Дурачок Разумихина Ванечка любит красные машинки и цветочные узоры на одежде. Ему бывает трудно понимать других людей, находить общий язык и справляться с шумом. Он видит мир по-своему, замечая то, мимо чего другие проходят и задаёт неудобные вопросы. Ваня не понимает, почему мама больше не любит его так, как раньше, почему бабушка проводит с ним больше времени и за что его называют дураком. Несмотря на это, он робко пытается найти своё место среди людей и понять, что значит быть нормальным. Это история о взрослении и поиске дружбы. О мальчике, который, несмотря на непонимание и боль, продолжает искренне любить этот мир. ==================== 1 Взросление — это про всех, но не про Ваню. Ванечка никогда не вырастет. Вечный ребёнок, о котором мечтают родители, почему-то этой семье радости и счастья не принёс. В квартире стоит крик. Гремят шкафы, истерично вопит мать. В ответ ей басом гремит отец. Ваня сидит в зале перед пузатым телевизором. Крутятся мультики. Том пытается поймать Джерри. Иван водит красную игрушечную машинку по старому узорчатому ковру. Рыжие волосы вьются, на лице россыпь веснушек, а в больших зелёных глазах отражается весь мир, умещающийся в двухкомнатной квартире. — Ненавижу тебя! Ненавижу! — мать визжит, выскакивая в коридор следом за отцом. — Закрой рот, — цедит он ей в ответ, держа в руках спортивную сумку со своими вещами. Мужчина высокий, худой, темноволосый. — Мне сын дебил не нужен. И жена шлюха — тоже. — Это твой ребёнок! — не устаёт кричать женщина. Ваня поворачивает голову и видит, как трясётся мама. Она топает ногой почти как ребёнок. Спина её дрожит, плечи ходят ходуном. Отцу безразлична эта истерика. Он надевает куртку, шапку, обувается и берётся за ручку двери. Мать хватается за него. — Лёша, ну, Лёша, ну пожалуйста! Грубо отталкивает женщину. — За остальными вещами вернусь позже, — и с этими словами выходит из квартиры. Мать падает на табуретку под вешалкой, где висит её старая дублёнка и курточка Вани. За окном вдруг подвывает метель, будто тоже плачет вместе с его мамой. Ваня смотрит на машинку в своей руке. Встаёт с пола. До этого он редко сам вставал и ходил, но тут чувствует — надо идти. На коленках отпечатался ворс ковра. Ваня не знает, сколько сидел вот так неподвижно и водил машинкой туда-сюда. Походка его неуверенная и по-детски шаткая. Шортики ему, как ребёнку, безумно мешают нормально ходить. Маечка слегка мятая, задирается. А он уверенно идёт к маме, которая дрожит, закрывает лицо руками и плачет. Папы нет. У мамы красивый цветочный халат. Яркий, но немного твёрдый на ощупь, особенно после стирки. Русые волосы растрёпаны. Ваня подходит к ней и протягивает машинку. Машинки его всегда утешают. А ещё — это самое ценное в его жизни, после мамы, конечно. Мама отрывает заплаканное лицо от рук, смотрит на машинку, на Ваню. Лицо у неё круглое, такое опухшее и красное. Глаз почти не видно. — Ты сам пришёл? — голос у неё дрожит и гнусавит. Ваня её плохо понимает. Он ещё маленький. Видит только горькое удивление матери. А она берёт машинку, начинает её рассматривать. Рассматривает так, будто в руках у неё целый бриллиант. — Сам он дебил. А ты у меня умненький, Вань. Мама пытается улыбнуться. Ваня сердцем чувствует, что ему тоже надо улыбнуться. Она о нём говорит. Говорит с такой нежностью и теплотой, с такой непоколебимой уверенностью. Ваня не понимает слов, но, как собака, понимает интонацию. Объятия мамы самые тёплые. От неё пахнет кухней, потом и горечью. Ваня руками цепляется в её цветастый халат. Это самый любимый халат, самый любимый запах матери и самое любимое тепло. От папы же всегда шёл холод. Может, и хорошо, что этого холодного человека больше не будет в их доме. За окном метель. Холодный человек ушёл в холод. Эту ночь и многие последующие Ваня спит с мамой. Ему сложно засыпать одному. Её цветастый халат сменяется на белую ночнушку с рюшами. Ночнушка тоже с цветочками. Маленькими такими. Пока мама спит, Ваня рассматривает их в темноте. Иногда приходится щуриться. Иногда он пробует их трогать. — Вань, дай поспать! — рычит сонная мама. Тогда он одёргивает руку, жмёт к груди и почти не дышит. Она, вроде, снова засыпает. Он снова трогает. Мама подскакивает на кровати, хватает его за руку и больно сжимает. — Я просила тебя не трогать меня! Спи или выметайся, — и опять падает, почти замертво. Начинает мелко вздрагивать. Плачет. Ваня зажмуривается сильно-сильно, будто от этого получится быстрее уснуть. И правда, засыпает. ---------- 2 Детский сад — первая ступень на пути к взрослению. Так сказала воспитательница маме. Ваня ничего не понял. — Как тебя зовут, малыш? — воспитательница с короткими белыми волосами наклоняется к нему. Она очень высокая, лицо у неё острое и слегка поплывшее от подступающей старости. А ещё она чужая. Ваня оглядывается на маму. Мама с сумкой быстро скрывается за дверью. Уходит, оставив его – чужого, с другими чужими детьми и взрослыми. Вокруг сплошные разноцветные шкафчики. На каждом шкафчике кто-то изображён. — Так, ну ладно, пойдём покажу твой шкафчик, — воспитательница уводит его, подхватив со скамейки уличную одежду. Ваня идёт неохотно, держит в руках свою красную машинку. Шкафчик – это что-то вроде твоего места в обществе. Взрослые всей серьёзности не понимают, как и Ваня. Ване нравится рыжая обезьянка на дверце. А ребятам в садике почему-то нет. — Мартышка, мартышка! — вопит один из мальчиков, прыгая и тыча пальцем в Ваню. — А ты у нас обезьяна! Видя растерянность Ивана, остальные дети тоже подхватывают и начинают кричать, тыкать пальцами. А что плохого в обезьяне? Они сами сейчас похожи на стайку капуцинов. Ваня плачет. Он не замечает, как кривится лицо и краснеют щёки в цвет его машинки. Плачет не от обзывательств, а от того, как громко кричат дети, какими злыми кажутся ему эти лица. — Прекратили! — встревает молодая воспитательница в коротенькой кофте. Виден низ плоского живота. В пупке у неё сверкает какая-то металлическая штука с ярко-розовым камнем. Она худая, высокая, но голос у неё хриплый и громкий. Дети сразу вздрагивают. Кто убегает быстренько, делая вид, что занят, а кто-то даже пошевелиться не может. Ваня смотрит на неё с тупым страхом. Для него она кажется такой страшной. Возвышается над ним во всём чёрном. Будто ведьма. Взгляд у неё грозный. Руками упирается в бока. Так делает его мать, когда злится, ещё полотенцем размахивает. — Совсем оборзели, — ворчит, а потом опускает хмурый взгляд на Ваню. — Ты отпор им дать не можешь? Или хотя бы старших позвать? Ваня молчит. Смотрит на эту страшную девушку. Волосы у неё ещё завязаны в высокий хвост. Чёрные и острые пряди, торчат, как перья в разные стороны. Воспитательница садится перед ним на корточки, трогает за руку. — Эу? Ты в порядке? Иван кивает. Воспитательница осматривает его, вертит, желает убедиться, что мальчика не били. Дети жестокие, не понимают границ. — Ладно. В следующий раз зови. Хорошо? — спрашивает, всматриваясь в бледное лицо Ивана, покрытое мелкими веснушками. Мальчик кивает. Конечно, Ваня в следующий раз никого не позвал. Детский сад у него не заладился. Дети то подкладывали пластилин в его кровать, то закрывали в туалете. В еду могли плюнуть, а на прогулке как-то показали дыру в заборе, увели в соседний двор и там бросили. Ваню нашла перепуганная мать. Он сидел на качелях весь день. Когда она подбежала к нему, то он совсем немного плакал. Скандал в детском саду обернулся тем, что мама его оттуда забрала насовсем. Но и дома с ним сидеть целыми днями не могла. ---------- 3 Бабушка появилась в их жизни внезапно. Для Ивана так точно. Он первый раз в жизни увидел на пороге их дома старую полноватую женщину. Вид у неё напоминал сморщенный изюм. Ваня терпеть не может изюм. Бабушка приехала со скромными сумками. И в доме снова повисло напряжение, как после ухода отца. — Надо же, какой большой, — строго говорит пожилая женщина, глядя на Ваню в конце коридора. Мать же вокруг неё не то чтобы суетится, лишь помогает раздеться, сумки оттащить в сторону. — Внешне-то нормальный ребёнок. — Он нормальный. — А врачи, что говорят? Тишина. Ваня и врачей помнит смутно. Ему в больнице не нравится. Сколько бы жирафов ни наклеили в детском отделении, сколько бы ни пытались создать уют, а всё одно – страшно, некрасиво и много орущих детей. Мать начинает показывать бабушке квартиру. Ваня трусливо убегает в зал, где прячется между ручкой дивана и стеной возле окна. Ему почему-то кажется, что на него снова начнут кричать, ругать и обзывать. Здесь, где достаточно тесно, ему спокойнее — Говорила тебе, что рано или поздно Алёшка твой сбежит, — ворчит бабушка, напоминая матери о муже. — Ма, давай не сейчас? — Институт ради него бросила… Дура. — Ма! Вскоре ворчание прекращается. Какие-то бытовые разговоры о том, где спать будет, как с Ваней обращаться. Ваня молчит. Смотрит в одну точку перед собой и обнимает руками колени. Весь мир огромный и тяжёлый. Даже шкафы в их квартире большие. Диван тяжёлый. Он мог бы придавить Ванечку и всё. А тот так и лежал бы, не дёрнувшись. Стал бы частью дома, пола. Диван скрипит. Бабушка садится на него. — Вань, Ванюш, вылезай, — мама нависает над Ваней. Тянет руку и касается пальцами рыжих прядей. Гладит его по волосам, а голос ласковый и нежный. Она только с ним так говорит. Ваня поднимает взгляд, смотрит на неё большими зелёными глазищами. Сморщенная женщина на диване пугает его. У них в садике были воспитательницы, такие же сморщенные и злые. Только та молодая девушка с гладкой кожей хорошо к нему относилась. И всё же не может Ваня отказать матери. Он осторожно выглядывает из своего укрытия. Бабушка смотрит на него, ждёт. Её тучное тело скованно цветастым халатом. Плохие люди не носят цветы. А может такие халаты передаются по наследству? У Вани такой будет? — Давай, Вань. Ну чего ты? — урчит мама. Садится рядом. Две женщины. Такие разные, но так похожи. Ваня растерянно смотрит на них. Вылезает, садится рядом с мамой, обнимает её. — Это твоя бабушка, Ванюш. Моя мама. У мамы тоже есть мама. Почему только её мама вот такая? Неказистая какая-то. Неужели его мама тоже когда-то станет вот такой? Слёзы противно накатывают. Ваня терпеть не может плакать. Так же, как ненавидит изюм. Когда плачешь, то лицо краснеет, нос забивается, глаза горят. А вокруг все орут. Никому не нравится, когда кто-то плачет. Бабушка на него смотрит с оттенком сожаления. Ване это сложно понять, но он временами сталкивается с такими взглядами. Они ничего определённого не несут: с ним не хотят дружить, общаться, просто грустно посмотрят и всё. — Здравствуй, Иван, — ласково тянет бабушка. Иван весь раздувается и решает сбежать, но мать крепко хватает за руку, так, что мальчика оттягивает назад. — Куда-а? Поздоровайся! — вдруг приступ злобы, на грани истерики, накрывает маму. Сын ей в ответ мотает головой и специально до боли стискивает зубы. Его не заставят говорить, если он не хочет! Противясь, дёргаясь, он только сильнее доводит свою мать. — Ваня! Сучонок ты такой! — Ира, хватит! — уже басит бабушка и одёргивает свою дочь. Дёрнув её достаточно сильно, она разжимает пальцы и отпускает Ивана. Мальчик падает на ковёр, быстро вскакивает, вытирает слёзы и сбегает на кухню. Там забирается под стол и снова садится, обхватывая руками колени, раскачивается взад и вперёд. Хнычит себе под нос, мелко дрожит. — Он должен поздороваться! — вопит мать в истерике. Крик отскакивает от стен, сбегает по батареям к соседям. — Хватит! — требует бабушка, голос у неё командный. Ваня через зеркало в коридоре видит, что творится в зале, как мать бьётся в истерике, пытаясь вырваться, пока сморщенная женщина держит её за руку. — Ира! Возьми себя в руки! Резкий звон, как в колокол. Соседи стучат по батареям. Мать затихает, следуя звуковой команде. Бабушка тянет её ревущую к себе на большую грудь, укладывает туда голову и гладит по волосам. Лицо у мамы стало некрасивым. Ване страшно на него смотреть, страшно её видеть вот такой. — Он поздоровается, ма-а… он нормальный… — захлёбывается в слезах. Лицо бабушки не видно, она отвернула его к окну. Но в движениях её грусть и скованность, может, ей даже жаль свою непутёвую дочь. — Конечно нормальный, доченька. Просто переволновался. А мы его ещё вдобавок напугали. Всё-всё, родная, не плачь. Давай расскажешь, как у тебя дела? — и голос у неё спокойный, жалостливый. Они разговаривают, кажется, позабыв о существовании Вани. А он сидит под столом, уже не раскачивается, но наблюдает за ними через зеркало. ---------- 4 К бабушке Ваня смог привыкнуть всего за месяц. Эта сморщенная тучная женщина оказалась не такой страшной, а наоборот, доброй и заботливой. Мама стала пропадать на работе чаще, приходит усталая, бежит, конечно, к нему, обнимает, трогает, волосы ерошит. Правда с ним ей удаётся побыть всего немного, потом усталость и напоминание о раннем подъёме забирают маму у Вани. Бабушка Маша гуляет с ним гораздо чаще, чем гуляла мама. А ещё она много чего вкусного готовит. Ваня теперь не только перед телевизором сидит с машинками, но и на кухне. — Вань, убери игрушку со стола, — просит бабушка, замешивая тесто. По столу рассыпана мука. Ваня катает по ней свою любимую красную машинку. Мука так интересно налипает на колёса, а за собой оставляет длинный след. — Ваня, ну с кем разговариваю? — Нет, — твёрдо и коротко отвечает мальчик. Разговаривать он тоже стал чаще, пусть короткими отрывистыми фразами, лапоча ещё по-детски, но всё-таки разговаривает. — Ваня, — уже твёрже настаивает бабушка. Ваня замирает, смотрит на неё. Она в ответ смотрит на него. Даже тесто перестала месить. — За столом не играют. Машинку не убирает, но ставит в угол стола у стены. Играться перестаёт. Бабушка снова мнёт тесто. Добавляет ещё муки. Ваня смотрит, как прибавляется горка. Как белое облако поднимается вверх. Красиво. Потом часть облака оседает на горке, а другая будто растворяется. Бабушка снова отворачивается, ищет скалку. Страшная вещь. Напоминает дубину. В мультиках такой обычно бьют. Ваня двигается ближе. Пальцами цепляется за края стола, наклоняется, так низко, чтобы горка муки как будто бы возвышалась над ним. Бабушка мельтешит за этой горой настоящим великаном. Вот бы поднять это облако снова, тогда бабушка скроется за ним. Ваня набирает в рот воздух, а потом резко дует! — Господи Боже мой! — поднимает крик женщина. А Ваня от страха чуть со стула не падает. Сидит, хлопает глазами, трёт их. Облако обернулось песчаной бурей и тысячью песчинок набросилось на Ваню. — Ваня, ну что ты!... Бабушка тут же бросается вытирать ему лицо противным, чуть влажным кухонным полотенцем. Мальчик морщится, мычит и мотает головой. Потом чихает и шмыгает носом. Глядит на бабушку моргает попеременно, ожидает, что она будет его ругать. А баб Маша садится на стул, вздыхая, охая и ахая. — На секунду отвернуться нельзя, — и всё равно в её голосе не столько ругани, сколько волнения и немного усталости. Мука же теперь и на одежде Вани, и на полу. Вообще везде. Мучная буря удалась на славу. *** Походы на улицу, в магазин, на рынок — всё это с бабушкой. Она вдруг так резко вклинилась в их жизнь и заменила мать, что Иван и осознать этого не успел. Туда, куда мамочка не брала его с собой, берёт бабушка Маша. Ване не нравится, какой шум создают люди, как они смотрят на него. Рынок пестрит от красок. В воздухе витает запах овощей, фруктов, сырости, сладости. Ваня чихает, когда они проходят прилавок с яркими специями, орешками и всего такого цветастого. Они похожи на конфеты в ярких обёртках. Иван тянет ручку к прилавку, но бабушка одёргивает его. — Нельзя, Вань! — шипит беззлобно, но строго. Продавец такой смуглый, с тёмными густыми бровями. Улыбается ярко и весело. Берёт горсть орешков и протягивает. — Держи, держи! Можно? — переводит взгляд с Вани на бабушку. Женщина в ответ улыбается и кивает. Орешки валятся в протянутую руку. Ваня сжимает их, улыбается. Так их много! — Что надо сказать? Ваня молчит, только улыбается и кивает. Бабушка вздыхает. — Спасибо, — говорит вместо внука. — Не за что! — смущённо отмахивается продавец и уже переключается на другого покупателя. Ваня и бабушка идут дальше. Пакеты множатся. Ване доверяют нести самый лёгкий. Там немного фруктов. Ощущение важности и полезности заставляют его даже голову задрать. Ему нравятся такие прогулки. Правда, потом они заходят в отдел с мясом, и тут Иван теряется. В воздухе пахнет сыростью, мокрым металлом, чем-то сладковатым и мерзким. Воздух в таких отделах холодный и плотный. Запах оседает на одежде, в носу, на слизистой. Через время начинает тошнить. Повсюду мясо. Люди снуют туда-сюда. Ваня идёт за бабушкой, таращась на прилавки, на целые свиные туши, подвешенные за копытца. Кажется, здесь он впервые знакомится со смертью, встречается так близко. Внимание привлекает целая голова на прилавке. Свиная морда с закрытыми глазами, порванным ухом и вздёрнутым пятачком. Выглядит как восковая. Ненастоящая. На уровне лица самого Вани. От неё пахнет. Бабушка покупает что-то. А поросячья морда смотрит на него. Он на неё. Стук топора где-то подальше. Качается туша. Рыдание рвётся из груди так неожиданно. Падает пакет с фруктами. — Ваня! Ваня, ты чего? — бабушка тут же подбегает к нему. Люди ходят и оглядываются, а он закрыл руками лицо и ревёт в голос. Бабушка смотрит на свиную голову, на внука, который так горько ревёт, что её саму обдаёт то жалостью, то страхом, то и вовсе стыдом. — Кто ж так головы выставляет?! Тут дети ходят! — начинает ругаться. Так привычно старость защищается от стыда и упрёков. — Кто детей по таким местам водит! — вступается продавщица в квадратных очках. ---------- 5 — Придурок он! Дебил! — вопит мама. Она опять в приступе истерики, кричит. Ему шесть, он уже немного понимает и знает, что надо бы вести себя ещё тише и немного только говорить, когда мать начинает его трясти. Вот сейчас, наверное, её разозлил тот дядя в белом халате. От людей в белых халатах одни проблемы, они ничего хорошего маме сказать не могут. Ваня не понимает, почему. У него две руки, две ноги, туловище и голова. Внешне он не отличается от других. А внутренне… мультики по телевизору учат тому, что нормально быть другим. — Прекрати, Ира! — огрызается бабушка. В её взгляде — горечь, но на Ваню она не злится. Она скорее пытается воспитывать свою дочь — его маму. Это так странно. Даже взрослых могут воспитывать ещё более взрослые. Мать грубо снимает старую дублёнку, швыряется сумкой. Волосы у неё все выбились из красивой причёски. Её тёмное шерстяное платье с высоким горлом такое скучное, Ваня в нём маму не узнаёт. Мальчик раздевается самостоятельно, косится с опаской в сторону беснующейся женщины, готовый в любой момент пригнуться, если вдруг что-то полетит в него. Он это высмотрел в телевизоре. Если какой-то человек вот так громко кричит и швыряет вещи, то нужно быть готовым уклониться, а лучше вовсе избегать ссоры и скрыться с глаз. — Почему это всё мне? Почему-у-у?... — она опять начинает выть раненой собакой, хватается за волосы, будто хочет выдрать их. Бабушка затягивает её на кухню и хлопает дверью. Ваня не прислушивается к тому, о чём они говорят. Ему уже достаточно того, что он услышал. Не обижается, конечно. Не понимает на что. Он тоже иногда начинает кричать и капризничать ни с того ни с сего. Хоть случается это крайне редко. Жалко, что про Ваню забывают. Тяжело самому вылезать из зимней одежды. Покачивается, хнычет, а всё-таки справляется. Из шуршащей одёжки выбирается, даже из шуршащих штанов. В колготках и свитере идёт в зал. Диван разложен и заправлен. Теперь он всегда такой, как приехала бабушка. Ваня тут с ней спит, к матери всё реже и реже попадает. Её комната всё чаще закрыта. Иван отыскивает пульт, включает телевизор, берёт с полочки машинки и расставляет их на полу, сам садится и начинает их катать. Среди них появилась новая — большая, чёрная, тяжёлая. Ваня хотел красную, но что подарили, то подарили. Она не самая любимая в его коллекции. Месяц назад, перед самым Новым годом, было день рождения, такое скромное, всего три человека праздновали — он, бабушка и мама. В этот день его все любили и совсем никто не ругался. Мама тогда ничего не пила, кроме сока, а ещё была куда радостнее. Жаль, что это тоже был лишь подарок. На Новый год снова подарили машинку, уже красную, грузовую. А вот мама впала в странное состояние: её шатало. У неё пропала нормальная речь, она путала слова и шаталась. Всё это после напитка с пузырьками из зелёной бутылки. После трёх таких бутылок. Радость от подаренной машинки быстро пропала. Потом игрушка быстро сломалась. Мама на неё наступила. Сказочность праздника как-то омрачилась. Потом мать на время исчезла из жизни Вани: работала до глубокой ночи и приходила только переночевать. Зато появились друзья. Словно подснежники вылезли из-под снега, как только потеплело. Отличить Ваню от других на детской площадке в их дворе едва ли возможно. Он такой же ребёнок: бегает, играет, даже иногда говорит, но больше всего ему интересно рассматривать автомобили во дворе. Подходит, смотрит их. Бабушка в это время, обычно, сидит у подъезда и болтает с другими морщинистыми старыми женщинами. У них очень серьёзные и важные разговоры. Они обсуждают и дают оценку каждому жителю дома. Это всё очень серьёзно. — Иди отсюда, мелочь паршивая! — рычит мужик, так похожий на отца Вани. Отгоняет мальчишку от машины. Морда у него страшная, перекошенная, на пальцах рисунки какие-то серые, размытые. Ванечка испуганно отбегает, становится за скамейку и тянет футболку. Пугливо провожает взглядом мужчину. — Дебил. — Сам дебил, — бурчит вдруг из ниоткуда возникший мальчик. Смотрит на Ваню. Волосы тёмные, черты лица слишком резкие, как у взрослого. Взъерошенная чёлка падает на голубые глаза. И тут эти глаза смотрят на Ваню. Впиваются, как две ледышки. Страшно даже становится, что сердце и разум заморозятся. — Надо ему шины проколоть. — Не надо, — протестует Иван. В его голосе нет силы или острого возражения, скорее робкая просьба не портить красивую машину. — Бибику жалко. Мальчик смотрит на него удивлённо, зато хмурое лицо разглаживается и становится не таким злым. Редко Ваня заводит разговоры с незнакомыми людьми, с родными не очень разговорчив. Но почему-то вот с этим мальчишкой захотелось. — А себя не жалко? — и снова хмурится, царапая взглядом собеседника. Так они и познакомились. Илья — мальчишка из первого подъезда, ровесник Вани. Внешне взрослее, будто ему не шесть лет, а на все семь или даже восемь! Илья стал для него проводником в мир других детей. И вот у Вани уже появились ещё одни дворовые друзья. Например, Андрей. Это пухлый кудрявый мальчик с ангельской внешностью, золотистыми волосами и светлой кожей, который живёт с бабушкой и дедушкой. У него самые смешные шутки, а ещё его любимая фраза: «Может не надо?» — Ваня ждёт её каждую прогулку. Саша, или Шурик — смуглявый, темноглазый мальчишка. Именно он и Илья постоянно куда-то утягивали за собой Ваню и Андрея. Так, например, они показали Ване выход к дороге. В четыре полосы несутся машины, а между третьей и четвёртой полосами идёт трамвай. Он Ване не очень нравится. Громкий всегда. А ещё начинает дребезжать-визжать, когда перед ним кто-то пробегает. ---------- 6 Мама потерялась, как недостающий пазл. Нет её и всё. Отец уходил с криками, а мама присутствовала в жизни Вани одним сплошным криком, но ушла тихо. Ваня винит себя. Он дурак. Все вокруг так решили. Все вокруг дураки, а он… он ещё хуже, видимо. Ваня не знал, что мама во всём винит не его, хоть и срывается на сыне. Ира пыталась винить мужа. Ох, как она его ненавидит. Какая у неё любовь была к нему, но не больше, чем к сыну. Ваня явился на свет таким чудесным, маленьким, крикливым. Потом в палате уже почти не плакал, как и дома. Тихий малыш — радость для молодых родителей. Только рыжий. Алёша и Ира — оба темноволосые, а ребёнок — настоящий лисёнок. Алёша очень расстроился. Он как-то не подумал, что прежние рыжие гены в его роду и его рыжая борода, встретившись с генами Иры, которой в роду был рыжий след, дадут о себе знать. Конечно, другие странности Вани они тоже стали замечать. Молчаливость. Отрешённость. Фиксация на каких-то предметах. Иногда он был не способен понять простое «нельзя». Потом Лёша взбесился на пустом месте и всё. Ушёл к их общей знакомой. Тяжело с ребёнком. Ира пыталась наладить их жизнь, но срывы стали частыми. Она чувствовала себя такой несчастной, брошенной, никак не могла совладать с этим. Приехавшая мать только грузила Иру упрёками и припоминаниями. Странности Вани никто не мог объяснить. Тридцать три диагноза, которые противоречили друг другу. Тридцать три рекомендации. В обычное время Ваня никаких проблем не создаёт. Золото, а не сын. Но как только оказывается в обществе, то всё рушится. Он совершенно не умеет себя вести, сосредотачиваться на том, что ему неинтересно. Может уехать куда-то, уйти, может часами стоять у дороги… Ира сорвалась. Просто плюнула на всё и ушла. Лёше можно, а ей нельзя? Ему можно уйти к другой женщине, а ей нельзя найти мужчину? Бабушка осталась рядом с Ваней. Рядом с ним его друзья. Они регулярно видятся во дворе и по пути в школу. Обычно они провожают его до школы с коррекционным классом, а потом сами возвращаются на развилку и уходят в свою. Бабушка поначалу не очень доверяла, а потом убедилась, что ребята хорошие, с семьями перезнакомились. В конце концов, ребята с Ваней всё лето вместе прогуляли. После школы Ване разрешалось с ними побегать, сходить в магазин и купить дешёвых сухариков. Ване они не очень нравятся, сильно странный вкус, но за компанию ест. Он не такой дурак, как может показаться. Вполне себе соображает, умеет придерживаться компании и учится новому. Только внимание его способна захватить, появившаяся недавно лавочка у дороги. Её сколотил какой-то неравнодушный мужик. Что-то завораживает Ваню в том, как едут машины, какие разные звуки они издают, какого они цвета. На машины он стал смотреть чаще. Потому что бабушка оказалась вынуждена начать подрабатывать консьержкой в соседнем подъезде, а мама… В общем, дома стали появляться мужчины. Стало пахнуть не только горечью, но и крепко вонять мужчинами. Ваня не помнит, чем пах папа. Он как исчез, так всё с собой забрал: все воспоминания и всё то, что нужно мальчику в отце. Ваня запомнил его кричащим, стоящим в дверях. *** Как-то ночью бабушка была на дежурстве, а мама привела своего вонючего мужчину и попросила Ваню ничего не рассказывать. Они пили горькую воду, громко разговаривали. Покормить Ваню забыли. Он не решился высунуть носа из комнаты. Ночью везде погас свет. Сон Ване никак не шёл. Не только из-за темноты и одиночества в большом зале, но и потому, что ему хотелось в туалет, а для этого надо пройти мамину комнату, откуда доносятся шорохи и громкие вздохи. Тихонько, на цыпочках, стараясь даже не дышать. Мышонком пытается проскочить в туалет, но замирает. Краем глаза замечает шевеление. Его любимый цветочный мамин халат распахнут. Между тканью распахнутого халата и разведёнными ногами виднеются спущенные треники с тощих волосатых мужицких ног. Ваня замирает в ужасе, испытывая тошноту и дрожь в коленках. Живот скручивается, становится больно, зубы стучат друг о дружку. — Ма-а? — блеет жалобный голосок. Дыхание стихает. Шевеления прекращаются. Волосатые ноги скрываются под трениками. — Ты чё, шкет? — шипит мужик, слезая с кровати. — Вов, отвали от него, — мать в странном горьком состоянии запахивает халат и встаёт следом. Растрёпанная, пошатываясь, она появляется в дверях комнаты. Она выглядит страшно и отвратительно. Это не его мама. Не его! — Ты чего не спишь? Ваня отшатывается, кривится, готовясь разразиться страшным первобытным рёвом. — Вань, — мама пробует коснуться его плеча. — Та оставь его… — бормочет мужик за спиной. — Не трогай! — орёт мальчишка. Горло будто расслаивается, из него отхаркиваются давно затаённые обида и злость. — Не трогай меня! Не трогай! Ты не моя мать! Так чётко и быстро срываются слова. Так громко. Ваня бросается этими словами и сбегает в зал. Закрыв дверь, он срывается на рыдания. Мать остаётся стоять в коридоре, протрезвевшая и потерянная. Больше мама не приводила мужчин домой. Она терялась вместе с ними — во дворах, в подъездах многоэтажки, среди разбросанных этажей. ----------