душегрею — белую, с тонким голубым отливом. Её края были обшиты серебряной нитью и мягким собольим мехом. К рукавам платья пристегнули длинные меховые опушки: в горах даже летом бывало зябко, а сегодня с самого утра тянуло ветром с перевалов. Служанка подала мне перчатки из тонкой светлой кожи. На ладонях их расшили серебряными узорами, чтобы не скрывать праздничного наряда, но пальцы оставили свободными. Следом принесли муфту — небольшую, меховую, с вышитыми на ней лазуритовыми звёздами. Мать сама вложила в неё мои руки. — Теперь ты совсем готова, дитя моё, — улыбнулась она, любуясь мной. Я взглянула на себя в зеркало. Серебряный венец лежал на светлых косах, золотая ткань мягко струилась до пола, а меховая накидка обнимала плечи. Я походила на царевну из старинной песни — ту, что ожидает у окна своего суженого. Только вот суженый был уже выбран мне. Выбран, как для осужденного выбирают казнь. Меч, яд, виселица? Нет. Но мерзкие объятия дракона. Я отвернулась от сияющего отражения, чтобы прогнать тяжелую мысль. Нет. Сегодня я буду веселой. Сегодня мои губы будут улыбаться, а сердце ликовать. И я наконец увижу его – Гордея. После долгой разлуки. ---------- Глава 2. Победители Ладьи одна за другой входили в устье реки. Весла поднимались и опускались в едином ритме. Вода расходилась за кораблями широкими серебряными складками. На бортах темнели следы похода: свежие зарубки, сбитая краска, полосы засохшей грязи. Но паруса оставались целы, знамёна неслись высоко, и люди на пристани кричали так, будто одним своим ликованием могли удержать победу от нового боя. Затаив дыхание, я следила за этим победоносным возвращением. Я высматривала отца. Теперь он стоял у самого носа головной ладьи. На нём был тёмный кафтан, а поверх плеч тяжелый плащ с серебряным соколом Ярвальдов. Ветер трепал его чёрные волосы. Издали отец казался таким же, каким я помнила его до похода: прямым, несгибаемым, хозяином всего, на что падал его зоркий взгляд. Только теперь я увидела седину у висков. — Он постарел, — вдруг заметила я. Злата наклонилась ко мне. — За один поход? — Похоже, что да, — ответила я и отвернулась, чтобы она не заметила, как защипало глаза. Над водой скользнула тень. Я подняла голову. Из-за скального выступа показался вельдран. Несколько мгновений он летел почти над самой рекой, так низко, что концы крыльев едва не касались воды. Потом ветер наполнил перепонки, зверь плавно поднялся — и солнце осветило его широкую грудь. Утёс. Отцовский. Я узнала его сразу: по тяжёлой роговой голове, по светлому рубцу над левым глазом, по неровному краю крыла, повреждённого ещё до моего рождения. Он был огромен и грозен. Говорят, вельдраны перенимают характер хозяина. Утёс был таким же, как отец. Утёс летел неторопливо. Поднимал крылья, опускал — и какое-то время просто скользил вперёд, широко распластав их над рекой. На спине темнело пустое седло. Ремни были подобраны, стременные петли закреплены у боков, чтобы не мешать полёту. На нагрудной бляхе вспыхнул знак Ярвальдов. — Смотри, — шепнула я Злате, хотя она уже и так смотрела. И так же, как я, почти не дышала. Утёс повернул голову к царской ладье. Следом из-за скалы вылетел Буран. Его светлая шерсть казалась белой на фоне тёмного камня, только вдоль хребта и на сгибах крыльев лежали пепельные полосы. Он был стройнее Утёса, длинношеий, с узкой мордой и высокой гривой, которую встречный ветер приглаживал к шее. Под солнцем крылья светились бледным янтарём и отливали медью. Буран всегда летал так, будто никто не должен был усомниться в его праве на небо. Даже теперь, после долгого пути, он не спешил опускаться. Прошёл над ладьёй, наклонился на одно крыло и повернул назад. Искал Ярослава. Брат появился у борта. Сердце мое зашлось. Из соседних носилок донёсся материнский вздох. Брат поднял ладонь, приветствуя нас. Другую руку он держал у груди, и лишь через мгновение я заметила повязку. Буран резко вытянул шею. Издал короткий крик и пошёл ниже, следуя за ладьёй к причалу. В нём было что-то от самого Ярослава: та же собранность, та же сдержанная сила. Чужим он позволял приблизиться лишь тогда, когда брат стоял рядом. Но стоило Ярославу коснуться его лба, и грозный зверь прикрывал глаза, подставляя под ладонь место между роговыми наростами. Я однажды застала их так на крыльне. Брат сидел на ступени, усталый после учений, а Буран лежал перед ним, положив голову ему на колени. Ярослав не заметил меня. Продолжал медленно перебирать жёсткую гриву и что-то говорить, тихо, без привычной строгости. Тогда я ушла, пряча улыбку. Некоторые проявления нежности лучше не тревожить. За Бураном показался Коршун. Его я узнала ещё до того, как разглядела. Ни один другой вельдран не стал бы на подлёте к полной людей пристани складывать крылья и падать к воде, чтобы в последний миг развернуть их и пронестись над рекой, подняв веер брызг. — Весь в хозяина, — сказала мать из соседних носилок. Я улыбнулась. Коршун был тёмным, почти чёрным, с золотисто-рыжей гривой и узкими длинными крыльями. В поворотах его тело изгибалось легко, хвост рассекал воздух, помогая менять направление. Он обогнал царскую ладью, поднялся над мачтой и вдруг оглянулся, словно ожидал одобрения. На палубе засмеялся Вальмир. Я узнала смех раньше, чем увидела его самого. Коршун ответил резким клёкотом. Даже издали было заметно, как он вытянул голову в сторону брата. Отец не раз говорил, что вельдранов удерживают не крюки. ---------- Глава 3. Венцовые игры К полудню Высокий Венец наполнился голосами. Они звучали в переходах, поднимались по лестницам, проникали даже в те уголки, где прежде можно было услышать только ветер. Двери большого зала стояли настежь. Слуги несли блюда, кувшины, охапки свежих полотенец. Пахло печёным хлебом, можжевельником и мясом, которое с самого утра томилось в нижних кухнях. Отец велел не затягивать трапезу. — Накормите людей, прежде чем заставлять их махать мечами, — сказал он распорядителю. — А длинные речи оставим до вечера. Никто не возражал. Даже Хальвдан, любивший говорить за столом, ограничился здравицей за вернувшихся. Потом отец поднял свою чашу. — И за тех, кто остался. В зале стихли разговоры. Я посмотрела на Гордея. Он сидел за вторым столом, рядом с дружинниками. Переоделся в чистый кафтан, убрал волосы с лица. Но теперь, когда улыбка исчезла, я заметила тёмные тени под его глазами. Все пили стоя. Мать держала чашу обеими руками. Я вдруг подумала, что женщины, чьи мужья не вернулись, сейчас тоже сидят за столами. Только там не торопятся подавать горячее, не смеются слуги и никто не спрашивает, скоро ли начнутся игры. Глоток показался горьким. Когда мы сели, отец некоторое время молчал. Затем подозвал старшего дружинника и негромко распорядился, чтобы семьям погибших выдали зерно и серебро. Я услышала лишь конец. — Поимённо. Чтобы никто не оказался забыт. Дружинник поклонился. А я снова увидела отца таким, каким хотела видеть всегда. Сильным. Справедливым. Способным защитить каждого, кто принадлежал его дому. Мать заботливо придвинула к Ярославу блюдо с рыбой. Брат сделал вид, что не заметил. — Ешь, — сказала она. — Я ем. — Ты разговариваешь. — Одно другому не мешает. Вальмир склонился над своей чашей, пряча улыбку. Ярослав посмотрел на него. — Тебе весело? — Очень. Я несколько недель слушал, как ты приказываешь всем вокруг беречь силы. Приятно убедиться, что есть человек, которому ты сам обязан подчиняться. Мать положила Ярославу ещё кусок. Спорить он не стал. Я улыбнулась и потянулась к хлебу. За столом всё было знакомым: голос матери, Вальмировы насмешки, отец, который не позволял слугам доливать ему мёд, пока не убедится, что всем подали еду. Мне хотелось запомнить каждую мелочь. Даже то, как солнечный луч лёг поперёк отцовской руки и осветил старый шрам у большого пальца и зеленый перстень в серебряной оправе. — Четыре ладьи я пока оставлю у Нижних Врат, — говорил Хальвдан. — До первого льда. Отец повернулся к нему. — Зачем держать их так долго? — Зерно само по реке не приплывёт. Осенью пойдут последние большие караваны. На обратном пути мои люди заберут раненых, которым легче добираться водой. Да и речные заставы пока не стоит оставлять без присмотра. — Варские роды получили достаточно. — Те, с кем мы встретились, — согласился князь. — Но я бы не доверял каждому кусту на берегу только потому, что за одним из них уже никого нет. Отец усмехнулся. Хальвдан разломил хлеб. — Пусть твои дружинники побудут дома, Радомир. Мои постоят на реке. Провиант для них пришлю со следующим обозом. — Хорошо. Сговорись с воеводой Нижних Врат. Место у пристани вам отведут. Князь кивнул и спросил мать, сохранились ли в оранжерее деревца, которые он прислал прошлой весной. Дальше я слушала вполуха. Гордей поднял глаза. Мне следовало отвернуться, но я продолжала смотреть. Он едва заметно улыбнулся, и я вдруг поняла, что всё это время держу в пальцах кусочек хлеба, так и не поднеся его ко рту. Злата толкнула меня коленом под столом. Я положила хлеб на тарелку. — Что? — шепнула я. — Держите лицо, царевна, — хитро подмигнула она. И мои щеки залила стыдливая краска. Ристалище лежало на широкой горной террасе за восточными стенами Яснограда. ---------- Глава 4. Гроза Серебряные крылья всё ещё хранили тепло моих ладоней. Я несла их перед собой, словно от этого зависело, сумею ли сказать всё, что приготовила. В переходах зажигали светильники. Из нижних залов доносился звон посуды, пахло пряностями и горячим воском. Где-то смеялись женщины, расправляя праздничные полотна. День ещё не закончился. Он всё ещё мог стать счастливым. У дверей отцовских покоев меня встретил Ивар Хольм. Мой телохранитель стоял чуть поодаль от стражи, положив руку на навершие меча. На тёмном рукаве виднелась светлая полоска пыли: он только недавно вернулся с ристалища. — Государь в зале мозаик, — сообщил он. Я остановилась. — Он велел мне прийти туда? Ивар кивнул. Я провела пальцем по серебряному крылу. — Хорошо. Он пошёл рядом, не спрашивая, почему я так крепко сжимаю награду. За это я всегда была ему благодарна. Ивар умел молчать так, что рядом с ним не требовалось ни оправдываться, ни притворяться весёлой. У высоких дверей он остановился. — Я буду здесь. Стражник отступил, пропуская меня. В зале было прохладно. Окна выходили на запад, но солнце уже скрылось за облаками. Свет ложился на пол широкими тусклыми полосами. Между ними темнел драконий камень. Отец стоял у противоположной стены. Перед мозаикой. Я знала её с детства и всё равно всякий раз сначала видела крыло — огромное, чёрное, закрывавшее почти всё небо. Его собрали из тёмных камней с синими прожилками, и при свете лампад казалось, что по перепонкам ещё пробегает огонь. Под крылом горела крепость. Красная яшма тянулась по стенам, золотые кусочки слюды изображали пламя. Над башней клонилось знамя Ярвальдов. Внизу, среди разбитых щитов, лежали люди. А справа падал вельдран. Он был повёрнут головой к всаднику, словно даже в падении пытался увидеть его лицо. Маленькой я всегда отворачивалась от этой части панно. Всегда надеялась, что однажды приду сюда и замечу то, чего не видела раньше: уступ под ними, протянутую руку, другое крыло. Что-нибудь, за что можно удержаться. — Подойди, Мира. Отец обернулся. На нём был уже не походный кафтан, а тёмно-синий, с серебряным шитьём у ворота. Волосы ещё хранили следы воды. Он готовился к пиру. Его взгляд задержался на серебряной застёжке в моих руках. — Гордей хорошо выступил. — Да. — Ты рада за него. Я не стала отвечать. Отец посмотрел на меня внимательнее. На мгновение его лицо смягчилось, но он не подошёл и не коснулся моей щеки, как на ристалище. — Ты хотела поговорить. Я сжала застёжку. — Я не хочу выходить замуж за Эйрана Вальгарда. Прошу тебя, отмени этот брак. Отец чуть склонил голову, словно услышал не просьбу, а то, чего и ожидал. — Я понимаю. За окнами ветер прошёл вдоль стены, заставив слабо задребезжать стёкла. — Сегодня тебе посвятили красивую победу, — произнёс он наконец. — Я понимаю, почему тебе кажется, что теперь возможно всё. Щёки вспыхнули. — Я пришла не из-за застёжки. — Но держишь её так, будто она должна убедить меня вместо тебя. Я опустила руки. — Гордей храбр. Ты сам говорил. Он верно служит тебе, братья ему доверяют… — Всё это правда. Я подняла голову. Отец смотрел спокойно. — Он просил твоей руки? — Нет. Но… — Тогда ты пришла говорить за вас обоих. Я почувствовала, как острый край серебра упёрся в ладонь. — Я пришла говорить за себя. Впервые за весь разговор его лицо изменилось. Между черными бровями пролегли две вертикальные черты. Он отвёл взгляд к мозаике. — Ты помнишь, что здесь изображено? — Помню. — Скажи. Мне захотелось попросить его не делать этого. Не заставлять меня отвечать, как ребёнка перед наставником. Но я посмотрела на горящую крепость. — Битва, после которой мы потеряли земли за южным хребтом. — Не просто земли. Отец подошёл к стене. Его пальцы легли на каменный край панно. — Дороги. Пастбища. Рудные станы. Дома, в которых жили наши люди. Твой прадед принимал присягу от тех, кто потом погиб на этих стенах. Я молчала. ---------- Глава 5. После грозы Я летела над горами, а за мной летел дракон. Он был огромен — больше любой башни Высокого Венца. Его крылья закрывали небо, а пламя, вырывавшееся из пасти, освещало скалы багровым светом. Вереск уходил от него, насколько хватало сил: нырял между вершинами, взмывал над ущельями, но дракон настигал нас. — Быстрее, — шептала я, прижимаясь к шее вельдрана. — Вереск, быстрее! Сердце испуганно колотилось в груди. Крылья Вереска дрожали. Под нами гремели водопады. Ветер рвал одежду и забирался под ворот, а дым уже затмевал звёзды. — Домой, — просила я. — Пожалуйста. Домой. Горячий воздух ударил в спину. Вереск вскрикнул. Я обернулась и увидела огонь на его крыле. Стала сбивать его ладонью, но пламя проходило между пальцами, не обжигая меня. Только Вереск дрожал подо мной всё сильнее. Потом впереди показался Высокий Венец. Я направила Вереска к замку, но он не послушался. Тогда я увидела: башни почернели, мост рухнул, а стены рассыпались, словно были сложены не из драконьего камня, а из сухой глины. Пламя пожирало крыши. На месте окон темнели пустые провалы. Я спрыгнула с Вереска и побежала внутрь. — Отец! Никто не ответил. Я бросилась по лестнице, мимо опрокинутых светильников и треснувших колонн. Каменный пол был горячим. Я звала мать, братьев, Саввичну, но в ответ слышала только гул огня. Драконий камень должен был выдержать пламя. Я знала это даже во сне. Но почему же тогда вокруг меня чернели обугленные стены? — Мама? Голос утонул в пустоте. Я побежала к дверям. Их не было. На месте зала осталась груда камня. Из-под обломков выступала рука мозаичного воина. Та самая, которой он пытался удержаться за седло падающего вельдрана. — Мама! Мне ответил треск. Сверху медленно посыпалась пыль. Я подняла голову. Над разрушенным домом склонялся дракон. От ужаса я вскрикнула и распахнула глаза. — Мира. Я рванулась вперёд и не смогла вдохнуть. Что-то удерживало меня за плечи. — Мира, доченька. Посмотри на меня. Материнский голос. Я вцепилась в её руки. Комната плыла перед глазами: золочёный столбик кровати, край полога, светлая полоса на стене. Вместо дыма пахло сушёными травами и остывшим воском. Мать сидела рядом, под красивыми глазами пролегли тени, а лицо немного осунулось от усталости. Я тронула её щёку, не веря. Кожа была тёплой. Под пальцами дрогнули губы. — Ты здесь, — прошептала я. И только услышав собственный голос, поняла, как он изменился. Слабый, хриплый, едва узнаваемый. — Здесь. Куда же мне уйти? — улыбнулась она устало, зажимая в ладонях мою руку. Я обняла её так крепко, как смогла. Сил почти не было. Руки быстро отяжелели, но мать сама прижала меня к себе. Её коса соскользнула мне на плечо. В чёрных волосах блеснули серебряные нити. Раньше я их не замечала. — Тише, голубушка, — произнесла Саввична ласково. — Проснулась — и слава богам. Не надрывайся. Няня стояла у изголовья с чашкой в руках. Платок съехал набок, под глазами залегли тени. На рукаве темнело пятнышко от какого-то отвара. Я оглядела комнату. У окна стояла чашка с остывшим отваром, на столике — кувшин воды и блюдце с засохшими ломтиками яблока. В очаге тлели угли. На спинке кресла висело одеяло, а на подоконнике желтели цветы, давно срезанные и поставленные в серебряную вазу. Это были мои покои. Не пепелище. Не развалины. Утренний свет заливал стены и ложился на дубовые балки тёплыми полосами. За окном синело ясное осеннее небо. — Как долго я спала? Мать отстранилась, чтобы увидеть моё лицо. Они с Саввичной переглянулись. — Шесть дней и шесть ночей, — сказала нянюшка. — Иногда приходила в себя, пила отвар, снова засыпала. Лекарь говорил, что лихорадка после переохлаждения. Ты совсем ничего не помнишь, голубушка? Я покачала головой. В памяти остались отдельные осколки: мокрый плащ на плечах, гром, каменная стена, Вереск, который тяжело дышал рядом. И тёмно-зелёные глаза с черной каймой совсем рядом с моим лицом. Но стоило попробовать удержать этот образ, как он рассыпался. — Я была больна? — Ещё как, — проворчала Саввична. — То жар, то холод, то кликала Вереска, то просила отнести домой, хотя лежала в собственной постели. Я опустила взгляд на свои руки. ---------- Глава 6. Доводы разума Злата не сразу заметила, что я смотрю на неё. Она стояла на верхней галерее, положив руки на резные перила. Солнечный свет ложился на её чёрные косы, на красные камни в венце, на щёки, раскрасневшиеся так, будто она только что поднялась по лестнице бегом. А смотрела она на Радана. Он в это время уже говорил с Вальмиром и улыбался. Потом её взгляд скользнул в сторону, встретился с моим, и лицо её изменилось. — Мира! Она исчезла за каменным столбом галереи. Я услышала стремительные шаги на лестнице. Она обняла меня ещё до того, как успела спуститься с последней ступеньки. — Ты наконец-то встала. Я так боялась за тебя. Её руки сомкнулись у меня за спиной. От неё пахло мятой и цветочным маслом, которым она обычно смазывала волосы. Я обняла её в ответ, осторожно, стараясь не прижаться к больному запястью. — Я уже почти здорова. — Не смей говорить «почти» так бодро. Ты шесть дней пролежала в жару и бреду. Я посмотрела на Ивара. Он молча кивнул: разговор лучше было продолжить в покоях. — Пойдём, — сказала Злата, беря меня под руку. — Я хочу убедиться, что ты не исчезнешь снова, если отвернусь. Мы вернулись по галерее. Ивар шёл следом, Милуша придерживала шаль у меня на плечах. Злата говорила без остановки: о том, как весь дворец тревожился, как Саввична не отходила от моей постели и как царица каждый вечер просила богов уберечь меня. В покоях она усадила меня у окна. Осеннее солнце согревало каменный подоконник, а в саду под башней ветер шевелил ветви рябины. Несколько красных ягод уже упали на дорожку. Злата села напротив и взяла меня за руку. — Я молилась за тебя, — сказала она тише. — Каждую ночь. Даже когда Саввична говорила, что лекарь уверен: ты поправишься. Я ходила в маленькую молельню. Там почти никто не бывает после заката. Сначала я просила, чтобы жар спал. Потом… потом уже не знала, что просить. Только повторяла твоё имя. Её пальцы были прохладными. Моё сердце сжалось. Это была Злата. Моя Злата, с которой мы прятали от Саввичны недозрелые яблоки, делились тайнами и смеялись по ночам, зажав рты подушками. — Спасибо. И прости, что заставила так волноваться. — Не говори так. — Она покачала головой. — Я понимаю, почему ты улетела. Я отвела взгляд. За стеклом кружился жёлтый лист, подхваченный ветром из нижнего сада. — Не уверена, что понимаю сама, — пробормотала я. — Из-за свадьбы с чудовищем конечно же. И Гордея, — прошептала Злата, и лицо ее стало печальным. Злата погладила мои пальцы. — Я видела, как ты смотрела на него на играх. И потом, когда он отдал тебе награду. А государь… Она запнулась. О государе даже со мной не решалась говорить слишком свободно. — Всё оказалось не так, как я думала, — сказала я. — Потому что Гордей не попросил твоей руки? Я опустила глаза. Злата поняла это по-своему. — Мира, он дружинник. Ему трудно. Государь для него не просто твой отец. — Знаю. Больше мне не хотелось говорить о Гордее. — Я бы хотела, чтобы ты была счастлива, — сказала она. — Даже если для этого тебе придётся уехать. Я попыталась улыбнуться. — А ты? Ты будешь счастлива, если я уеду? Злата удивлённо посмотрела на меня. — Я буду скучать. Ты знаешь об этом. Она опустила взгляд на мои пальцы. — Пока ты болела, я сама хотела приготовить тебе старинный отвар. Саввична дала мне травы и объяснила, как их заваривать. Я настояла, что справлюсь одна. — Ты? — я улыбнулась. И это Злата, которая даже косу не могла себе сама заплести? — Не смейся, — обиделась она. — Я ещё не начала, — весело хмыкнула я. — Но собиралась, — в глазах Златы вспыхнули веселые огоньки. — У моей матери сохранилась старая книга. Там были средства от жара. Я показала одно лекарю, он разрешил приготовить. — И ты пошла на кухню? — В травную. На кухне меня бы Домна выгнала. Я представила Злату у очага, с закатанными рукавами и решительным выражением лица, и улыбнулась шире. Она тоже засмеялась. — Я всё сделала как велели. Процедила, перелила в кувшин, завернула ручку полотном. А потом так спешила к тебе, что у самого поворота зацепилась подолом. Её лицо стало розовым. Я вздрогнула и сжала её пальцы. — Надеюсь, ты не обожглась? ---------- Глава 7. Горечь на пальцах Я не помнила, как оказалась возле него. Ещё мгновение назад между нами стояли кресло с высокой спинкой, стол, заставленный блюдами, мать в тёмном праздничном платье, а потом всё это осталось где-то в стороне, и я уже опускалась на колени, не чувствуя, как каменный пол ударил по костям. Отец лежал на боку, неловко подвернув руку. Тяжёлая цепь сползла ему на плечо, одна из золотых пластин зацепилась за застёжку кафтана. Лицо, только что живое, чуть разгорячённое вином и разговором, стало чужим. Кожа вокруг губ посерела. — Отец… Я коснулась его щеки. Она была тёплой. Почему-то именно это испугало меня сильнее всего: он ещё был тёплым, ещё находился здесь, рядом со мной, а ответа уже не было. — Отец, посмотри на меня. Мать опустилась с другой стороны. Я услышала, как порвалась ткань её платья, но она даже не взглянула на подол. — Радомир, — позвала она, подхватывая его голову. — Милый, ты слышишь? Он попытался вдохнуть, но раздался лишь хрип. Звук вышел глухим, сдавленным, будто в груди у него что-то мешало воздуху пройти. Я вцепилась в край его рукава, не зная, чем помочь, и подняла глаза на мать. Никогда прежде я не видела её такой. Из лица разом ушли и краска, и привычная мягкость. Губы приоткрылись, но она больше не звала его, только смотрела, словно боялась упустить слабое движение ресниц. Ярослав оказался возле нас почти сразу. Опустился на одно колено, здоровой рукой расстегнул отцовский ворот и обернулся к столпившимся людям. — Назад. Дайте ему воздух. Кто-то продолжал кричать. По камню скребли ножки отодвигаемых скамей, звенела посуда. Музыка оборвалась так внезапно, что я всё ещё слышала её внутри себя — последние три ноты свирели, не нашедшие окончания. — Лекаря сюда! — Голос Вальмира прорезал шум. — Немедленно! Один из слуг бросился к дверям. Следом побежал второй, едва не столкнувшись с женщиной, которая застыла посреди прохода с кувшином в руках. Ярослав поднял голову. — Ивар, никого из залы не выпускать. Кроме тех, кого пошлём сами. У всех выходов поставить стражу. Кто-то из гостей поднял с пола отцовский кубок, но Ивар резко остановил его. — Не трогать! — крикнул он. — Никому ничего не поднимать со стола и с пола. Ивар уже двигался вдоль стола, отдавая короткие распоряжения. Двое дружинников встали у главного входа, ещё один побежал к дверям, ведущим на верхний двор. Вальмир наклонился к отцу, потом резко выпрямился, его лицо было бледно. — Где же он… Я поняла, что брат говорит о лекаре. Князь Хальвдан подошёл со стороны царского кресла. Обычно неторопливый, сейчас он двигался быстро, придерживая полу кафтана. — Ярослав, у меня люди в нижнем дворе. Если потребуется… — Пока никого не присылай, — ответил брат, не поднимая глаз. — Пусть остаются на местах. Князь кивнул и повернулся к гостям. — Расступитесь. Вы мешаете. Ему подчинились охотнее, чем испуганным слугам. Люди начали отступать, прижимаясь к стенам, уводя женщин. Я видела их только краем глаза: белые лица, блеск камней на воротах, руки, всё ещё державшие чаши. Нелепо было, что кто-то продолжал держать чашу. Нелепо, что на столе лежал разрезанный пирог, из которого ещё поднимался пар. Я наклонилась ближе к отцу. — Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста… Лекарь вошёл почти бегом. На ходу отдал сумку помощнику, опустился возле отца и попросил мать немного отодвинуться. Она не сразу поняла его слова. Ярослав осторожно коснулся её плеча, и только тогда она позволила забрать из своих ладоней голову мужа. — Государыня, мне нужно место. Мать подвинулась. Я осталась на коленях. Лекарь наклонился к лицу отца, приподнял ему веко, приложил пальцы к шее. Его помощник уже развязывал сумку, выкладывая на полотенце маленькие сосуды и свёртки. — Что с ним? — спросила мать. Лекарь не ответил сразу. Он расстегнул ещё одну застёжку кафтана и прислушался к дыханию. Потом посмотрел на стол. — Что государь ел? Что пил перед тем, как ему стало дурно? — Всё то же, что и мы, — сказал Вальмир. — Я сидел рядом. — Последнее. Надо вспомнить последнее. Брат замолчал. Я посмотрела на отцовское место. На скатерти темнело пятно разлитого напитка. Между складками лежал кусок хлеба, отломленный неровно, с белой мякотью по краю. — Хлеб, — сказала я. — Он взял хлеб. Лекарь коротко кивнул помощнику. ---------- Глава 8. Противоядие Ночь не кончалась. За окнами Высокого Венца давно погасли последние отсветы праздника, но в царских покоях всё ещё горели лампы. Их пламя дрожало от каждого движения воздуха, от каждого открывавшегося сосуда, от каждого торопливого шага лекарского помощника. Воск стекал по подсвечникам тонкими золотыми дорожками, застывал на камне и снова начинал медленно течь. Отец лежал неподвижно. Только грудь его поднималась и опускалась — тяжело, с усилием, будто каждый вдох приходилось вырывать из глубины тела. Иногда дыхание прерывалось, и тогда мне казалось, что сердце остановилось вместе с ним. Я переставала дышать тоже, пока не слышала новый хриплый вдох. Лекарь не садился. Он стоял у изголовья, сложив руки в рукава, и время от времени склонялся так низко, что седая прядь касалась отцовского плеча. Его помощник был совсем мальчишка, лет семнадцати, с обкусанными ногтями и серьёзным ртом. Он ходил к медному тазу и обратно с таким видом, будто нёс не воду, а священный сосуд. Вода в тазу была уже третья за ночь. Старое полотно он складывал в корзину, брал новое, отжимал, подавал лекарю; тот клал его отцу на лоб и считал что-то про себя, шевеля губами. Мать сидела у изголовья и держала отца за руку. Она уже не плакала. Слёзы высохли на её лице, оставив тонкие блестящие следы у висков. Чёрные волосы рассыпались по плечам, серебряные нити в них тускло поблёскивали в свете лампад. Венца на ней уже не было, и я не помнила, когда его сняли. Не помнила и того, кто расплёл мне косы: я обнаружила их распущенными, когда потянулась поправить, и рука прошла по волосам пусто, не встретив ни ленты, ни серебра. Тяжёлое сливовое платье с золотым оплечьем мать тоже сняла; на ней была простая тёмная сряда, в какой она ходила в молельню. Я сидела напротив, у края постели, и никак не могла согреть пальцы. Они казались чужими — холодными, тонкими, неспособными удержать ни отцовскую жизнь, ни собственный страх. Саввична вошла бесшумно, как ходила всегда, когда беда была настоящая, а не придуманная. Она развернула покрывало из некрашеной овечьей шерсти и накинула государыне на плечи, и, не спрашивая позволения, подоткнула края. — Государыня, от пола тянет, — сказала она вполголоса. — Камень есть камень, хоть драконий, хоть какой. Он тепла не держит. Мать не обернулась и не ответила. Только пальцы её чуть сжались на отцовской ладони, будто она боялась, что покрывало — это начало прощания, что сейчас её станут укутывать, уводить, усаживать и утешать. Потом Саввична подошла ко мне и сунула в руки горячую чашу. — Пей. — Я не хочу. — Я и не спрашивала, хочешь ли. — Она не повысила голоса, но глаза у неё были красные и злые. — Трое суток не спамши, а до утра ещё далеко. Упадёшь — матери твоей будет двое вместо одного. Пей, дитятко. Я выпила. Это был липовый цвет с мёдом и чем-то горьковатым, что она всегда прятала за наличниками с осени, и от первого глотка у меня свело горло. Тепло пошло по рукам, и от этого тепла стало только хуже: тело просило спать, а внутри всё дрожало, как натянутая тетива. Милуша помогала Домне у стола, где разложили приготовленное на ночь: малые склянки, скатанные жгуты полотна, тёртый корень в деревянной мисочке. Из коридора доносились молитвы. Сначала я слышала лишь отдельные голоса, но ближе к рассвету их стало больше. Молились стражники, слуги, женщины из свиты. Кто-то принёс в молельню чашу с зерном, кто-то — связку восковых свечей, кто-то оставил у порога кусок белого полотна, вышитый защитными знаками. Мать подняла голову, когда за стеной началось пение волхвов. Их голоса звучали глухо, протяжно, словно поднимались из глубины гор. Слова терялись в каменных переходах, возвращались эхом и смешивались с шумом Вельны далеко внизу. Два потока бились о скалы, и их непрерывный рокот проникал даже сюда, в закрытые покои. — Они молятся за него, — прошептала я. Мать сжала пальцы отца. — За него молится всё Велегорье. Я встала и подошла к окну. Город не спал. Внизу, под стенами Высокого Венца, улицы мерцали огнями. Люди высыпали на площади и к святилищам, зажгли лампады у дверей домов. На мостах теснились фигуры, поднимались к небу дым и свет. Где-то били в медный колокол, и его низкий голос катился по ущельям, ударяясь о башни. Я смотрела на Ясноград сверху и думала, что никогда не видела его таким. Прежде город казался мне живым, шумным, полным торговли, звонких голосов и спешки. Теперь он словно застыл вокруг одной беды. Сзади открылась дверь. Я обернулась. На пороге стоял Ярослав. Он не снимал доспехов, только поверх них накинул тёмный плащ. Перевязанная рука лежала у груди, здоровая покоилась на рукояти меча. За ним вошли Ивар, князь Хальвдан и Гордей. — Как он? — спросил Ярослав. Мать покачала головой. — Без перемен. Вошел Вальмир и привалился плечом к косяку рядом со мной. От него пахло крыльнями, значит, он спускался проверить зверей и вернулся. Ярослав остановился возле постели, посмотрел на отца и лишь потом повернулся к Ивару. ---------- Глава 9. Сражение Ожидание оказалось тяжелее полёта. Сначала я оставалась на галерее, следя за хребтом. Солнце медленно двигалось по небу, тени гор удлинялись. Где-то далеко вспыхивали красные пятна каралии, но человеческих фигур я не различала. Начальник дозора несколько раз просил меня спуститься. — Отсюда вы всё равно не увидите больше. Я спустилась к очагу, выпила воды, съела кусок яблока, которое дала мне Злата, и снова вышла наружу. Вереск стоял в крылене и беспокойно переступал. Он чувствовал, что остальные вельдраны ушли, и время от времени поднимал голову к небу. Я подошла к нему, положила ладонь на его тёплую шею. — Они скоро вернутся. Вереск тихо фыркнул. — Да, я тоже в это верю. Начальник дозора рассказал мне, что виверин видели на верхнем уступе два дня назад. Их было не меньше трёх. — Три? — переспросила я, вздрогнув. — Возможно, четыре. Эти твари редко держатся поодиночке. — Какие они из себя, эти виверены? — спросила я. Начальник дозора задумчиво почесал бороду. — Виверина, царевна, не вельдран. Ты на вельдрана прикрикнешь, он подожмётся, потому что он при человеке рос и человека понимает. А эта тварь человека не понимает и понимать не хочет. У неё шея длинная, голова тяжёлая, в полёте идёт криво, будто её ветром мотает, а она не мотается, она так бьёт. И не одна приходит. Одна тебя сверху гонит, а вторая снизу подымается вдоль стены, где воздух тёплый идёт, и ты её не видишь, покуда она тебе под брюхо не села. — Они нападают на людей? — На всё, что считают добычей или угрозой. Если не приближаться к их гнёздам, можно пройти мимо. Но каралия растёт как раз рядом с местами, где они кормятся. Я снова поднялась на галерею. Солнце уже склонялось к западу, когда над дальним хребтом раздался крик. Он был далёкий и чужой, не похожий ни на что, что я слышала от наших зверей. Вельдран кричит высоко и чисто, как дудка. Этот звук был ниже и как будто с трещиной, долгий, с надсадой на конце, и он прокатился по скале и вернулся вторым, уже слабее, и в этом втором мне послышался ответ. Я прижалась лицом к прорези так, что камень вдавился в скулу. Над гребнем, далеко, мелькнуло. Крылья, разворот, снова крылья. Чёрточки, не больше мушек на стекле, и они сходились и расходились, и невозможно было понять, кто кого ведёт и чьё крыло мелькнуло последним. Один раз мне показалось рыжее. Один раз показалось, что их четыре. Потом гребень закрыл всё. Я стояла и ждала второго крика. Его не было. И это оказалось хуже, чем крик, потому что крик хотя бы означал, что там кто-то жив. Дозорный у соседней прорези, молодой, с облупленным от солнца носом, поднял руку. — Идут. Я ничего не увидела. Он смотрел не туда, куда я, а правее, где долина раскрывалась к югу. — Двое, — сказал он. — Что? — Двое идут, царевна. Я искала глазами Коршуна. Вскоре над уступом показался знакомый тёмный вельдран. Он шёл неровно, с трудом удерживая высоту. На его спине сидел Вальмир. За ним летел зверь Гордея. Третьего не было. — Где же Радан? — выдохнула я, и сердце моё больно сжалось. Я сбежала вниз по лестнице, обдирая ладонь о верёвочный поручень, и выскочила под свод площадки, когда они уже заходили. Вереска повело в крылене, он взревел и забился. Вельдран Гордея сел грубо, и Гордей качнулся вперёд на шею зверя и удержался только левой рукой. Правый бок у него был мокрый от крови от плеча до пояса, и по кожаному наручу текло, и накапало на камень, прежде чем Вальмир успел подставить плечо. — Воды и полотна, — бросил Вальмир дозорным. — Живо. Я взяла Гордея под здоровую руку. Он был горячий и тяжёлый, и от него пахло железом и чем-то кислым, звериным. — Где Радан? Вальмир не ответил. Лицо у брата было серое, с мокрой полосой через лоб. — Мы нашли каралию, — произнёс тяжело Гордей. — Я полез за зарослями, когда виверины пошли сверху. Одна ударила по моему вельдрану, я сорвался на уступ. Радан отвлёк её. Я выбрался, но часть травы потеряли. — Он провёл ладонью здоровой руки по лицу и посмотрел на появившуюся на ней кровь. Я похолодела. — Когда же он вернётся? Гордей опустил глаза. Вальмир сжал губы. — Вернётся, сестра. Радан ушёл к другой стороне склона. Там тоже растёт каралия. — Но там виверины. — Именно поэтому он остался. Гордей попытался освободиться от руки Вальмира. — Я могу вернуться. ---------- Глава 10. Выздоровление Я не помнила, как Саввична увела меня из отцовских покоев. В памяти осталась рука матери, тёплая после долгих часов у постели, её губы у моего виска и тихое обещание позвать, если что-нибудь переменится. Потом — длинный переход, где между каменными плитами лежал вечерний холод, чьи-то шаги впереди, желтоватый круг лампы на стене. Я шла, держась за Саввичнин локоть, хотя ещё утром уверяла всех, что совершенно здорова и могу провести в седле целый день. Теперь собственное тело казалось непомерно тяжёлым. Под коленями ныло, плечи сводило от усталости, а ладонь, о которой я забыла возле отцовской постели, горела под чистым полотном. — Ноги подымай, — негромко говорила Саввична. — Ещё немного, дитятко. Здесь порог. В моих покоях уже топили печь. Домна отодвинула ширму, за которой стояла широкая лохань; над водой поднимался пар, пахло распаренным льном и высушенными на летнем солнце травами. Милуша расправляла на постели чистую рубаху. Увидев меня, она поспешила навстречу и опустилась на колени, чтобы расстегнуть запылённые сапоги. — Я сама, — попыталась возразить я. — Сама ты уже налеталась, — сказала Саввична. Она развязала пояс, сняла накидку, осторожно вытянула мою руку из рукава. На охряной ткани остались тёмные полосы от камня, у локтя зацепилась сухая травинка. Саввична сняла её двумя пальцами, посмотрела и положила на стол, будто и эта случайная травинка могла рассказать ей что-нибудь о том, где я была и чего не пожелала рассказать. — Государыне про ладонь сказала? — Она видела. — Видеть — одно, а знать, откуда содрано, — другое. Я опустила глаза. Саввична не стала спрашивать дальше. Только провела рукой по моим волосам, нашла под косой спутанную прядь и вздохнула так глубоко, что у меня неожиданно задрожали губы. Пока я стояла возле отца, плакать было легко. Слёзы приходили от облегчения, и я не пыталась их остановить. Здесь, среди знакомых вещей, среди запаха чистого белья и тёплой воды, страх вернулся совсем другим: не острым, а усталым, тяжёлым, будто весь день я держала его на вытянутых руках и только теперь позволила себе опустить. — Я думала, мы не успеем, — сказала я. Саввична подняла на меня глаза. — А успели. — Когда вернулись Вальмир и Гордей… без Радана… я думала… Дальше слова не пошли. Она обняла меня, прижала к своему мягкому, пахнущему травами плечу. — Ну, ну. Уже дома. Все дома. Я стояла в её объятиях, как маленькая, а Милуша делала вид, что занята застёжкой сапога, которая никак не поддавалась. Позже, сидя в тёплой воде, я смотрела на отражение лампы и слышала сквозь потрескивание печи, как ветер ходит по карнизам Высокого Венца. Время от времени он забирался под кровлю и протяжно стонал там, над самым потолком. Тогда мне чудился крик виверины, и пальцы сами сжимались на краю лохани. Перед глазами вновь возникали ворота крылена, перекошенная створка, серое крыло, полоснувшее солнечный свет. И голос Радана: «Мира, тяни!» Он впервые назвал меня по имени так, словно между нами никогда не было ни царского происхождения, ни придворных правил, ни той осторожной границы, за которой каждое слово начинало значить больше, чем следовало. Я опустила лицо. Домна поливала мне волосы тёплой водой; вода стекала по шее и плечам, смывая горную пыль. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела Радана на лавке у очага — с обнажённым плечом, с кровью на рукаве, с усталыми глазами. «И знал, что меня ждут». — Голову не опускайте, царевна, — попросила Домна. — В уши натечёт. Я послушно выпрямилась. Саввична заставила меня съесть несколько ложек густой похлёбки, а потом уложила, хотя волосы ещё не успели просохнуть до конца. Милуша разложила их по полотну поверх подушки. Мне хотелось спросить, вернулся ли кто-нибудь от отца, не звал ли лекарь, не передавала ли мать известий, но слова путались, а тёплая постель принимала меня так бережно, что бороться с ней становилось невозможно. Последнее, что я увидела, была Саввичнина рука, поправлявшая край одеяла. Я ещё собиралась сказать ей, чтобы лампу не гасили. Но уже спала, прижавшись щекой к подушке и слушая треск поленьев в печи. Меня разбудило прикосновение к плечу. Я открыла глаза сразу, испугавшись прежде, чем успела понять, где нахожусь. За окнами стояла бледная предрассветная синева; лампа на столе почти догорела, и в её слабом свете лицо Милуши казалось совсем белым. — Что? — Я села, запутавшись в одеяле. — Что с отцом? — Государь проснулся. Несколько мгновений я только смотрела на неё. — Проснулся? Милуша кивнула, и её лицо вдруг смялось от улыбки. ---------- Глава 11. За городской стеной На рассвете Высокий Венец ещё спал. Только стража уже сменилась на башнях, да в нижних переходах дворца слышались осторожные шаги слуг, приносивших воду, дрова и первые блюда для больного государя. Над ущельями лежала холодная синяя мгла; она медленно поднималась от потоков, цеплялась за каменные выступы и таяла в первых лучах солнца. На крышах серебрилась роса, а на восточной башне вспыхнули распахнутые крылья вельдрана, высеченные из тёмного камня и обведённые тонкой металлической полосой. Во дворе пахло мокрыми плитами, конским потом и дымом. Повозку приготовили не царскую, а дорожную — крепкую, закрытую, с высокими бортами и простыми железными обручами на колёсах. На дверцах не было родового знака Ярвальдов, ни серебряных крыльев, ни царской каймы. Она выглядела так, будто могла принадлежать зажиточному торговцу, отправлявшемуся в Нижние Врата за тканями, металлом или солью. Ивар стоял возле неё, проверяя ремни. Он лично осмотрел каждое крепление, постучал по колёсам, заглянул под днище и заставил возницу несколько раз открыть и закрыть дверцу. На его лице лежало выражение такого сосредоточенного недовольства, будто он заранее подозревал в предательстве не только людей, но и саму повозку. — Если ещё немного проверить это колесо, — сказал Вальмир, сидевший на низком каменном парапете, — оно признается во всех преступлениях, совершённых в Нижних Вратах за последние десять лет. Ивар даже не взглянул на него. — Зато если оно сломается в дороге, ты будешь первым, кто станет обвинять меня в недостаточной предусмотрительности. — Я никогда не обвиняю тебя в недостаточной предусмотрительности. — Ты называешь меня занудой. — Это не обвинение. Это наблюдение. Я стояла возле лестницы, непривычно чувствуя себя в одежде, которую для меня выбрала не Домна и не Милуша, а сама необходимость скрыться среди обычных людей. Парадные платья остались в покоях. На мне была простая льняная рубаха цвета топлёного молока, застёгнутая у горла маленькими костяными пуговицами, поверх неё — тёмно-синяя шерстяная безрукавка, подпоясанная узким кожаным ремнём. Ткань была добротной, тёплой, но лишённой вышивки и серебряных застёжек, которыми обычно отмечали принадлежность к царскому дому. Тёмная юбка доходила до щиколоток; подол её был сшит из плотной шерсти и уже успел собрать на себе несколько светлых нитей от дорожного покрывала. На ногах были мягкие коричневые сапоги без гербовых пряжек, а поверх плеч лежала простая серая накидка с глубоким капюшоном. Даже пояс мне заменили. Вместо привычной работы велегорских мастериц был обвязан простой кожаный пояс, на нём висела небольшая кожаная сумка, нож в простых ножнах и связка ключей, которые должны были придать мне вид дочери состоятельного торговца или писца. Волосы Милуша расчесала и заплела в одну толстую косу, спрятав её под тёмный платок. Никаких жемчужин, серебряных нитей и лент — только узел из грубой синей шерсти у затылка. Светлые пряди всё равно выбивались у висков, слишком мягкие и заметные на фоне простой ткани, но скрыть их полностью не удалось. Я несколько раз проводила ладонью по голове, всё ещё не привыкнув к тому, что волосы не лежат свободно по спине. Вальмир выглядел так, будто отправлялся не на расследование покушения, а на обычную охотничью прогулку. На нём был тёмный шерстяной кафтан, перехваченный широким поясом, высокие сапоги и короткий плащ, подбитый серым мехом. Тёмные волосы он собрал на затылке, но несколько прядей уже выбились и легли на лоб. Его лицо, ещё недавно осунувшееся от тревоги за отца, теперь оживилось; в глазах снова появилась привычная насмешка, а улыбка легко возвращалась к губам. Гордей стоял рядом с крыленом. Он всё ещё держал раненую руку на перевязи, однако уже не выглядел человеком, который едва вернулся с гор. Светлые кудри были расчёсаны, короткая борода аккуратно подстрижена, на плечах лежал тёмный плащ. Он казался чуть более бледным, чем прежде, и при каждом движении берёг левую сторону, но держался прямо. Гордей перевёл взгляд на меня, и прежде, чем он спросил, я сказала: — Я тоже еду. Поэтому так и оделась. Гордей кивнул. — Я слышал. Я думаю, не стоит напоминать, что Ивар может приказать тебе вернуться, если ты начнёшь вмешиваться в каждый разговор. — Я не вмешиваюсь в каждый разговор, — стало обидно от подобных слов. Вальмир спрыгнул с парапета. — Только в те, где люди говорят что-нибудь важное. — А если они говорят глупости? — Тогда тем более. Гордей едва заметно улыбнулся. Радан стоял чуть в стороне, возле своей лошади. На нём был тёмно-зелёный дорожный кафтан, плотный плащ без вышивки и высокие сапоги, покрытые тонким слоем утренней пыли. Его чёрные волосы, ещё влажные после умывания, темнели у висков и слегка завивались на концах. Красивое лицо казалось спокойным и сдержанным, и лишь вглядевшись, можно было заметить лёгкую усталость; раненое плечо он старался не показывать, однако двигался осторожнее, чем прежде. ---------- Глава 12. След в записях Радан чуть наклонился. Я почувствовала, как изменилось его дыхание, как замерли пальцы у моего затылка. От этого короткого, почти невесомого движения по всему телу прошла дрожь; мне казалось, что я стою на самом краю высокого уступа, только вместо привычного страха перед пустотой внизу было другое чувство — сладкое, горячее, лишавшее всякой осторожности. Я приоткрыла глаза и коротко выдохнула. Его горячий взгляд медленно скользнул с моих глаз на губы. Задержался. Воздух между нами дрожал, как перед ударом молнии. Тёплая ладонь Радана легла мне на талию, притягивая к себе ещё ближе. Жар под кожей разливался медленно, густо. Колени ослабли. Радан уже почти касался губами моих дрожащих от предвкушения губ. — Мира! — позвал вдруг Вальмир. Голос брата ворвался в тишину так неожиданно, что я вздрогнула всем телом. Радан сразу убрал руку. Я отшатнулась, но позади был стол; его край упёрся мне в поясницу, сухие стебли зашуршали под ладонью. Несколько мелких цветков осыпалось на доски, и этот тихий звук почему-то показался мне оглушительным. Разум начал собирать себя по кусочкам, возвращаясь к реальности. — Мира, ты где? — Здесь! — отозвалась я и не узнала собственного голоса. Радан отступил, освобождая проход. Теперь между нами можно было пройти, не задев друг друга, и всё же я никак не могла заставить себя двинуться. Смотрела на его губы, на тёмную прядь у виска, на ворот кафтана, которого совсем недавно касались мои пальцы, и чувствовала, как горят щёки. Он ничего не сказал. Только взгляд его оставался прежним, горячим, полным пристального внимания, и от этого молчания мне было труднее, чем от любой насмешки. Я торопливо поправила съехавший платок. Край ткани зацепился за волос, я дёрнула слишком резко, поморщилась. Радан поднял руку, словно собирался помочь, но остановился. — Позвольте. Я замерла. Он осторожно высвободил светлую прядь из узла, не касаясь моей пылающей щеки, и опустил руку. — Теперь идите, — произнёс тихо. — Иначе сейчас сюда сбежится весь двор. Я прошла мимо него, стараясь не задеть плечом, хотя ещё мгновение назад держалась за эти плечи так, будто ничего желаннее в мире не было. За дверью ослепительно белел двор. Я на секунду прикрыла глаза ладонью. После прохлады травяной клети воздух показался горячим, полным звуков. Вальмир стоял возле навеса. — Нашлась, — сказал он. — Мы отправили тебя подышать, а не осматривать все владения Добрына. — Я была недалеко, — ответила я, пряча глаза. — Идём. Ивар что-то нашёл, — поторопил брат. Под навесом стоял широкий стол, иссечённый ножами и потемневший от дождей. На нём лежала толстая книга в тёмном кожаном переплёте. Её нижний край распух от сырости, застёжка была заменена простым ремешком, а между страниц торчали узкие полоски бересты с короткими пометками. Ивар положил ладонь на раскрытый лист. — Вот. Я подошла ближе. Чернила местами выцвели до ржавого цвета. Записи теснились одна под другой: прибывшие обозы, имена хозяев, число лошадей, плата за корм, ночлег, ремонт колёс. Возле некоторых строк стояли крестики, возле других — суммы, обведённые неровными кружками. Так выглядела повседневная жизнь двора, если снять с неё голоса, запахи, скрип упряжи и оставить только то, за что можно было взять деньги. Писец встал рядом с Иваром. Добрын и Ратибор остались по другую сторону стола. — Вот Твердило, — сказал Ивар. Я наклонилась. Рядом с именем были выведены слова: «Панно, рамная работа. Временное хранение». Ниже значились замена оси и плата кузнецу. — А где перевозка во дворец? — спросил Вальмир. Ратибор провёл языком по губам. — На следующем листе. Ивар перевернул страницу. Там, между записью о двух бочках рыбьего жира и платой за починку оглобли, стояла короткая строка: «Срочная перевозка до верхней дороги». Писец придвинул книгу к свету. — Сумма велика. — За срочность, — ответил Ратибор. — Кто заплатил? — Не помню. Вальмир поднял на него глаза. ---------- Глава 13. Огни благодарения В следующие дни Высокий Венец понемногу возвращался к жизни. Сначала это было почти незаметно: кто-то перестал говорить шёпотом возле отцовских покоев, в нижнем переходе снова засмеялись служанки, а однажды утром я услышала, как за стеной мать отчитывает государя за то, что он решил дойти до окна без помощи. Отец отвечал ей с таким возмущённым достоинством, что я остановилась возле двери и улыбнулась впервые за всё утро. — От кресла до окна двенадцать шагов, Любава. — Значит, ты успел их сосчитать. — Я ещё не разучился считать. — Тогда посчитай, сколько раз лекарь велел тебе не вставать одному. После этого наступила тишина, и мне пришлось отойти, чтобы они не услышали моего смеха. С каждым днём отец сидел всё дольше, ел охотнее и всё настойчивее требовал принести ему грамоты. Ярослав приносил не все. Из-за этого они спорили, причём старший брат держался с таким невозмутимым почтением, что Радомир сердился ещё сильнее. Но даже его раздражение теперь радовало меня. Я привыкла прислушиваться к шагам за дверью, пугаться всякого поспешного стука, искать по лицам слуг ответ на вопрос, которого ещё не успевала произнести. Эта привычка не исчезла сразу. Иногда я просыпалась среди ночи и лежала, не двигаясь, пока не убеждалась, что в переходе тихо, никто не бежит за лекарем и у моей двери не стоит Милуша с побелевшими губами. Тогда я снова закрывала глаза. И вместо отцовского неподвижного лица уже видела другое. Тёмные волосы, солнечную пыль на зелёном вороте, взгляд, от которого у меня до сих пор слабели колени. Радана я видела почти каждый день. Однажды — во дворе, где он разговаривал с Иваром возле только что рассёдланных лошадей. Другой раз — на лестнице, вместе с Вальмиром. Ещё раз он вышел из палаты Ярослава, держа под мышкой свёрнутый лист, и остановился, пропуская меня и мать. — Царица. Царевна. Он поклонился. Совершенно спокойно. Так, словно я не знала, как сильно билось его сердце под моей ладонью. Тень его силуэта коснулась меня через лёгкий ветерок. Я ответила ему едва заметным движением головы и прошла мимо, чувствуя его взгляд между лопаток. А потом, уже за поворотом, рассердилась на себя за то, что не нашла ни одного простого слова. Могла ведь спросить о плече. Могла пожелать доброго утра. Могла хотя бы посмотреть на него не так, будто совершила что-то непоправимое. Вместо этого я продолжала идти рядом с матерью, слушала её рассказ о присланных из нижних селений яблоках и не понимала половины сказанного. О расследовании говорили мало. Ивар уезжал в город и возвращался поздно. В палате писцов горели свечи, на стол Ярослава ложились новые расписки. Человека, которому принадлежала серебряная метка с тремя волнистыми линиями, ещё искали, а Ратибор, насколько я поняла из разговора братьев, вспоминал подробности медленнее, чем хотелось Ивару. Но вскоре Высокий Венец наполнился совсем другими заботами, ведь приближался день Великого благодарения. И отец сам велел открыть дворцовые житницы для благодарственного угощения. В утро Великого благодарения я проснулась от звона. Он шёл снизу, от городских святилищ, поднимался вдоль каменных склонов и долго дрожал над ущельями, смешиваясь с гулом воды. Солнце ещё не добралось до моего окна, но небо уже стало светлым, прозрачным, с тонкой золотистой полосой над дальними хребтами. Милуша стояла возле раскрытого сундука. — Выбирайте, царевна. На её руках лежали два платья. Я приподнялась на локте. — А ты какое хочешь? Она посмотрела на светлое, затем на синее и смутилась. — Это вам носить. — Но нравятся тебе оба. — Синее очень идёт к вашим глазам. Домна, расставлявшая на столе принадлежности для умывания, тихо хмыкнула. — Она ещё вчера его приготовила. Остальное для виду достала. Милуша вспыхнула. Я рассмеялась и потянулась к синей ткани. Она была мягкой, тяжёлой, с едва заметным серебристым отливом. По вороту и узким обшлагам тянулась вышивка: переплетённые стебли, маленькие листья, птицы с поднятыми крыльями. Не свадебные узоры, не обереги невесты — просто хорошая, нарядная работа, которую когда-то выбрала для меня мать. Пока Домна помогала застегнуть платье, Милуша расчёсывала мои волосы. За окнами перекликались люди. Внизу протащили по камню что-то тяжёлое; кто-то сердито крикнул, чтобы берегли ступени. Потом запахло свежим хлебом, и Саввична появилась так своевременно, словно именно этот запах привёл её ко мне. — Сначала поешь. ---------- Глава 14. После поцелуя Я проснулась от света. Он лежал на покрывале широкой золотистой полосой, согревал оставленную поверх подушки руку и сквозь прикрытые веки казался таким ярким, будто за ночь осень передумала уходить и вернула себе несколько последних летних дней. За окном перекликались птицы. Где-то внизу, далеко под моей восточной башней, шумела вода, и к её ровному гулу примешивались голоса слуг, убиравших после вчерашнего праздника. Я ещё не открыла глаз, а уже улыбалась. Это было так непривычно, что я почти испугалась: в последние недели утро слишком часто начиналось с тяжести под сердцем, с мгновенного воспоминания о том, что случилось или должно было случиться. Отцовская болезнь. Карта. Чужая печать на моём будущем. Дорога, которая однажды уведёт меня из Высокого Венца. Но сейчас раньше всего вернулось другое. Тёплая ладонь на моей щеке. Тихий голос среди тёмных стеллажей. И то короткое, невозможное мгновение, когда я сама подняла лицо навстречу Радану. Я спрятала улыбку в подушку, хотя в комнате никого не было. Воспоминание оказалось не послушной картиной, которую можно рассмотреть издали, а чем-то живым: стоило задержаться на нём, и у меня снова перехватило дыхание. Я помнила шероховатость его кафтана под пальцами, осторожность первой близости и то, как быстро исчезла моя робость, едва он ответил. Помнила, как под моими ладонями напряглись его плечи; как он чуть отстранился, чтобы взглянуть мне в лицо, и я сама потянулась за ним, не желая этого малого расстояния. От этого воспоминания стало жарко даже кончикам ушей. Я перевернулась на спину и посмотрела вверх, на резные балки потолка. Всё было прежним. Тонкая трещина возле деревянной розетки. Солнечный блик на медном кольце полога. Ветка рябины в глиняном кувшине на подоконнике — вчера Милуша принесла её вместе с праздничными лентами, и несколько ярких ягод уже осыпались на камень. А я лежала среди знакомых вещей и не понимала, как они могли остаться прежними. У двери тихо звякнула щеколда. — Проснулась, голубушка? Я поспешно села, подтянув покрывало к груди. Агафья Саввична вошла с таким видом, будто именно этого и ожидала. За ней Милуша несла кувшин с тёплой водой; от горлышка поднимался лёгкий пар, пахнущий сухими травами. — Давно уж, — ответила я слишком быстро. Нянюшка прищурилась. — Вижу. Даже выспалась, должно быть. — А разве не похоже? — Похоже, что спать ты легла поздно. Милуша отвернулась к умывальному столику, но я успела заметить её улыбку. Я опустила ноги на ковёр. Ворс приятно щекотал ступни. — Вчера все легли поздно. — Все нынче и зевают, — невозмутимо сказала Саввична, подходя к окну. — А ты сияешь. Она раздвинула занавеси, впуская в комнату прохладный воздух, и я получила несколько спасительных мгновений, чтобы склониться над чашей. Вода коснулась лица, тёплая, мягкая, с едва ощутимой горечью настоя. Я прижала мокрые ладони к щекам и вдруг замерла. Этими руками я вчера обнимала его. Совсем просто. Не боясь. Не думая о силе, которая могла сделать их страшными. Я медленно развела пальцы. Капли стекали к запястьям и падали в чашу. — Не обожглась? — спросила Милуша. — Нет. Я взяла полотенце. На спинке кресла всё ещё лежало синее праздничное платье. При дневном свете серебристые нити в ткани уже не мерцали таинственно, как возле огня, а поблёскивали ясно и холодно. На рукаве зацепилась крошечная золотая щепка — должно быть, от библиотечного кресла или резного края стола. Я сняла её осторожно, словно это была драгоценность, и сама над собой смутилась. Сегодня Милуша приготовила другое платье — мягкого серо-голубого цвета, с узкой тесьмой у горловины и длинными рукавами, собранными у запястий. Волосы она заплела в одну свободную косу, но несколько светлых прядей всё равно выбились возле висков. Я не попросила убрать их. Мне вдруг захотелось выглядеть не безупречно, не торжественно, не так, как полагалось царевне перед чужими глазами. Мне захотелось понравиться одному человеку. И эта мысль была настолько сладкой и настолько опасной, что я поспешила подняться, прежде чем она окончательно отразилась на моём лице. Отец завтракал в малой солнечной палате. После болезни ему всё ещё запрещали долго сидеть за государственными делами, и потому стол возле окна постепенно обрастал предметами, которым там прежде не было места: рядом с чашкой травяного настоя лежали свитки, возле блюда с печёными яблоками стоял ларчик с печатями, а на спинке соседнего кресла висел тёплый плащ, который мать велела держать под рукой. Радомир смотрел на этот плащ с явным неудовольствием. ---------- Глава 15. То, чего я хочу Утром я долго не могла справиться с застёжкой на рукаве. Милуша уже дважды предлагала помочь, но я всякий раз отвечала, что справлюсь сама, и снова промахивалась тонкой петлёй мимо серебряной пуговицы. Пальцы словно разучились делать то, что прежде получалось без малейшего усилия. — Дай-ка, царевна, — наконец сказала она, мягко отводя мою руку. — А то так и останешься до вечера собираться. Я покорно подставила запястье. Милуша улыбалась, но ничего не спрашивала. И я была благодарна ей за молчание, потому что любому вопросу сейчас грозило стать слишком точным. За окном золотилось утро. Солнце ещё не поднялось над дальней грядой, однако верхушки гор уже светились, и тонкие облака, вытянувшиеся над ущельями, розовели с нижней стороны. В комнате пахло тёплой водой, чистым полотном и полынью, которую Саввична велела положить в сундук между дорожными вещами. Я отвела взгляд от приоткрытой крышки. Не сейчас. Сегодня мне хотелось думать о другом. О тёмной нише за шпалерой. О сбившемся дыхании. О том, как Радан, услышав шаги, замер, всё ещё касаясь лбом моего лба, и я чувствовала, с каким трудом он заставляет себя отойти. Прежде чем выйти, я тихо попросила его больше не хватать меня так внезапно. Он сразу стал серьёзным. — Прости. Я испугал тебя? — Дело не только в том, — я опустила глаза, подбирая слова, — это может быть опасно для тебя. Радан замолчал, явно озадаченный. Но я не могла сказать ему больше. Может быть, когда-нибудь потом, когда сама пойму, чем обладаю. Но точно не сейчас. Чтобы смягчить резкость ответа, я взяла его за руку. Это простое движение, кажется, растревожило его сильнее поцелуя. Он посмотрел на наши пальцы, потом на меня, и на его лице появилось такое открытое, почти растерянное выражение, что я едва не потянулась к нему снова. В конце концов нам всё-таки удалось расстаться. Но у себя в покоях я ещё долго стояла перед зеркалом, не решаясь позвать Милушу. На шее оставалось ощущение его губ, а накидка пахла не только моей комнатой и осенним ветром, но и им — кожей, тёплой тканью, чем-то горьковатым и чистым. — Вот теперь хорошо, — сказала Милуша. Я вздрогнула. Она уже застегнула рукав и расправляла край моей туники. Для полёта я выбрала мягкие тёмные штаны, высокие сапоги и тёплую рубаху под туникой цвета лесного ореха. Волосы Милуша заплела крепко, вплетя узкую синюю ленту. Накидку я взяла плотную, но не длинную, чтобы не мешала ремням. — К Вереску? — спросила она. — Если отец разрешит. — Разрешит, — уверенно ответила Милуша. — Вчера весь день только и было разговоров, что о добром ветре. Мне хотелось поверить ей с той же лёгкостью. Отец выслушал меня, держа в руке ещё не раскрытый свиток. — К восточным уступам? — Да. Недалеко. Я вернусь до полудня. Он посмотрел поверх моего плеча на Ивара, стоявшего у двери. — Ветер? — Пока ровный, государь. К полудню может усилиться. — Значит, до полудня, — повторил отец. Я не сразу поняла, что он согласился. — Можно? В уголках его глаз появились знакомые морщинки. — Ты ведь уже одета. — Это ещё ничего не значит. — Разумеется. Мать, сидевшая у окна с раскрытым ларцом на коленях, подняла голову. — Только не за дальний перевал, Мира. И без твоих «ещё одного круга». Я подошла и поцеловала её. — Обещаю. Отец протянул руку, удержал меня за пальцы. — Не уставай слишком. — Я ведь полечу, а не побегу в гору. — Вереску это тоже скажи. Я рассмеялась. Он смотрел на меня с той мягкостью, от которой всякий раз становилось немного больно: я любила его таким — тёплым, внимательным, умеющим заметить мою радость ещё раньше, чем я произнесу слово. Мне хотелось задержать эту минуту, но за дверью уже ждали люди, свиток в его руке напоминал о делах, а утро уходило. На лестнице Ивар догнал меня. — Держись ближних склонов. — Я слышала. — Знаю. Потому и повторяю. Он шёл рядом, не торопясь, и я вдруг почувствовала себя девочкой, которую впервые отпускали одну на верхнюю площадку. — Я не собираюсь искать приключений. — Они редко спрашивают, собираются ли их искать. Я посмотрела на него. Ивар остался совершенно серьёзен. ---------- Глава 16. Драконья печать Ярослав шёл быстро, и мне приходилось подбирать шаг, чтобы не отстать. За окнами уже сгустились сумерки. В глубоких нишах горели светильники, и пламя вытягивалось навстречу сквознякам, бросая на серебристый камень длинные подвижные тени. Дворец ещё не затих: где-то закрывали ставни, по дальней лестнице поднимались служанки с охапками чистого белья, из-за приоткрытой двери пахнуло горячим воском и можжевельником. Всё это было знакомо до мелочей. Я знала, какая ступень возле поворота чуть ниже остальных, где на стене сохранилась царапина от когда-то перенесённого щита, в каком окне по вечерам последним задерживается закат. Но сейчас я почти не замечала привычного. Слова брата торопили сильнее его шагов. Нашли того, кому принадлежит знак. Значит, серебряная пластинка больше не была немой вещицей, которую можно вертеть в пальцах и строить догадки. За ней стоял человек. За человеком — деньги. А за деньгами, возможно, тот, кто велел нанести яд на карту и спокойно ждать известий о смерти моего отца. — Где его нашли? — спросила я. Ярослав немного замедлил шаг. — В Нижних Вратах. Знак принадлежит расчётному двору. Через него оплачивают перевозки, хранение грузов, работу возниц. — Значит, тот человек… — Пока мы нашли счетовода, который выдал пластинку. Не заказчика. Я замолчала. Брат посмотрел на меня. — Не торопись, Мира. Нам ещё нужно разобраться. — Он отрицает? — Нет. И, судя по всему, не понимает, во что оказался втянут. Писец, шедший следом, крепче прижал к груди кожаную папку. На её завязках темнели сургучные узлы. — Как вы узнали? — спросила я. — Люди Ивара показывали оттиск знака тем, кто ведёт дела с перевозчиками. Один из пристанских распорядителей назвал двор. Потом сравнили пластинки. Я вспомнила маленький серебряный кружок на столе, две монеты рядом, медь, высыпанную из кошеля. Тогда всё это казалось жалкой ценой за то, что случилось с отцом. Теперь мне стало страшно от другого: страшное могло проходить через обычные руки, через столы, за которыми считали мешки муки и бочки смолы, через записи о колёсах, лошадях и ночлеге. Кто-то ставил цифру, закрывал книгу и шёл ужинать, даже не зная, что помог приблизить чью-то смерть. Ярослав остановился перед узкой дверью в конце перехода. У стены стояли двое дружинников. — Тебя позвали, потому что ты слышала Ратибора на дворе Добрына, — сказал брат негромко. — Мне важно, что он говорил тогда, до того как понял, насколько всё серьёзно. — Я помню. — Если что-то покажется знакомым — скажешь. Если не уверена, тоже скажешь. Я кивнула. Он задержал на мне взгляд, словно только теперь заметил домашнее платье, наспех наброшенную накидку и распущенные волосы. — Тебе холодно? — Нет. — Я распоряжусь затопить печь сильнее, — сказал Ярослав, открывая передо мной дверь. В малой совещательной палате горели четыре светильника. Их поставили низко, ближе к столу, чтобы свет падал на бумаги, а не на лица. От этого углы комнаты тонули в полумраке, резные звери на спинках кресел казались живыми, и тень от высокого подсвечника пересекала стену, как чёрная ветвь. В очаге догорали поленья. Пахло дымом, кожей, чернилами и сырым сукном. Ивар стоял возле стола. Радан — у окна. Я увидела его сразу, и сердце тут же пропустило удар. Он повернул голову ещё до того, как я вошла, и на короткое мгновение всё остальное исчезло: стол, бумаги, чужой человек на скамье, даже тревога, которая привела меня сюда. Ещё утром его руки обнимали меня среди цветов. Сейчас он стоял неподвижно, в тёмном кафтане, застёгнутом до самого горла. Волосы были убраны со лба, и при неровном свете лицо казалось строже, чем в долине. Только зелёные глаза изменились, когда он посмотрел на меня: в них мелькнуло узнаваемое тепло, быстро спрятанное за сдержанностью. Я опустила взгляд первой, надеясь, что никто не заметил моих покрасневших щёк. После сегодняшнего разговора мне было трудно смотреть на него спокойно. Стоило встретиться глазами — и я снова слышала его низкий голос внутри себя: я заберу тебя с собой прямо сейчас. Но здесь нельзя было думать об этом. Ярослав указал мне место справа от себя. Я села, поправляя накидку. Радан остался у противоположного края стола. Между нами лежала раскрытая книга. Рядом — серебряная пластинка на тёмном сукне, несколько листов с записями и узкий пакет, перевязанный шнуром. Человек на скамье поднялся. Он был немолод, с редкими волосами, зачёсанными назад, и длинными пальцами, потемневшими возле ногтей от чернил. На нём был добротный коричневый кафтан, но ворот сбился, словно его несколько раз поправляли дрожащими руками. Снятая шапка лежала на коленях, и он сминал её так усердно, что мех вывернулся наружу. ---------- Глава 17. Воля государя К рассвету у меня начали дрожать пальцы. Я заметила это не сразу. Игла несколько раз прошла мимо крошечного отверстия в гранатовой бусине, и я сердито поднесла её ближе к свету, решив, что камень просверлен неровно. Но бусина лежала спокойно, тёмная, с густым красным огоньком в глубине, а игла в моей руке едва заметно ходила из стороны в сторону. За окнами уже серело. Лампа возле локтя горела тускло; на краю фитиля вырос чёрный загнутый лепесток. В печи потрескивали дрова, и каждый треск казался слишком громким в затихшей комнате. Милуша сидела на низкой скамье, опустив руки на колени. Иногда её голова склонялась, она вздрагивала и снова смотрела на меня широко раскрытыми глазами. На полу ещё оставались жемчужины. Некоторые укатились под кресло, несколько застряли в ворсе ковра. Одна лежала возле моей туфли и поблёскивала всякий раз, когда пламя в лампе поднималось выше. Я смотрела на неё и не могла заставить себя наклониться. Подвенечный наряд тяжело лежал на коленях. При дневном свете его светлая ткань казалась густой, тёплой, почти живой; сейчас, в предутренней полутьме, она потемнела до цвета застывших сливок. Чёрная отделка проходила вдоль рукавов и горловины, обрамляла переднюю часть платья. Прежде жемчуг освещал её мягкими россыпями, а серебряная нить соединяла бусины в тонкие ветви. Теперь часть ветвей была оборвана. На их месте проступали другие листья — длинные, острые, набранные из чёрного бисера и небольших агатовых бусин. Между ними я закрепляла гранаты. В свете огня они то казались почти чёрными, то вдруг вспыхивали изнутри, словно в каждом сохранилась капля жара. Я успела переделать лишь небольшой участок возле груди. Остальное платье всё ещё хранило прежний узор, и от этого выглядело странно: будто две разные женщины начали одну работу и ни одна не собиралась уступать другой. — Положи иглу, голубушка. Я подняла голову. Саввична стояла у двери. На плечах у неё был наспех наброшен платок, волосы выбились из-под повойника. Я не слышала, как она вошла. Милуша торопливо встала. — Я говорила, — прошептала она. — Я просила… — Знаю. Ступай умойся. Служанка посмотрела на меня, словно ждала разрешения. Мне стало неприятно. Не от её взгляда — от того, что она боялась уйти без моего слова. — Ступай, Милуша, — сказала я тише. Она поклонилась и исчезла за дверью. Саввична подошла к столу. Посмотрела на раскрытые шкатулки, на сорванные нити, на рассыпавшийся жемчуг. Потом медленно опустилась на соседний стул. — Всю ночь? Я отвела глаза. — Не всю. Няня взглянула на лампу. Спорить не стала. Протянула руку к моим пальцам, но я прижала ткань к себе. — Ещё немного. — Ты в иглу уже не попадаешь. — Попадаю. — Мира. В её голосе не было строгости. Только усталость и такая знакомая нежность, что мне захотелось закрыть лицо руками. Вместо этого я провела иглу через ткань. Саввична наклонилась, подняла жемчужину возле моей туфли. Потом ещё одну. Несколько мгновений собирала их молча, складывая в ладонь, и я слышала, как тихо постукивают друг о друга маленькие круглые бусины. Когда я снова посмотрела на неё, по её щеке текла слеза. — Нянюшка… Она поспешно вытерла лицо краем платка. — Что же ты делаешь с собой, голубушка? Я опустила взгляд на платье. — Вышиваю. — Не так подвенечное шьют. — А как? Саввична сжала жемчужины в ладони. — С надеждой. С добрым словом. Чтобы рука не гневалась на каждый стежок. Я горько улыбнулась. — Тогда мне придётся вовсе оставить его без вышивки. Няня покачала головой. — Не говори так. Она коснулась края ткани, там, где ещё оставались светлые листья. — Сама ведь выбирала. Помнишь? Всё тебе казалось, что жемчуг желтит, велела принести другой. А теперь рвёшь. Не к добру это, Мира. Не потому, что камень чёрный. А потому, что ты на собственное платье смотришь, будто оно тебе враг. ---------- Глава 18. Недосказанное — Говори, Мира. Его голос прозвучал негромко, почти у самых моих губ, и всё же я услышала его отчётливее дождя, отчётливее ветра, который пробирался под своды галереи и шевелил мокрый край моей накидки. Я должна была рассердиться. Ещё мгновение назад я сердилась — на его слова об отце, на эту непривычную властность, на пальцы, удерживавшие мой подбородок. Я помнила своё возмущение, могла бы повторить всё, что собиралась сказать, но оно вдруг оказалось далеко, словно происходило не со мной, а с другой девушкой, оставшейся за белой стеной тумана. Радан был близко. Так близко, что я видела каплю воды на его нижних ресницах и тонкую тень, которую они отбрасывали на скулу. Его глаза больше не казались чёрными. Под тёмной каймой проступала зелень — глубокая, неподвижная, как вода в горном озере там, куда не достаёт солнечный свет. В ней отражалось пламя. Маленькое, вытянутое, золотое. Я следила за ним, не замечая, как замедлилось дыхание. — Почему государь не отменил свадьбу? — звучал в голове его настойчивый вопрос. Я знала ответ. Он лежал во мне тяжело и неподвижно, как камень на дне. Отец говорил со мной совсем недавно. Я помнила его ладонь на своей голове, бледные пальцы матери, карту на столе. Помнила собственное обещание. Нужно было молчать. Это тоже я знала. Но между знанием и страхом, который должен был его охранять, вдруг возникло странное расстояние. Я словно смотрела на всё сквозь толщу прозрачной воды: различала очертания, понимала, что передо мной, и не могла заставить себя потянуться к ним. Большой палец Радана едва заметно сдвинулся у моего подбородка. — Посмотри на меня. Я и так смотрела. Мне казалось, я уже очень давно не делала ничего другого. — Ты слышишь? — Да. Мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. Радан чуть наклонил голову. — Тогда ответь. Мне нужна правда, Мира. Правда? Конечно, надо сказать ему правду. Я попыталась собрать мысль. Вспомнить, с чего следовало начать. Но капля на его ресницах дрогнула, скользнула вниз по щеке, и я вдруг подняла руку, чтобы стереть её. Он замер. Под моими пальцами была горячая кожа. — У тебя очень красивые глаза, — прошептала я, не до конца осознавая, что говорю. Что-то изменилось в его лице. Не сразу. Сначала лишь остановилось дыхание, потом чуть разжались губы. — Мира… — Я стараюсь не смотреть слишком долго. Мне хотелось объяснить это правильно, чтобы он понял и больше не удивлялся тому, как быстро я отвожу взгляд при других. — Особенно когда рядом кто-нибудь есть. Мне кажется, все сразу заметят. Радан молчал. Напряжение между нами нарастало, стало густым, плотным, горячим. Моя ладонь всё ещё лежала у его щеки, и я с невольной нежностью провела большим пальцем возле скулы. Он был так близко, так поразительно красив — с мокрыми прядями у висков, с тёмной щетинной тенью, едва проступавшей к вечеру, с напряжённым ртом, на который я никак не могла перестать смотреть. — Что заметят? — вдруг спросил он, не сводя с меня пристального, жгучего взгляда. Я улыбнулась, растерянная тем, что он не знает такой простой вещи. — Как я смотрю на тебя. Его пальцы ослабли. — Царевна, я спрашиваю не об этом. Я помнила. Свадьба. Отец. Чужое имя, которое всё время вставало между нами. Но сейчас оно ничего не значило рядом с теплом его руки, с запахом дождя на его рубашке, с тем, как близко билось его сердце. — Ты так чудесно пахнешь, — сказала я почти неслышно. Радан медленно прикрыл глаза и сжал челюсть — Сейчас дождём, — продолжила я. — И железом. Но всё равно тобой. Он открыл глаза, словно собирая себя по кускам. Тёплая зелень под тёмной каймой стала глубже, а взгляд — таким напряжённым, что я невольно замолчала. — Я иногда узнаю, что ты рядом, прежде чем увижу, — призналась я. — Потом оборачиваюсь. И ты действительно там. Я не понимала, почему говорю это вслух. Где-то далеко, за этим спокойным, странным мгновением, жила прежняя я — та, которая спрятала бы лицо, покраснела, рассердилась на собственную откровенность. Но здесь мне не было стыдно. Слова, которые я столько раз удерживала, выходили легко, будто он уже давно имел право их слышать. Радан убрал руку с моего подбородка. Очень медленно. Я могла бы отвернуться, но не отвернулась. Он смотрел на меня так, словно каждое моё слово отнимало у него что-то необходимое для самообладания. — Мира, послушай…— прошептал он хрипло. — Когда ты целуешь меня, я не хочу уходить. Он не договорил. Я видела, как под мокрой тканью неподвижно застыла его грудь. — Совсем не хочу, — прошептала я. — Даже когда говорю, что нужно. Даже когда сержусь на тебя. Пальцы на моей талии напряглись. Я подалась ближе, почти не замечая движения. — В долине я ведь чуть не согласилась. Радан сглотнул. — Знаю. И я бы забрал тебя. Я улыбнулась его словам и почувствовала, как холодная мокрая прядь скользнула по шее. — Я и сейчас иногда думаю, что нужно было сказать «да». Тогда мы были бы где-нибудь далеко. И мне не пришлось бы… Слова оборвались. Там, за ними, лежало то, о чём нельзя говорить. Но вместо страха пришла такая горечь, что у меня дрогнули губы. — Мне хочется остаться с тобой, — прошептала я. — Навсегда. А потом я вспоминаю, что должна уйти, и не понимаю, как это сделать. Радан склонился ко мне. Я сама подняла лицо. Уже знала, каким будет прикосновение его губ, как вздрогнет внутри всё живое, как наконец перестанет болеть то место под сердцем, которое не отпускало меня с самого утра. Он остановился. Его дыхание согрело мой рот, но поцелуя не было. ---------- Глава 19. Те, кто держит за руки Сегодня братья узнают. Эта мысль не оставляла меня с пробуждения, ходила следом, пока Саввична заставляла съесть несколько ложек каши, пока Милуша расплетала волосы, пока я выбирала платье и никак не могла решить, какое надеть, словно от цвета ткани зависело, легче ли будет произнести страшные слова. Я остановилась на тёмно-синем, без камней, с мягкими складками у пояса. Милуша заплела волосы и обвила косу тонкой серебристой лентой. В зеркале отражалась девушка с ясным лбом, светлыми бровями и слишком серьёзными глазами. Ничего особенного. Ничего, что могло бы предупредить. За дверью послышался голос Вальмира. — Готова? Я обернулась так резко, что Милуша едва не выронила гребень. Брат вошёл, остановился возле порога и оглядел меня с той внимательностью, которую последнее время пытался прятать за шутками. — Ты опять не спала? — Спала. Это было правдой. Сон пришёл поздно, но всё-таки пришёл — тяжёлый, без сновидений, и теперь я даже жалела, что проснулась. Вальмир подошёл, поправил сбившийся край ленты у моего плеча. — Хорошо. Сегодня нам понадобится терпение. — Нам? — Мне особенно. Он попробовал улыбнуться. Я посмотрела на его руку. Длинные пальцы, маленький старый рубец возле большого, потемневшая кожа у ногтя — вчера, наверное, снова занимался с Коршуном. Больше всего на свете мне хотелось сохранить это мгновение: он стоял рядом и ещё ничего не знал. — Что? — спросил Вальмир. Я покачала головой. Он не поверил, но протянул локоть. — Пойдём. Ярослав, должно быть, уже успел рассердить отца без нас. Возле отцовских покоев было непривычно тихо. Двое дружинников стояли у дальнего поворота коридора, там, где обычно никто не задерживался. У самой двери не было ни писца с дощечками, ни слуги, ожидавшего распоряжений. Даже маленькая скамья, на которой посетители оставляли дорожные плащи, оказалась пустой. Вальмир заметил это раньше меня. Его ладонь чуть плотнее легла поверх моей. Дверь открыл отец. Сам. Он пропустил нас, посмотрел в коридор и только после этого закрыл тяжёлую створку. Железный засов вошёл в гнездо с глухим стуком. Я остановилась. Все окна были закрыты. На столе у одного из них горели свечи, хотя утро стояло ясное; солнечный свет пробивался сквозь резные ставни узкими полосами и ложился на ковёр, на ножки кресел, на край материнского платья. В печи потрескивали поленья. Воздух был тёплым и неподвижным, пах смолой, сухой полынью и чем-то горьким, незнакомым. Над дверью висел оберег. Новый, из светлого дерева, обвитый красной нитью. В глубоких резах темнела втертая зола. Такие же я увидела у окон, возле печного устья и на стене за отцовским креслом. Ярослав стоял у стола, рассматривая один из них. — Это поставили сегодня? — спросил Вальмир. — До рассвета, — ответил отец. — Для чего? Отец проверил засов и повернулся к нам. — Волхвы уверяют, что они мешают драконьим чарам проникать извне. И чужому слуху тоже. Вальмир поднял глаза на резное дерево. Я увидела, как исчезло последнее подобие улыбки с его лица. Мать сидела возле печи. На ней было тёмное платье, а волосы, убранные под сряду, казались почти чёрными рядом с бледной кожей. Она держала руки на коленях, одну поверх другой, и по тому, как неподвижно лежали её пальцы, я поняла, сколько усилий стоило ей это спокойствие. Отец указал на кресла. — Садитесь. Никто не сел сразу. Ярослав первым отодвинул стул. Вальмир дождался, пока устроюсь я, и занял место рядом. Отец остался стоять во главе стола. Перед ним не было ни карт, ни раскрытых книг. Только несколько сложенных листов, которые он убрал в ларец и закрыл крышкой. — Всё, что вы услышите сегодня, останется между нами. Я почувствовала, как у меня похолодели ступни. Ярослав смотрел прямо на отца. — Мы пришли говорить о Мире. — О ней. И о Велегорье. — Тогда начни с того, почему ты сохраняешь этот брак. Отец не ответил сразу. За ставнями слабо зашумел ветер. Он был так далеко, будто мы находились не у наружной стены дворца, а глубоко внутри горы. — Вы знаете не всё, — произнёс отец. — Это мы уже поняли, — сказал Вальмир. Мать подняла на него глаза. ---------- Глава 20. Прикосновение — Железо, государь. И установки к нему. Одно судно уже тонет. Второе ещё пытаются отстоять. Дружинник произнёс это почти шёпотом, будто боялся, что громкий голос способен разнести беду дальше, чем она уже разошлась по городу. Отец стоял на пороге своих покоев. За его спиной, в полумраке комнаты, тлели свечи, а красные нити оберегов едва заметно колыхались от сквозняка, пробиравшегося из-под двери. Ещё мгновение назад мы были семьёй, запертой от чужого слуха и чужих чар. Теперь перед нами снова стоял государь. Я видела, как переменилось его лицо. Не исчезла тревога — она стала глубже, ушла под кожу, превратилась в ту неподвижную жёсткость, которую я помнила с детства. Радомир не спрашивал, кто виноват. Не требовал повторить услышанное. Он уже думал о людях, о складах, о дорогах и о том, сколько времени понадобится, чтобы огонь добрался до соседних пристаней. — Сколько судов? — спросил он. — На первом огонь уже под палубой. Его не удаётся отвести от причала. Второе пытаются оттолкнуть шестами, но ветер гонит пламя к складам. — Людей вывели? — Большинство. Двое пропали при погрузке. Ещё несколько получили ожоги. Отец резко повернулся к Ярославу. — Подними городскую стражу. Пусть перекроют Верхнюю пристань и не подпускают к складам никого, кроме пожарных расчётов. Всех, кто прибывает от реки, проверять. Не допустить паники. Ярослав уже застёгивал перевязь. — А груз? — Ивар разберётся на месте. Прикажи ему поднять из воды всё, что можно поднять. Железо не бросать даже в огонь. Если установки повреждены, это ещё не значит, что они потеряны. — Я сам поеду, — сказал Вальмир. Отец повернулся к нему. — Нет. Ты остаёшься во дворце. — Я поеду. — Вальмир. В голосе Радомира появилась сталь. Брат не отступил. Он стоял у меня за плечом, ещё не успевший снять перчатки, и смотрел на отца так же прямо, как несколько минут назад, когда добивался права сопровождать меня в Скарвельд. — Ты сказал, что я должен участвовать в её возвращении, — произнёс он. — Тогда я должен знать дорогу, которой её будут возвращать. Я должен знать, что осталось от груза, какие люди ушли к реке и кто будет стоять у Нижних Врат, когда придёт время. — Для этого есть Ярослав. — Ярослав нужен тебе здесь. Отец ничего не ответил. Вальмир подошёл ближе. — Отправь меня. Я возьму людей и проверю, что там происходит. Если это был поджог, мы должны понять, как он устроен. Если несчастье — всё равно нельзя позволить огню перекинуться на склады. В его голосе не было прежнего горячего упрямства. Он говорил спокойно, почти холодно, и от этого его слова звучали убедительнее. Радомир посмотрел на него, потом на Ярослава. Старший брат уже держал в руке перчатки. Он едва заметно кивнул. — Пусть едет, — сказал Ярослав. — На пристани он будет полезнее, чем здесь. Я останусь при тебе и соберу людей, которых можно быстро вернуть с дороги. Отец сжал губы. — Возьмёшь двадцать дружинников. Не больше. Ивар уже должен быть у Верхней пристани. Не геройствуй, не лезь на горящие суда и не позволяй людям разбредаться по складам. — Понял. — Если увидишь следы умысла, не устраивай охоту на виновных. Сначала вернись и доложи. — Понял, отец. Вальмир поспешно ушёл. Его шаги быстро затихли в галерее. Мать перевели в её внутренние покои. Это сделали по приказу отца, без споров и объяснений. Двое дружинников пошли впереди, ещё двое замыкали путь. Саввична держалась возле меня, всё время поправляя накидку у моего плеча, хотя она не спадала и не нуждалась в её заботе. — Не беспокойся, — говорила она. — Всё уладят. У нас столько людей, столько стражи… Государь не допустит, чтобы огонь пошёл далеко. Я кивала, хотя почти не слышала её слов. Мы шли по галерее, и я то и дело оглядывалась. Сначала я убеждала себя, что ищу Вальмира. Потом поняла, что ищу не его. Радан. Его имя возникло в мыслях так естественно, что я почти произнесла его вслух. Я искала его взглядом среди дружинников, бегущих по переходам. Каждый раз, когда вдалеке мелькала тёмная одежда или высокая фигура поворачивала голову, сердце у меня вздрагивало, а затем опадало, едва я понимала, что ошиблась. Не он. Снова не он. Я не знала, где он был. Возможно, у ворот. Возможно, возле отца. Может быть, его отправили к пристани вместе с Вальмиром. Может быть, он вообще покинул дворец и сейчас находился среди людей, пытавшихся отвести горящие ладьи от складов. ---------- Глава 21. Эйран Я покинул Ясноград ещё до рассвета — в облике Радана, верхом на взятой во дворцовой конюшне лошади. Выехал через один из хозяйственных проходов, пока во внутренних дворах ещё не успели смениться караулы. На мне оставались те же дорожные одежды, в которых меня знали последние два месяца: тёмный кафтан, плащ, перчатки и оружие простого дружинника. Я не позволил себе оглянуться на дворец. Если бы позволил, мог не уехать вовсе. Путь до горной дороги я проделал молча, почти не замечая ни холода, ни рассветного тумана, стелившегося над каменными уступами. Лошадь тяжело дышала, копыта скользили по влажному камню, а за спиной медленно светлело небо над Ясноградом. Только когда дорога ушла в узкое ущелье, скрытое от дозорных башен и людских глаз, я остановил лошадь. Долго сидел неподвижно, слушая, как она фыркает и бьёт копытом по земле. Затем спешился, снял с себя дорожный плащ и отошёл к скалам. Мне нужно было стать Эйраном раньше, чем я достигну крепости. Радан мог исчезнуть в горных дорогах. Эйран должен был появиться у границы. Я позволил человеческому облику распасться. Магия прошла по телу тяжёлой волной. Кости вытянулись, мышцы налились силой, кожа покрылась чёрной чешуёй. За спиной развернулись крылья, и тесное ущелье наполнилось глухим шорохом перепонок. Лошадь шарахнулась в сторону, но я успел коснуться её морды, успокаивая животное, прежде чем окончательно обратиться. Через несколько мгновений на дороге уже не было Радана. Над камнями стоял чёрный дракон. Я поднялся в воздух и направился к границе. Я думал о Мире. Вспоминал, как нёс её на руках до покоев, как положил на кровать. Ветер ударил в лицо, рванул чешую на шее и остудил ожог, который тянулся от ключицы к плечу. Я почти не чувствовал холода. Боль была понятнее того, что происходило во мне, и потому я держался за неё, как за последнюю ясную вещь. Подо мной медленно светлели горы. А мыслями я снова возвращался в Высокий Венец. Мира лежала на постели в покоях, бледная, неподвижная, с ладонями, сложенными на груди. Лекарь растирал ей пальцы, Саввична поправляла покрывало, мать прижималась лбом к её бледному лбу. Я не позволил себе задержаться. Не потому, что хотел уйти от Миры. Потому что должен был уйти. Если бы я остался, если бы продолжил задавать вопросы, если бы позволил себе показать хотя бы часть настоящей силы, которую прятал под человеческой оболочкой, меня бы уже раскрыли. Я не мог позволить себе роскошь быть рядом с Мирой, когда у моих границ уже собиралась армия. Я не мог позволить себе быть только Раданом. К рассвету нужно было снова стать Эйраном Вальгардом. И всё же, поднимаясь над горами, я думал только о Мире. О её лице, когда она увидела нападавшего. О том, как она бросилась вперёд. О том, как её руки сомкнулись на чужом теле. О синем свете, вошедшем в дракона. О её крике. О том, как она упала, едва успев сделать шаг ко мне. Я бы пережил тот удар. Эта мысль возвращалась снова и снова, но не приносила покоя. Обычный дракон не мог убить меня. Даже если бы я не успел обратиться, пламя обожгло бы меня, могло сломать кости, могло отбросить к стене, но не лишило бы жизни. Я был высшим драконом. Я был Эйраном Вальгардом. И если бы Мира не вмешалась, я всё равно остановил бы нападавшего. Но Мира этого не знала. Для неё я был Раданом — человеком без крыльев, без драконьей силы, без защиты, который не понимал, что перед ним не обычный убийца. Она увидела, как багровое пламя пошло на меня, и решила, что я погибну. И бросилась между нами. Она могла погибнуть сама. От этой мысли сердце сжалось с такой силой, что стало больно в груди. Нет, конечно же я не дал ей погибнуть. Закрыл бы. Спас. И всё же. Даже малейшая вероятность того, что я мог бы потерять Миру, мучила нестерпимо. Она спасла меня, потому что любила. Я хорошо знал это. Видел в её сияющих глазах, в том, как она замирала, стоило мне приблизиться к ней или просто посмотреть в её сторону, как краснели её нежные щёки, как приоткрывались прелестные губы, которые столько мне снились… Эта правда жила между нами давно. Её любовь ко мне, моя любовь к ней. Только проблема была в том, что я не был Раданом Вестовым. Мира полюбила образ, который я сам создал, когда отправлялся на опасную вылазку в Велегорье. Тогда я думал, что задержусь самое большее на неделю, и сам не заметил, как прожил под чужой личиной целых два месяца. Слишком долго для правителя огромно царства. Для Эйрана Вальгарда. И слишком мало для дружинника Радана Вестова, влюбленного в прекрасную царевну Мирославу Ярвальд. От этой мысли в груди становилось теснее, чем от горного воздуха. ---------- Глава 22. Мирослава. Свадьба Всю ночь выл ветер в горах, нагоняя чёрные, мрачные тучи, и утром пошёл снег. Он падал медленно, крупными хлопьями, почти беззвучно, будто небо осторожно опускало на землю белое покрывало, скрывая под ним каменные уступы, чёрные стволы елей и узкие тропы, сбегающие от Высокого Венца к Яснограду. Снег ложился на зубчатые стены, на башенные крыши, на широкие подоконники и железные перила переходов, забивался в щели между камнями и таял на горячих отдушинах, поднимая над крепостью тонкие струйки пара. Зима пришла внезапно. Ещё несколько дней назад осень держалась за горы последними медными листьями, за траву — влажным золотом, за воздух — запахом мокрой земли и поздней рябины. Теперь же всё вокруг стало строже, тише и белее. Лес потемнел под снегом, река внизу покрылась тонкой серой коркой у берегов, а дальние вершины исчезли в молочном тумане. Только иногда ветер разрывал облака, и тогда между ними проступало холодное, бледное солнце, похожее на серебряную монету, забытую на дне зимнего колодца. Через пять дней должен был прибыть Эйран Вальгард. Через пять дней должна была состояться моя свадьба. Я проснулась ещё до рассвета, хотя почти не спала. Ветер бился в ставни, гудел в каменных переходах и выл где-то над башнями, словно огромный зверь, которому не находилось выхода из горного ущелья. Я лежала неподвижно, глядя в темноту, и чувствовала, как под одеялом стынут ноги, а в груди стоит тяжёлый, неподвижный холод. Радан пропал больше недели назад. Сначала я убеждала себя, что он просто уехал по приказу. Что его отправили в Нижние Врата, к границе или в один из дальних гарнизонов. Он был дружинником, и в его жизни всегда существовали дороги, приказы, чужие поручения и внезапные выезды, о которых не спрашивали заранее. Потом прошёл день. Потом второй. Потом третий. Я спрашивала о нём осторожно, так, чтобы никто не заметил, как сильно мне нужен ответ. Милуша сказала, что не видела его во дворе. Ивар, встретившийся мне у лестницы, ответил, что Радан не числится среди тех, кто ушёл с дружиной на ладьях, и он сам не знает, куда тот подевался. Вальмир однажды посмотрел на меня слишком внимательно, но ничего не сказал. Ярослав был занят отцовскими совещаниями и уходил к нему ещё до утренней трапезы. Радана не было. И с каждым днём мне становилось всё яснее: он ушёл не по приказу. Он ушёл от меня. Я сама дала ему причину. Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела синий свет между собственными ладонями. Видела, как он прошёл сквозь тело нападавшего. Видела, как дракон рухнул на каменный пол, а Радан смотрел на меня так, будто впервые понял, кого держал рядом с собой. Я помнила его лицо. Помнила, как он поддерживал меня, когда ноги перестали слушаться. Как его руки обхватили меня, не отступив от холода, который, наверное, шёл от моей кожи. Помнила, как я успела увидеть его глаза — тёмные, растерянные, страшно далёкие — прежде чем всё вокруг погрузилось во тьму. Он узнал. Не всё, возможно, но достаточно. Узнал, что я способна убивать прикосновением. Узнал, что мои руки могут отнять жизнь. И после этого исчез. Я долго пыталась не думать о том, что он мог испугаться. Что теперь он вспоминает не мои губы, не нашу близость, не то, как я сама тянулась к нему, а холодный синий свет, который вышел из моих ладоней и погубил дракона. Возможно, он увидел во мне чудовище. Возможно, понял, что никогда не сможет прикасаться ко мне так, как прежде. Возможно, последний взгляд, который я приняла за тревогу, был взглядом человека, уже решившего уйти. Я перестала есть. Сначала просто оставляла на тарелке половину завтрака. Потом забывала о нём совсем. Печёные яблоки остывали рядом с чашкой, хлеб черствел, а суп покрывался тонкой плёнкой жира. Саввична сердилась, Милуша уговаривала, мать садилась напротив и сама брала ложку, будто могла накормить меня одним только взглядом. Я обещала, что поем позже. Позже не наступало. Спать я тоже почти не могла. Когда тело наконец сдавалось, мне снился Радан. Он стоял на другой стороне ущелья, окутанный туманом, и я звала его, но ветер уносил голос. Я просыпалась до рассвета, сжимая пальцы на одеяле. А потом наступало утро, и мне снова приходилось жить. В день, когда до свадьбы оставалось пять дней, Саввична принесла мне тёплое платье из тяжёлой шерсти. После первых холодов одежда во дворце изменилась почти незаметно, но от этого перемены казались ещё более глубокими. Лёгкие летние рубахи исчезли в сундуках. Вместо них женщины носили плотный лён, мягкую шерсть, меховые безрукавки и длинные накидки, застёгнутые у горла серебряными или костяными пряжками. Мать теперь почти всегда ходила в тёмно-синем или винном. На её плечах лежала широкая накидка из серого меха, а чёрные волосы она собирала выше, чтобы не задевать ворот тяжёлого платья. В серебряных прядях застревали крошечные искры от печного света, и издали казалось, будто зима сама вплела в её волосы тонкие нити инея. Злата предпочитала цвета, которые делали её лицо ещё светлее: сливовый, лиловый, глубокий зелёный. В холодные дни она носила короткую меховую душегрею, расшитую серебром, и высокие сапожки, мягко обхватывавшие ноги. Её тёмная коса стала толще от вплетённых лент, а на ушах почти всегда поблёскивали маленькие гранатовые серьги. Я же с наступлением зимы будто окончательно исчезла под слоями ткани. На мне была тёплая льняная рубаха, шерстяной корсаж, плотная тёмно-синяя юбка и длинная безрукавка с меховой опушкой. Поверх неё Саввична застегнула тяжёлую накидку цвета серого камня. Внутри одежды прятались мягкие шерстяные повязки, а на руках почти постоянно лежали перчатки — не из-за холода, а потому, что я теперь боялась собственных пальцев. ---------- Глава 23. Брачный пир Я же смотрела на свои руки в перчатках. Чёрная кожа плотно облегала пальцы, скрывая их до самых запястий. На тёмной ткани поблёскивали маленькие серебряные застёжки, похожие на узкие чешуйки. Я сама настояла, чтобы перчатки оставили на мне во время обряда. Никто не возразил. В этот день все старались не замечать того, что и без слов лежало между нами. Жрец произносил древние слова, обращённые к богам огня, ветра, земли и гор. Его голос поднимался над площадью, смешивался с шумом снегопада и глухим дыханием драконов, оставшихся у края двора. Вокруг стояли люди, пришедшие посмотреть на союз, который должен был стать началом мира, хотя в глазах большинства этот мир ещё не родился. Он был только обещанием. Слабой нитью, натянутой между двумя пропастями. Я слышала голос жреца, но почти не понимала смысла слов. Рядом стоял Эйран. Я чувствовала его присутствие даже тогда, когда не смотрела на него: тепло, исходившее от его тела, лёгкое движение воздуха, когда он поворачивался, запах холодного снега, кожи, дыма и чего-то горьковатого, древесного. Мне казалось, что этот запах я уже знала. Я заставила себя не думать об этом. Жрец попросил нас протянуть руки. Эйран сделал это первым. Я увидела его ладонь краем глаза — длинные пальцы, перчатка из чёрной кожи, тонкая серебряная вышивка у запястья. Рука была спокойной. Не дрожала. Не напрягалась. Я вложила в неё свою. Даже сквозь перчатки я почувствовала тепло. Я подняла глаза — всего на мгновение — и встретилась с его взглядом. Чёрные глаза со светящимся вертикальным зрачком смотрели на меня из-под маски. В них не было торжества, не было насмешки, не было равнодушия. Только напряжение. Жрец обвязал наши руки красной и чёрной лентами. Красная означала жизнь и кровь, чёрная — ночь, тайну и испытание. В обычный день эти цвета должны были соединяться в узор, обещавший, что два рода выдержат и свет, и тьму. Сегодня ленты лежали на наших перчатках, словно тонкая перевязь на ране. — Перед землёй, которая носит ваши шаги, — произнёс жрец, — перед небом, которое видит ваши клятвы, перед огнём, что хранит ваши дома, заключаете ли вы этот союз? Мой отец смотрел на меня. Его взгляд не оставлял пространства для отказа. Я услышала собственный голос: — Заключаю. Эйран ответил следом: — Заключаю. Его голос был глубоким и ровным, но от этой ровности мне стало тревожнее. Я не слышала в нём ни сомнения, ни страха. Только волю, которую невозможно было сдвинуть. Жрец снял ленты и подал нам общую чашу с мёдом, настоянным на зимних травах. Эйран взял её первым, сделал глоток и передал мне. Я поднесла чашу к губам. Мёд оказался терпким и горячим. В нём чувствовались можжевельник, сухая рябина и пряный корень, от которого на языке оставалась лёгкая горечь. Мы выпили из одной чаши. Так завершился обряд. Площадь взорвалась звоном колокольцев, ударами бубнов и громкими возгласами. Кто-то закричал о благополучии молодых, кто-то начал бросать под ноги красные ленты и еловые ветви. Музыканты у каменной галереи ударили по струнам, и мелодия поплыла над снегом — торжественная, медленная, слишком светлая для того, что происходило внутри меня. Я стала женой Эйрана Вальгарда. И вместе с этим будто окончательно перестала быть Мирой. Обряд продолжился в пиршественном зале. Пока слуги расставляли на столах кубки, блюда и серебряные чаши, мы вошли туда во главе свадебной процессии. На высоких стенах горели сотни свечей. Их огонь дрожал в золотых подставках, отражался в тёмных оконных стёклах и вспыхивал на металлических украшениях драконьих гостей. За окнами всё ещё шёл снег. Он медленно кружился в свете факелов, и казалось, будто за стеклом бесконечно вращается белая метель, а внутри дворца люди пытаются убедить себя, что сегодня не надвигается война. Пиршественный зал изменился за несколько часов. Вдоль стен развесили красные и серебряные полотнища с гербами Велегорья. Между ними поместили тёмные знамена Скарвельда — почти чёрные, с изображениями серебряных крыльев и горных огней. На длинных столах лежали запечённые гуси, пряная оленина, румяные поросята с яблоками во рту, пироги с рыбой и грибами, кувшины с мёдом, ягодным вином и крепким травяным настоем. В центре стоял отдельный стол для правителей и ближайших гостей. Я заняла место справа от Эйрана. Между нами оставили достаточно пространства, чтобы наши рукава не соприкасались. Отец сел напротив. Мать — рядом с ним. Ярослав занял место по левую руку от Радомира. Вальмир сел ближе к краю стола, так, чтобы видеть и двери, и лестницу, ведущую на галерею. Он держал спину прямо, но пальцы его время от времени сжимались на подлокотнике. Мои глаза сами собой скользнули к нему. Во взгляде темно-серых глаз брата зрела решимость. Начать сражение в любую минуту, прогнать ненавистных драконов. Вся проблема заключалась в том, что теперь моим мужем и был дракон. Я чуть покачала головой, моля Вальмира быть сдержаннее. Он нахмурился и мрачно уставился на блюдо перед собой. Эйран принимал поздравления спокойно. К нему подходили князья, воеводы, старшие служители, представители приграничных городов. Одни склоняли головы глубже, чем требовал обычай. Другие делали это едва заметно, словно боялись, что слишком низкий поклон будет похож на покорность. Он отвечал каждому одинаково вежливо. Он говорил мало. Не улыбался. Не пытался понравиться. ---------- Глава 24. Брачная ночь В купальне стоял такой густой пар, что лица женщин временами исчезали в нём, оставляя возле меня только голоса и осторожные руки. Вода тихо переливалась через каменный край. На её поверхности плавали размокшие лепестки, тонкие, почти прозрачные; когда я двигалась, они собирались возле запястий, цеплялись за пальцы и снова уплывали. От нагретых плит шло ровное тепло. В нишах горели маленькие светильники, и за влажной белой пеленой их пламя казалось далёким, словно я смотрела на него со дна глубокого озера. Я опустила глаза. Под водой мои руки были бледными и чужими. Совсем недавно их держал Эйран. Я всё ещё помнила лёгкое давление его пальцев — там, где танец не требовал прикосновения, где мы должны были разойтись, не задерживаясь, а он на краткое мгновение оставлял меня возле себя. Никто, наверное, не заметил. Гости смотрели на наши лица, на тяжёлую вышивку, на то, как мы шли плечом к плечу под старинную мелодию. А я помнила только его руку. — Головку пониже, голубушка. Я послушалась. Милуша лила тёплую воду из серебряного ковша, Домна промывала мои волосы, и длинные светлые пряди скользили по плечам, освобождённые наконец от шпилек, лент и тесного переплетения кос. Свадебный убор уже лежал на отдельной скамье. При свете ламп гранаты казались густыми каплями крови, застывшими среди тёмного металла. Я смотрела на них и не могла вспомнить, сколько часов носила эту тяжесть. — Не горячо? — спросила Домна. Я покачала головой. Саввична стояла возле печи, прижимая к груди сложенное полотно. Она уже несколько раз проверяла его ладонью, будто боялась, что ткань остынет раньше, чем меня поднимут из воды. В купальне было жарко, на её висках блестела испарина, но она всё равно держала полотно у тепла. Никто не пел. Я знала, что в такой вечер полагалось петь: тихо, негромко, расплетая девичьи косы, желая молодой жене ласкового мужа, крепкого дома, здоровых детей. Когда-то я слышала эти песни из-за дверей чужих купален и смеялась вместе со Златой над словами, которых мы ещё не вполне понимали. Сегодня слышались только плеск воды и шорох ткани. — Саввична, — позвала я. Она сразу обернулась. — Что, сердечко? Я хотела спросить, не осталась ли она со мной ещё ненадолго. Потом поняла, что она и так никуда не уходила. — Ничего. Няня посмотрела на меня, и мне стало стыдно за то, что я заставляла её искать ответ там, где сама не могла найти даже вопроса. Когда меня вывели из купели, она первой подошла с нагретым полотном. Укутала, поправила край возле шеи, провела ладонью по мокрым волосам. Так она делала в детстве. Тогда после купания меня ждали постель, тёплое питьё и её недовольное ворчание, если я пыталась открыть окно, чтобы услышать вельдранов на дальней площадке. Сегодня за дверями ждала другая ночь. Милуша принесла маленький сосуд из молочного стекла. Домна капнула себе на ладони цветочного масла, согрела его и осторожно растёрла мне плечи. В воздухе поднялся мягкий, чуть горьковатый аромат летних лепестков и трав. Я вдруг вспомнила долину. Тёплый камень под ладонями. Холодный ручей. Венок, который Радан поправлял на моей голове, задевая пальцами волосы. Я закрыла глаза. Воспоминание оказалось настолько живым, что на мгновение стало больно дышать. Он обещал увезти меня. Я могла согласиться. Могла остаться там, среди цветов, позволить ему посадить меня перед собой в седло и не спрашивать, куда мы полетим. Но я вернулась. И теперь женщины готовили меня к встрече с другим мужчиной, а я должна была думать не о том, как пережить его прикосновения, а о том, сумею ли пожелать ему смерти. — Платье, — тихо сказала Саввична. Его принесли на руках бережно, боялись помять. После чёрного свадебного наряда светлая ткань показалась почти неправдоподобной. Мягкая, с тёплым сливочным отливом, она стекала длинными складками, а жемчуг на груди и рукавах мерцал так негромко, будто вобрал в себя не свечной огонь, а зимний рассвет. Вышитые ветви поднимались от подола к талии, расходились возле ворота; между ними прятались крошечные серебряные стежки. Издали платье выглядело строгим. Закрытая шея. Длинные рукава. Ни одного вызывающего разреза. Только когда Домна помогла мне одеться и начала расправлять складки, я увидела застёжки: маленькие жемчужные пуговицы возле шеи и ещё несколько — у талии, скрытые под вышивкой. ---------- Глава 25. Пламя Дракона От ужаса сжималось всё внутри. Я смотрела на него и не могла соединить то, что видела, с тем, что только что услышала. Знакомое лицо оставалось неподвижным в неверном свете пожара. На щеке дрожал красный отсвет, в тёмных волосах золотились искры, занесённые, должно быть, от печи. Радан. Мне хотелось произнести это имя ещё раз — иначе, так, чтобы он ответил привычной улыбкой и всё оказалось ошибкой. Но ошибки не было. Он стоял передо мной без маски. Эйран Вальгард. Человек, которому я рассказывала о своём страхе перед драконом. Дракон, который слушал. Я отняла руки от подоконника. Пальцы были такими холодными, что я почти не чувствовала их. — Ты… Так значит, это был ты… — Всё это время, — ответил он низко, голосом дракона. За окном ударил колокол. Один долгий, надломленный звук будто прошёл сквозь меня насквозь. Я вспомнила, как искала у него защиты. Как верила каждому обещанию. Как позволяла ему видеть то, чего не показывала даже братьям. Он знал, от кого я хотела спастись. От него. — Ты обманул меня. Эйран чуть подался вперёд. — Мира… — Не называй меня так! Он остановился. Мне стало больно от собственного крика, от того, что знакомое имя в его голосе по-прежнему что-то делало со мной. — Ты вошёл в наш дом. Отец посадил тебя за свой стол. Братья доверяли тебе. Я… Слова оборвались. Я не могла сказать ему о любви. Не теперь, когда всё, что было между нами, вдруг оказалось выставлено перед ним, как распахнутый ларец, из которого он мог брать что угодно. — Подлая змея, — выговорила я. — Ты слушал нас, смотрел, запоминал. А потом приходил ко мне. Всё, что ты говорил… всё было нужно только для того, чтобы выведать то, за чем ты сюда явился? Его лицо изменилось, глаза опасно потемнели. — А что, по-твоему, мне следовало делать? — спросил он глухо. — Покорно ждать, пока войска твоего отца войдут в мою страну? — Не смей… — Что именно? Защищать свой народ? Своё царство? Он сделал шаг, и я увидела, как напряглась его челюсть. — Мне донесли, что ваши горные кузницы работают без передышки. Что громового железа выплавляют столько, сколько не нужно ни для охраны дорог, ни для пограничных стычек. Что оружие исчезает из учётных книг, а обозы идут к реке под чужими печатями. Я хотел понять, что готовит Радомир. — И потому решил обмануть всех нас? — Да. Простое слово ударило сильнее оправданий. — Я надел личину человека, — продолжил Эйран. — Назвался Раданом Вестовым. Потому что правителю Скарвельда здесь показали бы только то, что хотели показать. А простому воину позволили стоять у дверей и слышать то, о чём забывали молчать. Я смотрела на него, не мигая, сердце больно колотилось в груди. Радан Вестов. Теперь это имя звучало как имя умершего. — Я не хотел верить, что ваш союз с нами — прикрытие для войны. Не хотел. Но почти сразу увидел, как люди твоего отца и велеморского князя сплавляют оружие к моим границам. Услышал, как говорят обо мне в вашем доме. Как говорят о моём народе. — Ты думал, тебя здесь любят? После стольких войн? — Нет. Я думал, что данное слово хоть что-нибудь значит для велегорского царя, но ошибся. За окном снова полыхнуло. На мгновение его лицо стало совсем светлым, жёстким, чужим. — А потом я увидел твой дар. Я перестала дышать. По спине прошёл холод. — Тогда я понял, зачем Радомиру понадобилась эта свадьба, — с горечью усмехнулся Эйран. — Не мир. Не договор. Убийство. Руками собственной дочери. — Замолчи. — Он хотел впустить ко мне единственное оружие, которое я сам должен был взять за руку. — Замолчи! Мой голос сорвался. Потому что он говорил правду. И потому что его правда ничего не меняла в том, что он сделал со мной. — Ты мог сказать мне, — прошептала я. — Хотя бы мне. Он замер. Что-то дрогнуло у него в глазах. Но прежде, чем он ответил, снаружи донёсся крик. Я обернулась к окну. За соседней башней взметнулось пламя. Мать. Братья. Отец... Я бросилась к двери. Эйран перехватил меня прежде, чем я успела добежать. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях. — Пусти, — выдохнула я, пытаясь высвободить руки. — Там сейчас опасно. — Там моя семья! — Я знаю. — Тогда отпусти меня! Я рванулась. Он удержал. Это было страшнее его гнева: лёгкость, с которой он не позволял мне сделать ни шага. — Ты теперь моя жена, — сказал он. — Я тебя не отпущу. Никогда не отпущу. Я подняла на него глаза. — Ты думаешь, после всего этого можешь мне приказывать? — Сейчас — могу. — Отпусти. Иначе пожалеешь. Его лицо застыло. Несколько мгновений он смотрел на меня так, словно я наконец произнесла то, чего он ждал с самого начала. Он медленно склонился ко мне, его губы почти касались моих, голова закружилась от близости с ним, от исходившего от него дурманящего жара. — И что ты сделаешь, Мира? — прошептал Эйран прямо мне в губы. — Применишь свой дар? Я промолчала. — Этого ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты убрал руки. Он коротко, зло усмехнулся. — А я больше не хочу гадать, когда ты решишь исполнить приказ отца. Эйран отпустил одно моё запястье, но вторую руку поднял и прижал к своей шее. Под ладонью билась жила. Живая. Горячая. — Давай, — сказал он тихо, его взгляд прожигал меня насквозь. ---------- Глава 26. Путь в Скарвельд. Ледяная Цитадель Я не помнила, когда перестала слышать крики. Сначала они ещё преследовали меня в воздухе: крики матери, зов Вальмира, хриплый голос Ярослава, рёв драконов, треск огня и удары колокола, который бил тревогу над Высоким Венцом. Потом всё смешалось с шумом крыльев и ветра, растаяло в непрерывном гуле, похожем на далёкий рокот горной реки. Я держалась за Эйрана. Вернее, за его чешую — гладкую, горячую, неподвижную под моими ладонями. Невидимая сила удерживала меня между выступами его шеи, не позволяя сорваться в ледяную пустоту, но я всё равно боялась отпустить его. Просто внизу больше не было земли. Только тёмные ущелья, белые вершины и облака, разорванные крыльями. Эйран летел молча. Иногда его крылья вздымались, и тогда всё тело подо мной напрягалось, становилось упругим и мощным, будто сама гора оживала и несла меня сквозь ночь. От него исходил жар. Он пробивался сквозь чешую, согревал мои руки, колени, ступни. Тепло Эйрана мягко согревало меня, понемногу тревожные мысли отступили, моё тело окутала тихая нежность. Я не заметила, как опустилась головой на чёрную спину дракона и, прижавшись щекой к горячей чешуе, уснула. Мне снился дом, таким, каким я его помнила в далеком детстве, ещё до того, как у меня проявился дар. Дом, полный ослепительного света, смеха и радости. Мать была весела и беззаботна, Ярослав с Вальмиром целыми днями летали со мной на вельдранах в горах, качали меня на качелях и срывали дикие орехи. Мы были неразлучны и так счастливы. А когда возвращался отец, дом наполнялся музыкой и цветом, словно через окна к нам прилетала радуга с гор. Глаза матери сияли от счастья, а на кухне пеклись самые ароматные пироги и пышки в честь возвращения государя из похода. В те дни тёмно-серые глаза отца смотрели на меня с восхищением и обожанием, в них ещё не было того пристального внимания и настороженности, которое появилось после проявления дара. Тогда я была для него просто любимой дочерью, а не идеальным оружием для убийства. Сердце больно заныло, а на глаза навернулись слёзы. Те счастливые дни уже никогда не вернутся. Я тихо вздохнула и перевернулась на спину. Сон углубился. Тяжелая усталость предыдущего дня окончательно отступила от меня, оставив вместо себя сладкую расслабленность. Теперь я стояла в цветущей долине, и над ручьём летали золотые птицы, которых никогда не существовало. Их крылья были прозрачными, как лепестки, а в каждой перышке горел маленький огонь. Вода текла вверх, к небу, и уносила с собой серебряные рыбьи тени. Это был чудесный, волшебный край, о котором можно было прочитать разве что в сказках. Позади меня кто-то стоял, обжигающе горячий, нетерпеливый, словно грозовой ветер. И прежде, чем горячие ладони легли на мою талию, я уже знала, кто это. Я задержала дыхание, а потом сама откинулась назад, позволяя ему обнять себя. Его пальцы осторожно отвели мои волосы в сторону, горячие губы коснулись шеи. Жаркая волна разлилась по всему телу, дыхание сбилось. Его губы скользнули к мочке уха. — Ты хочешь, чтобы я остался? От низкого шёпота тело покрылось мурашками, а сердце сладко замерло. — Да, — выдохнула я со стоном, — я хочу, чтобы ты остался. Я повернулась в его объятиях, подняла лицо и встретилась с зелёными глазами, тёмными, внимательными, обжигающими. Напряжение между нами стало густым, осязаемым, жарким. Его взгляд заскользил по моим губам, шее, линии выреза. Ожидание было невыносимым, оно сводило меня с ума. Я желала, чтобы он поцеловал меня. Сейчас. Немедленно. Я сама подняла руки, обняла его за шею и притянула к себе, жадно, нетерпеливо. — Поцелуй меня, поцелуй, прошу, — простонала я ему в губы. Его губы тут же ответили на мой поцелуй, руки на талии прижали крепче. Внутри разливалось чувство безудержного желания. Он медленно провел пальцами по шее и ключицам, перемещаясь к животу. Моё тело откликалось на него так явно, что это было невозможно отрицать. Я обняла его за плечи и прижалась всем телом, умоляя не останавливаться и больше никогда не отпускать меня. Он приподнял меня и продолжил целовать шею, я откинула голову, открывая кожу для его невероятных поцелуев, сводящих с ума. Я обхватила его ногами, стирая остатки расстояния между нами — Назови меня по имени, Мира, — жарко выдохнул он мне в шею, вызывая сладкую вибрацию по телу, — назови. Я зарылась пальцами в его волосы, прижимая к себе, но его губы чуть отстранились. Он приподнял голову. — Мира, произнеси моё имя, — прошептал он настойчиво. Я замерла, тяжело дыша. Слова не шли с моих губ. Его рука медленно заскользила по обнаженному плечу. — Скажи моё имя, — снова сказал он, опустил голову и жарко поцеловал мою грудь, через тонкую ткань. — Радан…— выдохнула я со стоном. ---------- Глава 27. Ледяная Цитадель Эйран Утро в Ледяной Цитадели наступало без рассвета. Снег лежал над горами плотным серым покрывалом, закрывая небо и пропасти, а свет просачивался сквозь облака медленно, холодно, словно нехотя. Прозрачные стены цитадели посветлели изнутри: по ним пробежали тонкие серебряные жилы, и опаловый камень засиял мягким голубоватым светом. Я почти не спал. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел Миру на руках — бледную, обессиленную, с разметавшимися волосами и неподвижными пальцами, которые ещё недавно пытались убить меня. Потом видел её на свадебном ложе, в своих объятиях, и вспоминал, как она сама потянулась ко мне, не зная, кого именно целовала. Я поднялся ещё до того, как в дальних башнях прозвучал первый колокол. Оделся сам, без прислуги, старая военная привычка, которую так не одобряла моя мать. Накинул тёмный кафтан, застегнул серебряные застёжки и вышел из покоев. Эти покои должны были стать нашими с Мирой, но она сама потребовала темницу. И я позволил. Эта мысль мучила меня сильнее, чем я хотел признать. Владыка драконов, повелитель Скарвельда, чёрный дракон, которого боялись на всём континенте, позволил собственной жене спуститься в холодное подземелье только потому, что она заявила, будто её место рядом с братом. Мира сводила меня с ума своим упрямством. Может, я и правда стал ручным драконом для неё? И она решила, что мною можно помыкать? Несколько раз за ночь я порывался переместиться в темницу и забрать Миру к себе. Пускай бы снова пришлось столкнуться с её гневом и недовольством. Плевать. Только бы не мучаться больше от тревоги, только бы перестать думать о том, как она там, среди сырых, мрачных стен. Но каждый раз, когда я почти уже направлялся в подземелье, передо мной вставал её холодный взгляд и сжатые губы. Она не желала моей помощи. Она хотела остаться с братом, но не со мной. Своим мужем. Прекрасно. Так пусть и остаётся. В мрачном настроении я мерил шагами свои покои. А там уже и наступило время приема. И теперь я твёрдо шагал по высокой стеклянной галерее, погруженный в невесёлые мысли, стража и прислуга замирали в поклоне, едва заслышав моё приближение. Утренний приём я решил устроить в Зале Семи Огней — длинном помещении, высеченном прямо в вершине скалы. Его стены были полупрозрачными, и за ними клубились облака. Далеко внизу, между чёрными зубцами гор, виднелись белые равнины. Ветер снаружи бился о цитадель, но внутрь не проникал; магия удерживала тепло и наполняла воздух лёгким гулом. Под потолком висели семь огромных светильников. В каждом горел огонь особого цвета: синий, серебряный, зелёный, золотой, алый, белый и почти чёрный, с багровым сердцем. Их свет отражался в стенах, и казалось, что весь зал окружён северным сиянием. На возвышении стоял длинный стол для правителя и ближайших советников. Ниже — ряды столов для гостей. Серебряные блюда уже наполняли помещение ароматами жареного мяса, пряных кореньев, горячего хлеба и медовых ягод. Вино подавали в прозрачных кубках, внутри которых плавали крошечные огоньки. Я едва успел занять место, когда двери распахнулись. В зал вошёл управляющий Северной области — князь Кердаль Клодмунд. Его появление сопровождалось таким количеством слуг, знаменосцев и вооружённых драконов, будто он собирался не приветствовать правителя, а брать крепость. Сам Кердаль был невысок, широк в плечах и удивительно гладок лицом. Его чёрные волосы были зачёсаны назад и смазаны маслом так тщательно, что отражали свет. На нём был тёмно-синий кафтан, расшитый серебряными нитями, поверх которого лежал белый меховой плащ. На пальцах блестели кольца — слишком много для одного человека, даже если этот человек управлял половиной северных перевалов. Он двигался мягко, почти бесшумно, с выражением почтительной радости, которое казалось заранее выученным перед зеркалом. За ним вошли его жена и дочь. Кердаль остановился посреди зала, опустился в низком поклоне и задержался в этом положении дольше, чем требовали обычаи. — Государь, — произнёс он, распрямляясь. — Владыка Эйран Вальгард. Для меня величайшая честь видеть вас под сводами Ледяной Цитадели. — Кердаль. — Цитадель счастлива приветствовать своего повелителя. Башни сияют ярче обычного. Даже западный ветер, говорят, сегодня изменил направление, чтобы первым коснуться ваших крыльев. ---------- Глава 28. Люди и драконы Ярослав Драконы исчезли за облаками, но их присутствие ещё долго не отпускало город. Над Высоким Венцом стоял тяжёлый гул, будто воздух не успел забыть рёв крыльев и раскаты огня. На площадях кричали люди, перекликались дружинники, плакали женщины, звенели колокола. Где-то внизу, у пристаней, продолжали гореть ладьи, и чёрный дым поднимался над Ясноградом широким, рваным столбом. Я стоял на западной галерее дворца и смотрел, как над городом медленно рассеивается тёмная пелена. Ветер приносил запах гари, горячего металла и мокрого камня. На крышах, башнях и мостах мелькали люди. Одни вытаскивали из-под обломков раненых, другие передавали вёдра с водой, третьи, вооружённые копьями и луками, всё ещё всматривались в небо, будто драконы могли вернуться в любую минуту. Но небо пустовало. Только серые облака разрывались над горными вершинами, и между ними бледнел утренний свет. Я посмотрел на Высокий Венец. Дворец выдержал. Один из ударов пришёлся в восточную стену, и там осыпалась часть облицовки, несколько оконных проёмов пошли трещинами, но основа осталась целой. Драконий камень не поддался огню. Он почернел, раскалился, задымился, но не раскололся. Серебристые жилы в нём постепенно гасли, будто камень медленно возвращался к своему обычному состоянию, но стены продолжали стоять. Он не подвёл нас. Ни дворец, ни старые мастера, ни те, кто веками добывал этот камень в глубинах гор. Подвели мы сами себя. Слишком долго верили, что знаем, кто находится рядом. Слишком легко приняли за простого дружинника человека, который мог одним движением руки остановить вооружённую стражу и подняться в небо в облике чёрного дракона. Радан Вестов. Я сжал пальцы на каменном парапете. Радан. Эйран Вальгард. Повелитель драконов. Муж Миры. Моей сестры. Внутри всё ещё не укладывалось, как эти два имени могли принадлежать одному человеку. Я вспоминал его за общим столом, в тренировочном дворе, возле вельдраньих загонов. Вспоминал, как он смеялся над шутками Вальмира, как легко держался рядом с отцом, как смотрел на Миру. Тогда я считал его опасным, но понятным. Теперь понимал: он всё это время стоял среди нас, слушал наши разговоры, видел наши приготовления, знал расположение дворца и чувствовал, как мы сами ведём его к цели. А я ещё пытался решить, можно ли доверять ему оружие. — Царевич Ярослав! Я обернулся. По галерее ко мне быстро поднимался десятник Воронец, один из старших дружинников восточной стражи. На его лице чернела копоть, левый рукав был разорван, а волосы прилипли ко лбу от пота. За ним следовали двое воинов с перевязанными руками. Они остановились в нескольких шагах и низко поклонились. — Докладывай, — сказал я. — В самом Яснограде крупных разрушений нет. Верхняя площадка повреждена, часть стены у восточного пролёта осыпалась, но несущие своды целы. В Высоком Венце тоже держится всё, кроме окон и облицовки в восточной галерее. — Люди? — Двадцать семь раненых во дворце, шестеро тяжело. Погибших пока насчитали троих. На нижних улицах проверяют дома. Я кивнул. Три погибших. Слишком много. Но после того, что произошло, я почти ожидал услышать о десятках. — Что с пристанью? Воронец на мгновение отвёл взгляд. — Горят три ладьи с оружием. Огонь перекинулся на склады, но его пытаются отрезать. Люди уже оттащили две баржи от причала. Четвёртая ладья повреждена, однако пока не загорелась. — Оружие? — Часть успели выгрузить. Но громовое железо было на всех трёх судах. Сколько именно сохранилось, пока неизвестно. Я посмотрел на чёрный дым. Он поднимался со стороны Верхней пристани, клубился над крышами и расползался по небу, словно тёмная река. — Передай начальнику пристани: пусть спасают людей прежде груза. Установки и железо не стоят жизни дружинника. — Уже передал, царевич. — И ещё. Немедленно выставить оцепление вокруг складов. Никого не выпускать без проверки. Все записи о погрузке, перевозчиках и караулах сохранить. Если бумаги сгорят, восстановить их по памяти у писцов и старших грузчиков. ---------- Глава 29. Столица Скарвельда В Зале Семи Огней стояла звенящая тишина. Она казалась почти живой. Тишина лежала на плечах собравшихся драконов, отражалась в прозрачных стенах, дрожала в золотистом пламени светильников. Даже огни под высоким сводом будто стали тише, словно и они ждали, что скажет Эйран. Все взгляды были обращены ко мне. Я чувствовала их на лице, на открытых плечах, на пальцах, сжатых в складках голубой ткани. Одни драконы смотрели с любопытством, другие — с настороженностью, третьи не скрывали холодной неприязни. Некоторые разглядывали меня так, будто пытались понять, каким образом человеческая девушка оказалась рядом с их повелителем. Эйран медленно двинулся ко мне. Золото на его чёрном кафтане мерцало при каждом шаге, длинные полы плаща скользили по каменному полу. Он шёл спокойно, но взгляд его оставался прикован ко мне. В нём всё ещё жило то изумление, которое я заметила в первый миг, и от этого моё сердце билось ещё сильнее. Эйран остановился передо мной и протянул руку. Я посмотрела на его ладонь и вложила свои пальцы. Его рука сомкнулась вокруг моей осторожно и бережно. Ни один из нас не сказал ни слова. Эйран повёл меня к середине зала, туда, где сходились семь полос света от разноцветных огней. Под высоким сводом он остановился. Я оказалась рядом с ним — так близко, что чувствовала исходящее от его тела тепло. Даже сквозь ткань рукава оно напоминало мне о полёте, о чёрных крыльях, о ночи, которая ещё не успела стать далёким воспоминанием. Эйран поднял взгляд на собравшихся. — Перед вами моя жена, — произнёс он. Голос его разнёсся под сводами, глубокий и спокойный. — Мирослава Ярвальд, царица Велегорья и Повелительница драконов. В этих словах не было ни тени сомнения. Моя жена. Царица. Повелительница. Я едва успела осознать, что он назвал меня так перед всем своим народом, как драконы один за другим опустились на одно колено. Шёлк зашелестел. Металл тихо звякнул. Десятки голов склонились передо мной. И над залом поднялся единый голос: — Да здравствует Повелительница, царица Мирослава Вальгард! Пусть будут благословенны её дни! Слова прокатились по залу и отразились от стен. Голубые жилы в опаловом камне вспыхнули ярче, будто сама цитадель приняла этот возглас. Я стояла неподвижно. Мне казалось, что я должна была чувствовать торжество. Или страх. Или хотя бы растерянность. Но внутри было на удивление спокойно. Тепло Эйрана придавало мне уверенность. Кроме того, живя в Высоком Венце я привыкла к пристальному вниманию толпы, как дочь царя. Всевозможные турниры, пиры, охота и торжества были вполне обычны для меня. И потому, стоя рядом с Эйраном, я держалась свободно. Подняв глаза, я посмотрела на склонённые головы. В этом жесте было уважение, но не все лица, которые я успела заметить, казались добрыми. У дальней колонны стоял старый дракон с лицом, иссечённым морщинами; он преклонил колено, но смотрел на меня так, словно перед ним находилась опасная ошибка. Молодая женщина в серебряном платье опустила глаза лишь после того, как встретилась со мной взглядом, и в её лице промелькнула плохо скрытая обида. Кто-то принял меня как жену своего правителя. Кто-то — как оскорбление. Я не знала, кем должна была стать для них. Эйран слегка сжал мои пальцы, словно почувствовал, как я напряглась. Драконы поднялись. Первым ко мне подошёл генерал Хальрик Крей. Высокий, седой, широкоплечий, он выглядел драконом, привыкшим к долгим походам и суровым ветрам. Он поклонился сначала Эйрану, затем мне. В его открытом спокойном взгляде не было ни любопытства, ни насмешки, ни плохо скрытой вражды. Только внимательность и уважение. ---------- Глава 30. Непризнанный брак Царица Леонисса медленно скользнула по мне взглядом — от венца, сиявшего в волосах, до открытых плеч, от прозрачных рукавов до длинного голубого шлейфа, рассыпавшегося по светлому камню. В её зелёных глазах не было ни удивления, ни восхищения. Только холодная оценка, от которой мне захотелось выпрямить спину ещё сильнее. — Да, Эйран хороший сын, — произнесла она наконец. — Он исполнил предсмертное желание Рейгара. Голос её звучал спокойно, почти ласково, но за этой мягкостью скрывалось нечто острое. — Но прежде чем назвать её своей женой, нужно пройти священный обряд, завещанный нам предками, — добавила Леонисса. — Да, я знаю, — спокойно отвечал Эйран, — я хотел собрать старейшин, чтобы назначить дату проведения обряда. Внутри всё сжалось. Получается, наш брак, проведенный по велегорскому обычаю, не делает нас мужем и женой? Эйран почувствовал, как изменилось моё лицо. — Но отсутствие обряда не отменяет того факта, что Мирослава теперь моя жена, — произнёс он твёрдо, переводя взгляд с меня на застывшую Леониссу, — я надеюсь, что никто не захочет спорить с этим? Губы вдовствующей царицы дрогнули. — Сын, мой, ты – Верховный дракон, Повелитель всего Скарвельда, разве найдётся безумец, который посмеет спорить с твоим решением? — голос Леониссы прозвучал ровно, но глаза сверкали недобро. Позади нас послышались шаги. Я обернулась и увидела Драуга. Он вёл Вальмира через широкую арку, придерживая его за локоть. Не как пленника — наручников на брате не было, — но достаточно крепко, чтобы тот не мог внезапно рвануться вперёд и сделать то, о чём мы потом все пожалели бы. Вальмир остановился рядом со мной. Царица Леонисса перевела на него взгляд, её бровь взметнулась вверх. Брат ответил ей таким же надменным взглядом. — А это кто? — спросила Леонисса. Эйран посмотрел на брата, и в его глазах мелькнула едва заметная ирония. — Это Вальмир Ярвальд. Брат Миры. — Ещё один наследник Велегорья? — Один из двух. Леонисса медленно повернула голову к Эйрану. — Хорошо, что ты не додумался привезти сюда всю династию Ярвальд. — Я хотел, — спокойно ответил Эйран. — Но побоялся, что Каменный Вейр не выдержит такого количества упрямства. Тьёрн, стоявший неподалёку, тихо фыркнул. Из арочного выхода вдруг донёсся звонкий голос: — Брат! Ты вернулся! Леонисса едва успела повернуть голову, как из дворца выбежала девушка. Она двигалась так быстро, что несколько служанок сзади едва поспевали за ней. Длинные огненно-рыжие волосы струились по её спине почти до самого пола, вспыхивая на солнце медными и золотыми оттенками. На голове сверкала тонкая диадема с красным камнем в центре, а у висков качались серьги, похожие на маленькие языки пламени. На девушке было платье глубокого винного цвета. Его лиф, украшенный серебряными цветами и алыми камнями, плотно облегал фигуру, а прозрачные рукава спускались от открытых плеч почти до самой земли. Между красными складками юбки мерцали белые вставки, и при каждом шаге казалось, будто по ткани расцветают цветы. Она была прекрасна. Но не холодной и недосягаемой, как Леонисса. В её лице жила такая открытая радость, что рядом с ней даже солнечный свет казался теплее. — Элария, — улыбнулся Эйран. Девушка подбежала к нему и, не обращая внимания на десятки взглядов вокруг, прижалась к его груди. Он обнял её с настоящей радостью — так легко и естественно, как человек обнимает близкого, которого долго ждал. Я с любопытством рассматривала сестру Эйрана. О том, что у него есть мать мне говорили, но о сестре я узнала только что. — Я тоже рад тебя видеть, — произнёс Эйран, смеясь. — Позволь представить тебе мою жену, Мирославу. Элария повернула ко мне голову, ее светло-зеленые глаза с вертикальным зрачком радостно засияли. — Так это ты царевна Мирослава? — выдохнула она, будто уже давно знала обо мне и теперь наконец увидела своими глазами. Я так рада с тобой познакомиться! — воскликнула она. — Мама, а ты говорила, что все люди уродливы, а жена нашего Эйрана прекрасна, словно первозданный свет! На лице Леониссы на мгновение исчезла надменность. В её глазах проступила растерянность, почти детская, будто дочь застала её за словами, которые не предназначались для чужих ушей. Затем царица быстро овладела собой и выпрямилась. — Элария, держи себя в руках, — процедила она. — Не забывай, что ты принцесса. — Я и держу, — искренне возразила девушка. — Просто сказала правду. Я не смогла сдержать улыбку. В непосредственности Эларии было что-то удивительно тёплое. Она говорила то, что думала, не пряча мысли за придворными улыбками и осторожными поклонами. И ещё я подумала, что у такой надменной царицы, какой выглядела Леонисса, родились дети, которые совершенно не было на неё похожи. — Я очень рада нашей встрече, принцесса Элария, — отвечала я. — Я тоже очень рада, — отозвалась Элария, подходя ко мне и беря за руки, — брат, ты должен был сказать, что твоя жена такая красавица! Эйран, стоявший рядом, негромко усмехнулся. — Я чрезвычайно рад столь высокой оценке моей жены, сестра. Надеюсь, вы станете хорошими подругами. ---------- Глава 31. То, что помнит земля Ярослав В малом военном зале было душно от огня и человеческого гнева. Окна закрыли плотными ставнями, чтобы до совета не доносились ни крики с улиц, ни шум восстановительных работ. Но даже за каменными стенами я слышал, как внизу двигался Ясноград: стучали молотки, перекликались дружинники, скрипели телеги с обломками, звонили колокола над пристанью. Город пытался залечить раны, нанесённые утром, а мы уже собирались нанести новые. На длинном столе лежала карта горных проходов. Её прижимали по углам тяжёлые бронзовые грузила в форме вельдраньих лап. Между складками полотна темнели хребты, синими линиями тянулись реки, красными кружками были отмечены крепости и пограничные заставы. На северо-западе, за острыми зубцами Хребта Дракона, начинались земли Скарвельда. Сейчас на карту смотрели так, словно она была не изображением гор и дорог, а телом врага, которое можно было рассечь ножом. Отец стоял во главе стола. Он ещё не успел переодеться после нападения. На нём оставался тёмный кафтан, испачканный пеплом, а под воротом виднелась свежая повязка — тонкая, почти незаметная, но я знал, что под ней скрывалась глубокая царапина. Лицо отца казалось застывшим. В нём не осталось ни растерянности, ни боли, которые я видел утром возле разрушенной галереи. Только ярость. Рядом с ним стояли князь Мирослав Рудный, воевода Громослав Тарский и ещё несколько правителей, прибывших на свадьбу. Их праздничные одежды были сменены на военные кафтаны. На столе рядом с картой лежали свитки с печатями, списки дружин, донесения от пограничных застав и несколько наконечников из громового железа. Я занял место по правую руку от отца. Слева стоял Вальмир — нет, теперь его здесь не было. Он был в Скарвельде вместе с Мирой. От этой мысли я всякий раз чувствовал, как внутри сжимается пустота. Отец положил ладонь на карту. — Мы не можем ждать, — произнёс он. Его голос был хриплым от дыма, но звучал твёрдо. — Эйран увёз царевну и царевича в Каменный Вейр. Он объявил Миру своей женой перед драконами. Если мы позволим ему провести их обряд и коронацию, Велегорье потеряет не только дочь царя, но и право требовать её возвращения. — Право? — переспросил князь Рудный. — После того как дракон напал на Ясноград и унёс царскую дочь, право уже не имеет значения. Имеет значение сила. — Согласен, — тяжело проговорил Громослав. — Нужно выступать немедленно, пока драконы считают, что мы сломлены. Ударить через Южный проход, занять крепость и двинуться к Каменному Вейру. — Через Южный проход? — спросил один из воевод. — Там снег завалил все перевалы. Тяжёлая пехота будет двигаться медленно. — Зато драконы не ждут удара с этой стороны. — Драконы не ждут удара ни с какой стороны, — возразил князь Рудный. — Они уверены, что люди слишком слабы, чтобы ответить. Я слушал их и смотрел на красные знаки, расставленные по карте. Южный проход. Крепость у Чёрных Врат. Старый рудничный тракт. Дальняя дорога к Скарвельду. Каждое предложение звучало как часть давно начатого похода. Будто нападение драконов не стало бедствием, а лишь удобным поводом продолжить разговор, который в этих стенах вели уже много лет. — У нас сохранилось достаточно громового железа, — сказал Громослав. — Да, часть груза погибла на пристани, но не весь. Я получил донесение от оружейников: из уцелевших запасов можно собрать не меньше двух десятков установок. Если выставить их на перевале, драконы не смогут свободно пройти. — А сколько людей понадобится, чтобы доставить эти установки? — спросил я. Воевода повернул ко мне голову. — Что? — Сколько людей, телег и вельдранов потребуется, чтобы провести громовое железо через горы? Как много времени займёт сборка? И сколько охраны нужно будет оставить в крепостях, пока основная часть войска уйдёт на север? В зале ненадолго стало тише. Отец посмотрел на меня. — Мы не обсуждаем сейчас трудности, Ярослав. — Мы обсуждаем войну, отец. Трудности — это и есть война. Князь Рудный нахмурился. — Царевич, мы собрались не для того, чтобы сомневаться в необходимости удара. — А для чего? Чтобы выбрать дорогу, по которой наши люди погибнут быстрее или медленнее? На лице Громослава появилась тень раздражения. — Ты говоришь так, будто драконы сами уйдут из Скарвельда, если мы вежливо попросим их вернуть царевну. ----------