<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Пар и шёлк</book-title><author><first-name>Kiinaui</first-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/kiinaui</home-page></author><annotation><p>Грайвенбург, 1871 год. Наверху – особняки и причальная мачта дирижаблей, внизу – заводские трубы и котлы, которые иногда взрываются. Элиза Варн, дочь разорённого часовщика, чертит лучшие паровые котлы в городе под чужим именем. Кристиан Ольденбург, наследник локомотивного концерна, проверяет цифры там, где другие не смотрят, и носит отцовские часы, которые всегда спешат на четыре минуты. Её подпись украли, его отец бережёт старую тайну, а конкурент готов на всё ради магистрали Грайве–Остмарк. Между ними – пар, долги, помолвка с чужой невестой и правда, за которую уже однажды заплатили жизнями.</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><genre>proza</genre><genre>liubovnye-romany</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>istoriceskie-liubovnye-romany</genre><date value="2026-11-17">17.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-17 09:07:48">17.11.2026 09:07:48</date><id>par-i-selk</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Пар и шёлк</p></title><section><title><p>Глава 1. Чужая подпись</p></title><p>Свеча в бюро «Корн и сын» догорела до медного ободка ещё в половине третьего, и Элиза перешла на керосинку. Керосинка коптила. Корн экономил на фитилях с тем же упорством, с каким другие люди копят на старость, и от этого стекло к утру становилось серым, будто его протёрли золой.</p><p>На доске был приколот лист ватмана, третий за неделю. Первые два она разорвала – не в гневе, а аккуратно, по сгибу, и сунула обрывки в печку, чтобы утром Пильц не сунул в них нос. Ганс Пильц имел привычку читать всё, что лежит не на месте: квитанции, чужие письма, обёртки от селёдки.</p><p>Она провела линию рейсфедером, остановилась, подышала на пальцы. В комнате было холодно – октябрь в Грайвенбурге приходил с реки, сырой, пахнущий углём и тиной, и никакие ставни его не держали.</p><p>– Сорок две трубы, – сказала она вслух, просто чтобы услышать голос. – Не сорок. Сорок две.</p><p>Отцовская лупа висела у неё на шнурке, на груди, как у иных женщин висит крестик. Элиза поднесла её к расчётам, сощурилась. Цифры были её собственные, мелкие, наклонённые влево – левша, отец когда-то бился с этим полгода, потом махнул рукой и сказал, что часовщику всё равно, какой рукой держать пинцет, лишь бы рука не дрожала.</p><p>Рука не дрожала. Дрожали ноги, потому что ботинки промокли ещё вечером.</p><p>Внизу, на лестнице, стукнуло. Элиза задула керосинку, не думая, одним выдохом, и замерла в темноте, слыша, как в стекле лампы потрескивает остывающий металл.</p><p>Стук повторился: два коротких, один длинный.</p><p>– Господи, Том, – сказала она и пошла открывать.</p><p>Брат ввалился, принеся с собой запах котельной, такой густой, что его можно было, кажется, резать ножом. Лицо у него было чёрное, только вокруг глаз светлые круги от защитных очков, отчего он походил на енота с лубочной картинки.</p><p>– Ты что, опять? – Томас кивнул на доску. – Я думал, у тебя тут пожар. Свет в окне с моста видно.</p><p>– С моста ничего не видно.</p><p>– С моста видно, если знать, куда смотреть. Я знаю. – Он вытащил из-за пазухи свёрток в газете. – На. Хлеб и сыр. Сыр, правда, Лина говорит, козий, а я думаю – козёл.</p><p>Элиза развернула газету. Сыр действительно пах так, будто его кто-то долго носил в сапоге. Она отломила кусок и съела стоя, глядя на чертёж.</p><p>– Ты в смену?</p><p>– Из смены. Краус задержал, у второго котла манометр врёт. Я говорю – менять надо, а он говорит: врёт, да не сильно. – Томас передразнил мастера, выпятив губу. – «Не сильно». Как будто давление можно немножко соврать.</p><p>– Можно, – сказала Элиза. – Один раз.</p><p>Томас подошёл к доске, сунул руки в карманы, чтобы не трогать. Этому она его выучила давно, лет в восемь, когда он ткнул пальцем в отцовский механизм каминных часов и сорвал пружину. Отец тогда ничего не сказал, только долго собирал, а Томас сидел рядом и ревел беззвучно, и Элиза до сих пор помнила, как блестела у него на подбородке сопля.</p><p>– Это что?</p><p>– Котёл.</p><p>– Вижу, что не самовар. – Он наклонился. – Трубы поперёк?</p><p>– Вода идёт по трубам, огонь – вокруг. Наоборот, чем у вас. – Она взяла карандаш, показала. – Здесь нижний барабан, здесь верхний. Вода нагревается, поднимается, остывшая уходит вниз. Сама. Двойной круг.</p><p>– А взорвётся?</p><p>– Всё взрывается, Том, если с ним плохо обращаться.</p><p>– Это ты про котёл или про меня?</p><p>Она не ответила, только хмыкнула. Томас прочёл в этом хмыканье всё, что нужно, и отошёл к печке, присел на корточки, стал греть руки над остывшей заслонкой – по привычке, тепла там не было.</p><p>– Ольденбургам? – спросил он, не оборачиваясь.</p><p>– Им. Корн взял заказ на «перспективную схему». Сказал, к четвергу. – Элиза посмотрела на часы на стене, ходики с жестяной кукушкой, у которой давно отвалился клюв. – Четверг уже наступил.</p><p>– А Корн-то сам хоть понимает, что ты нарисовала?</p><p>– Корн понимает, что ему заплатят сорок талеров. Мне – восемь.</p><p>– Восемь, – повторил Томас и сплюнул в золу. – Восемь. А подпись чья будет?</p><p>– Его.</p><p>– Вот я и говорю.</p><p>Это был старый разговор, протёртый до дыр, как отцовский халат, который Элиза до сих пор не могла выбросить. Томас говорил, что надо идти к Ольденбургам самой. Элиза отвечала, что женщину-инженера в Грайвенбурге видели примерно так же часто, как трезвого извозчика в праздник, и что её выставят за дверь раньше, чем она развернёт лист. Томас говорил – тогда к Рейну. При этом имени Элиза всегда замолкала, и брат замолкал тоже, потому что вспоминал, наверное, тот же день: судебного пристава в передней, опись, отца, который стоял у окна и заводил одни и те же часы, снова и снова, пока пружина не лопнула.</p><p>– Иди спать, Том, – сказала Элиза.</p><p>– А ты?</p><p>– Я ещё клапан.</p><p>Он поднялся, хрустнув коленями, и вдруг подошёл, неуклюже ткнулся губами ей в макушку. От него пахло углём и дешёвым табаком.</p><p>– Лина спрашивала, придёшь ли в воскресенье. У её тётки именины. Будет пирог с ревенем.</p><p>– В октябре нет ревеня.</p><p>– У Лининой тётки есть. Она его в банках держит. Говорит, с войны.</p><p>– С какой войны?</p><p>– А она не говорит. – Томас ухмыльнулся, и на чёрном лице ухмылка вышла неожиданно белой. – Приходи. Посмотришь на людей, которые не чертят.</p><p>Когда за ним закрылась дверь, Элиза снова зажгла керосинку. Спичка сломалась, вторая зашипела и погасла. Третья взялась.</p><p>Клапан не давался ей две недели.</p><p>Обычный предохранительный клапан – это груз на рычаге. Давление поднимается, толкает тарелку, рычаг поднимается, пар уходит со свистом. Просто, как дверь. И так же, как дверь, его можно подпереть. Кочегары подпирали – Томас рассказывал: подвешивают на рычаг лишнюю гирьку, а то и лом, чтобы котёл не «плевался» и давал ход. Мастера закрывали глаза. Потом котлы разносило в куски, а в газетах писали: «вследствие несчастного случая».</p><p>Отец про такие вещи говорил: если механизм можно обмануть, его обманут. Не сегодня, так в субботу вечером, когда все пьяны.</p><p>Элиза хотела клапан, который нельзя подпереть.</p></section><section><title><p>Глава 2. Седьмая строка</p></title><p>Совет концерна «Ольденбург-Локомотив» собирался по четвергам в одиннадцать, в зале на третьем этаже конторы на Литейной стороне, и Кристиан Ольденбург за шесть лет не пропустил ни одного заседания. Это не было добродетелью. Просто если его не было, отец считал это объявлением войны, а воевать по четвергам Кристиан не любил: по четвергам у него болела голова.</p><p>Зал был отделан дубом, который отец купил вместе с особняком разорившегося графа и велел перевезти по доске, вместе с гвоздями. На стене висел портрет самого Генриха Ольденбурга кисти модного живописца: молот в руке, кожаный фартук, взгляд в будущее. Отец позировал для него в сюртуке, фартук и молот живописец пририсовал потом, по фотографии из альбома. Кристиан однажды спросил, почему не позировать в фартуке, раз уж хочется. Отец ответил, что фартук давно не сходится.</p><p>– Итак, – сказал Генрих, постучав карандашом по графину. Графин отозвался высоким, почти церковным звоном. – Цифры, Кристиан.</p><p>Кристиан раскрыл папку.</p><p>– Убыток третьего квартала – сто двенадцать тысяч. Заказ Восточной дороги перенесён на весну. Банк Герста напоминает о платеже по ноябрьскому векселю. Рейн снизил цену на маневровый паровоз на восемь процентов.</p><p>– На восемь, – сказал кто-то из директоров, старый Мейер, и закашлялся в платок. – Он себе в убыток.</p><p>– Он себе в рекламу, – сказал Кристиан. – Его убыток – наши уволенные.</p><p>– Без театра, – сказал отец.</p><p>Кристиан пожал плечами и перевернул страницу. Он знал этот разговор наизусть, как знают молитву, в которую давно не верят: сначала цифры, потом отец скажет «экономия», потом Мейер скажет «сталь», потом все посмотрят на Кристиана, будто это он виноват, что сталь дорожает, а Рейн дешевеет.</p><p>– Экономия, – сказал отец.</p><p>– Сталь, – откашлялся Мейер.</p><p>Все посмотрели на Кристиана.</p><p>– Магистраль Грайве–Остмарк, – сказал он. – Тендер в мае. Министерство хочет локомотив, который пройдёт перевал с полным составом без подталкивающего. Ни у нас, ни у Рейна такого нет. Кто сделает – тот получит заказ на десять лет. Кто не сделает – будет продавать маневровые паровозы по цене металлолома.</p><p>– Это я знаю, – сказал отец.</p><p>– Тогда вы знаете, что для перевала нужен котёл на двенадцать-тринадцать атмосфер. Наши держат девять. Я заказал схемы у трёх бюро. Две пришли во вторник. Обе – переписанный Крамптон, с теми же трубами, только длиннее. Третья должна прийти сегодня.</p><p>– От кого?</p><p>– От Корна.</p><p>Мейер фыркнул в платок. Отец даже не стал фыркать – только поднял бровь, и этого хватило.</p><p>– Корн, – сказал Генрих, – чертил нам вентиляцию в литейном. Вентиляция не работает с семьдесят первого года.</p><p>– С шестьдесят седьмого, – поправил Кристиан. – Но у Корна дешевле всех.</p><p>Отец посмотрел на него долго, тяжело, тем взглядом, который в детстве означал ремень, а теперь означал, что разговор будет продолжен вечером, без свидетелей. Кристиан выдержал. С возрастом это стало легче – не потому, что он стал сильнее, а потому, что отец стал чуть ниже ростом. Или Кристиану так казалось.</p><p>Совет перешёл к угольным поставкам. Кристиан слушал вполуха, вертел в пальцах отцовские карманные часы – серебряные, с гравировкой «Г.О. 1848», с треснувшим стеклом. Отец отдал их ему на тридцатилетие, весной, с той же интонацией, с какой отдают ключи от сарая: «Держи, мне всё равно некогда смотреть». Часы спешили на четыре минуты. Кристиан пробовал отдать их в мастерскую на Холме, но мастер, открыв крышку, присвистнул и сказал, что работа старая, тонкая, тамошний мастер так не делает, а ковыряться он не возьмётся. «Это Варн, – сказал он. – Готфрид Варн, царство ему небесное. Таких уже нет».</p><p>Кристиан перевёл стрелку на четыре минуты назад. За неделю они снова убегали вперёд. Это его по-своему успокаивало: хоть что-то в доме Ольденбургов вело себя предсказуемо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пакет от Корна принесли в половине первого, когда совет уже расходился. Посыльный, мальчишка Франц, весь красный от бега, сунул трубку секретарю, секретарь – Кристиану, и Кристиан, не садясь, сорвал бечёвку прямо в коридоре, у окна, откуда был виден заводской двор и три трубы котельной.</p><p>Он развернул лист и некоторое время ничего не говорил.</p><p>Секретарь, господин Бах, человек тихий и пугливый, деликатно кашлянул.</p><p>– Господин Ольденбург? Отложить к остальным?</p><p>– Нет.</p><p>– Вас ожидает господин Мейер. По углю.</p><p>– Скажите господину Мейеру, что уголь горит и без меня.</p><p>Он ушёл в свой кабинет, запер дверь и разложил чертёж на столе, придавив углы чернильницей, пресс-папье, отцовскими часами и пепельницей.</p><p>Это не был Крамптон. Это вообще не было похоже ни на что, что Кристиан видел в Грайвенбурге. Трубы шли поперёк, вода внутри, огонь снаружи; два барабана, верхний и нижний; круговое движение воды – само, без насоса, за счёт разницы веса горячей и холодной. Он видел подобное однажды, в Цюрихе, на лекции профессора Шёнбейна – тот показывал схему английского патента, морского, громоздкого, как кафедральный собор, и сказал, что на локомотив это никогда не встанет: слишком тяжело, слишком сложно в обслуживании.</p><p>Здесь оно вставало. Здесь кто-то взял и уложил собор в коробку от шляпы.</p><p>Кристиан нагнулся ниже. Предохранительный клапан был необычный – закрытый, с пружиной в стакане, без рычага. Рядом, мелко, стояла пометка: «регул. только на зав., пломба». И ещё ниже, так мелко, что он поднёс лист к окну: «чтобы не подвешивали».</p><p>Он рассмеялся вслух, один, в запертом кабинете.</p><p>Потом сел и стал читать расчёты.</p><p>Почерк был аккуратный, чертёжный, цифры мелкие и наклонённые не вправо, как учат во всех гимназиях, а влево – чуть-чуть, будто их писали против ветра. Кристиан никогда не видел, чтобы Корн писал что-нибудь, кроме счетов, но в счетах Корна буквы стояли прямо и были круглые, как он сам.</p><p>Он вытащил из ящика логарифмическую линейку. Мейер стучал в дверь дважды, потом ушёл. Бах приносил чай – Кристиан не открыл. Во второй раз Бах не стучал: Кристиан услышал, как за дверью звякнуло, и потом – шаги, удаляющиеся по коридору, тихие, как у человека, который восемнадцать лет ходит по конторе в мягких туфлях, чтобы не мешать. Когда он через час выглянул, на полу у порога стоял поднос: чай, остывший, в стакане с подстаканником, два сухаря и записка почерком Баха, мелким, конторским: «Господин Мейер просил передать, что уголь горит. Подтверждаю. Б.».</p></section><section><title><p>Глава 3. Копировщице</p></title><p>Конверт лежал на её столике, прислонённый к баночке с тушью, и Элиза увидела его сразу, ещё от двери, как видят дохлую мышь на подушке.</p><p>Было без четверти восемь. Пильц, который обычно являлся первым, на этот раз опередил даже самого себя: сидел за своим столом, сложив руки на животе, и смотрел в потолок с таким невинным видом, что хотелось немедленно проверить карманы.</p><p>– Вам письмо, фройляйн Варн, – сообщил он потолку. – Принесли вчера после закрытия. Старуха Ботт сунула под дверь. Я подобрал. Чтоб не затоптали.</p><p>– Спасибо, Ганс.</p><p>– Почерк мужской, – сказал Пильц. – Уверенный. Я, знаете, графологией интересуюсь. По почерку видно, что человек не стеснён в средствах.</p><p>– По почерку видно, что человек умеет держать перо. Это не одно и то же.</p><p>Она взяла конверт. «Бюро Корна. Копировщице». Клей был цел – или Пильц научился лучше, чем в прошлый раз, когда она нашла на письме от домовладельца отпечаток его жирного большого пальца. Элиза сунула конверт в карман халата нераспечатанным и села за копировальное стекло. Конюшня ждала. У конюшни сегодня было три стойла и кладовая для сбруи.</p><p>Пильц вздохнул так, будто у него отняли последний кусок пирога.</p><p>Она дотерпела до одиннадцати. В одиннадцать Пильц ушёл в табачную лавку напротив – он уходил туда каждый день в одно и то же время, и Элиза подозревала, что дело не в табаке, а в дочке лавочника, у которой были толстые косы и громкий смех. Корн ещё не появлялся. Бюро стояло пустое, только ходики с бесклювой кукушкой отщёлкивали секунды, и капало из рукомойника в углу.</p><p>Элиза разрезала конверт ножом для бумаги – ровно, по верхней кромке, как отец учил вскрывать письма от заказчиков: чтобы потом можно было вложить обратно.</p><p>«Седьмая строка. Площадь нагрева – 112, а не 98. Восьмая и девятая соответственно. С поправкой – 14 атм. Клапан превосходный. Подвешивают всё равно».</p><p>Она прочла дважды. Потом в третий раз, медленно, слово за словом, будто искала ещё одну ловушку, уже для себя.</p><p>Одного вечера ему хватило. Она так и думала. Это было неприятно, как бывает неприятно, когда угадываешь, что в лотерее выпадет пустой билет, – угадала, а толку.</p><p>«Подвешивают всё равно».</p><p>Элиза положила записку на стекло, и подсветка снизу сделала бумагу почти прозрачной. Буквы были наклонены вправо, широко и небрежно, «т» с длинной перекладиной, как у людей, которые учились писать у гувернёра и потом всю жизнь пытались это забыть. Но цифры стояли ровно. Цифры он писал иначе, чем слова, – по-чертёжному, с засечками у единицы. Так пишут в политехнических школах.</p><p>Она хотела разозлиться и не смогла. Хотела испугаться – и тоже не очень вышло. Внутри было что-то третье, похожее на то, что бывает, когда в темноте протягиваешь руку к стене, а стена оказывается ближе, чем думала, и ты стукаешься пальцами. Больно, глупо и почему-то смешно.</p><p>«Подвешивают всё равно». Значит, он видел, как подвешивают. Значит, стоял в котельной, а не только сидел в кабинете с дубовыми панелями. Или ему рассказывали. Или он врёт.</p><p>Скрипнула лестница. Элиза сложила записку и сунула её не в карман, а за корсаж, под шнурок от лупы. Пильц, в отличие от неё, в чужие корсажи не лез. По крайней мере, пока.</p><p>Но это был не Пильц.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он вошёл без стука, как входят в собственную контору, и остановился посреди комнаты, оглядываясь. Утренний свет из окна – серый, с прожилками угольного дыма – лёг ему на плечи, на воротник пальто, на гладко выбритую щёку, и Элиза впервые увидела его лицо как следует.</p><p>Оно было не такое, как она представляла вчера, в темноте. Она представляла что-то породистое и скучное, вроде лошадиной морды на гербе. А лицо было худое, с резкими скулами, и глаза – тёмные, усталые, с синевой под нижними веками, какая бывает у людей, которые не спят, потому что не умеют, а не потому, что им весело. Рот был твёрдый, но в уголке притаилась складка, словно он всё время сдерживал усмешку и уже натёр себе мозоль.</p><p>– Доброе утро, – сказал он. – Господин Корн?</p><p>– Господина Корна нет.</p><p>– Жаль. – Он не выглядел огорчённым. – А господин Пильц?</p><p>– Ушёл за табаком.</p><p>– Значит, вы одна.</p><p>– Значит, я одна, – согласилась Элиза. – И у меня конюшня.</p><p>Он поднял бровь. Она кивнула на копировальное стекло.</p><p>– А. – Он подошёл, посмотрел на план. – Три стойла. Скромно. Для кого?</p><p>– Для лошадей, полагаю.</p><p>Складка в уголке его рта дрогнула.</p><p>– Я Кристиан Ольденбург.</p><p>– Я знаю. У вас бляха.</p><p>Он машинально коснулся лацкана, будто проверяя, на месте ли она, потом убрал руку.</p><p>– Вы получили записку?</p><p>Элиза окунула перо в тушь, обвела угол кладовой для сбруи. Рука шла ровно. Этого она от себя и добивалась: чтобы рука шла ровно.</p><p>– Какую записку?</p><p>– Ту, что у вас за корсажем. Уголок торчит.</p><p>Перо дёрнулось. Тушь легла на кальку жирной кляксой – прямо посреди стойла, как будто лошадь там что-то сделала. Элиза посмотрела на кляксу, потом на него.</p><p>– Вы мне испортили лист.</p><p>– Я? Я стою в трёх шагах.</p><p>– Вы испортили мне лист, господин Ольденбург. Этот лист стоит шесть грошей. Мне его теперь переделывать.</p><p>– Я заплачу.</p><p>– Вы заплатите, – повторила она, и голос у неё стал совсем низким. Отец говорил, что когда она злится, у неё голос как у часового боя в пустом доме. – Конечно. Вы заплатите. Шесть грошей. Хотите – десять. Хотите – купите всю конюшню. А потом пойдёте вниз и спросите у господина Корна, кто чертил вам котёл, и господин Корн скажет, что он, и вы ему поверите, потому что так удобнее всем, а мне – особенно.</p><p>Она не собиралась этого говорить. Совсем. У неё был заготовлен другой разговор – холодный, вежливый, с «не понимаю, о чём вы» и «я всего лишь обвожу». Но клякса посреди стойла почему-то всё сломала.</p><p>Он молчал. Потом снял перчатки, медленно, палец за пальцем, положил их на край её стола.</p><p>– Я не буду спрашивать у господина Корна, – сказал он. – Господин Корн не знает, что такое площадь нагрева. Я проверил. Вчера.</p></section><section><title><p>Глава 4. Черновики господина Корна</p></title><p>В воскресенье вечером отец позвал его в бильярдную.</p><p>Это было плохим знаком. Генрих Ольденбург не играл в бильярд – он не понимал игр, в которых нельзя ничего выиграть, кроме самой игры. Бильярдную он держал потому, что она полагалась особняку, как полагались ему библиотека с нечитаными книгами и оранжерея, где садовник выращивал ананасы, которые никто не ел. Но в бильярдной была толстая дверь и не было окон во двор, и поэтому все разговоры, после которых кто-нибудь из прислуги уходил с расчётом, а кто-нибудь из сыновей – с испорченным настроением на неделю, велись там.</p><p>Кристиан был единственным сыном. Испорченное настроение доставалось ему целиком.</p><p>Отец стоял у стола, катал по зелёному сукну шар – туда-обратно, ладонью, как катают тесто.</p><p>– Герст, – сказал он без вступления. – Вексель на девяносто тысяч. Срок – двадцатое ноября.</p><p>– Я помню.</p><p>– Он готов продлить. До лета.</p><p>– Под какой процент?</p><p>– Без процента.</p><p>Кристиан, который снимал перчатки, остановился с одной снятой.</p><p>– Барон Герст, – сказал он, – никогда в жизни не давал денег без процента. Даже своей матери. Я слышал, он ей ссудил на похороны мужа под шесть годовых.</p><p>– Под пять. – Отец толкнул шар, тот ударился о борт, вернулся. – Это была шутка. В смысле – это правда, но Герст рассказывает её как шутку. Ему кажется, что это смешно.</p><p>– И что он хочет вместо процента?</p><p>Генрих поймал шар, взвесил его на ладони. Ладонь была широкая, вся в старых белых шрамах от окалины, на мизинце не хватало фаланги. Кристиан помнил, как в детстве спросил, где она, и отец сказал: «В двадцать шестом. В Ремшейде. Осталась там». Как будто палец уехал куда-то сам, по своим делам.</p><p>– Он хочет, чтобы его внуки носили фамилию Ольденбург, – сказал отец.</p><p>Кристиан снял вторую перчатку. Положил обе на борт стола, рядом, пальцами в одну сторону.</p><p>– Понятно.</p><p>– Ничего тебе не понятно. Тебе тридцать лет. Ты не женат. Ты живёшь в кабинете, ешь холодную телятину, по ночам чертишь какую-то ерунду и думаешь, что я этого не знаю. Марта мне всё рассказывает.</p><p>– Марта вам ничего не рассказывает. Марта говорит, что я много работаю. Это вы сами додумываете.</p><p>– Не умничай.</p><p>– Это не ум. Это просто правда.</p><p>Отец положил шар на сукно. Шар покатился, медленно, к угловой лузе, повисел на краю и не упал.</p><p>– Амалия Герст, – сказал Генрих, – умная девушка. Говорят, слишком умная, но тебе такая и нужна, потому что дура тебя через месяц возненавидит. Она недурна собой. Она из хорошей семьи – из семьи, у которой есть деньги, которых нет у нас. И я видел её прошлой зимой, на благотворительном базаре. Она продавала вязаные салфетки и обсчитывала всех на грош, вежливо, с улыбкой, и никто не заметил. Я заметил. Я почти влюбился.</p><p>– Так женитесь сами.</p><p>Отец посмотрел на него. Это был долгий взгляд, тяжёлый, как чугунная крышка. Кристиан выдержал и его, но не до конца – отвёл глаза на лузу, где висел шар.</p><p>– В субботу у Герстов, – сказал отец. – Ты будешь любезен. Ты пригласишь её на два танца. Не на три – на два, на три будет пошло. Ты спросишь её о чём-нибудь, что её интересует. Я не знаю, что её интересует. Узнай.</p><p>– А потом?</p><p>– А потом в декабре – объявление. В марте – свадьба. Летом – вексель. И к тендеру у нас будут деньги на новый цех.</p><p>– А если она откажется?</p><p>– Она не откажется. Её отец не спрашивает её, как и я не спрашиваю тебя. – Генрих взял со стола свою сигару, оставленную на краю пепельницы, затянулся, нахмурился: погасла. – Вот так, Кристиан. Мы с бароном не обсуждали ваши чувства. У нас не было на это времени.</p><p>Он ушёл. Шар на краю лузы так и висел.</p><p>Кристиан постоял, потом подошёл и подтолкнул его пальцем. Шар упал с глухим стуком, прокатился внутри по сетке и затих.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В понедельник, в десять утра, господин Людвиг Корн вошёл в кабинет Кристиана Ольденбурга так, как входят в клетку со львом, который, по слухам, уже позавтракал, – но слухам никто не верит до конца.</p><p>На Корне был новый жилет. Не сливовый – горчичный. Кристиан подумал, что сливовый, наверное, пострадал в каком-нибудь бою, и что горчичный ему не идёт ещё сильнее.</p><p>За Корном, на шаг сзади, с кожаной папкой у груди, шла копировщица Варн.</p><p>Она была одета иначе, чем в бюро: тёмно-синее шерстяное платье, перешитое, очевидно, из более старого – Кристиан заметил, что пуговицы на манжетах разные, одна костяная, другая перламутровая, – и маленькая шляпка, сидевшая на волосах немного косо, будто её надевали на бегу. Лупы на шнурке не было. Нет, была: шнурок уходил под ворот, и под тканью на груди угадывался кружок.</p><p>Она не посмотрела на него. Встала у двери, как и полагается копировщице, держа папку двумя руками, и уставилась на портрет императора над камином с таким вниманием, будто собиралась его скопировать.</p><p>– Господин Ольденбург, – сказал Корн. – Какая честь. Какая... Я, собственно... Схема... Вот.</p><p>– Садитесь, господин Корн.</p><p>Корн сел. Стул под ним крякнул.</p><p>Кристиан развернул на столе вчерашний чертёж, тот самый, и положил палец на седьмую строку.</p><p>– Площадь нагрева. Девяносто восемь. Откуда?</p><p>Корн посмотрел на палец. Потом на цифру. Потом на Кристиана. Глаза у него были влажные, голубые, ребячьи – глаза человека, которого всю жизнь ловили на вранье и который так и не научился врать лучше.</p><p>– Описка, – сказал он. – Описка писца, господин Ольденбург. Я... позвольте... Фройляйн Варн, черновой лист, будьте любезны.</p><p>Копировщица подошла. Раскрыла папку. Достала лист – Кристиан увидел, что бумага не новая, чуть пожелтевшая по краям, с замятым уголком, с пятном от чашки в нижней части. Она положила его перед Корном, но так, что Кристиану было видно лучше, чем Корну.</p><p>На листе был расчёт. Седьмая строка: «112». Восьмая, девятая – верно. Сбоку, на полях, мелкая сноска: «Перепроверено 9.Х». И рядом – клякса, маленькая, аккуратная, старательно затёртая.</p></section><section><title><p>Глава 5. Мята и окалина</p></title><p>– Двести, – сказал Штольц. – И ещё шестьсот.</p><p>– Корну.</p><p>– Корну. – Он отложил напильник. – А тебе?</p><p>– Шестнадцать. И Корн сказал, что накинет. Он всегда говорит, что накинет.</p><p>Штольц хмыкнул и вернулся к работе. На тисках у него был зажат корпус какого-то насоса – старого, позеленевшего, с вмятиной на боку, будто его когда-то пинали. Насос принесли с пивоварни на Хмельной; пивовар сказал, что тот «перестал качать от тоски», и Штольц с серьёзным видом принял диагноз.</p><p>Гайка спала на чертеже, который Элиза разложила на верстаке, – прямо на топке листа номер три, свернувшись так, что хвост закрывал колосники. Элиза её не прогоняла. С Гайкой спорить было бесполезно: она ложилась туда, где люди думали, и, кажется, считала, что так помогает.</p><p>– Ты ему понравилась, – сказал Штольц.</p><p>– Кому?</p><p>– Не прикидывайся. Ольденбургу.</p><p>– Ему понравился эксцентрик.</p><p>– Эксцентрик тоже. – Штольц сдул опилки. – Человек, который берёт у Корна схему за двести, а платит ещё шестьсот, когда мог бы взять просто так, на пробу, и выкинуть… Это или дурак, или ему что-то надо. На дурака он не похож. Ты сама говорила.</p><p>– Я говорила, что он сноб.</p><p>– Это не противоречит. – Штольц потрогал вмятину на насосе, будто проверял, болит ли. – Снобы бывают очень умные. Самые умные из них даже понимают, что они снобы. Это и есть самое неприятное.</p><p>Элиза подула в кружку. Мятный чай остыл, на поверхности стянулась тонкая плёнка, и она проткнула её пальцем.</p><p>– Он мог меня выдать, – сказала она. – Прямо там. При Корне. Одним словом.</p><p>– И не выдал.</p><p>– И не выдал.</p><p>– И теперь ты ему должна, – сказал Штольц. – Вот что неприятно. Не то, что выдать мог. А то, что не выдал. Если б выдал – ты бы его возненавидела, и тебе было бы легко. А так – ходи теперь с этим долгом.</p><p>Элиза не ответила. Это было правдой, и правда была ей не по вкусу, как остывший чай.</p><p>Под полом сарая, между досками, шлёпала река. Ветер сегодня шёл с запада, со стороны Литейной, и даже здесь, под мостом, тянуло горячим металлом и серой: на заводе Ольденбургов разливали. Элиза узнавала этот запах с детства. Отец, бывало, возвращался из заводских мастерских, куда носил чинить им хронометры, и от его сюртука пахло точно так же, и мать говорила: «Готфрид, ты опять как из преисподней».</p><p>– Август, – сказала Элиза. – Вы знаете Рейна?</p><p>Штольц перестал пилить.</p><p>– Которого?</p><p>– Виктора. Младшего.</p><p>– Видел. Издалека. – Он помолчал. – А что?</p><p>– Корн сказал, что в бюро вчера заходил человек от Рейна. Пока нас не было. Спрашивал Пильца, кто у нас чертит котлы.</p><p>– И что Пильц?</p><p>– Пильц сказал, что Корн. – Элиза помедлила. – По крайней мере, он так говорит.</p><p>– Пильц, – сказал Штольц и снова взялся за напильник. – Пильц продаст родную бабушку, если ему дадут за неё табаку на месяц. Но бабушку он сначала завернёт в бумажку и перевяжет ленточкой, чтобы покупатель доволен был. Человек аккуратный.</p><p>– Вы его не знаете.</p><p>– Я таких знаю. Сорок лет на заводах – там на одного Штольца пять Пильцев. – Напильник скрежетал. – Ты вот что. Тетрадь свою ты где держишь?</p><p>– Под кроватью.</p><p>– Под кроватью, – повторил Штольц. – Девица под кроватью держит то, за что Рейн убить готов, и спит над этим, как курица над яйцом. Неси сюда.</p><p>– Сюда?</p><p>– А что? Тут сухо. Гайка сторожит. И ко мне никто не ходит, кроме тебя и пивоваров. Пивовары в тетрадях не разбираются.</p><p>Элиза посмотрела на сарай. На доски от баржи, промазанные смолой. На ржавую печку, на верстак, на банки с краской, у одной из которых давно отвалилась крышка и краска внутри засохла коркой. Посмотрела на Штольца – маленького, сухого, с перекошенной бородой.</p><p>– Вы что-то знаете, – сказала она. – Про Рейнов. Про Ольденбургов. Вы всё время что-то знаете и молчите.</p><p>Штольц повернулся к ней левым ухом.</p><p>– Август.</p><p>– А?</p><p>– Не надо.</p><p>Он вздохнул, положил напильник. Повернулся правым.</p><p>– Знаю, – сказал он. – Немного. Старое. Тебе не поможет.</p><p>– А вдруг поможет?</p><p>– Не поможет, – повторил он твёрдо. И, видя, что она собирается спорить, поднял палец – чёрный, с потрескавшимся ногтем. – Скажу одно. Генрих Ольденбург в своё время экономил на том, на чём экономить нельзя. И за это заплатили другие. Не он. Если сын в отца – беги от него, девочка, пока не поздно. Если не в отца… – Он пожал плечами. – Тогда ему самому от отца бежать надо. А такие обычно не бегут. Такие стоят и ждут, пока их подпалит.</p><p>Гайка проснулась, зевнула, показав розовую пасть с белыми иголками зубов, потянулась на всю длину – передние лапы вперёд, на колосники, задние назад, на зольник – и снова свернулась. Только теперь хвост лёг на клапан.</p><p>– На чём он экономил? – спросила Элиза.</p><p>– На стали, – сказал Штольц и снова повернулся левым ухом.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Томас дулся третий день.</p><p>Дулся он основательно, как дуются все Варны: не разговаривал, не смотрел, ел молча, а если надо было что-то сказать, говорил это в пространство, на полметра левее Элизы. Мать в своё время дулась точно так же, и отец, бывало, разговаривал тогда с её отражением в самоваре – это было единственное, что её смешило.</p><p>Самовара у них давно не было. Продали в шестьдесят пятом, вместе с буфетом и материной швейной машинкой, когда пристав во второй раз пришёл с описью. Мать тогда стояла в дверях и смотрела, как выносят машинку, и ничего не говорила, только держала руку на косяке, будто дверь могла уйти следом. Элиза запомнила эту руку лучше, чем всё остальное. Лица матери в тот день она потом вспомнить не могла, как ни старалась. Только руку на косяке.</p><p>– Соль, – сказал Томас в пространство.</p><p>Элиза подала соль. Томас посолил картошку, хотя картошка была уже солёная – Элиза солила, – и стал есть с таким видом, будто картошка ему что-то задолжала.</p><p>– Том.</p><p>Картошка.</p><p>– Том, я не могла. Мне надо было черновики сделать к понедельнику. Если бы Корн пришёл без них…</p></section><section><title><p>Глава 6. Два танца у Герстов</p></title><p>Особняк барона Герста стоял на самой вершине Холма, там, где улица Курфюрстов упиралась в чугунную ограду городского сада, и был виден снизу, из Котловины, в любую погоду. Он был выкрашен в бледно-жёлтый цвет, который сам барон называл «сливочным», а весь остальной город – «цвет векселя». По вечерам во всех сорока окнах горел газ. Говорили, что барон держит собственный газгольдер в подвале и платит городу только за воду.</p><p>Кристиан приехал без отца. Генрих прислал записку: «Подагра. Будь любезен. Два танца». Подагра у отца начиналась всегда, когда ему не хотелось видеть людей, которых он собирался использовать, – отец считал, что с такими лучше не встречаться до подписания бумаг, чтобы не привязаться.</p><p>В вестибюле пахло воском, мехом и мокрыми зонтами. Лакей в ливрее цвета той же сливы, что и жилет Корна, принял пальто, и Кристиан на секунду представил Корна среди этих колонн и зеркал, растерянного, в горчичном, кланяющегося статуе Аполлона, – и ему стало чуть легче.</p><p>– Ольденбург. – Барон Герст встретил его у подножия лестницы, протянул два пальца. Барон был маленький, лысый, с розовыми ушами и выпуклыми, всегда немного удивлёнными глазами, как у человека, который только что увидел в отчёте лишний ноль. – Батюшка?</p><p>– Подагра, господин барон.</p><p>– Подагра, – повторил барон с удовольствием. – У меня тоже. Но у меня в правой ноге, а у него, я полагаю, в той, которой он не хочет ко мне идти. – Он засмеялся мелко, будто пересыпал монетки. – Ничего, ничего. Вы молодой, вам и танцевать. Амалия в зале. Ищите в самом шумном углу. Там, где спорят.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Амалию Герст Кристиан знал давно – в том смысле, в каком в Грайвенбурге «знали» друг друга дети из семей с Холма: видели на одних и тех же детских праздниках, на одних и тех же катках, в одной и той же церкви на Пасху. Он помнил её девочкой лет десяти, длинной, худой, с бантом, который всегда был развязан, – она однажды на рождественском балу у бургомистра громко поправила учителя танцев, сказав, что в полонезе он сбивается со счёта. Учитель покраснел. Девочку увели. Кристиан, которому было четырнадцать, проникся к ней тогда коротким, но сильным уважением.</p><p>Потом он уехал в Цюрих, потом вернулся, потом шесть лет сидел на четвергах у отца, а Амалия всё это время, по слухам, отказывала женихам. Слухи разнились в цифрах: кто говорил – трём, кто – семи. Причины тоже разнились. Сплетницы утверждали, что у неё «тяжёлый характер». Мужчины в клубе говорили, что у неё «слишком много мыслей для женщины». Барон говорил, что она «ждёт правильного предложения». Кристиан теперь подозревал, что правильное предложение – это то, где правильная цифра.</p><p>Она стояла у окна, в самом деле в самом шумном углу, и вокруг неё стояли трое: молодой лейтенант с усиками, пожилой профессор политической экономии из университета, которого Кристиан смутно помнил по каким-то публичным лекциям, и дама в лиловом тюрбане.</p><p>– …но, позвольте, фройляйн, если пошлины на английскую сталь поднимут, то наши заводы… – говорил профессор.</p><p>– …станут продавать нашу сталь по английской цене, – сказала Амалия, – и положат разницу в карман. Рабочим не достанется ни гроша, господин профессор. Это не защита промышленности. Это налог на сковородки.</p><p>– На сковородки! – восхитилась дама в тюрбане. – Вы слышали, лейтенант?</p><p>Лейтенант слышал, но, судя по лицу, не понял.</p><p>Амалия была выше, чем Кристиан помнил, и тоньше, и платье на ней было тёмно-зелёное, без лишних оборок, с высоким воротом – такие носили не на балы, а в оперу, в дальнюю ложу. Волосы, тёмные, гладко зачёсаны. Лицо – длинное, умное, некрасивое, если смотреть по частям, и неожиданно привлекательное, если смотреть целиком: так бывает с хорошей машиной, где каждая деталь грубовата, а вместе выходит что-то ладное.</p><p>Она увидела его поверх головы лейтенанта, и в глазах у неё мелькнуло что-то быстрое, сухое, похожее на то, как мелькает в глазах у купца, когда в лавку входит налоговый инспектор.</p><p>– Господин Ольденбург, – сказала она. – Вы к нам с подагрой или без?</p><p>– Без. Подагра осталась дома.</p><p>– Как удобно. – Она протянула руку. Перчатка была простая, лайковая, без пуговиц. – Профессор Лемке, лейтенант фон Ханке, баронесса Штайн – господин Ольденбург. Наследник. Нашего, – она чуть заметно помедлила, – будущего.</p><p>Лейтенант понял. Профессор понял. Баронесса Штайн поняла быстрее всех и ахнула.</p><p>Кристиан поклонился и почувствовал, как над воротником у него начинает гореть шея.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первый танец был вальс. Амалия танцевала хорошо, но без удовольствия, как хорошо пишут под диктовку: правильно, разборчиво, и ни одной своей мысли. Кристиан танцевал примерно так же. Они кружили по залу среди других пар, и Кристиан чувствовал на себе взгляды – с диванов, от колонн, из дверей бильярдной, – и знал, что завтра утром в десяти домах на Холме за кофе будут говорить: «Ну, вы видели?»</p><p>– Вы молчите, – сказала Амалия на третьем круге.</p><p>– Я считаю.</p><p>– Такты?</p><p>– Сколько людей на нас смотрит.</p><p>– И сколько?</p><p>– Сорок один. Сорок два – вон тот лакей с подносом.</p><p>– Лакея не считайте. Ему платят, чтобы он смотрел. – Она повернула голову, ровно на столько, сколько требовала фигура. – Отец сказал вам пригласить меня на два танца?</p><p>Кристиан чуть не сбился.</p><p>– С чего вы взяли?</p><p>– Мне мой сказал, что ваш скажет вам пригласить меня на два танца. Не на три – на три пошло. Видимо, они это обсуждали. Возможно, письменно. С подписями.</p><p>– Значит, вы знаете.</p><p>– Я знаю с августа, господин Ольденбург. Мне сказали раньше. Меня, видите ли, больше нужно уговаривать. – Губы её чуть изогнулись. – Вам, полагаю, просто сообщили.</p><p>– В прошлое воскресенье. В бильярдной.</p><p>– В бильярдной. – Амалия кивнула, будто записала. – Мне – в оранжерее. Между фикусами. Отец считает, что фикусы успокаивают.</p><p>– И как?</p><p>– Фикус я с тех пор не переношу.</p><p>Кристиан засмеялся – коротко, неожиданно для себя самого, и пара, кружившая рядом, обернулась. Амалия не засмеялась, но в глазах у неё что-то потеплело на градус.</p></section><section><title><p>Глава 7. Котельная</p></title><p>Лист номер три был готов в субботу, двадцать восьмого. Лист номер три был ужасен.</p><p>Не по существу – по существу он был, пожалуй, лучшим из всего, что Элиза нарисовала за последние два года. Топка с наклонной колосниковой решёткой, качающиеся колосники, чтобы кочегар мог шуровать шлак, не открывая дверцы и не выпуская жар; кирпичный свод, отражающий пламя назад, на трубы; поддувало с заслонкой, которую можно было регулировать из будки машиниста тягой – тягу она тоже нарисовала, на отдельной выноске, вместе с рычагом и защёлкой. Всё это было верно, посчитано, проверено трижды, и Штольц, просмотрев лист у себя в сарае, сказал только: «Свод на полвершка ниже бы», – а это у Штольца была высшая похвала.</p><p>Ужасен лист был потому, что над ним спала Гайка.</p><p>Элиза оставила его на верстаке на ночь, чтобы тушь схватилась, а Гайка, вернувшись утром с охоты под мостом, сочла, что чертёж – лучшая постель в округе. Охота была удачной. На листе, точно посреди топки, остались четыре отчётливых бурых следа и ещё что-то, о чём Элиза предпочла не думать.</p><p>– Кошка – это к счастью, – сказал Штольц, глядя на лист поверх очков.</p><p>– Чёрная кошка – к несчастью.</p><p>– Гайка серая. Значит, к пополам.</p><p>Переделывать было некогда: Бах ждал листы в понедельник, в десять. Элиза просидела воскресенье, вычищая следы бритвой, слой за слоем, как хирург снимает омертвевшую кожу. Следы ушли. Топка стала тоньше, чем ей полагалось, – в одном месте бумага просвечивала, если поднести к окну. Элиза наложила сверху тонкую кальку с той же топкой, приклеила по краям рыбьим клеем. Вышло почти незаметно.</p><p>Почти.</p><p>– Он увидит, – сказал Томас, глядя через её плечо.</p><p>– Он увидит, – согласилась Элиза. – Пусть видит. Это лучше, чем если бы он увидел кошкин завтрак.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В понедельник с утра шёл дождь – мелкий, холодный, такой, что не падал, а висел в воздухе и обволакивал. Корн, узнав о погоде, немедленно заболел.</p><p>– Голова, – простонал он, лёжа на диване в собственном кабинете на Липовой, куда Элиза зашла за сопроводительной. – Мигрень, фройляйн Элиза. Знаете, как это – мигрень? Будто кто-то сидит внутри черепа и стучит молоточком.</p><p>– Как кочегар в котле, – сказала Элиза.</p><p>– Вот! Вот именно! – Корн приподнялся на локте. Лицо у него было опухшее, глаза красные – мигрень, судя по запаху, называлась рейнским и происходила от «Трёх гусей». – Вы ведь сходите одна? Вы же всё равно всё знаете. Господин Ольденбург сам сказал – пусть приходит копировщица. Он ведь сказал?</p><p>– Сказал.</p><p>– Вот и чудесно. – Корн рухнул обратно на подушку. – Вы ему… поклонитесь от меня. Скажите – Корн болен, но духом бодр. Скажите – Корн… Нет, ничего не говорите. Просто поклонитесь.</p><p>Элиза поклонилась дивану и ушла.</p><p>В вагончике Подъёмника, который по понедельникам с утра ходил вниз почти пустым, она ехала одна, держа тубус с листами на коленях. Тубус был отцовский, жестяной, с облезлой зелёной краской и гравировкой «Г. Варн, часовые мастерские» на крышке. Отец носил в нём когда-то чертежи башенных часов для ратуши. Часы на ратуше стоят до сих пор, и до сих пор ходят. Кроме одного циферблата, восточного – тот стал отставать на шесть минут ещё в шестьдесят шестом, в тот самый месяц, когда отец умер, и никто его так и не наладил. Элиза каждый раз, проходя мимо ратуши, смотрела на этот циферблат, будто он что-то знал.</p><p>Внизу, у нижней станции, она пересела на конку, которая шла до Литейной стороны. Лошадь на этот раз не легла. Лошадь шла медленно, понурив голову, и с её боков поднимался пар.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Завод «Ольденбург-Локомотив» занимал всю Литейную сторону – восемь кварталов цехов, складов, депо, подъездных путей, угольных куч, водонапорных башен, конторских флигелей, и всё это было обнесено кирпичной стеной, которую строили в разные годы разными кирпичами, так что стена походила на старое лоскутное одеяло: в одном месте красная, в другом – бурая, в третьем – почти жёлтая, с чёрными подпалинами.</p><p>У проходной стоял сторож в шинели, со знакомой бляхой «О-Л» на шапке. Элиза назвала себя. Сторож заглянул в книгу, нахмурился, заглянул ещё раз.</p><p>– Варн. Есть Варн. Томас Варн, кочегар, котельная номер два.</p><p>– Это мой брат. Я – Элиза Варн. К господину Ольденбургу. Младшему. В контору.</p><p>Сторож посмотрел на неё, на тубус, снова на книгу.</p><p>– В контору – это по Конторской аллее, мимо литейного, налево, третий флигель. – Он почесал под шапкой. – А только вам, барышня, туда одной не надо бы. Там у литейного сейчас разлив. Брызгает.</p><p>– Я знаю, как брызгает.</p><p>Сторож пожал плечами, отметил что-то в книге огрызком карандаша и махнул рукой: идите, мол, раз знаете. Элиза пошла. За воротами пахло так, как пахло от отцовского сюртука, только во сто крат гуще, и где-то справа, за стеной литейного, глухо и ровно бил молот – тот самый, который она слышала с набережной неделю назад.</p><p>– Ну, коли знаете…</p><p>Конторская аллея была аллеей только по названию: вдоль неё когда-то посадили липы, и от них остались три кривых чёрных ствола, остальные засохли от дыма. Мимо по рельсам, вделанным в булыжник, проползла маленькая маневровая машина, таща за собой платформу с чушками. Машинист в будке – молодой, рябой – высунулся, оглядел Элизу и свистнул. Не паровым свистком, а губами. Элиза не повернулась.</p><p>У литейного действительно разливали. Ворота цеха были распахнуты, и изнутри шёл свет – не жёлтый, как от газа, а белый, яростный, такой, что больно было смотреть, и в этом свете двигались чёрные фигуры с длинными ковшами. Пахло серой и горелой землёй. Жар доставал до аллеи – Элиза почувствовала его щекой, как чувствуют щекой, проходя мимо открытой печи.</p><p>Она остановилась на минуту. Не могла не остановиться.</p><p>Ковш – огромный, на цепях, на тельфере – медленно наклонился, и из его носика пошла струя. Не льющаяся – текущая, тяжёлая, ярко-оранжевая, как расплавленный мёд, и над ней с треском поднимались искры. Струя уходила в опоку, и опока дымилась, и вокруг стояли люди в кожаных фартуках, с мокрыми тряпками на лицах, и кто-то кричал: «Ровней! Ровней держи!»</p></section><section><title><p>Глава 8. Груз</p></title><p>Фамилию ему назвали не сразу.</p><p>Кочегары стояли у своих топок, опустив лопаты, и смотрели в пол, в угольную пыль, на собственные башмаки – куда угодно, только не на него. Продувочный кран второго котла ещё ревел, и под этот рёв молчание выглядело особенно плотным, как войлок. Кристиан знал это молчание. Он видел его в детстве, когда отец входил в цех: люди не прятались, нет, просто вдруг все оказывались очень заняты чем-то в другой стороне.</p><p>– Йозеф, – сказал он.</p><p>Сивоусый вздрогнул.</p><p>– Вы сбросили пар. Спасибо. Кто подвесил груз?</p><p>– Так ведь… – Йозеф вытер руки о штаны, медленно, будто это требовало сосредоточенности. – Господин Ольденбург, он плевался. Второй-то. Как давление подходит – он плюёт, и ход теряем. А цех требует. Литейному пар нужен. Ну и…</p><p>– Кто подвесил?</p><p>– Сам и подвесил, – сказал Йозеф и поднял глаза. Глаза были старые, слезящиеся, красные от жара. – Я. Мне велели – я подвесил. Я тридцать лет подвешиваю, господин Ольденбург. Всю жизнь подвешиваю. Ещё при вашем батюшке.</p><p>Кристиан смотрел на него. Где-то сзади, у двери, переминался с ноги на ногу Томас Варн, и Кристиан чувствовал его взгляд – не испуганный, а напряжённый, выжидающий, такой, каким смотрят на человека, который вот-вот сделает то, что от него ожидают, и тогда уж станет ясно, кто он такой.</p><p>Проще всего было уволить Йозефа. Это было бы правильно по книге. Кочегар нарушил правила, кочегар подвесил груз – кочегар идёт за ворота. Мейер одобрил бы. Отец одобрил бы. Краус одобрил бы горячее всех.</p><p>– Кто велел? – спросил Кристиан.</p><p>Йозеф молчал.</p><p>– Кто велел, Йозеф?</p><p>– Господин Ольденбург, – сказал кто-то от пятого котла, молодой голос, хриплый от дыма, – вы его не спрашивайте. Он не скажет. У него внуков четверо.</p><p>Кристиан обернулся. У пятого котла стоял парень лет двадцати пяти, тощий, с длинной шеей, с кадыком, который ходил вверх-вниз, как поршень.</p><p>– А вы скажете?</p><p>Парень сглотнул. Кадык прыгнул.</p><p>– Я не скажу. У меня матушка. – Он помолчал. – Но вы и так знаете, господин Ольденбург. Вы ж не дурак.</p><p>Кто-то фыркнул. Кто-то шикнул. Йозеф опустил голову ещё ниже.</p><p>Кран наконец перестал реветь. Давление сравнялось. В котельной стало тихо по-настоящему – только гудели остальные котлы да где-то капала вода, звонко, в железное ведро.</p><p>– Груз снять, – сказал Кристиан. – Со всех котлов, где подвешено лишнее. Сейчас. Манометры – все шесть – сегодня же на поверку в механическую. Пока не вернут – работать на половинном огне. Если литейному не хватит пара, пусть литейный приходит ко мне. Не к вам. Ко мне.</p><p>– А Краус? – спросил тощий у пятого.</p><p>– Господин Краус, – сказал Кристиан, – тоже пусть приходит ко мне.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Краус пришёл в четыре. Не один. С ним пришёл отец.</p><p>Кристиан услышал их ещё в коридоре: тяжёлые шаги Генриха, которые узнал бы с закрытыми глазами, – он чуть приволакивал левую ногу, в которую у него, по его словам, «въелся ремшейдский холод», – и рядом мелкий, утиный топот Крауса, который старался идти в ногу и не попадал. Бах в приёмной вскочил так поспешно, что опрокинул стул.</p><p>Отец вошёл без стука. Краус – следом, держа в руках фуражку, как держат на кладбище.</p><p>– Сядь, – сказал Генрих.</p><p>Кристиан не сел. Он и так сидел – за своим столом. Отец имел в виду себя: он сел сам, в кресло у камина, и вытянул больную ногу на скамеечку. Краус остался стоять у двери.</p><p>– Отто говорит, – начал отец, – что ты сегодня остановил котельную номер два.</p><p>– Не остановил. Перевёл на половинный огонь.</p><p>– Литейный стоял сорок минут.</p><p>– Литейный стоял бы дольше, если бы второй котёл разнесло, – сказал Кристиан. – Манометр залип. Стоял на восьми с половиной. Когда по нему стукнули – показал одиннадцать. На котле, который рассчитан на девять. С двойным грузом на клапане.</p><p>– Это кто стукнул? – спросил отец.</p><p>– Неважно.</p><p>– Мне важно.</p><p>– Посетитель, – сказал Кристиан. – Из бюро.</p><p>Генрих посмотрел на Крауса. Краус развёл руками – толстыми, с печаткой на пальце.</p><p>– Девица какая-то, господин Ольденбург. Шастала по двору. Её Бах пропустил. Потом зашла в котельную. Кочегар Варн – её брат. Я говорил, этого Варна давно гнать пора, он смутьян, он на сходки ходит…</p><p>– Варн, – повторил отец.</p><p>Он повторил это так, что Кристиан на миг поднял голову. В голосе отца не было ничего особенного – просто фамилия, просто повтор. Но Генрих Ольденбург никогда ничего не повторял. Он говорил один раз, и этого хватало.</p><p>– Часовщика Варна дочь, – сказал Краус, обрадованный вниманием. – Того, что разорился. Помните, господин Ольденбург? Судился с Рейном-старшим. Ещё он нам хронометры делал для паровозных будок, а потом…</p><p>– Помню, – сказал отец.</p><p>И замолчал. Он смотрел в камин, где тлели угли, и правой рукой – той, где не хватало фаланги – медленно потирал колено.</p><p>– Котлы, – сказал Кристиан, когда молчание затянулось. – Груз подвешивали по приказу. Кочегары не скажут, по чьему. Боятся. Отто, по чьему?</p><p>Краус покраснел – от шеи вверх, как наливается красным столбик в термометре.</p><p>– Господин Кристиан, я вас прошу. Я на этом заводе двадцать два года. Я ваши котлы, можно сказать, своими руками… Если кочегар подвесил – кочегар и виноват. Йозеф этот старый, он в маразме, ему давно на пенсию…</p><p>– Йозеф сказал, что ему велели.</p><p>– Кто велел?</p><p>– Он не сказал.</p><p>– Ну вот! – Краус всплеснул руками. – Ну вот видите! Не сказал! Потому что никто не велел! Потому что сам, по дурости, по стариковской своей…</p><p>– Отто, – сказал Генрих, не отрываясь от камина. – Помолчи.</p><p>Краус замолчал на полуслове, с открытым ртом. Закрыл его. Звук получился влажный, как будто захлопнулась крышка маслёнки.</p><p>– Иди, – сказал отец. – Подожди в приёмной.</p><p>Краус поклонился – в спину Генриху, потому что Генрих не повернулся – и вышел. Бах в приёмной, судя по звуку, снова опрокинул стул.</p></section><section><title><p>Глава 9. Хороший заказчик</p></title><p>Томас рассказал ей всё в тот же вечер, сидя на подоконнике с ногами и куря в форточку, хотя Элиза сто раз просила не курить в доме. Рассказывал он плохо – перескакивал, возвращался, путал, кто что кому сказал, – но главное она поняла.</p><p>– Значит, перевели, – сказала она.</p><p>– В третью. С понедельника.</p><p>– Из-за меня.</p><p>– Он сказал – из-за него. – Томас выпустил дым в форточку, ветер тут же вернул его обратно. – Странный он, Лиз. Я думал, такие, как он, не говорят «из-за меня». Я думал, у них всегда кто-то другой виноват.</p><p>– Он сказал, почему?</p><p>– Сказал, отец считает, что он много разговаривает с Варнами.</p><p>Элиза отложила штопку – она штопала брату носок, третий раз за осень, на одной и той же пятке, и пятка уже состояла больше из её ниток, чем из исходной шерсти.</p><p>– С Варнами, – повторила она. – Во множественном числе.</p><p>– Ну. С тобой и со мной.</p><p>– Со мной – понятно. А с тобой он разговаривал до сегодняшнего дня?</p><p>Томас подумал.</p><p>– Нет.</p><p>– Значит, старый Ольденбург имел в виду не тебя.</p><p>– А кого?</p><p>Элиза не ответила. Она смотрела на отцовские часы на стене. Часы показывали без двадцати десять. Они всегда показывали правильно.</p><p>– Том, – сказала она. – Отец когда-нибудь говорил тебе про Ольденбургов? Про старого?</p><p>– Мне? – Томас фыркнул. – Мне было тринадцать, когда суд был. И пятнадцать, когда он умер. Он со мной про часы-то не говорил. Говорил – руки как грабли, иди лучше в кочегары. Я и пошёл.</p><p>– Он так не говорил.</p><p>– Говорил. Один раз. Когда я пружину сорвал. – Томас затянулся, закашлялся. – Ну, может, не так. Может, я придумал. Давно было.</p><p>Он помолчал, глядя в окно, на улицу, где фонарщик, уже немолодой, с кривой спиной, переходил от фонаря к фонарю и тушил их – на Кожевенной фонари гасили в десять, экономили.</p><p>– Лиз. А что в сорок девятом было?</p><p>Элиза подняла голову.</p><p>– Где ты это слышал?</p><p>– Ольденбург спрашивал. Не меня – так, сам себя. Про склад номер три. Где старая котельная была. – Томас стряхнул пепел в цветочный горшок, где у них уже два года жил засохший герань. – Мне туда в понедельник. А там, говорят, покойниками пахнет. Краус говорит.</p><p>Герань в горшке давно стала сухой палкой, но выбросить её ни у кого не поднималась рука: мать поливала.</p><p>– Краус, – сказала Элиза, – многое говорит.</p><p>Она вернулась к носку. Игла входила в шерсть, выходила, входила. Руки делали своё, голова – своё. Штольц: «Генрих экономил на стали». Штольц: «Если бы такой клапан был в сорок девятом». Отец исчез из книг Ольденбургов в сорок девятом году – она этого не знала, Томас этого не говорил, но откуда-то знала, будто цифра в расчёте, которая уже стоит, хотя её ещё не вывели.</p><p>Отец никогда не говорил о сорок девятом. Ей тогда было два года. Она помнила из того времени только одно: запах горелого, который не уходил из дома всю весну, и мать, которая плакала на кухне, уткнувшись в полотенце, чтобы не было слышно. Может быть, это было и не в сорок девятом. Может быть, она это придумала, как Томас придумал про грабли.</p><p>– Иди спать, Том, – сказала она.</p><p>– А носок?</p><p>– Носок будет завтра.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Виктор Рейн пришёл в бюро «Корн и сын» в четверг утром, в начале одиннадцатого, и пришёл не один, а с мальчиком-рассыльным, который нёс за ним плоскую кожаную папку, и с запахом – дорогим, тонким, каким-то зелёным, будто в бюро внесли охапку свежескошенной травы.</p><p>Элиза узнала его не сразу. Сначала она услышала голос – мягкий, весёлый, с той же верхнегородской ленцой, что и у Кристиана, только у Кристиана она была усталая, а у этого – сытая. Голос говорил Пильцу на лестнице:</p><p>– …нет-нет, не беспокойтесь, я сам, я не барышня, меня не надо держать под руку. Хотя, признаться, ступеньки у вас… Это кто строил, Корн? Ах, не Корн? Жаль. Было бы смешно.</p><p>Пильц смеялся. Пильц смеялся так, как смеются люди, которым платят за смех, но не очень много.</p><p>Потом дверь распахнулась, и вошёл человек, которого Элиза никогда не видела, но сразу поняла, кто он. Не по лицу – по Пильцу. Пильц шёл сзади, согнувшись в поясе под таким углом, какого Элиза не видела у него даже перед Корном в день жалованья.</p><p>– Господин Корн! – Человек раскинул руки, увидев Корна, который как раз вылезал из-за стола с выражением кролика, увидевшего, что морковку держит удав. – Людвиг! Сколько лет! Вы всё в том же жилете?</p><p>– В другом, – пролепетал Корн. – Господин Рейн. Какая… Какая неожиданность.</p><p>– Самые лучшие вещи в жизни – неожиданные. Вот, например, я. – Рейн сел на стул для посетителей, тот самый, который скрипел, и стул под ним не скрипнул: он сидел так, что весил как будто меньше, чем весил. – Пришёл с заказом. Хорошим заказом, Людвиг. Склад в Затонье помните? Который вы мне в пятьдесят восьмом чертили?</p><p>– Помню.</p><p>– Стоит! – Рейн хлопнул себя по колену. – Стоит до сих пор. Я каждый раз, как проезжаю, думаю: вот это Корн. Вот это мастер. Не упал за тринадцать лет. Что вы так смотрите? Это комплимент. Склады у нас обычно падают через пять.</p><p>Корн опустился обратно в своё кресло, промахнувшись на два дюйма. Кресло крякнуло.</p><p>Элиза сидела за перегородкой, над копировальным стеклом. На стекле лежал план прачечной – заказ от того самого Кноппа, который решил пристроить к «Вдове Бек» сушильню. Ирония этого не ускользнула от неё, когда Корн утром клал план на её стол. Она обводила стену сушильни и смотрела на Рейна сквозь щель между перегородкой и стеной – щель была на ширину пальца, и через неё было видно его левое плечо, левую половину лица и руку с перстнем, лежавшую на колене.</p><p>Лицо у него было красивое. Это было первое, что её поразило: она почему-то ожидала, что человек, чей отец разорил её отца, должен выглядеть как-то иначе – как злодей в уличном балагане, с острыми усами, с тёмными кругами под глазами. А у него была аккуратная бородка, ровные белые зубы, весёлые карие глаза и маленький шрам над бровью, придававший лицу что-то мальчишеское, будто он в детстве упал с забора и до сих пор этим гордится.</p></section><section><title><p>Глава 10. Марта</p></title><p>Марта служила в доме Ольденбургов тридцать один год, и за эти годы она выработала свой способ отвечать на вопросы, которые ей не нравились. Она не врала – врать она считала грехом и, хуже того, глупостью, потому что ложь потом надо помнить, а у неё и так голова забита. Она просто начинала делать что-нибудь руками. Чистить серебро. Перебирать крупу. Штопать. И делала это так усердно, с таким сосредоточенным лицом, что спрашивающий в конце концов чувствовал себя неловко, как человек, который пристаёт с разговорами к хирургу во время операции.</p><p>Когда Кристиан спустился на кухню в среду, в одиннадцатом часу вечера, и спросил про сорок девятый год, Марта взяла со стола кочан капусты и нож.</p><p>– Поздно для капусты, Марта.</p><p>– Квасить надо. – Она отрезала кочерыжку. – В понедельник уже поздно будет. Морозы.</p><p>– Ты служила у матери в сорок девятом.</p><p>– Служила.</p><p>Нож ходил по кочану ровно, тонко, капуста ложилась на доску длинными бледными лентами. Кристиан сел на табурет у плиты – тот самый, на котором сидел в детстве, когда прибегал сюда от гувернёра, и Марта давала ему горбушку с солью и молча позволяла сидеть, пока гувернёр не находил его по запаху. Табурет стал ниже. Колени теперь торчали почти к подбородку.</p><p>– Был взрыв, – сказал он.</p><p>– Был.</p><p>– Семеро погибли.</p><p>Нож остановился на полсекунды. Потом пошёл дальше.</p><p>– Восемь, – сказала Марта.</p><p>– В книге – семь. Семь пособий по пятьдесят талеров.</p><p>– Пособий семь. Погибших восемь. Восьмой был без семьи. Пришлый. Ему пособие платить было некому. – Марта сгребла капусту в таз. – Его на общем похоронили, за Сенной заставой. Ваша матушка ходила. Одна. Батюшка не пошёл.</p><p>Кристиан молчал. В плите потрескивали угли; над ней на крюках висели медные кастрюли, начищенные так, что в каждой отражался кусочек кухни, кусочек Марты, кусочек его самого – вытянутый, смешной, как в кривом зеркале на ярмарке.</p><p>– Марта. Почему отец не любит об этом говорить?</p><p>– А кто любит? – Марта взяла второй кочан. – Вы любите о том, как вашу матушку хоронили?</p><p>– Это другое.</p><p>– Это то же самое. Батюшка ваш тогда неделю не спал. Сидел в кабинете. Матушка ему кофе носила, а он не пил – так и стояли чашки, по три, по четыре, холодные. Я их уносила. – Нож резал. – А потом пришла комиссия от города. Потом суд был. Не суд – так, разбирательство. Потом сказали, что манометры врали. И мастер смены недоглядел. Мастера выгнали. Манометры – выкинули. А котельную закрыли и сделали склад.</p><p>– Манометры чьи были?</p><p>Марта не ответила. Она резала. Капуста шуршала, падая.</p><p>– Марта. Чьи манометры?</p><p>– Тех, кто делал, – сказала Марта. – Я в манометрах не разбираюсь.</p><p>– Варна?</p><p>Нож сорвался. Не сильно – соскользнул по кочану и ткнулся в доску, и Марта отдёрнула руку, хотя не порезалась. Посмотрела на свои пальцы, будто проверяла, все ли на месте. Потом подняла голову.</p><p>Глаза у неё были светлые, выцветшие, с красными прожилками от кухонного жара, и в них сейчас было что-то, чего Кристиан не видел никогда – даже в тот день, когда умерла мать, а Марта пришла в детскую и сказала ему об этом, стоя у кровати, держа руки под фартуком.</p><p>– Откуда вы знаете про Варна? – спросила она.</p><p>– Из книг. Он поставлял хронометры. До сорок девятого. Потом перестал.</p><p>– Из книг, – повторила Марта. – Ну, из книг ладно. – Она взяла нож, вытерла его о передник. – Вы, господин Кристиан, лучше бы не спрашивали. Не потому, что я не скажу. Потому что вам это ни к чему. Это всё старое. Все умерли. Варн умер. Ваша матушка умерла. Кто там ещё… Все умерли, кому это было важно.</p><p>– Не все, – сказал Кристиан. – Отец жив.</p><p>Марта посмотрела на него долго.</p><p>– Ну да, – сказала она. – Батюшка жив.</p><p>И вернулась к капусте.</p><p>Кристиан понял, что больше ничего не услышит. Встал с табурета – колени хрустнули, – подошёл к двери. На пороге остановился.</p><p>– Марта. Варн приходил к нам в дом? После?</p><p>Капуста шуршала долго. Он уже решил, что ответа не будет.</p><p>– Приходил, – сказала Марта, не оборачиваясь. – Один раз. В апреле. Кричал на батюшку в кабинете. Я слышала через дверь – не нарочно, я с подносом стояла. Потом вышел. Батюшка вышел за ним в переднюю и что-то ему совал. Конверт. Варн не взял. Бросил на пол. А часы, что у вас в кармане, – их батюшка ему тогда же отдал. В починку. Они стали, когда… когда в котельной. Батюшка как раз там был, с часами. Его о стену шарахнуло, часы и стали. Варн их взял. Ничего не сказал. Унёс. А через месяц прислал с мальчишкой обратно – починенные. И записку.</p><p>– Какую записку?</p><p>– Не знаю, господин Кристиан. Не читала. Батюшка прочёл и сжёг. В камине. – Марта сгребла капусту в таз. – А часы потом спешить стали. Батюшка всё подводил их, подводил. А потом перестал. Убрал в ящик. Двадцать лет лежали. А весной вам отдал. Я удивилась.</p><p>– Почему удивилась?</p><p>Марта взяла таз, понесла к кадушке в углу. Таз был тяжёлый, она несла его, отклонившись назад, как несут ребёнка.</p><p>– Потому что он их двадцать лет ни разу не открыл, – сказала она через плечо. – Я в ящике пыль вытирала. Знаю.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Наверху, в кабинете, Кристиан положил часы на стол перед собой, под лампу.</p><p>Серебро потемнело, гравировка «Г. О. 1848» стёрлась на нижних буквах – отец, видно, носил их в кармане рядом с ключами. Стекло треснуто наискосок – с того самого дня, значит. С того удара о стену. Он никогда не думал, откуда трещина. Думал – уронили.</p><p>Он открыл заднюю крышку ногтем. Механизм – тонкий, золотисто-латунный, с синими винтиками, с крошечным балансом, который качался туда-сюда так быстро, что казался размытым пятном. Изнутри крышки – «Г. В.» и стрелка, наклонённая влево. Больше ничего. Ни записки, ни шифра, ни даты. Он почему-то надеялся на что-то ещё.</p><p>Четыре минуты.</p><p>Хороший часовщик не выпускает часы, которые спешат. Тем более хороший часовщик, который чинит часы для человека, на которого только что кричал в его собственном кабинете. Если бы Варн хотел отомстить, он бы сделал так, чтобы они отставали. Отставали – это унизительнее. Спешащие часы – это… Кристиан не знал, что это. Вызов? Шутка? Напоминание?</p></section><section><title><p>Глава 11. Что было в сорок девятом</p></title><p>Чай у Варнов был плохой – прошлогодний, из лавки на углу, где лавочник подмешивал к нему сушёный кипрей и клялся, что это китайский сорт. Штольц пил его, держа кружку здоровой рукой, и морщился на каждом глотке, но не жаловался. Элиза подложила ему под больное плечо свёрнутое одеяло. Томас ещё не вернулся со смены. Отцовские часы на стене шли – ровно, негромко, и Элиза поймала себя на том, что прислушивается к ним, как к третьему человеку в комнате.</p><p>– С чего начать? – спросил Штольц.</p><p>– С начала.</p><p>– С начала долго. – Он отпил, поморщился. – Ладно. Я пришёл к Генриху в сорок первом. Мне было тридцать семь. Генриху – тридцать один. Завод был – три сарая и одна котельная. Генрих сам у горна стоял, сам ковал, сам ругался. Хороший был кузнец. Руки – вот такие. – Штольц показал, разведя пальцы. – И голова была. Только голова у него всегда спешила вперёд рук. Он думал про паровозы, когда у нас ещё вагонеток не было.</p><p>– Вы его любили? – спросила Элиза.</p><p>Штольц удивлённо посмотрел на неё.</p><p>– Любил? Не знаю. Работал. В те годы мы все работали, как проклятые, и никто никого не любил, некогда было. – Он подумал. – Но уважал. Да. Уважал.</p><p>Отец появился в сорок четвёртом. «Варн и Рейн» – так называлась тогда их мастерская, на Кожевенной, вот в этом самом доме, только внизу, где теперь шорник. Варн делал механизмы, Рейн-старший – Леопольд его звали – продавал, искал заказчиков, вёл книги. Они делали всё: часы, хронометры, манометры, водомерные стёкла, указатели давления. Генрих брал у них приборы для котельной. Приборы были лучшие в городе. Вывеска у них была медная, начищенная, и Элиза смутно помнила её – как блестела она на солнце, когда отец поднимал её на руки к окну.</p><p>– Ваш отец, – сказал Штольц, – был единственный человек, которого я видел, чтобы он Генриху сказал «нет». В лицо. И Генрих стерпел. Генрих потом говорил мне: «Варн – как его хронометр. Ни на секунду не соврёт. Даже из вежливости».</p><p>Элиза смотрела в кружку. Чаинки на дне сложились в какую-то фигуру – не то птица, не то ключ.</p><p>– В сорок восьмом, – продолжал Штольц, – у Генриха пошли заказы. Большие. Железные дороги строились везде, паровозы были нужны всем. Генрих решил строить новую котельную. Котельную номер один. Шесть котлов, больших, на восемь атмосфер – тогда это было много. Я был мастером смены. Я смотрел, как их клепали.</p><p>Он замолчал. Поставил кружку на стол.</p><p>– Сталь была плохая, Лиза. Я это видел. Листы приходили из Остмарка, от какого-то нового поставщика, дешёвого. Под молотом они пели не так. Ты знаешь, как поёт хорошая сталь? Звонко. Как колокол. А эти – глухо. Будто внутри у них вата. Я сказал Генриху. Генрих сказал – сталь проверена, у меня бумаги. Я сказал – бумаги не поют. Он сказал – Штольц, не морочь мне голову, у меня заказ на сорок паровозов. – Штольц потёр больное плечо. – Я пошёл к твоему отцу. Готфрид пришёл, послушал листы, постучал. Сказал Генриху то же, что я. Генрих сказал – Варн, вы часовщик, а не котельщик. Вы мне ставьте манометры, а котлы я сам. Отец твой поставил манометры. Самые лучшие. И сказал мне: «Август, на этих котлах больше семи не держи. Хоть убей – не держи».</p><p>– И вы не держали?</p><p>– Не держал. – Голос Штольца стал жёстче. – Я не держал. В мою смену – не больше семи. Я сам смотрел. Ночью вставал, ходил проверять. А в марте сорок девятого Генриху пришёл срочный заказ. Сорок паровозов к маю. Литейный работал в три смены. Пару не хватало. Генрих велел держать восемь, как по расчёту. Я сказал – не буду. Он сказал – тогда будет кто-нибудь другой. И поставил ко мне в смену нового помощника. Молодого. Кочегара, который хорошо слушался.</p><p>– Крауса, – сказала Элиза.</p><p>Штольц посмотрел на неё долгим взглядом.</p><p>– Откуда знаешь?</p><p>– Не знаю. Догадалась.</p><p>– Догадалась, – повторил он. – Да. Крауса. – Он снова взял кружку, повертел, не отпивая. – Четырнадцатого марта, утром. Без четырёх семь. Смена кончалась в семь. Я пошёл в контору, к Генриху – говорить в последний раз. Сказать, что ухожу, если он не снизит давление. Пока я шёл через двор, пока поднимался… Я как раз стоял у его двери. Он открыл. И тут…</p><p>Он не договорил. Не нужно было. Элиза видела, как у него дрогнули пальцы на кружке – так, что чай плеснул через край на стол, тёмным пятном.</p><p>– Восемь человек, – сказал Штольц тихо. – Вся смена. Я должен был быть с ними. Я был в конторе. Краус – единственный, кто выжил. Его отбросило в угольную яму, завалило углём, это его и спасло. Он лежал в лазарете три недели, весь в ожогах. А когда пришла комиссия от города – он им рассказал. Что мастер Штольц ушёл со смены. Что мастер Штольц велел держать восемь, а то и девять. Что манометры врали, а мастер Штольц на них плевал.</p><p>– А Генрих?</p><p>– Генрих молчал. – Штольц поставил кружку. – Генрих сидел на разбирательстве, в первом ряду, и молчал. Он знал, что я не велел. Он знал, что это он велел. Он знал про сталь. И молчал. Потому что если бы сказал – ему конец. Заводу конец. Заказу конец. Сорок паровозов. А так – виноват мастер. Мастера выгнать – и делу конец.</p><p>– А мой отец?</p><p>Штольц впервые за весь рассказ улыбнулся. Улыбка была кривая, как его борода.</p><p>– Твой отец пришёл на разбирательство сам. Никто его не звал. Встал и сказал, что манометры исправны. Что он их проверял за неделю. Что у него есть журнал проверок. Что он предупреждал о стали. И что если комиссии угодно – он принесёт свои расчёты, по которым видно, при каком давлении эти листы должны были лопнуть. – Штольц покачал головой. – Он ведь посчитал, Лиза. После взрыва. Сел и посчитал. По обломкам. Ходил на завод, собирал куски, мерил. Генрих его пускал – не мог не пустить, Варна весь город уважал. И отец твой посчитал, что листы лопнули на восьми с четвертью. При расчётных двенадцати. Значит, сталь – дрянь. Значит, виноват тот, кто её купил.</p><p>– И что комиссия?</p><p>– А комиссия, – сказал Штольц, – выслушала Леопольда Рейна. Компаньона твоего отца. Который встал и сказал, что журнал проверок вёл он, а не Варн. Что Варн в последние месяцы был рассеян и мог ошибиться. Что «Варн и Рейн» готовы признать возможную неисправность одного из приборов и возместить ущерб. Добровольно. Из уважения к господину Ольденбургу.</p></section><section><title><p>Глава 12. Четыре минуты</p></title><p>Лист номер четыре она принесла в понедельник ровно в десять, и Бах, увидев её, встал так, как встают, когда в приёмную входит кто-то из директоров. Господин Цигль, снова сидевший на своём стуле с половины девятого, издал звук, похожий на стон закипающего чайника.</p><p>Кристиан видел это через приоткрытую дверь. Он нарочно оставил её приоткрытой.</p><p>Она вошла, закрыла дверь за собой, положила тубус на стол, а рядом – конверт. Конверт был серый, дешёвый, из тех, что продают в табачных лавках по грошу за пять штук.</p><p>– Это сначала, – сказала она и кивнула на конверт. – Потом лист.</p><p>– А если наоборот?</p><p>– Тогда вы не дочитаете лист.</p><p>Он посмотрел на неё. Она была бледнее, чем в прошлый раз, и под глазами у неё лежали тени, такие же, какие он каждое утро видел в зеркале у себя. Шляпка опять сидела немного косо. Пуговицы на манжетах – одна костяная, другая перламутровая.</p><p>Он хотел сказать что-нибудь про шляпку – что-нибудь лёгкое, колкое, из тех вещей, которые говорил всегда, когда не знал, что сказать. Не сказал. Она смотрела на конверт, а не на него, и смотрела так, будто внутри не бумага, а что-то, что может взорваться, если вскрыть неаккуратно. Ему вдруг пришло в голову, что она, может быть, тоже не спала эту ночь и тоже не из-за чертежа.</p><p>Нож для бумаги лежал на краю стола, под пресс-папье. Кристиан достал его, повертел. Вскрыл конверт ровно, по верхней кромке, как вскрывают письма, которые потом, может быть, придётся вложить обратно. Краем глаза увидел, что она это заметила.</p><p>Почерк, наклонённый влево. Шесть строк. Он прочёл их один раз и больше не стал перечитывать, потому что последний абзац запомнился с первого раза, как запоминается удар.</p><p>«Спросите вашего отца, почему его часы спешат на четыре минуты. Если он ответит – значит, вы ему нужны. Если не ответит – значит, нет».</p><p>– Вы знаете, почему, – сказал он.</p><p>– Знаю.</p><p>– Скажите.</p><p>– Нет.</p><p>Он поднял глаза. Она стояла у стола, не садясь, держа руки сцепленными перед собой, как держат руки на похоронах.</p><p>– Это не моё, – сказала Элиза. – Это ваше. Ваше и его. Если я скажу – вы будете знать от меня. А вам надо знать от него.</p><p>– А если он не скажет?</p><p>– Тогда вы будете знать другое.</p><p>Кристиан сложил письмо и положил во внутренний карман, туда, где лежал ключ от сейфа. Часы в жилетном кармане тикали. Он слышал их сейчас – раньше никогда не слышал, а сейчас слышал отчётливо, будто они стали громче.</p><p>– Лист, – сказал он.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лист номер четыре был крепление котла к раме: опоры, скользящие лапы, чтобы котёл мог удлиняться при нагреве и не рвал заклёпки, расчёт на вибрацию на стыках рельсов. Работа скучная, необходимая и, как Кристиан понял через десять минут, сделанная лучше, чем делали в Цюрихе профессора. Она предусмотрела даже то, о чём он сам не подумал бы: что на перевале, на уклоне в тридцать тысячных, вода в котле переливается к одному концу, и нижний барабан у передней опоры будет тяжелее на сорок пудов, чем у задней.</p><p>– Сорок пудов, – сказал он. – Опять сорок пудов.</p><p>– Совпадение.</p><p>– В механике нет совпадений, фройляйн Варн. Есть плохо посчитанное.</p><p>– Это ваш отец так говорит?</p><p>– Это мой профессор так говорил. Отец говорит: в механике нет совпадений, есть плохо заплаченное.</p><p>Уголок её рта дрогнул. Первый раз за утро.</p><p>Они говорили о листе полтора часа. Бах приносил чай – два стакана и сухари. Она на этот раз не притронулась к сухарям, и он, заметив, подвинул тарелку ближе, и она всё равно не притронулась, и тогда он взял один сам и съел – громко, нарочно, хрустя, – и она посмотрела на него как на ребёнка, который шумит в церкви, и взяла сухарь.</p><p>В половине двенадцатого она свернула лист, отдала ему и сказала, не садясь:</p><p>– Йозеф.</p><p>– Что – Йозеф?</p><p>– Краус велел ему подать прошение об уходе. «По старости». Через неделю. Если не подаст – выгонят без пенсии. За то, что сбросил пар без приказа.</p><p>Кристиан положил лист на стол.</p><p>– Когда?</p><p>– В четверг. Сразу после совета.</p><p>После совета, на котором отец сделал Крауса старшим. На котором Кристиан сказал «нет возражений». Краус вышел из зала, поклонился в коридоре, сказал про примету про баб в котельной – и пошёл прямо к Йозефу.</p><p>– Кто вам сказал?</p><p>– Брат. – Она помедлила. – Там будет бумага, господин Ольденбург. Петиция. Рабочие хотят писать. Про Крауса, про груз, про уголь. Двадцать человек, может, больше. Хотят нести вам. Потому что вы тогда Йозефа не выгнали. Они думают, вы за них.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Мой брат подпишется первым, – сказала Элиза. – Он всегда первый. А его невеста говорит, что в шестьдесят втором на «Брюннере» за такую бумагу троих посадили. За подстрекательство.</p><p>– Четверых, – сказал Кристиан. – Одного потом выпустили. Он умер через месяц. Чахотка.</p><p>Она посмотрела на него.</p><p>– Вы знаете.</p><p>– Я читаю отчёты, фройляйн Варн. Это вся моя работа. Я читаю отчёты и подписываю ведомости. – Он встал, подошёл к окну. Во дворе маневровая машина тащила платформу с чушками, и машинист в будке – тот самый молодой, рябой – что-то пел, и было видно, как у него открывается рот. – Я попросил вас подождать с бумагой?</p><p>– Я попросила брата подождать. Неделю. Я обещала, что скажу вам сама.</p><p>– И если я ничего не сделаю?</p><p>– Тогда я подпишусь первой, – сказала она.</p><p>Он обернулся.</p><p>Она стояла посреди его кабинета, в перешитом синем платье, с лупой на шнурке под воротом, с тушью на левом указательном, и смотрела на него так же, как смотрела тогда, в первый понедельник, когда Корн не мог объяснить эксцентрик: «Не смей». Только сейчас взгляд говорил другое. Что-то вроде: «Покажи».</p><p>– Вы не работаете на заводе, – сказал он. – Ваша подпись не имеет силы.</p><p>– Брат мне так же сказал.</p><p>– И что вы ответили?</p><p>– Что я работаю на завод.</p><p>Кристиан смотрел на неё, и ему вдруг показалось, что в кабинете стало очень тихо, хотя во дворе по-прежнему ползла маневровая машина и пел рябой машинист. Тихо, как бывает, когда останавливаются часы, к тиканью которых привык, и ты вдруг замечаешь, что их больше не слышно.</p></section><section><title><p>Глава 13. Между Холмом и Котловиной</p></title><p>Корн задолжал ей шестнадцать талеров за две недели и ещё восемь «накинутых», которые он сам предложил в четверг, в приступе благодарности после ухода Рейна, а в пятницу забыл. Элиза подождала до вторника. Во вторник после обеда Корн не пришёл в бюро вовсе – прислал мальчишку с запиской «нездоров», и записка пахла тем же, чем пахла его мигрень.</p><p>Она решила идти на Липовую сама.</p><p>Это было унизительно, и она знала, что это унизительно, и всё равно пошла, потому что за квартиру за октябрь тоже никто не заплатил, а хозяйка, фрау Пфайфер, уже два раза поднималась к ним «просто поздороваться» и оба раза подолгу смотрела на отцовские часы на стене – с таким выражением, с каким покупатель смотрит на корову.</p><p>Подъёмник в это время дня ходил полупустым. Нижняя станция стояла у самого подножия Холма, в конце Канатной улицы – кирпичная будка, похожая на часовню, только вместо колокольни над ней торчала труба лебёдочной машины. Машина пыхтела где-то наверху, на верхней станции, и трос, толстый, как рука, просмоленный, уходил вверх по наклонному рельсу, в серое небо, и терялся в дыму. Вагончиков было два: один поднимался, другой в это время спускался, и на середине пути они разъезжались на разъезде, и пассажиры из одного смотрели на пассажиров другого с одинаковым любопытством, как смотрят друг на друга люди из встречных поездов.</p><p>Билет стоил два гроша. Кондуктор, старый, с медалью за какую-то давнюю кампанию на потёртой шинели, оторвал ей билет и сказал, глядя на небо:</p><p>– К вечеру туман.</p><p>– Нам успеть бы до тумана.</p><p>– Успеете. Если машина не забарахлит. – Он сплюнул. – Она третий день барахлит. Механик говорит – клапан. А по-моему, механик пьёт.</p><p>Элиза вошла в вагончик. Он был пустой, деревянный, с двумя скамьями вдоль стен, ступенчатый, как трибуна, потому что пол шёл под уклоном, и с окнами, в которые вставили мутное стекло, отчего весь город снаружи всегда казался немного больным. На полу лежала шелуха от семечек. Пахло мокрой одеждой и табаком.</p><p>Она села на верхнюю скамью, поставила рядом корзинку. В корзинке был хлеб для Штольца и пакет мятных лепёшек: от Корна она собиралась пойти прямо под мост. Плечо у Штольца не заживало, и он стал ворчливее обычного.</p><p>Кондуктор уже взялся за дверь, чтобы закрыть, когда снаружи раздались быстрые шаги и голос сказал: «Подождите».</p><p>Она узнала голос раньше, чем увидела лицо. Это начинало её беспокоить: голос она узнавала теперь сразу, из любого шума, как узнают звук собственного имени.</p><p>Кристиан Ольденбург вошёл, наклонив голову под низкой притолокой, кивнул кондуктору, расплатился, повернулся – и увидел её.</p><p>Он остановился. На полсекунды. Потом сел на нижнюю скамью, напротив, по другую сторону прохода, и между ними оказалась вся ширина вагончика – три шага и шелуха от семечек.</p><p>Кондуктор захлопнул дверь. Где-то наверху ударил колокол – сигнал машинисту. Трос дёрнулся. Вагончик качнулся, скрипнул и пополз вверх.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Вы на Холм, – сказал он.</p><p>– Вы тоже.</p><p>– Я живу на Холме.</p><p>– А я – нет. Это вы хотели сказать?</p><p>Он посмотрел на неё. Устало. Под глазами у него было ещё темнее, чем вчера, а щёки – чуть впалые, как у человека, который не обедал.</p><p>– Я хотел сказать – добрый день, фройляйн Варн. У меня это плохо получается. Отец говорит, я разговариваю как налоговый инспектор.</p><p>– Ваш отец прав.</p><p>Он чуть улыбнулся – одним уголком.</p><p>– Куда вы?</p><p>– К Корну.</p><p>– Опять мигрень?</p><p>– Опять жалованье.</p><p>– А. – Он помолчал. – Сколько?</p><p>– Это не ваше дело.</p><p>– Конечно. – Он отвернулся к окну. За мутным стеклом медленно уходила вниз Котловина – крыши, трубы, бельё на верёвках, купол Святого Иосифа с покосившимся крестом. – Шестнадцать, – сказал он окну. – И восемь, которые он обещал накинуть. Он всем обещает накинуть восемь. Это его счастливое число.</p><p>Элиза смотрела на его затылок. Светлые волосы, коротко подстриженные, и на шее, под воротником, – тонкий белый шрам, она раньше не замечала.</p><p>– Откуда вы знаете?</p><p>– Корн пытался накинуть восемь и мне. На вентиляцию в шестьдесят седьмом. Отец не дал.</p><p>Вагончик дошёл до первой трети подъёма. Внизу, на рельсе, было видно, как сползает навстречу второй вагончик – тёмная коробка с жёлтыми окнами. До разъезда оставалось сажен тридцать.</p><p>– Он ответил? – спросила Элиза.</p><p>Кристиан не обернулся.</p><p>– Нет.</p><p>Это было всё. Одно слово. Он сказал его окну, и плечи у него не дрогнули, и голос был ровный – тот самый, налогового инспектора. Но Элиза слышала, как пустеют иногда голоса, когда в них нечем звенеть, – так звучит под молотом плохая сталь. Штольц бы услышал. Отец бы услышал.</p><p>Она не сказала «мне жаль». Она знала, что он не хочет «мне жаль». Он хотел бы, наверное, чтобы она промолчала, и она промолчала.</p><p>Вагончик дёрнулся.</p><p>Не так, как дёргался обычно на стыках рельса. Сильнее. Глубже. Трос наверху издал звук, какого Элиза никогда раньше не слышала, – низкий, тягучий стон, как будто огромную струну медленно отпускали. Вагончик прополз ещё сажень, другую. И встал.</p><p>Совсем.</p><p>Тишина была такая, что стало слышно, как шуршит под ногой у Кристиана шелуха.</p><p>– Машина, – сказала Элиза.</p><p>– Клапан, – сказал он одновременно.</p><p>Они посмотрели друг на друга.</p><p>– Кондуктор говорил, – сказала Элиза. – Третий день барахлит.</p><p>– Механик пьёт.</p><p>– Вы тоже слышали?</p><p>– Весь Холм слышал. Механика зовут Пауль. Он пьёт с сорок восьмого года, с революции. Говорит, от разочарования.</p><p>Наверху, далеко, едва слышно, ударил колокол – раз, другой, третий. Сигнал «стоп». Потом – тишина. Потом снизу, из Котловины, донёсся такой же ответный колокол. Вагончик висел на тросе на середине уклона, чуть покачиваясь, и под ним, на рельсе, не было ничего, кроме деревянных шпал и голых кустов бузины, проросших между ними.</p><p>Встречный вагончик стоял сажен на двадцать ниже. Сквозь его жёлтые окна было видно, как кто-то машет руками.</p></section><section><title><p>Глава 14. Причальная мачта</p></title><p>Почтовый дирижабль линии «Грайве–Остмарк» прибывал по средам в два часа пополудни, и смотреть на это ходило пол-Холма.</p><p>Не потому, что это было в новинку: дирижабль ходил уже третий год, и Кристиан помнил первую его посадку, когда на Соборной площади собралась толпа в десять тысяч человек, и бургомистр произносил речь, и оркестр пожарной команды играл марш, и дирижабль, сделав круг над городом, никак не мог зацепиться за мачту из-за ветра и висел над площадью сорок минут, медленно поворачиваясь, как огромная рыба в аквариуме, пока бургомистр не охрип. Теперь толпы не было. Но смотреть ходили – так же, как ходят смотреть на прибытие пароходов в портовых городах: не ради парохода, а ради того, чтобы постоять на ветру, посмотреть на людей, показать себя и новую шляпку.</p><p>Мачта стояла на Плацу, на самом краю Холма, над обрывом, – железная решётчатая башня высотой в сорок сажен, выкрашенная суриком, с площадкой наверху и стрелой, на конце которой болтался причальный конус. Под мачтой, в кирпичном павильоне, были касса, багажная, телеграф и буфет, где подавали кофе по цене, по которой в Котловине давали обед на троих.</p><p>Отец назвал это «протокольной прогулкой». Барон Герст назвал это «случайной встречей». Амалия, когда Кристиан подошёл к ней у буфета, назвала это так:</p><p>– Смотрины, второй акт. Публика – прежняя. Декорации – новые. Вы опоздали на четыре минуты.</p><p>Кристиан вздрогнул. Она не заметила – или сделала вид.</p><p>– Я шёл пешком.</p><p>– Почему?</p><p>– Курт повёз отца к врачу.</p><p>Амалия посмотрела на него внимательнее.</p><p>– Что с ним?</p><p>– Говорит, ничего. Врач говорит – сердце. Отец говорит, что у врача сердце, а у него – завод.</p><p>– Это семейное, – сказала Амалия. – Мой тоже так говорит. Только вместо завода – банк. – Она взяла его под руку – сухо, правильно, по протоколу. – Пойдёмте к ограде. Оттуда лучше видно. И там меньше ушей.</p><p>Ушей было много. На Плацу прохаживались пары, под мачтой стояли группки – дамы в мехах, господа с тростями, гувернантки с детьми, которые задирали головы и показывали пальцами в небо, хотя в небе пока ничего не было, кроме низких серых облаков и стаи ворон, кружившей над обрывом. Кристиан узнавал лица. Баронесса Штайн в том же лиловом тюрбане – она помахала им платком, многозначительно. Лейтенант фон Ханке с какой-то другой барышней. Профессор Лемке – один, в старом пальто, задумчиво жующий бутерброд.</p><p>Ограда была чугунная, по грудь, и за ней Холм обрывался вниз круто, почти отвесно, глинистым склоном, поросшим кустами бузины и шиповника. Внизу, под обрывом, лежала Котловина. Туман со вчерашнего дня рассеялся, и она была видна вся – до самой реки, до доков, до Затонья на том берегу, где дымили заводы Рейна. Кристиан нашёл глазами Рыбный мост – тёмную дугу над серой водой. Под мостом ничего не было видно.</p><p>– Что вы там ищете? – спросила Амалия.</p><p>– Ничего.</p><p>– Вы ищете что-то уже минуту. Смотрите в одну точку. Вон туда. – Она проследила. – На мост. Что там, на мосту?</p><p>– Ничего, – повторил он. – Мост.</p><p>– Мост, – согласилась Амалия. – Очень интересный мост. Я сама на него иногда смотрю. – Она помолчала. – Господин Ольденбург, мне нужно вас кое с кем познакомить. Не пугайтесь. Это по делу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Феликс Брандт оказался невысоким, худым, с некрасивым подвижным лицом, на котором, кажется, одновременно умещалось три-четыре выражения: любопытство, насмешка, лёгкая скука и что-то ещё, неуловимое, как у человека, который всё время прислушивается к разговору за соседним столом. Ему было лет тридцать. Сюртук на нём был приличный, но с лоснящимися локтями, а шляпа – дорогая, но старая, такая, какие покупают раз в жизни и носят до тех пор, пока не скажут «вы что, в этом ходите?».</p><p>Он стоял у телеграфной будки с блокнотом и карандашом и, увидев Амалию, сделал движение, которое Кристиан не сразу понял. Сначала шагнул навстречу. Потом остановился. Потом снял шляпу – не широко, не по-светски, а коротко, почти небрежно, как снимают шляпу перед знакомым на улице, которого видели вчера.</p><p>– Леди Амалия.</p><p>– Господин Брандт. – Голос у Амалии не изменился. Совсем. Тот же, ровный, банковский. Но рука её на локте Кристиана сжалась – на полсекунды, едва ощутимо, – и разжалась. – Господин Ольденбург. Господин Брандт, «Вечерний вестник». Отдел городской хроники.</p><p>– И происшествий, – сказал Брандт. – Пожары, кражи, утопленники, прибытие дирижаблей. Всё, что падает, горит или летает. – Он протянул руку, и Кристиан пожал её: рука была сухая, жёсткая, с мозолью на среднем пальце от карандаша. – Ольденбург. Я о вас писал.</p><p>– Когда?</p><p>– В прошлом году. Когда у вас в литейном с потолка в форму капнул конденсат и ковш треснул. Помните? Трое обожжённых. Я написал заметку. Двенадцать строк. Ваш отец прислал в редакцию письмо и потребовал меня уволить.</p><p>– Вас уволили?</p><p>– Нет. – Брандт улыбнулся – широко, неожиданно, отчего некрасивое лицо стало вдруг почти привлекательным. – Мой редактор очень любит, когда его просят кого-нибудь уволить. Он тогда сразу понимает, что заметка была хорошая. Мне прибавили жалованья. На полталера. Я купил на них эту шляпу. – Он постучал по шляпе. – Так что я вашему отцу в некотором роде обязан.</p><p>Кристиан посмотрел на него, потом на Амалию. Амалия смотрела на небо, на облака, на ворон над обрывом, куда угодно, только не на Брандта.</p><p>– Леди Амалия сказала, что вы хотели познакомиться по делу.</p><p>– Хотел. – Брандт открыл блокнот, полистал. – Вентиляция в литейном. Её чертил Корн, верно? Людвиг Корн.</p><p>– Верно.</p><p>– Корн сейчас чертит для вас что-то ещё. Котёл. – Брандт поднял глаза от блокнота. – Не пугайтесь, это не я узнал. Это весь город знает. Корн рассказывает у «Трёх гусей». А «Трёх гусей» посещают наши наборщики. По пятницам. Когда получат жалованье.</p><p>– И что?</p><p>– А то, что на прошлой неделе в коммерческий суд поступили два заявления о взыскании по векселям Людвига Корна. От разных кредиторов. На одну и ту же дату. Оба кредитора – подставные. Одного я знаю – это адвокат Шустер, он ведёт дела Рейна. – Брандт закрыл блокнот. – Рейн скупает долги Корна, господин Ольденбург. Тихо, через третьих лиц. Через неделю-две он предъявит их все разом, Корн не заплатит, бюро закроют, имущество опишут. Включая бумаги. Все бумаги бюро.</p></section><section><title><p>Глава 15. Затонье</p></title><p>Пильц вернулся в четверг, как она и говорила. Пришёл в восемь, как всегда, повесил пальто, бросил шляпу, пожаловался на конку – лошадь сегодня не легла, но кучер был пьян и дважды проехал мимо остановки, – сел за стол и стал точить карандаш. На Элизу он не смотрел. Элиза на него – тоже. Между ними в воздухе висело то, что было в прошлый четверг, как висит дым после выстрела, но оба делали вид, что окно открыто и всё давно выветрилось.</p><p>Корн пришёл в девять – рано для себя, неслыханно рано, – и вид у него был такой, будто ночь он провёл, разговаривая с покойниками. Глаза красные. Жилет застёгнут не на те пуговицы. Он сел за стол, положил перед собой бронзовую сову и долго смотрел на неё, как смотрят на икону.</p><p>– Пришло, – сказал он наконец. – Из суда. Повестка. На двадцатое.</p><p>– Сколько? – спросила Элиза из-за перегородки.</p><p>Корн назвал сумму. Шёпотом. Пильц перестал точить карандаш.</p><p>– Это всё? – спросила Элиза.</p><p>– Это первая. – Корн погладил сову по голове. – Будут ещё. Шустер – это адвокат – сказал, что будут ещё. Сказал вежливо. Он очень вежливый, этот Шустер. Он мне даже руку пожал на прощание. – Корн посмотрел на свою ладонь, будто проверял, не осталось ли на ней чего. – Двадцатое, фройляйн Элиза. Одиннадцать дней.</p><p>Элиза не ответила. Она открыла нижний ящик своего столика – тот, где держала всякую мелочь: перья, резинки, баночку с рыбьим клеем, кусочки кальки для пробы туши. Там же, под всем этим, в конверте из плотной бумаги, лежала её собственная калька узла клапана – маленькая, в ладонь, снятая с листа номер два для себя, на всякий случай, чтобы помнить размеры стакана. Она держала её здесь, а не в тетради, потому что тетрадь была у Штольца, а калька нужна была под рукой.</p><p>Конверт был на месте. Она взяла его. Он был лёгкий.</p><p>Пустой.</p><p>Элиза долго смотрела в конверт, как смотрят в колодец. Потом закрыла ящик. Аккуратно, без стука. Перо, резинки, клей – всё лежало так же, как она оставила. Кто бы это ни сделал, он сделал это аккуратно. Человек аккуратный.</p><p>Она подняла голову и посмотрела через щель в перегородке на Пильца.</p><p>Пильц точил карандаш. Карандаш был уже заточен до иголки, но Пильц всё точил, и стружка падала на стол длинными тонкими завитками.</p><p>– Ганс, – сказала Элиза. – У вас там уже шило.</p><p>Пильц вздрогнул. Карандаш сломался.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кристиан Ольденбург вошёл в бюро в половине одиннадцатого, не постучав, и Корн, увидев его, встал так резко, что сова свалилась со стола и покатилась по полу с глухим бронзовым звоном.</p><p>– Господин Ольденбург! Какая… Мы не ждали…</p><p>– Сидите, господин Корн. Я на минуту.</p><p>Он был бледный, небритый – Элиза никогда не видела его небритым, и это было странно, как увидеть отцовские часы без стекла. Пальто расстёгнуто. Под пальто – вчерашний сюртук: она узнала по пятну от джема на лацкане, которого вчера, в Подъёмнике, не было. Нет – не вчера. Позавчера. Вчера он был у мачты. Она знала, потому что в «Листке» сегодня утром была заметка о прибытии «Остмарка II» и о «прогулке наследника концерна Ольденбург с леди Амалией Герст», и Элиза прочла её в табачной лавке, через плечо Пильца, и потом полдороги до бюро ругала себя за то, что прочла.</p><p>Он подобрал сову с пола. Поставил на стол перед Корном. Посмотрел на Пильца – долгим, пустым взглядом, от которого Пильц съёжился за столом.</p><p>– Фройляйн Варн, – сказал Кристиан, не оборачиваясь к ней. – Мне нужна копия листа номер два. Срочно. Можете выйти со мной на лестницу? Я объясню, что именно.</p><p>– Копия, – повторила Элиза.</p><p>– Узел клапана. Стакан. Пружина. – Он помолчал. – С размерами.</p><p>Пильц выронил обломок карандаша.</p><p>Элиза встала, сняла нарукавники – на этот раз положила их на стол, а не бросила – и вышла за Кристианом на лестницу. Он закрыл за ней дверь.</p><p>На лестнице было темно и пахло кошками старухи Ботт и капустой. Сверху, из окна под крышей, падал серый свет. Они стояли на площадке, между вторым и первым этажом, и Элиза слышала, как за дверью бюро что-то шепчет Корн и что-то отвечает Пильц, – неразборчиво, как шуршание мышей.</p><p>– Рейн показал Фогту закрытый клапан, – сказал Кристиан тихо. – Вчера. На своём заводе. Пружина в стакане, регулировка на заводе, пломба. И пошутил про гирьку.</p><p>Элиза не ответила. Она смотрела на перила – старые, дубовые, отполированные сотнями рук до блеска, с глубокой зарубкой посередине, которую кто-то когда-то сделал ножом.</p><p>– Калька, – сказала она. – Узел клапана. С размерами. Лежала у меня в ящике. В конверте. Сегодня утром конверт пустой.</p><p>– Когда вы её видели последний раз?</p><p>– В пятницу. После того как Пильц убежал. Я проверяла.</p><p>– А в субботу Пильц был в бюро?</p><p>– Был. Один. Я ходила к Штольцу. Корн был на Липовой.</p><p>Кристиан провёл рукой по лицу. Ладонь прошуршала по щетине.</p><p>– У меня в сейфе царапины, – сказал он. – Свежие. Лист номер два на месте. Я проверил сегодня в шесть утра. Но кто-то пытался.</p><p>– Значит, двое.</p><p>– Что?</p><p>– Двое ищут. Один – тут, у Корна. Другой – у вас. Пильц у вас в сейф не полезет. Он трус. А в мой ящик – полезет.</p><p>– Значит, у меня – кто-то другой.</p><p>– Кто-то, кто ходит в вашу контору и не вызывает вопросов. – Элиза посмотрела на него. – Кто носит с собой лавровишневые капли.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Мне нужно поговорить с Рейном, – сказала Элиза.</p><p>Он обернулся к ней так резко, что задел плечом перила.</p><p>– Нет.</p><p>– Он предлагал. Сам. Сказал – приходите, когда захочется. У него тетрадь моего отца.</p><p>– Он заманивает вас, вы же понимаете. Он…</p><p>– Я понимаю, господин Ольденбург. – Она говорила тихо, но тихо было трудно: внутри поднималось что-то горячее, как давление в котле. – Я понимаю лучше вас. Он заманивает. Он скупил векселя Корна. Через одиннадцать дней бюро закроют. Через одиннадцать дней у меня не будет места, где сидеть, и не будет восьми талеров в неделю, и брату нечем будет платить за квартиру фрау Пфайфер, а фрау Пфайфер уже присматривается к отцовским часам. У Рейна моя калька. У Рейна тетрадь моего отца. Рейн сидит со своим советником и шутит про гирьку моими словами. Что вы предлагаете? Ждать?</p></section><section><title><p>Глава 16. Ночная сиделка</p></title><p>Отец упал в литейном в пятницу, в начале первого, когда Курт был в Затонье, а Кристиан – в механической мастерской, у Йозефа Ланге, который с гордостью показывал ему свой новый стол, свои новые инструменты и шесть манометров из котельной номер два, разобранных и разложенных на сукне, как хирургические инструменты.</p><p>– Вот этот, господин Кристиан, вот, глядите, – говорил Йозеф, поднося к его лицу латунную коробочку. Руки у него тряслись, но, когда он брал в них прибор, тряска куда-то пропадала, будто прибор её впитывал. – Трубка Бурдона. Видите? Согнута. Её кто-то согнул. Нарочно. Вот тут – след от плоскогубцев. Она и залипла. Я сорок лет у топки, а не знал, что они внутри такие. Как улитка. Вот тут давление входит – она разгибается – стрелку тянет. А если её пережать…</p><p>– Кто её пережал, Йозеф?</p><p>– Не знаю, господин Кристиан. – Йозеф опустил манометр. – Это ж надо разобрать сперва. А разбирать – это в механическую нести. А в механическую только мастер носит. – Он помолчал. – Или старший мастер.</p><p>Дверь распахнулась, и в мастерскую влетел мальчишка Франц, посыльный, без фуражки, с лицом белым, как непропечённый хлеб.</p><p>– Господин Кристиан! В литейном! Батюшка! Упал!</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец лежал на полу у разливочной ямы, на чьей-то расстеленной куртке, и вокруг него стояли литейщики в кожаных фартуках – кольцом, молча, не зная, что делать, как стоят люди вокруг упавшей лошади. Кто-то держал над ним мокрую тряпку и не решался положить. Ковш на тельфере висел над ямой, наклонённый, недолитый, и из носика его медленно стекала последняя струя – уже не оранжевая, а тёмно-красная, густеющая, – и никто не смотрел на неё.</p><p>– Разойдитесь, – сказал Кристиан.</p><p>Они разошлись.</p><p>Отец был в сознании. Это было первое, что Кристиан увидел, и от этого у него на секунду ослабели колени. Глаза открыты. Лицо – серое, с синевой у губ, мокрое от пота. Правая рука прижата к груди, к левой стороне, и пальцы – с недостающей фалангой – вцепились в сюртук так, что ткань собралась складками.</p><p>– Ковш, – сказал отец сквозь зубы. – Долейте. Застынет.</p><p>– Отец…</p><p>– Долейте, чёрт вас всех… – Он задохнулся.</p><p>Кристиан обернулся.</p><p>– Долить, – сказал он мастеру литейного, пожилому, с опалёнными бровями, Бергеру. – Сейчас же.</p><p>Бергер кивнул, крикнул, и ковш пошёл, и струя снова стала оранжевой, и искры с треском поднялись над опокой. Отец смотрел на это снизу, с пола, повернув голову, и что-то в его лице разжалось – чуть-чуть, на волос.</p><p>– Вот, – сказал он. – Вот так.</p><p>И закрыл глаза.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Врач, доктор Хартвиг, приехал через сорок минут – за это время отца перенесли в контору, в кабинет, на диван, и Марту привезли с Холма на извозчике, и Марта сидела рядом с диваном на стуле и держала отца за руку, и никто не решился сказать ей, что это не принято. Отец не противился. Лежал с закрытыми глазами, дышал часто и мелко, как запыхавшаяся собака.</p><p>Хартвиг был молодой, рыжеватый, с бакенбардами, которые он, очевидно, отпустил для солидности и которые солидности не прибавляли. Он послушал отца трубкой, пощупал пульс, посмотрел зрачки, задал несколько вопросов, на которые отец ответил сквозь зубы, а на последний – «вы принимали капли, как я велел?» – не ответил вовсе.</p><p>– Грудная жаба, – сказал Хартвиг в коридоре, закрыв за собой дверь. – Angina pectoris. Я говорил ему в среду. Покой. Никакого волнения. Никаких литейных цехов, господин Ольденбург. Что он вообще там делал?</p><p>– Он пошёл посмотреть разлив.</p><p>– Зачем?</p><p>Кристиан не ответил. Он знал зачем. Отец пошёл в литейный, потому что в среду он не знал, что приехал Фогт. Потому что ему «перестали докладывать». Потому что в шестьдесят один год, с сердцем, которое врач слушал трубкой, он хотел встать у ямы, как стоял в сорок первом, и чтобы все видели, что он стоит.</p><p>– Он поправится?</p><p>Хартвиг посмотрел на него снизу вверх – он был на полголовы ниже – и Кристиан увидел, что под бакенбардами у него лицо очень молодого человека, который не любит говорить такие вещи.</p><p>– Этот приступ он пережил. Следующий может и не пережить. – Хартвиг помолчал. – Если он будет лежать – месяц, два, – если будет принимать капли, если не будет волноваться… Он может прожить ещё годы. Многие живут.</p><p>– А если не будет лежать?</p><p>– Тогда, – сказал Хартвиг, – мне нечего вам обещать. – Он полез в саквояж, достал склянку. – Нитроглицерин. Новое средство. Английское. Капля на сахар, под язык, при первых болях. Только осторожно – это та же дрянь, из которой делают взрывчатку. В малых дозах – лекарство. – Он невесело усмехнулся. – Как и всё, впрочем.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Домой отца везли в самоходе. Курт вернулся из Затонья в два, ничего не понимая, увидел у конторы толпу, бросился в кабинет, увидел отца на диване – и Кристиан впервые в жизни увидел, как плачет Курт: молча, не меняя лица, только из глаз текло, и он вытирал их рукавом, как мальчишка.</p><p>Ехали медленно, на малом пару, чтобы не трясло. Отец сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, Марта – рядом, Кристиан – напротив. На Серпантине, на крутом повороте, самоход качнуло, и отец, не открывая глаз, сказал:</p><p>– Курт. Ты что, дрова везёшь?</p><p>– Простите, господин Ольденбург.</p><p>– Не прощу. – Отец помолчал. – Ты где был?</p><p>Курт посмотрел в зеркальце на Кристиана.</p><p>– В Затонье, господин Ольденбург.</p><p>– Зачем?</p><p>Курт молчал.</p><p>– По моему поручению, – сказал Кристиан.</p><p>Отец открыл глаза. Посмотрел на сына. Взгляд был мутный, но под мутью – тот же, прежний, тяжёлый, как чугунная крышка.</p><p>– В Затонье, – сказал он. – К Рейну?</p><p>– К Рейну.</p><p>– Зачем?</p><p>– Не сейчас, отец.</p><p>– Сейчас.</p><p>– Хартвиг сказал – не волноваться.</p><p>– Хартвиг дурак, – сказал отец и закрыл глаза снова. – Не волноваться. Как будто от того, что я не знаю, я меньше волнуюсь. Я больше волнуюсь, когда не знаю. Ты это запомни, Кристиан. Когда я буду помирать – ты мне всё рассказывай. Всё. Мне так легче будет.</p></section><section><title><p>Глава 17. Ищи в часах</p></title><p>Фрау Пфайфер поднялась к ним в субботу утром, в восемь, когда Томас ещё спал после ночной смены, а Элиза стояла у плиты и смотрела, как закипает вода для кофе – вернее, для того, что лавочник на углу называл кофе, а Томас называл «жжёный цикорий с надеждой».</p><p>Фрау Пфайфер постучала так, как стучат хозяйки: один раз и сразу открывая. Она была вдова, полная, в чёрном, с усиками над верхней губой, которые она выщипывала по воскресеньям, отчего к понедельнику губа у неё была красная и сердитая. Говорила она с придыханием, будто только что поднялась по лестнице, – так оно и было: она жила внизу, во флигеле, и к Варнам поднималась редко, только по делу.</p><p>– Доброе утро, фройляйн Варн. Не помешала?</p><p>– Нет, фрау Пфайфер.</p><p>– Брат спит?</p><p>– Спит.</p><p>– Пусть спит. Работящий. – Фрау Пфайфер вошла, оглядела комнату. Взгляд её прошёлся по столу, по двум кроватям за занавеской, по полке с посудой – и остановился на стене. На часах. – Я, собственно, насчёт октября.</p><p>– Я помню. – Элиза сняла кофейник с огня. – У меня есть. Часть.</p><p>– Часть, – повторила фрау Пфайфер с придыханием. – А сентябрь?</p><p>– Сентябрь – тоже часть.</p><p>– Часть, – сказала фрау Пфайфер в третий раз. Она подошла к часам. Остановилась перед ними, сложив руки на животе. – Хорошие часы. Простые, а хорошие. Я, знаете, в часах не разбираюсь. Но покойный муж мой говорил: у Варна плохих не бывало. – Она помолчала. – Мне племянник говорил, на Рыночной есть лавка, там старые часы берут. Хорошие деньги дают. За варновские – особенно. Их теперь мало осталось.</p><p>Элиза поставила кофейник на стол. Медленно. Чтобы не стукнуть.</p><p>– Они не продаются, фрау Пфайфер.</p><p>– Да я ж и не говорю – продавать. – Хозяйка обернулась к ней. Глаза у неё были маленькие, тёмные, без злобы – просто хозяйские. – Я говорю – в счёт. Сентябрь и октябрь. И ноябрь вперёд. И мы в расчёте, и никто никому, и я вас не тороплю до самого Рождества.</p><p>– Нет.</p><p>– Подумайте, фройляйн Варн. До понедельника. – Фрау Пфайфер пошла к двери. Остановилась. – Вы не обижайтесь. Я ж не злая. Я вдова. Мне тоже кушать надо. А у меня, кроме ваших двух комнат, только шорник внизу, а шорник третий месяц тоже «часть». – Она вздохнула, и вздох получился с придыханием, как всё у неё. – Весь город нынче – «часть». Одни Ольденбурги – целиком. Говорят, старый-то Ольденбург вчера упал. В цеху. Не слыхали?</p><p>Элиза стояла с кофейником.</p><p>– Нет, – сказала она. – Не слыхала.</p><p>– Упал. Сердце. Мне молочница сказала. Её сестра у них в литейном кухаркой. – Фрау Пфайфер покачала головой. – Вот и деньги. Вот и всё. Сердце-то, оно не по векселям бьётся.</p><p>Дверь за ней закрылась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Элиза пила цикорий, не чувствуя вкуса. Генрих Ольденбург упал. Вчера. В цеху. Вчера, когда она сидела в конторе Рейна и смотрела на страницу, где отцовской рукой было написано «Г. О. знал».</p><p>Она подумала, что должна что-то почувствовать по этому поводу. Злорадство. Или жалость. Или хотя бы удовлетворение – мать бы сказала, что Бог всё видит. Она не почувствовала ничего, кроме того, о чём сразу запретила себе думать: что Кристиан, значит, вчера весь день был там, у отца. Что он не мог прийти к мосту. Что он и не придёт, потому что теперь у него отец, и сердце, и завод, и Амалия Герст.</p><p>«Пусть придёт сам».</p><p>Она допила цикорий, вымыла кружку, вытерла. Посмотрела на часы.</p><p>Без четверти девять. Правильно.</p><p>«Ищи в часах».</p><p>Она стояла перед ними долго. Часы были простые – отец сделал их сам, в пятьдесят девятом, к её конфирмации: корпус из морёного дуба, без резьбы, с одной латунной полоской по краю; циферблат – белая эмаль, римские цифры, тонкие стрелки в виде копий; маятник за стеклянной дверцей, медный, с вмятиной, которую Томас сделал, когда ему было шесть и он пытался «остановить время», ткнув в маятник ложкой. Внизу, под циферблатом, на эмали, мелко: «Для Лизхен. Г. В.»</p><p>Она никогда их не открывала. Не потому, что не умела, – она умела открыть любые часы в Грайвенбурге, отец научил её этому раньше, чем писать. Потому что это были её часы. Открыть их – значит признать, что они механизм. Что в них есть пружина, которая когда-нибудь лопнет.</p><p>Элиза принесла табурет, встала на него, сняла часы с гвоздя. Они были тяжелее, чем она помнила. Маятник глухо стукнул о стенку корпуса. Она положила часы на стол, лицом вниз, на чистое полотенце.</p><p>Достала из-под кровати отцовский чемоданчик с инструментами – тот, в котором раньше лежала тетрадь. Отвёртки, пинцеты, крохотные молоточки, масленка с тонким носиком, щёточки из беличьего волоса. Всё на своих местах, в бархатных гнёздах, вытертых до основы.</p><p>Задняя стенка держалась на четырёх винтах. Винты были латунные, с плоскими головками, и шлицы на них были чистые, без царапин. Никто никогда их не откручивал. Она открутила – первый, второй, третий. Четвёртый шёл туго, и она подумала, что, может, его затянули сильнее нарочно, и вспомнила, как отец говорил: «Последний винт всегда туже. Это чтобы ты успела передумать».</p><p>Она не передумала.</p><p>Под стенкой был механизм – простой, крепкий, без затей: две латунные платины, между ними колёса, пружинный барабан, анкер. Всё чистое, смазанное – отец в последний раз смазывал их за месяц до смерти, она помнила, он тогда уже еле ходил, но сам снял их со стены, сам смазал и сам повесил обратно, и она ещё спросила, зачем, ведь они идут, а он сказал: «Чтобы шли и дальше».</p><p>Ничего необычного. Ни записки, ни тайника. Механизм как механизм.</p><p>Элиза смотрела на него долго, сидя на табурете над столом. Потом взяла лупу – отцовскую, со шнурка – и стала смотреть ближе.</p><p>На задней платине, внизу, у самого края, где обычно ставят клеймо мастера, было выбито: «Г. В. 1859». И рядом, мельче, почти незаметно, – стрелка. Наклонённая влево. Как на часах Генриха, о которых говорил Кристиан.</p><p>Только эта стрелка указывала не в никуда. Она указывала на пружинный барабан.</p><p>Элиза отложила лупу. Сердце стучало громче часов.</p></section><section><title><p>Глава 18. Депо номер три</p></title><p>Отец лежал неделю. Это было само по себе событие такого масштаба, что о нём, по словам Марты, говорили во всех кухнях Холма: Генрих Ольденбург лежит. Не на совете, не в литейном, не в бильярдной – в постели, под балдахином, который ненавидел, с нитроглицерином на тумбочке.</p><p>Лежал он так, как другие воюют. Каждое утро в восемь Кристиан приходил к нему с отчётом – уголь, сталь, заказы, отгрузки, кто заболел, кто уволился, что сказал Мейер, – и отец выслушивал, лёжа на спине, глядя в балдахин, и потом задавал вопросы. Вопросы были точные, злые и всегда попадали туда, где Кристиан чего-нибудь не знал. К концу недели Кристиан стал готовиться к этим утренним докладам, как в Цюрихе готовился к экзаменам у Шёнбейна: с вечера, с выписками, до полуночи.</p><p>– Сорок три вагона угля, – говорил отец балдахину. – А сожгли?</p><p>– Тридцать восемь.</p><p>– А пять?</p><p>– Остаток на складе.</p><p>– Проверял?</p><p>– Нет.</p><p>– Проверь. – Отец закрывал глаза. – Там будет два. Три Краус продал.</p><p>– Вы знаете?</p><p>– Я не знаю. Я считаю. Каждый месяц разница – пять процентов. Я двадцать лет считаю. Можешь проверить сам – он не меняет привычек. Он аккуратный.</p><p>Кристиан проверил. На складе было два вагона. Он вернулся к отцу и сказал. Отец кивнул, не открывая глаз.</p><p>– Вот видишь.</p><p>– И вы всё равно его держите.</p><p>– И я всё равно его держу.</p><p>Больше они о Краусе не говорили. О часах – тоже. О матери – тоже. Ночной разговор лежал между ними, как лежит на столе письмо, которое оба прочли и оба делают вид, что не заметили.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В среду, пятнадцатого, Курт сказал ему, глядя в зеркальце, на Серпантине:</p><p>– Господин Кристиан. Вчера опять пил в «Якоре».</p><p>– Сколько кружек?</p><p>– Три. – Курт помолчал. – Рыжий опять был. Эрих. Только уже не угощал. Сидел, ждал. В десятом часу к нему пришёл человек. В картузе. Я его не сразу признал – он картуз низко надвинул. А потом он снял, лоб утереть. – Курт выдержал паузу. Он любил паузы, как все шофёры, которые долго молчат за рулём. – Краус, господин Кристиан.</p><p>– В «Якоре»?</p><p>– В «Якоре». В углу. Говорили недолго. Эрих ему что-то дал. Конверт вроде. Краус сунул за пазуху и ушёл. Пива не пил.</p><p>Кристиан смотрел в окно. Мимо плыла Липовая – дом Корна с тёмными окнами, оранжерейная лавка, где Краус, видимо, покупал свой цикламен.</p><p>– Курт, – сказал он. – Ты бы мог поклясться? В суде?</p><p>Курт долго не отвечал.</p><p>– Я бы мог, господин Кристиан, – сказал он наконец. – Только кто меня спросит? Шофёр. Пил три кружки. В «Якоре». – Он вздохнул. – Краус скажет – обознался. Скажет – я его оговариваю, потому что вы велели. И батюшка ваш поверит ему, а не мне. Двадцать два года, а я – шестнадцать.</p><p>– Я поверю тебе.</p><p>– Вы – да, – согласился Курт. – Так ведь вы и так знаете.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Знал он и другое. В четверг, шестнадцатого, в конторе, он нарочно оставил на столе – на виду, под пресс-папье – синьку. Синька была его собственная, сделанная ночью, наспех, но аккуратно: общий вид перевального паровоза – с котлом на раме, но без боковых баков, с цилиндрами старой схемы. И с одной ошибкой. Не на седьмой строке – на третьей, в диаметре движущих колёс. Ошибка была грубая, школьная: колёса получались на два дюйма меньше, чем нужно, и машина на перевале должна была буксовать на первом же подъёме.</p><p>Он запер кабинет, отдал ключ Баху, сказал – никому, и ушёл в пять, демонстративно, через главную аллею, мимо котельных, мимо конторки старшего мастера, где в окне горел свет.</p><p>Утром в пятницу синька лежала на месте. Под тем же пресс-папье. Только пресс-папье – бронзовый шатун – стоял на полдюйма левее, чем Кристиан его поставил. Он нарочно приложил к краю шатуна линейку и провёл вдоль неё карандашную черту на сукне, едва заметную.</p><p>Черта была. Шатун – нет.</p><p>Кристиан сел за стол и долго сидел, глядя на синьку с неправильными колёсами. Потом позвал Баха.</p><p>– Бах. Ключ.</p><p>– Вот, господин Ольденбург. – Бах положил ключ на стол. Лицо у него было серое. – Я никому не давал. Клянусь. Я его домой унёс. Под подушку положил. Жена смеялась.</p><p>– Я вам верю.</p><p>– Но тогда как…</p><p>– У кабинета, Бах, два ключа. Один у вас. Второй у отца – в несгораемом шкафу, в его кабинете. А у Крауса… – Кристиан помолчал. – У Крауса, полагаю, есть третий. Которого нет ни у кого. Сделанный двадцать лет назад, когда отец ему доверял настолько, что не замечал.</p><p>Бах побледнел ещё сильнее.</p><p>– Сменить замок?</p><p>– Нет. – Кристиан свернул синьку. – Пусть ходит. Пусть носит Рейну мои ошибки. Рейн любит красиво нарисованные локомотивы.</p><p>Он отдал синьку Баху.</p><p>– Сожгите. При мне.</p><p>Бах сжёг её в камине, держа щипцами за угол, и синька горела плохо, чадила, сворачивалась синими хлопьями. Бах смотрел на неё с таким выражением, будто жёг собственное завещание.</p><p>Когда она догорела, Кристиан сказал:</p><p>– Бах. Мне нужен список всего недвижимого имущества завода. Всё, что числится на балансе. Склады, сараи, депо, участки. Особенно то, что списано или законсервировано. Сегодня. Сами. Не через конторщиков.</p><p>– Зачем, господин Ольденбург?</p><p>– Мне нужно место, Бах. Где нет ключей у Крауса.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Список Бах принёс к вечеру – двенадцать страниц, переписанных его мелким, бисерным, конторским почерком. Кристиан читал его до ночи. Склады – девять, все в работе. Сараи для угля – четыре. Конюшня, бывшая, теперь гараж для самоходов. Участок в Затонье, пустырь, купленный отцом в шестидесятом назло Рейну и с тех пор заросший лебедой. Дача под Остмарком – отец там не был ни разу. И внизу, на последней странице, отдельной строкой, с пометкой «закрыто 1858»:</p><p>«Депо паровозное №3. Северная ветка, 2-я верста. Кирпич. Стойл – 4. Поворотный круг. Водокачка (не действ.). Законсервировано по причине переноса движения на Восточную ветку».</p><p>Северная ветка. Кристиан помнил её смутно, из детства: узкоколейка, которая шла от завода вдоль реки, вверх по течению, к каменоломням на Чёрной горе. Отец строил её в сороковых, чтобы возить камень для цехов. Потом камень стали возить по Восточной, широкой. Северную бросили. Рельсы, кажется, сняли и пустили в переплавку. А депо осталось – стоять в двух верстах от города, на пустыре, у реки, где никто не ходит, кроме рыбаков и мальчишек.</p></section><section><title><p>Глава 19. Опись</p></title><p>Пристав пришёл в субботу, восемнадцатого, в начале десятого, и привёл с собой двух понятых – дворника с соседнего двора и старуху Ботт, которая шла за ним по лестнице, держась за щеку и всем своим видом показывая, что её оторвали от важного дела.</p><p>Элиза узнала пристава. Не лично – по повадке. Все приставы Грайвенбурга ходили одинаково: неторопливо, заложив руки за спину, чуть наклонив голову вперёд, будто принюхиваясь. Так ходил тот, что пришёл к отцу в шестьдесят четвёртом. Так ходил этот. Может быть, их где-то этому учили.</p><p>– Бюро Людвига Корна? – спросил пристав, остановившись на пороге.</p><p>– Да, – сказал Корн из-за стола.</p><p>Он сидел там с восьми. Элиза пришла в половине девятого и застала его уже сидящим – одетого во всё лучшее, в сливовом жилете, который, как оказалось, был не уничтожен, а только отдан в чистку, с вымытой лысиной, с бронзовой совой перед собой на столе. Он сидел прямо, сложив руки, как сидят в церкви во время проповеди, которую слышали сто раз. Пильца не было.</p><p>– По определению коммерческого суда от семнадцатого числа сего месяца, – пристав развернул бумагу, – имущество бюро подлежит описи и аресту в обеспечение требований кредиторов. Господин Шустер, поверенный, прибудет к одиннадцати для принятия бумаг. Прошу никого ничего не выносить.</p><p>– Двадцатого, – сказал Корн. – Повестка была на двадцатое.</p><p>– Повестка была на слушание двадцатого. Опись – по обеспечительной мере. До слушания. – Пристав сложил бумагу. – Чтобы ничего не пропало. Вы же понимаете.</p><p>– Понимаю, – сказал Корн. – Понимаю.</p><p>Пристав огляделся. Взгляд прошёл по шкафам, по чертёжным доскам, по керосинке с серым стеклом, по ходикам с бесклювой кукушкой – и остановился на Элизе, стоявшей у своей перегородки.</p><p>– А это кто?</p><p>– Копировщица, – сказал Корн. – Фройляйн Варн. Наёмная. Её имущество – её личное. Там, за перегородкой. Нарукавники. Перья. Это её.</p><p>– Варн, – повторил пристав. Он прищурился, и Элиза подумала, что, может быть, он всё-таки тот самый. Тот, шестьдесят четвёртого года. Постаревший на семь лет. – Часовщика дочь?</p><p>– Да, – сказала Элиза.</p><p>Пристав посмотрел на неё ещё секунду. Что-то мелькнуло у него в лице – не сочувствие, нет, приставам не полагается, – что-то вроде узнавания, какое бывает у врача, который видит знакомую болезнь у нового пациента.</p><p>– Личное заберите, – сказал он. – Покажите мне, что берёте. И – до одиннадцати.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Личного было мало. Нарукавники – две пары, одни почти новые. Перья в коробочке, её собственные, купленные на свои деньги, с тонкими английскими кончиками. Баночка рыбьего клея, наполовину пустая. Пустой конверт из плотной бумаги, где лежала калька. Отцовский рейсфедер – она принесла его в бюро в первую неделю, пять лет назад, и с тех пор ни разу не уносила домой.</p><p>Пристав посмотрел на каждый предмет. На рейсфедере задержался – повертел, поднёс к окну, разглядел гравировку на ручке: «Г. В.».</p><p>– Отцовский?</p><p>– Да.</p><p>– Хороший, – сказал пристав и отдал. – У меня сын учится на чертёжника. В реальном. Такого у него нет.</p><p>Элиза положила рейсфедер в карман пальто. Нарукавники и перья – в корзинку. Пустой конверт подержала в руке и положила обратно на стол. Пусть опишут. Пусть Шустер отнесёт Рейну пустой конверт. Пусть Рейн посмотрит.</p><p>Пристав сел за стол Пильца и начал писать опись. Он писал медленно, крупно, проговаривая вслух, и дворник с соседнего двора стоял у него за плечом и шевелил губами, повторяя, а старуха Ботт сидела у двери на табурете и держалась за щеку.</p><p>– Доска чертёжная, сосновая, на козлах. Одна. Доска чертёжная, сосновая, на козлах. Вторая. Шкаф для бумаг, дубовый, двустворчатый, с ключом. Ключ где?</p><p>– У меня, – сказал Корн и положил ключ на стол.</p><p>– Ключ при шкафе. Лампа керосиновая, стекло закопчённое. Часы настенные, с кукушкой… – Пристав поднял голову. – С кукушкой?</p><p>– Без клюва, – сказала Элиза.</p><p>– Часы настенные, с кукушкой, неисправной, – записал пристав без улыбки. – Чернильный прибор, бронзовый, в виде совы…</p><p>– Нет, – сказал Корн.</p><p>Пристав поднял голову.</p><p>Корн сидел за своим столом, положив обе руки на сову. Большие пухлые руки, на которых не держались кольца. Лицо у него было мокрое, но голос – нет.</p><p>– Сова не моя, – сказал он. – Сова принадлежит фройляйн Варн. Я ей подарил. Вчера. Можете спросить.</p><p>Пристав посмотрел на Элизу. Элиза смотрела на Корна. Корн не смотрел ни на кого – только на сову под своими ладонями, на её позолоченные уши.</p><p>– Это так? – спросил пристав.</p><p>Элиза открыла рот. Сказать «нет» – значит, Корн солгал приставу. При понятых. Корн, который лгал всю жизнь – о жилетах, о мигренях, об авторстве, – и ни разу не лгал по-настоящему. Сказать «да» – значит, солгать самой.</p><p>– Да, – сказала она.</p><p>Пристав долго смотрел на неё. Потом на Корна. Потом опустил глаза в опись и вычеркнул строку – одной чертой, ровно.</p><p>– Сова – личное имущество фройляйн Варн, – сказал он. – Забирайте.</p><p>Корн поднялся. Взял сову обеими руками – она была тяжёлая, бронзовая, фунтов пять, – обошёл стол, подошёл к Элизе. Протянул.</p><p>– Возьмите, – сказал он тихо. – Она тридцать лет на меня смотрела. Хватит с неё. Пусть на вас посмотрит. Вам нужнее. Она, знаете… Мне её отец подарил. Мой. Когда я бюро открыл. Он сказал – Людвиг, сова – птица мудрая. Пусть хоть кто-то в твоём бюро будет мудрым. – Корн всхлипнул. – Он был прав. Всегда. Мудрым в моём бюро была только сова. И вы.</p><p>Элиза взяла сову. Она была тёплая от его рук.</p><p>– Господин Корн…</p><p>– Не надо, – сказал Корн. – Не надо, фройляйн Элиза. Я знаю, что вы хотите сказать. Что я трус. Что я пять лет подписывался под вашими листами. Что я ни разу не сказал вслух, кто их чертил. Это всё правда. – Он вытер лицо рукавом сливового жилета. – Но я вот что хочу, чтобы вы знали. Я каждый раз, когда подписывал, – я каждый раз думал: вот, сейчас скажу. Сейчас встану и скажу. И ни разу не встал. Вот. Теперь вы знаете.</p></section><section><title><p>Глава 20. Ремонт насосов и прочего</p></title><p>Он пришёл в четверг, двадцать третьего, в начале одиннадцатого вечера, после того как отец впервые за две недели встал с постели и спустился к ужину.</p><p>Встал отец не потому, что разрешил Хартвиг, – Хартвиг не разрешал, – а потому, что днём в контору приходил Мейер, и Мейер, кашляя в платок, сообщил, что Рейн купил у Остмаркского металлургического общества весь запас листовой котельной стали повышенной прочности на полгода вперёд. Весь. До последнего листа. Кристиан узнал об этом через час после Мейера – от Баха, который узнал от конторщика Мейера, который подслушал, – и поехал домой, чтобы сказать отцу раньше, чем скажет кто-нибудь другой. Но отец уже знал. Отец сидел в кресле у камина в халате, с пледом на ногах, и, когда Кристиан вошёл, сказал не оборачиваясь:</p><p>– Весь запас. До июня.</p><p>– Да.</p><p>– Нам на «перевальный» нужно сто двадцать листов. У нас на складе – сорок. Обычной.</p><p>– Я знаю.</p><p>– Где ты возьмёшь остальные?</p><p>– Не знаю, отец.</p><p>Генрих долго смотрел в огонь. Потом сказал:</p><p>– Я спущусь к ужину.</p><p>И спустился – в сюртуке поверх халата, опираясь на трость и на руку Марты, – и сел на своё место во главе стола, и съел тарелку бульона и кусок хлеба, и выпил полрюмки мозельского, хотя Хартвиг запрещал, и всё это молча. А когда Марта убрала тарелки, сказал, глядя на ананас в вазе:</p><p>– Он нас душит, Кристиан. Медленно. Сначала Фогт. Теперь сталь. Потом будут векселя. Он знает, что Герст держит наш вексель. Он попробует его перекупить. Если Герст продаст – мы покойники.</p><p>– Герст не продаст. Он хочет свадьбы.</p><p>– Герст хочет денег. Свадьба – это способ. Если Рейн предложит другой способ – выгоднее… – Отец не договорил. Посмотрел на сына через весь стол, через двенадцать пустых стульев. – У тебя есть котёл. Девица Варн нарисовала тебе котёл. Где паровоз, Кристиан?</p><p>Ананас в вазе стоял между ними, как всегда, нетронутый, и Кристиан подумал, что отец смотрит не на него, а мимо ананаса.</p><p>– Его нет.</p><p>– Будет?</p><p>Кристиан не ответил сразу.</p><p>– Будет, – сказал он. – Если вы не будете спрашивать как.</p><p>Отец смотрел на него долго – тем взглядом, чугунной крышкой. Потом медленно кивнул.</p><p>– Не буду, – сказал он. – До декабря. В декабре – помолвка. Помни.</p><p>Он поднялся, опираясь на трость, и ушёл. Кристиан сидел за пустым столом ещё четверть часа. Потом встал, взял пальто и вышел из дома, не сказав Курту, куда.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Подъёмник уже не ходил – последний вагончик уходил вниз в десять, – и он спустился пешком, по Серпантину, скользкому от вчерашнего снега, который днём подтаял, а к вечеру схватился ледяной коркой. Дважды он чуть не упал. Один раз упал – на колено, больно, в серую кашу у фонаря, – и сидел так секунду, глядя на свою ладонь в грязи, и вдруг засмеялся вслух, потому что подумал: вот так и придёт – с мокрым коленом, с грязной рукой. С пустыми руками. Как и боялся.</p><p>Он встал и пошёл дальше.</p><p>Рыбный мост был пуст. Река под ним стояла чёрная, тихая, с белой ледяной кромкой вдоль берега. Сарай у опоры – тёмный силуэт, и в окне – свет.</p><p>Он не остановился посередине моста. Он прошёл до конца, к лестнице, – старой, каменной, со стёртыми ступенями, спускавшейся по откосу к воде. На ступенях лежал лёд. Он спускался, держась за стену, за мокрые холодные камни, и считал ступени, неизвестно зачем. Двадцать две.</p><p>Дверь сарая была из горбыля, тёмная, со щелями, сквозь которые пробивался рыжий свет. Надпись мелом: «РЕМОНТ НАСОСОВ И ПРОЧЕГО». «Прочее» – другим мелом.</p><p>Он поднял руку, чтобы постучать.</p><p>И не постучал.</p><p>Изнутри доносились голоса. Мужской – старческий, хрипловатый, ворчливый. И женский. Низкий, глуховатый, с котловинским «г», которое она старательно прятала. Слов было не разобрать – только интонации. Старик что-то говорил, долго. Она отвечала – коротко. Потом засмеялась. Тихо, но он узнал этот смех: так она смеялась в Подъёмнике, когда он рассказал про тачку.</p><p>Кристиан стоял у двери с поднятой рукой. Он мог уйти. Сейчас ещё мог. Подняться по двадцати двум ступеням, пройти по мосту, вернуться на Холм, к отцу, к ананасу, к декабрю. Никто бы не узнал, что он был здесь. Кроме него.</p><p>«Тачка железная. Она раскаляется».</p><p>Он постучал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Голоса за дверью смолкли. Секунду было тихо, только плескала река о сваи. Потом шаги – шаркающие, медленные. Дверь открылась.</p><p>Старик был маленький – ниже Кристиана на голову, сухой, сгорбленный, с бородой, которая росла в одну сторону гуще, чем в другую. Левая рука на перевязи, из грязного платка. Глаза светлые, почти прозрачные, и смотрели не на Кристиана, а куда-то мимо – чуть левее, на дверной косяк, – и всё равно Кристиан чувствовал, что его видят целиком, до подкладки пальто.</p><p>Они стояли друг против друга – старик на пороге, Кристиан на ступеньке ниже, – и молчали.</p><p>– Ольденбург, – сказал старик наконец. Не спросил. Назвал.</p><p>– Да.</p><p>– Похож. – Старик чуть наклонил голову, как наклоняют, прислушиваясь, глуховатые. – Нос не отцовский. Материн. А стоишь – как он. Набычившись. Он тоже так стоял, когда не знал, что сказать.</p><p>– Я не знаю, что сказать, господин Штольц.</p><p>– Вижу. – Штольц не двинулся с порога. – Ты зачем пришёл?</p><p>Кристиан смотрел на него. Где-то за спиной старика, в глубине сарая, у печки, стояла она – он видел краем глаза силуэт, тёмный против огня, неподвижный.</p><p>Он мог сказать: «За ней». Мог сказать: «За мастерской». Мог сказать: «Мне нужен паровоз». Всё это было правдой.</p><p>– Мой отец, – сказал Кристиан, – купил в сорок восьмом году дрянную сталь у Фридриха Брюкнера из Остмарка. Вы его предупреждали. Два раза. Он вас не послушал. Восемь человек погибли. А на разбирательстве он промолчал, и виноватым сделали вас. И Варна. И двадцать два года вы живёте под мостом, а он – на Холме. – Он перевёл дыхание. – Я не могу за него извиниться. Он жив. Он должен сам. Я не знаю, сделает ли он это когда-нибудь. Я пришёл сказать, что я знаю. Что знает хотя бы один Ольденбург. Вот и всё.</p></section><section><title><p>Глава 21. Четыре условия</p></title><p>В депо было теплее, чем она думала, и светлее. Горн у задней стены горел – новые меха, кожаные, ещё пахнущие дёгтем, дышали медленно, как спящий бык, и каждый их вздох поднимал над углями рыжий столб искр. Над крайним стойлом белела свежая крыша – сосновые стропила, ещё со смолой, и черепица, не новая, собранная, видно, с провалившейся части, но уложенная плотно, ряд к ряду. Сквозь застеклённые полукруглые окна падал последний свет – серый, ноябрьский. Над вторым и третьим стойлом, за дощатой перегородкой, сколоченной наспех, всё ещё зияло небо, и оттуда доносилось воркование голубей, изгнанных из своего дома и очень этим недовольных.</p><p>Смотровую канаву расчистили. На её краю стояли пятеро мужчин и смотрели на неё.</p><p>Элиза остановилась у наковальни. Томас – за ней, на шаг сзади, со свёртком под мышкой. Кристиан закрыл ворота и встал у них, не подходя.</p><p>Пятеро смотрели. Это было не враждебно – она знала враждебные взгляды, у Крауса был враждебный, у Пильца, у господина Цигля в приёмной. Это было по-другому. Так смотрят рабочие на новую машину, которую привезли в цех и ещё не запустили: с подозрением, с любопытством и с тайной надеждой, что она сломается, потому что тогда можно будет сказать «я так и знал».</p><p>Йозеф Ланге шагнул вперёд, снял картуз.</p><p>– Барышня. – Он поклонился. – С приездом.</p><p>– Не барышня, Йозеф, – сказала Элиза. – Это первое условие.</p><p>Она повернулась к Кристиану.</p><p>– Вы хотели условия. Вот. Первое. Здесь нет барышень. Здесь есть Варн. Как у вас на заводе – по фамилии. Если кто-нибудь здесь назовёт меня барышней, фройляйн, дорогушей или как-нибудь ещё – при деле, за работой, – я ухожу. Вне работы пусть зовут как хотят.</p><p>Пятеро переглянулись. Самый высокий из них – широкий, бородатый, с руками, похожими на два пня, и с кожаным фартуком, прожжённым в десятке мест, – хмыкнул в бороду.</p><p>Кристиан не улыбнулся.</p><p>– Принято, – сказал он. – Второе?</p><p>– Второе. Томас Варн и Август Штольц – в деле. В вашей книге. С жалованьем. Не потому, что мои. Потому что без них я не возьмусь. Томас – кочегар, он знает топку лучше любого из ваших мастеров, потому что топит котлы, которые Краус портит. Штольц… – Она помолчала. – Штольц знает, как поёт сталь.</p><p>Из водокачки за стеной донёсся стук молотка и приглушённое ругательство.</p><p>– Господин Штольц уже в деле, – сказал Кристиан. – С понедельника. Без моего приглашения. Без книги. Он не берёт денег. Я пытался.</p><p>– Я с ним поговорю.</p><p>– Попробуйте.</p><p>– Третье, – сказала Элиза. – Я говорю с людьми сама. Не через вас. Если я говорю, что заклёпка плохая, – она плохая, и её переклёпывают, и никто не идёт к вам спрашивать, правда ли. Если кто-то не согласен – пусть спорит со мной. Не с вами за моей спиной.</p><p>Бородатый с руками-пнями снова хмыкнул, громче.</p><p>Кристиан посмотрел на него, потом на Элизу.</p><p>– Принято. Четвёртое?</p><p>Элиза не ответила сразу. Она смотрела на наковальню – на чугунную поверхность, с которой кто-то счистил ржавчину до голого металла, тёмного, тусклого, с вмятинами от тысяч ударов. Положила на неё руку.</p><p>– Четвёртое, – сказала она тихо. Пятеро у канавы не слышали, только Кристиан, и Томас, может быть. – Вы мне не лжёте. Ни в чём, что касается машины. Ни в чём, что касается меня. Если вы что-то от меня скрываете, что может сломать работу, – я узнаю. Я всегда узнаю. Я узнала про седьмую строку, которую вы пересчитали. Я узнаю и это. И тогда я уйду. В тот же день. Без объяснений.</p><p>Кристиан долго смотрел на неё. Огонь в горне вздохнул, бросив на его лицо рыжий отсвет, и она увидела, что он бледен. Не от холода.</p><p>– Помолвка, – сказал он. – Я вам сказал про помолвку.</p><p>– Сказали. Я помню.</p><p>– Это то, о чём вы?</p><p>– Это то, о чём вы мне сказали, господин Ольденбург. – Элиза убрала руку с наковальни. – Я говорю о том, о чём вы не скажете.</p><p>Он молчал. Потом кивнул.</p><p>– Принято.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Пятерых звали так.</p><p>Рудольф Бём – тот, бородатый, с руками-пнями, – кузнец. Двадцать лет при молоте в кузнечном цехе Ольденбургов. Уволен Краусом позапрошлой зимой «за грубость»: на самом деле, как объяснил Йозеф шёпотом, за то, что, когда Краус велел ему отковать поковку из бракованной заготовки, Бём отковал – и потом при всех согнул её голыми руками об колено, и бросил Краусу под ноги.</p><p>Братья Фукс, Ганс и Грета. Элиза не сразу поняла, что второй брат – не брат. Грета Фукс была в мужской куртке, в штанах, заправленных в сапоги, в картузе, под который убраны волосы, и с лицом, на котором копоть лежала так же густо, как на лице у брата, – клепальщица. Работала на клёпке котлов у Брюннера, пока Брюннер не узнал, что «Фукс-младший» – девица. Выгнал в тот же день. Ганс ушёл с ней.</p><p>– Вторая барышня в депо, – сказал Йозеф, представляя, и тут же осёкся, поймав взгляд Элизы. – То есть. Фукс. Вторая Фукс.</p><p>Грета Фукс посмотрела на Элизу. Коротко, оценивающе. Кивнула. Элиза кивнула в ответ. Больше им ничего не понадобилось.</p><p>Вилли Кох – токарь, молодой, лет двадцати пяти, щуплый, с длинными нервными пальцами и привычкой постоянно что-то крутить в руках: гайку, болт, огрызок карандаша. Работал у Рейна. Ушёл сам. Почему – не сказал. Йозеф, понизив голос, объяснил: у Коха младшего брата убило на рейновском заводе в прошлом году – маховиком, сорвавшимся с вала. Рейн заплатил семье двадцать талеров. Кох вернул их ему почтой. В конверте. Без письма.</p><p>И Мориц. Просто Мориц – фамилию он то ли не помнил, то ли не считал нужным называть. Столяр. Старый, почти как Штольц, и, кажется, совсем глухой: он не отвечал, когда к нему обращались, а только смотрел на губы и кивал. Это он поставил стропила.</p><p>– Мориц мне шурин, – сказал Йозеф. – Он, значит, у Ольденбургов не служил никогда. Он у всех служил понемногу. Он может всё, что из дерева. А что не из дерева – не может ничего.</p><p>Мориц, словно услышав – или прочитав по губам, – поклонился Элизе с достоинством, каким кланяются, наверное, только очень старые мастера и очень старые лакеи.</p></section><section><title><p>Глава 22. «Ланге и Ко»</p></title><p>Денег у Кристиана Ольденбурга было меньше, чем думал весь Грайвенбург, и больше, чем думал он сам.</p><p>Он выяснил это в пятницу, первого декабря, в кабинете нотариуса Эберта на Ратушной площади, куда не заходил с тех пор, как ему исполнилось двадцать пять и Эберт, старый, седой, с белыми бакенбардами, похожими на два облачка, торжественно вручил ему папку с завещанием матери и сказал: «Теперь это ваше, господин Кристиан. Распоряжайтесь с умом». Кристиан тогда распорядился с умом: положил папку в ящик бюро, рядом с письмом Шёнбейна, и забыл. Отец никогда не спрашивал о материнских деньгах. Это была единственная тема, на которую отец не задавал вопросов.</p><p>Эберт за шесть лет постарел, облачка поредели, но кабинет остался прежним: зелёное сукно, шкафы с папками до потолка, бронзовые весы на столе, на которых никто ничего никогда не взвешивал, и запах сургуча и мятных пастилок.</p><p>– Капитал вашей матушки, – говорил Эберт, перелистывая папку, – был помещён, согласно её воле, в государственные облигации под четыре процента, с капитализацией. Без права изъятия до вашего двадцатипятилетия. После – по вашему усмотрению. Вы, насколько я помню, ничего не изымали.</p><p>– Ничего.</p><p>– Тогда… – Эберт поправил очки, провёл пальцем по колонке цифр, пошевелил губами. – Тогда на сегодняшний день это составляет двадцать шесть тысяч четыреста талеров. С небольшим.</p><p>Кристиан молчал. Двадцать шесть тысяч. Он помнил, что мать оставила что-то, – она была дочерью ремшейдского торговца скобяным товаром, единственной, и отец, женясь, получил за ней приданое, которое пустил в завод. Но кое-что мать, оказывается, удержала. Своё. Отдельное. Тихо, как всё, что она делала.</p><p>– Она оставила записку, – сказал Эберт. – Вы, может быть, не помните. Она была в папке. Вы тогда не стали читать при мне.</p><p>Кристиан не помнил. Эберт полистал, нашёл, протянул.</p><p>Конверт был маленький, голубой, надписанный материнской рукой: «Кристиану. Когда ему понадобится». Не «в двадцать пять», не «после моей смерти». «Когда понадобится».</p><p>Он открыл его прямо там, в кабинете, под взглядом Эберта, который деликатно отвернулся к окну.</p><p>Внутри был один листок, исписанный наполовину. Почерк – тонкий, летящий, с завитками на заглавных, почерк девушки из Ремшейда, которую учили в пансионе писать красиво.</p><p>«Мой мальчик. Эти деньги – не на завод. На завод у тебя есть отец. Эти деньги – на то, что ты захочешь сделать сам, когда отец скажет "нет". Он скажет. Он всегда говорит. Я его люблю, но он боится. Он стал бояться в сорок девятом, и с тех пор всё, что не он сам, кажется ему опасным. Не бойся вместе с ним. Если найдёшь что-то, что тебе кажется правильным, – не спрашивай его. Делай. А потом расскажи. Он рассердится. Потом поймёт. Он всегда понимает – поздно, но понимает. Твоя мама. Март 1853».</p><p>Март пятьдесят третьего. За месяц до смерти.</p><p>Кристиан сложил листок. Положил обратно в конверт. Убрал во внутренний карман, туда, где лежал ключ от бюро и сложенная книга с одной строкой: «Э. Варн, главный конструктор».</p><p>– Господин Эберт, – сказал он. Голос был нормальный. Он сам удивился, что нормальный. – Мне нужно учредить товарищество. Небольшое. Механическую мастерскую. На имя третьего лица.</p><p>Эберт отвернулся от окна. Облачка бакенбард шевельнулись.</p><p>– На чьё имя?</p><p>– Йозефа Ланге. Он мой… служащий.</p><p>– А капитал?</p><p>– Пять тысяч. Пока. Из этих.</p><p>Эберт долго смотрел на него поверх очков.</p><p>– Ваш батюшка знает?</p><p>– Нет.</p><p>– Господин Кристиан, я служу вашей семье тридцать два года. Я составлял брачный договор ваших родителей. Я составлял завещание вашей матушки. – Эберт снял очки, протёр их платком. – Я не задаю вопросов. Это не моё дело. Но я обязан сказать: если ваш батюшка узнает, что вы на материнские деньги, втайне от него, через подставное лицо учредили механическую мастерскую…</p><p>– Он рассердится, – сказал Кристиан. – Потом поймёт.</p><p>Эберт надел очки обратно. Посмотрел на голубой конверт, торчавший уголком из кармана Кристиана.</p><p>– Она так написала?</p><p>– Она так написала.</p><p>Нотариус помолчал. Потом придвинул к себе чистый лист, взял перо.</p><p>– Название товарищества?</p><p>Кристиан подумал.</p><p>– «Ланге и Ко». Ремонт насосов и прочего.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Йозефу он сказал в тот же вечер, в депо, отозвав в водокачку, где Штольц уже второй день перебирал поршень и не обращал на них внимания.</p><p>Йозеф выслушал, держа картуз в руках, и сначала не понял. Потом понял. Потом сел на ящик, на котором сидел, когда пошла вода.</p><p>– Я? – сказал он. – Хозяин?</p><p>– На бумаге.</p><p>– На бумаге, – повторил Йозеф. – Йозеф Ланге и компания. – Он посмотрел на свои руки – большие, корявые, с чёрными от угля трещинами на ладонях. – Господин Кристиан, я ж расписываться-то… Я крестиком. До сорока лет крестиком. Потом внучка научила. Ланге – могу. А «и компания» – не могу.</p><p>– «И компания» не надо. Только Ланге.</p><p>– Только Ланге, – сказал Йозеф. И вдруг всхлипнул – один раз, коротко, как Марта в самоходе, – и тут же утёр нос рукавом и сделал строгое лицо. – Внучке скажу. Она не поверит.</p><p>– Не говорите внучке, Йозеф.</p><p>– Не скажу, – согласился Йозеф. – Она и так не поверит.</p><p>Штольц у насоса хмыкнул, не оборачиваясь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Карл Зеннер жил на барже.</p><p>Баржа «Доротея» стояла у пивоваренной пристани на Хмельной, в самом конце, там, где Грайва делала излучину и где пахло так густо солодом и хмелем, что казалось, будто дышишь тёплым хлебом. Баржа была длинная, плоская, с низкой надстройкой на корме, где помещалась каюта шкипера, и с мачтой, на которой сушилось бельё: рубахи, подштанники, детская распашонка. На палубе сидела девочка лет пяти и кормила кота хлебом. Кот хлеб не ел, но из вежливости нюхал.</p><p>Кристиан пришёл туда в субботу утром – пешком, в старом пальто, которое Марта нашла ему на чердаке, отцовском, ещё пятидесятых годов, широком в плечах и с латаным локтем. Марта, выдавая пальто, ничего не спросила. Только сказала: «Шляпу не надевайте. В шляпе вас и в мешке узнают». Он пошёл без шляпы.</p></section><section><title><p>Глава 23. Лизхен</p></title><p>Она открыла тетрадь только в пятницу, через три дня, в водокачке, в третьем часу ночи, когда все разошлись.</p><p>Три дня она носила её за пазухой. На работе у Кноппа, над гроссбухами, где тетрадь давила на рёбра каждый раз, как Элиза наклонялась к счетам. В депо, над рамой, когда Бём приносил первый откованный лонжерон и она мерила его шаблоном Морица дюйм за дюймом, ища непроковку, и не нашла, и Бём погладил бороду с видом человека, которому вернули заложенные часы. Дома, ночью, на узкой кровати за занавеской, когда Томас храпел за стеной и отцовские часы на стене тикали – уже без ключа, без листка, пустые внутри, но всё так же правильно.</p><p>Она не открывала, потому что боялась. Не того, что там. Того, чего там нет.</p><p>В пятницу Томас ушёл в половине второго – ему к шести на смену в котельную номер три, и он ругался, что не выспится, и ушёл ругаясь. Йозеф ушёл ещё раньше, Бём и Фуксы – в полночь. Кох остался бы до утра – он не отходил от станка, гладил его, как кошку, – но Элиза его выгнала. Мориц ушёл, не попрощавшись, как всегда.</p><p>Кристиан ушёл в одиннадцать. Ему утром – к отцу, с докладом. Он стоял в воротах, застёгивая отцовское пальто с латаным локтем, в котором приходил теперь каждый вечер, и сказал:</p><p>– Вы останетесь?</p><p>– Ненадолго.</p><p>– Одна?</p><p>– Со Штольцем.</p><p>Штольц, сидевший у горна, хмыкнул.</p><p>Кристиан помедлил в воротах. Он хотел что-то сказать – она видела, как у него шевельнулись губы, – и не сказал. Кивнул и ушёл. Она слушала его шаги по насыпи, пока они не стихли.</p><p>Потом Штольц тоже ушёл – спать в водокачку, где устроил себе лежанку из досок и рогожи у тёплой трубы от горна. Он теперь ночевал в депо через ночь: «Гайка одна под мостом поскучает и простит, а тут – добро стережём». Гайку он, впрочем, на второй вечер принёс с собой в корзинке, и Гайка, осмотрев депо, объявила своей территорией стол и спала теперь на чертежах, как раньше.</p><p>Элиза сидела у стола одна. Газовая лампа шипела. За перегородкой ворковали голуби – тише, чем днём, сонно. Где-то над рекой кричала ночная птица. Она сидела, положив руки на стол, на лист рамы, и думала, что надо идти домой, что завтра в семь – к Кноппу, что Шнайдер принёс новый счёт за мыло и там опять что-то не так.</p><p>Потом встала, пошла в водокачку.</p><p>Штольц спал на своей лежанке, лицом к стене, свернувшись, как Гайка. Дышал тихо, с присвистом. Балансир насоса нависал над ним, огромный, неподвижный, похожий на поднятую руку великана. В нише за насосом лежал тубус с листами. Элиза села на ящик у жёлоба, где днём сидел Йозеф. Поставила рядом фонарь. Достала тетрадь из-за пазухи.</p><p>Обложка – кусок кожаного фартука. Прожог – маленький, круглый, как от упавшей искры. Тот же, что на коричневой у Рейна. Нет – не тот же. На этой прожог был у верхнего угла, а у той – посередине. Отец резал обе тетради из одного фартука.</p><p>Она открыла.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Первая страница была пустая. Только сверху, мелко, отцовской рукой: «Не часы».</p><p>Вторая – насос. Тот самый, с балансиром, английский, – она узнала его сразу, хотя отец нарисовал его не целиком, а в разрезе, и рядом – свои поправки: клапан не кожаный, а с латунным седлом; балансир короче на четверть, но с противовесом. «Штольц не согласится», – приписал отец сбоку. И ниже, другими чернилами, через много лет, видно: «Не согласился».</p><p>Элиза оглянулась на спящего Штольца. Он не шелохнулся.</p><p>Дальше пошли машины.</p><p>Насосы – дюжина, разные, для шахт, для пожарных, для пивоваров. Паровая лодка с винтом на корме – та самая, которую он рисовал на скатерти водой, – только здесь она была настоящая, с размерами, с расчётом водоизмещения, с винтом в три лопасти, похожим на цветок. Паровой молот. Лебёдка для Подъёмника – «для Пауля, если когда-нибудь бросит пить», – она засмеялась вслух и зажала рот рукой. Механические часы для ратуши, которые ставят сами себя по солнцу. Счётная машина – колёсики, рычажки, ряды цифр, – Элиза не поняла её до конца и подумала, что, может быть, и отец не понял, потому что рисунок обрывался посередине и рядом стоял знак вопроса.</p><p>И котлы. Шесть страниц котлов.</p><p>Она читала их медленно. Очень медленно. Первый – обычный, как у Ольденбургов, с огневыми трубами, но с толстыми стенками и с пометкой «так надо было в 49-м». Второй – с двумя барабанами. Третий – с двумя барабанами и трубами поперёк. Четвёртый…</p><p>Четвёртый был её котёл.</p><p>Не похожий. Её. Те же сорок две трубы – отец написал «42», и она смотрела на эту цифру, и цифра расплывалась. Тот же двойной круг циркуляции. Те же отбойные листы в верхнем барабане, только два, а не три. Тот же закрытый клапан – пружина в стакане, пломба. Под клапаном, его наклонённым влево почерком: «Чтобы не подвешивали».</p><p>Её слова. На её листе номер два. Те, над которыми смеялся Кристиан.</p><p>Дата внизу страницы – «1865, март». За год до смерти. Ей было восемнадцать. Она тогда рисовала для отца шестерёнки и анкеры, и он ворчал, что анкеры у неё выходят слишком тяжёлые.</p><p>Элиза закрыла тетрадь. Посидела. Открыла снова на той же странице. Цифры не изменились.</p><p>Она не помнила, чтобы видела этот рисунок. Никогда. Ни на столе, ни в ящике, ни на скатерти. Она придумала свой котёл сама, за три года, по ночам, у Корна и под кроватью. Она в этом была уверена. Была.</p><p>Или он ей рассказывал? Когда-то, маленькой, водой по скатерти – и она забыла, а голова не забыла, и через двадцать лет выдала обратно, как свою?</p><p>Или они просто думали одинаково. Один и тот же почерк, наклонённый влево. Одна и та же лупа. Одна и та же мысль о пьяных кочегарах в субботу вечером.</p><p>Она перевернула страницу.</p><p>Там было письмо.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>«Лизхен.</p><p>Если ты это читаешь – значит, ты нашла ключ, и ящик, и станок. Значит, Людвиг его сохранил. Я так и думал – он трус, но не подлец. Скажи ему спасибо. Он не поверит, но скажи.</p><p>Значит, меня уже нет. Не грусти слишком долго. Я прожил хорошую жизнь – ну, половину хорошую. Вторую половину я прожил так, как живут люди, которые однажды не смогли доказать правду. Это не страшно. Это просто скучно. Как часы, которые идут, но ты знаешь, что ни разу не покажешь на них ничего, кроме времени.</p></section><section><title><p>Глава 24. Сажа на манжетах</p></title><p>Во вторник ночью отец перестал дышать на сорок секунд.</p><p>Кристиан считал. Он сидел в кресле у кровати, как сидел теперь каждую ночь с понедельника, – с понедельника, когда вернулся из депо с американским молотком под мышкой, бросил молоток в каретный сарай, где Курт потом об него споткнулся, и поднялся к отцу, потому что больше идти было некуда. Отец спал. Кристиан сидел. В третьем часу отец всхрапнул – громко, с бульканьем, – и замолчал. И не вдохнул.</p><p>Кристиан смотрел на его грудь под одеялом. Грудь не поднималась.</p><p>Раз. Два. Три.</p><p>Он не двинулся. Он потом долго думал, почему не двинулся сразу, и не мог понять. Может быть, потому, что всё это – балдахин, венские часы на тумбочке, акварельный портрет матери на стене, отцовское лицо на подушке, серое, с заострившимся носом, – вдруг стало похоже на картину. На такую, какие вешают в галереях и под которыми пишут: «Смерть фабриканта». И он сидел перед этой картиной и смотрел, как посетитель.</p><p>Двадцать. Двадцать один.</p><p>Потом что-то в нём сорвалось, как пружина в барабане, и он вскочил, опрокинув кресло, и схватил отца за плечи, и закричал «Марта!», и отец вдохнул – судорожно, с хрипом, с таким звуком, с каким вода пошла из трубы у Штольца в водокачке. Сорок секунд. Кристиан потом не мог вспомнить, досчитал ли до сорока или Марта ему потом сказала.</p><p>Хартвига привезли через час. Он послушал, пощупал, покачал головой, дал капель, велел держать голову выше, велел не оставлять одного. Уходя, сказал Кристиану в коридоре:</p><p>– Это сердце, господин Ольденбург. Оно устаёт. Ночью, во сне, оно иногда… забывает. Потом вспоминает. Пока вспоминает.</p><p>– А потом?</p><p>Хартвиг посмотрел на него снизу вверх своими молодыми глазами под нелепыми бакенбардами.</p><p>– Потом – однажды не вспомнит. Может, через год. Может, через неделю. Я не знаю. Простите. Я честно не знаю.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец, проснувшись утром, ничего не помнил.</p><p>– Ты что так смотришь? – спросил он, увидев Кристиана в кресле. – Как на покойника.</p><p>– Вы ночью перестали дышать.</p><p>– Перестал, – согласился отец. – А потом начал. Значит, не покойник. – Он сел в постели, опираясь на подушки, и поморщился. – Где доклад?</p><p>– Отец…</p><p>– Доклад, Кристиан. Если я буду помирать – мне легче, когда я знаю. Я тебе говорил.</p><p>Кристиан доложил. Уголь. Сталь – сорок листов обычной, больше нет и не будет до лета, Рейн держит всё. Заказы. Мейер кашляет. Краус – в порядке, котельные в порядке, жалоб нет.</p><p>– Жалоб нет, – повторил отец. – Это плохо. Когда жалоб нет – значит, жалуются не мне. – Он помолчал. – А на Северной ветке что?</p><p>Кристиан не изменился в лице. Он это умел – научился за шесть лет четвергов.</p><p>– На Северной ветке?</p><p>– В депо номер три. Я от Мейера слышал. Мейер – от кого-то из конторщиков. Конторщик – не знаю от кого. Говорят, там дым. Из трубы горна. Говорят, мальчишки рыбачат, видели. Говорят, крышу кто-то перекрыл. – Отец смотрел на него поверх одеяла. – Ты не знаешь?</p><p>– Я слышал, – сказал Кристиан. – Сдал в аренду. Мастерской. Ремонт насосов. Какой-то Ланге. Двенадцать талеров в месяц. Это лучше, чем пустует.</p><p>Отец долго молчал.</p><p>– Ланге, – сказал он. – Йозеф Ланге? Которого ты в механическую перевёл?</p><p>– Он ушёл из механической. Подал прошение. Открыл своё дело.</p><p>– В шестьдесят три года.</p><p>– В шестьдесят три года.</p><p>– Йозеф Ланге, – сказал отец, – расписывается крестиком.</p><p>– Его внучка научила.</p><p>Отец смотрел на него. Кристиан смотрел на отца. Венские часы на тумбочке тикали, громко, с потрескиванием.</p><p>– Ну-ну, – сказал Генрих наконец и откинулся на подушки. – Ну-ну. Двенадцать талеров. Хорошая аренда. Я бы больше не взял. – Он закрыл глаза. – Иди, Кристиан. Мне спать надо. Хартвиг велел.</p><p>Это был первый раз в жизни, когда отец сам сказал, что Хартвиг что-то велел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Марта поймала его на лестнице.</p><p>Она стояла на площадке второго этажа, с корзиной белья в руках, – Кристиан понял потом, что она ждала его там нарочно, потому что бельё в этом доме не носили по парадной лестнице никогда. Она загородила ему дорогу корзиной.</p><p>– Господин Кристиан. На минуточку.</p><p>– Марта, я опаздываю.</p><p>– Опоздаете. – Она не сдвинулась. Поставила корзину на ступеньку, выпрямилась. Достала из кармана передника что-то белое, развернула. Манжета. Его манжета, отстёгнутая от рубашки, – он менял их каждый день, как полагается, и бросал в корзину для прачки. – Вот.</p><p>На манжете, на внутренней стороне, у самого края, где она касается запястья, была полоса. Чёрная. Жирная. Не чернила.</p><p>– Сажа, – сказала Марта. – Угольная. С маслом. Такую с рук не сотрёшь, она в поры въедается. Я её две недели отстирываю. Каждый день. Щёлоком. Прачка спрашивает – это что у вас, господин Кристиан, в кочегары подался? Я говорю – на завод ездит, в котельные. Она верит. – Марта сложила манжету. – А батюшка – не поверит. Батюшка знает, что вы в котельные не ходите. Он вас знает.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– И пальто, – продолжала Марта. – Отцовское, с чердака. Я вам его дала, я и знаю. Вы его каждый вечер надеваете и уходите. И приходите в первом часу. Курт вас не возит – вы на извозчике. Курт обижается. – Она помолчала. – И пахнет от вас, господин Кристиан. Не угольным дымом. Горном. Кузней. Как от батюшки пахло, когда он сам ещё у горна стоял. Я этот запах лет двадцать не нюхала. А тут – нате.</p><p>– Марта…</p><p>– Я не спрашиваю, – сказала она быстро. – Не спрашиваю. Мне не надо. Я только говорю: я прачке сказала – котельные. Если батюшка спросит – я ему то же скажу. Но он не меня спросит. Он вас спросит. Вы ему – что скажете?</p><p>– Он уже спросил. Про депо.</p><p>Марта побледнела.</p><p>– И что вы?</p><p>– Сказал – аренда. Ремонт насосов.</p><p>– А он?</p><p>– Сказал – хорошая аренда.</p><p>Марта долго смотрела на него. Потом подняла корзину.</p><p>– Ну, – сказала она. – Ну, раз хорошая.</p><p>И пошла вниз по парадной лестнице, неся корзину с бельём так, будто это было в порядке вещей. На полпути остановилась, не оборачиваясь.</p></section><section><title><p>Глава 25. Олово</p></title><p>Компрессор Кох выточил за пять дней – цилиндры, поршни, шатуны, коленчатый вал, – и выточил так, что Штольц, взяв поршень в руки, долго вертел его у фонаря, смотрел на зеркальную поверхность, на ровный, как волос, кант, а потом отдал Коху обратно и сказал: «Ну». Больше ничего. Кох покраснел до ушей и весь вечер не крутил гайку.</p><p>Оставались трубки. Медные, тонкие, от цилиндров к ресиверу, от ресивера к манометру, от манометра к крану, от крана – к шлангу молотка. Тридцать два соединения. Каждое – на пайку.</p><p>В четверг, двадцать первого, Элиза села паять сама. Кох умел точить, но паять не умел. Фуксы умели клепать. Бём – ковать. Мориц – строгать. Йозеф умел топить, Томас – тоже. Штольц умел паять лучше всех, но левая рука после той ночи в сарае всё ещё не держала мелкое, и он злился на неё, на руку, как на чужого человека, и, наконец махнув ею, ушёл в водокачку ворчать на насос.</p><p>Так что паяла она.</p><p>Она сидела в углу у горна, на табурете, перед верстаком, на котором Мориц сколотил ей отдельную доску – обитую жестью, чтобы не загорелась. Паяльник – отцовский, из ящика под станиной, медный, с деревянной ручкой, тёмной от рук, – грелся в углях. Рядом – палочки олова, баночка с канифолью, кусок нашатыря, напильник, наждак. Трубки она разложила перед собой по порядку, по номерам, которые нацарапала шилом.</p><p>Это было как с часами. Мелко, медленно, точно. Зачистить конец трубки наждаком до блеска. Зачистить гнездо в штуцере. Натереть нашатырём горячий паяльник – чтобы зашипел, задымил белым, едким, и медное жало стало розовым, чистым. Окунуть в канифоль. Взять олово. Олово плавится, бежит по жалу, как ртуть, серебряной каплей. Поднести к стыку. Капля касается меди – и уходит в шов, сама, втягивается, как вода в песок, и шов становится серебряным кольцом, ровным, гладким. Подержать. Отпустить. Не дуть – пусть остынет сам.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В седьмом часу, когда она запаяла только третье соединение, в ворота постучали – робко, костяшками, как стучат в чужую дверь, – и Йозеф, открыв, отступил с таким лицом, будто увидел привидение.</p><p>На пороге стояла Лина. В сером платке, в старом пальто тёти Розы, которое было ей велико в плечах, с огромной корзиной, накрытой полотенцем, обеими руками прижатой к животу. Щёки красные от ветра, нос – тоже.</p><p>– Я к Томасу, – сказала она. – То есть. Ко всем. Томас сказал, вы тут голодные сидите. До ночи. Тётя Роза пирогов напекла. С капустой. И с ревенём. Ревень – последний, из банки, тётя Роза говорит – для хороших людей не жалко.</p><p>Все смотрели на неё. Бём у наковальни опустил молот. Кох у компрессора выпрямился. Мориц, читавший по губам, перестал строгать.</p><p>– Ты как сюда дошла? – Томас выскочил из водокачки, мокрый, в масле. – Одна? По насыпи? В темноте?</p><p>– Одна, – сказала Лина. – А что? Тут же светло. Луна.</p><p>– Луна, – повторил Томас и посмотрел на сестру беспомощно.</p><p>Элиза отложила паяльник.</p><p>– Заходите, Лина. Ставьте на стол. Только не на чертежи.</p><p>Лина поставила корзину на стол – осторожно, на край, подальше от листов и от Гайки, которая немедленно подняла голову и понюхала воздух. Сняла полотенце. Запахло тестом, капустой, жареным луком, чем-то кислым и сладким сразу. По депо прошёл звук, который бывает в казармах, когда вносят котёл с кашей: не слово, а общий вздох.</p><p>– Ну, – сказал Бём басом. – Ну, это дело.</p><p>Ели стоя, вокруг стола, руками, отламывая от пирогов. Лина раздавала, как раздают в церкви просфоры: каждому по куску, внимательно, глядя в лицо. Бёму – большой. Морицу – с капустой, потому что у него, как она сразу заметила, не было передних зубов, а капустный мягче. Коху – два, потому что худой. Йозефу – с ревенём, «для сердца». Штольцу – вынесла в водокачку сама, на тарелке, и вернулась с пустой тарелкой и с удивлённым лицом: «Он сказал спасибо. Два раза».</p><p>Грете Фукс Лина протянула кусок и остановилась, вглядываясь. Грета в картузе, в копоти, в мужской куртке, смотрела на неё сверху вниз.</p><p>– Ой, – сказала Лина тихо. – А вы – девушка.</p><p>– Фукс, – сказала Грета.</p><p>– Фукс, – послушно повторила Лина. И, подумав, отломила ещё кусок и положила сверху. – Вам надо больше. Вы же клепаете. Томас говорит – клепать тяжелее всего.</p><p>Грета смотрела на два куска пирога в своей руке. Потом на Лину. И что-то в её копчёном лице дрогнуло – Элиза видела это от горна.</p><p>– Спасибо, – сказала Грета. – Шефер.</p><p>Лина засияла.</p><p>Потом она увидела Кристиана. Он стоял у станка с Кохом – пришёл полчаса назад, тихо, как всегда теперь, и Лина его не заметила. Увидела – и замерла с куском пирога в протянутой руке, и щёки у неё покраснели ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.</p><p>– Ой, – сказала она. – Господин… Это же…</p><p>– Это – Ольденбург, – сказала Элиза от горна. – Здесь все по фамилии.</p><p>– Ольденбург, – прошептала Лина. Посмотрела на свой пирог, на Кристиана, на его отцовское пальто с латаным локтем. Подошла. Протянула. – С ревенём. Последний. Тётя Роза говорит – для хороших людей.</p><p>Кристиан взял. Откусил. Ревень был кислый, как уксус, и пересушенный, – Элиза знала, она уже съела свой кусок. Он прожевал, не изменившись в лице.</p><p>– Очень вкусно, – сказал он. – Передайте тёте Розе.</p><p>– Правда?</p><p>– Правда.</p><p>Лина посмотрела на него долгим, недоверчивым, совершенно не почтительным взглядом прачки, которая двенадцать часов в день видит чужое бельё и знает о людях больше, чем они думают.</p><p>– Неправда, – сказала она. – Он кислый. Но вы хорошо врёте. Тётя Роза будет довольна.</p><p>Бём захохотал так, что зазвенела наковальня. Томас схватился за голову. Кристиан смотрел на Лину – секунду, другую, – и потом засмеялся тоже, беззвучно, плечами.</p><p>Лина ушла через час, с пустой корзиной, и Томас пошёл её провожать до Рыбного моста, и вернулся через полтора часа с таким лицом, что Штольц, взглянув, сказал только: «Ну, значит, скоро», – и Томас покраснел до шеи и ушёл в водокачку.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Двенадцать соединений к десяти вечера. Она не поднимала головы. Это было хорошо: когда паяешь, нельзя думать ни о чём, кроме капли олова. Ни о Кноппе с его Шнайдером. Ни о Краусе, который спрашивал в котельной про «бабу». Ни о Рождестве через неделю. Ни о том, что в среду, двадцатого, Зеннер ушёл на «Доротее» в Бремен, и Кристиан пришёл в депо с письмом от Гётеборгского общества – «восемьдесят листов будут отгружены по доверенности», – и прочёл его вслух, и Бём ударил молотом по наковальне так, что зазвенело на всё депо, и голуби снова взлетели. Ни о том, что потом, когда все разошлись по местам, он стоял у стола и смотрел на неё, и она не подняла головы, а он ушёл к Коху.</p></section><section><title><p>Глава 26. Читальный зал</p></title><p>Городская публичная библиотека Грайвенбурга помещалась в бывшем монастыре капуцинов на Соборной площади, и капуцины, кажется, до сих пор не до конца оттуда ушли. В читальном зале – длинном, сводчатом, с узкими стрельчатыми окнами – было холодно, как в келье, пахло воском, пылью и мышами, а под потолком, в темноте, где не доставал свет газовых рожков, жили летучие мыши, и библиотекарь, господин Ауэрбах, клялся, что они монастырские, потомственные, с шестнадцатого века, и что трогать их нельзя по уставу ордена, хотя ордена давно не было.</p><p>Амалия Герст любила этот зал больше всех комнат отцовского дома.</p><p>Она приходила сюда по пятницам, с двух до пяти, – это было её законное, оговорённое время, единственное, о котором отец не спрашивал, потому что считал библиотеку местом приличным и безопасным: туда ходят студенты, профессора и старые девы, и ни один из них не мог составить для дочери барона Герста ни партии, ни угрозы. Горничная Лизель сидела на скамье у входа и вязала. Амалия шла в дальний конец зала, к стеллажам с газетными подшивками, где за столом под зелёной лампой обычно не было никого, потому что подшивки «Грайвенбургского листка» за сороковые годы не читал никто, кроме неё.</p><p>И кроме Феликса.</p><p>Он уже сидел там, когда она пришла в пятницу, двадцать второго, – над огромным, переплетённым в коленкор томом, в котором газетные листы пожелтели и истончились до того, что просвечивали. Шляпа – та самая, на полталера прибавки – лежала рядом, на стуле, как третий участник. Поля у неё были мокрые: на улице с утра шёл снег пополам с дождём, и Феликс, как всегда, не взял зонта, потому что зонт, по его мнению, был признаком человека, который заранее сдался.</p><p>Он не встал. Это было их правило: не вставать, не здороваться, не смотреть. Два чужих человека за одним столом в читальном зале. Студент и старая дева.</p><p>Амалия села напротив. Взяла с полки подшивку «Вечернего вестника» за прошлый месяц. Открыла.</p><p>– Остмарк ответил, – сказал Феликс, не поднимая головы от своего тома.</p><p>Она перевернула страницу.</p><p>– И?</p><p>– Брюкнер. Фридрих Готлиб. Сталелитейное и прокатное дело на Мельничной улице в Остмарке, с сорок шестого по пятидесятый. В пятидесятом – банкротство. Сам уехал в Америку. Имущество продано с торгов. Конторские книги – тоже. Купил их сторож, на растопку. Половину сжёг. Половину продал старьёвщику. – Феликс перевернул лист в своём томе. – Мой человек нашёл старьёвщика. Старьёвщик помер. Его сын жив. Держит лавку на Кожевенном рынке. В подвале – мешки с бумагой. Двадцать лет никто не трогал.</p><p>– И?</p><p>– И мой человек полез в подвал. Неделю лазил. Он мне теперь должен за пожарного и за вдову, а я ему – за подвал. – Феликс помолчал. – Нашёл книгу заказов за сорок восьмой год. Без обложки, мыши съели. Но страницы целы.</p><p>Амалия смотрела в «Вечерний вестник». Там была её собственная статья, двухнедельной давности, «Наблюдатель» о стальных пошлинах. Она не видела ни слова.</p><p>– Ольденбург там есть?</p><p>– Есть. Сентябрь сорок восьмого. Котельный лист, двести штук, толщина по заказу – ноль сорок четыре дюйма. Цена – на треть ниже, чем у остмаркского общества. – Феликс помолчал. – И рядом, на полях, пометка. Почерком самого Брюкнера, мой человек сравнил с подписью. «Комиссия Л. Р. – 5%. Выплачено наличными 30.IX».</p><p>Амалия перестала делать вид, что читает.</p><p>– Л. Р.</p><p>– Л. Р.</p><p>Она смотрела на него через стол. Он не поднимал головы – смотрел в свой том, в листы сорок девятого года, где было напечатано про «кочегара Крауса, отделавшегося ожогами». Но она видела, что он не читает. Видела, как у него на виске, у самой линии волос, бьётся жилка.</p><p>– Леопольд Рейн, – сказала она тихо. – Компаньон Варна. Он свёл Ольденбурга с Брюкнером. И получил пять процентов. За дрянную сталь.</p><p>– А потом, – сказал Феликс, – встал на разбирательстве и сказал, что виноваты манометры его собственного компаньона. Потому что если бы виновата была сталь – комиссия начала бы спрашивать, кто эту сталь посоветовал.</p><p>Летучая мышь под потолком сорвалась с балки, пролетела над их столом – беззвучно, только воздух шевельнулся, – и снова исчезла в темноте.</p><p>– Ты понимаешь, что это значит? – спросила Амалия.</p><p>– Понимаю. – Феликс наконец поднял голову. Его некрасивое подвижное лицо было неподвижным. – Это значит, что Генрих Ольденбург купил плохую сталь, потому что ему её продали за взятку. Не знаю, знал ли он про взятку. Это значит, что Леопольд Рейн солгал не ради договора на приборы, как все думают, – а чтобы прикрыть себя. Это значит, что Виктор Рейн, который сейчас держит у себя тетрадь Варна, держит не просто доказательство вины Ольденбурга. Он держит доказательство вины собственного отца. И Ольденбургу он её никогда не отдаст.</p><p>– А Ольденбургу-младшему?</p><p>– Тем более.</p><p>Амалия закрыла подшивку. Положила на неё руки. Перчатки – простые, лайковые, без пуговиц. Пальцы под ними замёрзли, – в зале было, наверное, градусов десять, не больше.</p><p>– Ты ему скажешь? – спросила она.</p><p>– Обещал. Первому. – Феликс закрыл свой том. – А он обещал рассказать мне, чем кончится. Мы с ним, видишь, товарищи по несчастью. Оба любим знать концы историй.</p><p>– Он не любит. Он их боится.</p><p>Феликс посмотрел на неё.</p><p>– Ты его хорошо знаешь.</p><p>– Я его не знаю совсем. – Амалия помолчала. – Я знаю, как он танцует мазурку. Как смотрит на мост с Плаца. Как держит чашку, когда врёт отцу про погоду. И что он приходил ко мне за советом, а не за деньгами. Это всё, что я о нём знаю. – Она убрала руки с подшивки. – Этого мало, чтобы выйти замуж. Но, говорят, многим хватает меньшего.</p><p>Феликс ничего не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на неё, и Амалия видела, как у него медленно, снизу вверх, краснеют уши. Он всегда краснел ушами – с первого дня, когда она пришла в редакцию под вуалью и назвалась сестрой автора, а он прочёл статью и поднял на неё глаза, и уши у него были красные, как у школьника.</p></section><section><title><p>Глава 27. Пять процентов</p></title><p>Феликс Брандт пришёл на набережную в половине десятого, в пятницу, когда снег с дождём перестал и превратился просто в сырость, которая висела над рекой так плотно, что фонари на Рыбном мосту казались не огнями, а пятнами масла на мокрой бумаге.</p><p>Кристиан стоял у парапета. Курт со своей каретой – у фонаря, в сорока шагах, и курил, прикрывая трубку ладонью от сырости. Это было теперь заведено: по пятницам Кристиан не ездил в депо, потому что по пятницам Элиза уходила от Кноппа поздно, сводила недельные счета, – и он приезжал сюда, на набережную, стоял полчаса и смотрел вверх по реке, туда, где за последними домами Котловины, в темноте, была Северная ветка. Курт ни разу не спросил зачем.</p><p>Феликс встал рядом. Положил локти на парапет. Шляпа у него была мокрая.</p><p>– Красиво, – сказал он. – Если не дышать.</p><p>– Вы пришли сказать мне про красоту?</p><p>– Нет. – Феликс достал из кармана сложенный лист, протянул. – Я пришёл отдать долг. Обещал – первому. Читайте при фонаре. Я подожду.</p><p>Кристиан развернул. Почерк Феликса – быстрый, наклонный, с пропущенными гласными, почерк человека, который всю жизнь записывает за другими быстрее, чем они говорят. Выписка. «Книга заказов Ф. Г. Брюкнера, Остмарк, 1848. Лист 112. Сентябрь. Ольденбург, Грайвенбург. Котельный лист, 200 шт., 0,44 д. по заказу. Цена 14 тал. за шт.» И ниже, отдельно, в рамочке: «На полях рукой Брюкнера: "Комиссия Л. Р. – 5 %. Выплачено наличными 30.IX"». Бумага была дешёвая, серая, с волокнами, и чернила на ней расплылись по краям букв, как расплываются на промокашке.</p><p>Он прочёл два раза. Потом сложил лист и долго держал его в руке, не убирая.</p><p>– Л. Р., – сказал он.</p><p>– Леопольд Рейн. Других Л. Р. в деле не было. Я проверил всех – и поставщиков, и комиссионеров, и даже бухгалтера вашего отца, у которого, если интересно, была фамилия Лауэр, но звали его Отто.</p><p>– Отец знал?</p><p>– Про комиссию? – Феликс пожал плечами. – Не знаю. Брюкнер записал, что выплатил наличными. Кому выплатил и от чьего имени – не записал. Может быть, ваш отец думал, что Рейн просто нашёл хорошего поставщика. Может быть, знал, что Рейн берёт, и не возражал, потому что в сорок восьмом все брали. Я не знаю. – Он помолчал. – Но я знаю, почему Рейн на разбирательстве валил на манометры. Не ради договора на приборы. Ради себя. Если бы комиссия стала копать сталь – она докопалась бы до Брюкнера. А от Брюкнера – до пяти процентов.</p><p>Кристиан смотрел на реку. На мост, под которым было темно, как в колодце.</p><p>Варн, значит, знал про сталь. Знал про лист ноль тридцать восемь вместо ноль сорока четырёх. Знал, что котёл лопнул на восьми с четвертью. Записал в тетрадь «Г. О. знал». А знал ли он, что его собственный компаньон получил за эту сталь пять процентов? Если знал – почему не сказал на разбирательстве? Если не знал…</p><p>Если не знал – значит, Рейн обманул обоих. И Ольденбурга, и Варна. Продал одному дрянной лист за взятку, а потом утопил другого, чтобы взятку не нашли.</p><p>– Теперь понимаете, – сказал Феликс, – почему Виктор Рейн вам тетрадь не отдаст? Никогда. Ни за какой клапан. Там, в тетради, на одной странице – «Г. О. знал». А на соседней, может быть, – «Л. Р. посоветовал Брюкнера». Он вас ею держит. Но она держит и его.</p><p>– Тогда зачем он мне её показал?</p><p>– Затем, что вы не видели соседней страницы. – Феликс выпрямился. – Он показал вам одну. Ту, которая про вашего отца. Остальные – держит. Как карты.</p><p>Курт у фонаря кашлянул и выбил трубку о колесо. Где-то внизу, у воды, плеснуло – рыба или крыса.</p><p>– Это не всё, – сказал Феликс. – Есть ещё. Но это – не моё. Это вам напишут. Завтра, наверное. Другой человек.</p><p>– Какой?</p><p>– Тот, кто знает больше меня. – Он надел шляпу, хотя она и так была на нём, – просто поправил. – Ольденбург. Я репортёр. Я пишу то, что вижу. Я вижу человека, который каждую пятницу стоит здесь и смотрит вверх по реке. И я ничего про это не напишу. Но если вижу я – видят и другие. Вы понимаете?</p><p>– Понимаю.</p><p>– Не думаю, – сказал Феликс. – Но спокойной ночи.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Письмо принесли в субботу утром. Не почтой – его подсунули под дверь черного хода, и Марта, найдя его, принесла Кристиану в столовую на подносе, рядом с кофейником, и поставила так, чтобы оно лежало конвертом вниз.</p><p>– Под дверью было, – сказала она. – Почерк женский.</p><p>– Спасибо, Марта.</p><p>Марта не ушла. Стояла и смотрела, как он вскрывает.</p><p>«Ф.» – было написано сверху, зачёркнуто, и рядом, другим нажимом: «К. – Ф. сказал, ты должен знать сам. А.»</p><p>Дальше – то же, что Амалия написала Феликсу ночью: шестое, полночь; вексель; Рейн, девяносто тысяч, двадцатое мая. «Рейн знает про мастерскую в Котловине. Знает про девицу. Сказал отцу». И в конце: «Я не знаю, что делать. Первый раз в жизни. Это неприятно».</p><p>Кристиан положил письмо на скатерть. Марта смотрела на него.</p><p>– Плохо? – спросила она.</p><p>– Шестого объявят помолвку, Марта.</p><p>Экономка помолчала. Потом взяла кофейник, налила ему – хотя чашка была полная, – и кофе перелилось через край на блюдце.</p><p>– Ох, – сказала Марта. – Ох, руки.</p><p>Она вытерла блюдце салфеткой. Долго вытирала. Потом сказала, не поднимая головы:</p><p>– Господин Кристиан. Вы матушку свою помните?</p><p>– Помню.</p><p>– Она, когда за отца вашего выходила, тоже в Котловину ходила. До свадьбы. Тайком. В больницу к сёстрам милосердия, перевязки делать. Отец ваш знал. Сказал – после свадьбы перестанешь. – Марта сложила салфетку. – Она не перестала. Она ходила семнадцать лет. Пока в Эмс не уехала. Он знал и молчал. Это было единственное, в чём он ей уступил.</p><p>Она взяла поднос.</p><p>– Это я не к тому, – сказала Марта. – Я просто. Вспомнилось.</p><p>И ушла, и Кристиан остался один над холодным, перелитым через край кофе и письмом, в котором было написано «я не знаю, что делать».</p><p>Рейн знает про мастерскую. Рейн знает про девицу.</p><p>Кристиан перебирал, кто мог сказать. Курт – нет. Курт возил его до набережной, дальше Кристиан шёл пешком, по насыпи, и Курт ни разу не видел депо. Марта – не знала, где. Бах – знал только, что «по делу». Мейер – не знал ничего. Йозеф, Бём, Фуксы, Кох, Мориц – эти скорее откусили бы себе языки; к тому же ни один из них не стал бы говорить с Рейном, Бём однажды сказал, что за Рейном следит вся Котловина, как за пожаром. Томас? Томас был мальчишка, болтливый, но он скорее дал бы себя убить.</p></section><section><title><p>Глава 28. Мятный чай</p></title><p>На второй день Рождества Штольц заварил мяту не так, как всегда.</p><p>Мятный чай у Штольца был всегда – сколько Элиза себя помнила. С тех пор, как она, четырёхлетней, сидела у него на колене в отцовской мастерской и дёргала его за бороду, которая тогда была рыжая, в закопчённом чайнике у него всегда была мята, и всегда слишком сладкая, и она никогда не спрашивала почему. Мята у Штольца была как борода у Штольца: была, и всё. В прежние годы, до пятидесятого, он, говорили, пил другое; это она знала с чужих слов, от отца, который говорил об этом редко и всегда одной фразой: «Штольц бросил в пятидесятом. Сам. Как отрезал».</p><p>А тут он заварил её без сахара. Крепко, чёрно, полную горсть сушёных листьев на чайник, и в водокачке запахло не чаем, а аптекой – резко, холодно.</p><p>– Садись, – сказал он. – Раз уж пришла. Сегодня без сахара. Сегодня – как в первый раз.</p><p>Она пришла в шесть, хотя все остальные ушли ещё засветло: Бём – к жене, Фуксы – к матери в Затонье, Кох – к сестре, Мориц – неизвестно куда, он никому не говорил, куда ходит по праздникам. Йозеф обещал прийти к ночи. Томас с Линой были у тёти Розы, и Элиза, заглянув к ним днём, поняла, что там она лишняя: Лина сидела у Томаса на коленях, тётя Роза делала вид, что не видит, и пирог с ревенём стоял на столе нетронутый.</p><p>А вчера здесь был Ольденбург. Сидел до часу. Она считала, он смотрел. Ей было бы легче, если бы он говорил.</p><p>Она села на ящик у печки. Штольц налил ей в кружку – оловянную, мятую, – и себе, в другую. Сел на нары. Гайка легла между ними, на пол, к огню, подобрав лапы.</p><p>– Почему без сахара? – спросила Элиза.</p><p>– Потому что сахар – это я потом придумал. Чтобы не так противно. – Штольц подул на кружку. – А сначала было без. Я её пью, когда хочется того. Другого. А сегодня хочется сильно.</p><p>Элиза держала кружку обеими руками. Чай был горячий и такой мятный, что сводило язык.</p><p>– Часто хочется?</p><p>– Двадцать два года, – сказал Штольц. – Каждый день.</p><p>Он отпил. Поставил кружку на колено.</p><p>– Твой отец тебе про Анну говорил?</p><p>– Нет. – Она помолчала. – Только что вы бросили. В пятидесятом.</p><p>– В пятидесятом, – сказал Штольц. – В феврале. Анна умерла в январе. – Он смотрел в огонь. – Ты не знаешь, кто была Анна. Ты была маленькая. Ты её, может, видела раз. Она к вам приходила – твоей матери полы мыть, когда твоя мать на сносях была, Томасом. Нет, не Томасом. Тем, первым, который не выжил. В сорок девятом.</p><p>Элиза не знала, что у матери был ребёнок в сорок девятом. Она не сказала ничего.</p><p>– Анна была моя жена, – сказал Штольц. – Двадцать лет. Детей не было. Она хотела, я не хотел – сначала не хотел, потом хотел, потом не получалось. Неважно. Она была… – Он помолчал, подбирая слово. – Тихая. Как вода в бочке. Я её любил. Я тебе это говорю, чтобы ты знала, а то ты, наверное, думаешь, что старый Штольц всегда был старый Штольц.</p><p>– Я так не думаю.</p><p>– Думаешь. – Он отпил. – В сорок девятом, после взрыва, меня рассчитали. Ольденбург рассчитал всех, кто был в смене. Двадцать человек. Чтобы не болтали. Дал по три талера на руки и сказал – идите. Я пошёл. Работы в Грайвенбурге для меня не было – слух пошёл, что ольденбургских кочегаров не брать: они, мол, котлы рвут. Я пил. Твой отец мне давал работу – по мелочи, чинить, таскать. Платил больше, чем стоило. Я пропивал. – Штольц говорил ровно, как будто читал чужие показания. – Анна стирала. На Литейной, в подвале. Двенадцать часов. Кашляла. Я пил. Она кашляла. Я пил. В декабре слегла. Я пил. В январе – умерла. Доктор сказал: чахотка. Тётя Роза сказала: нищета. Тётя Роза правильно сказала.</p><p>Гайка у печки вздохнула и перевернулась на бок.</p><p>– Хоронил её твой отец, – сказал Штольц. – Не я. Я лежал пьяный в подвале. Он заплатил за гроб, за место, за попа. Он стоял у могилы один. Потом пришёл в подвал, поднял меня за шиворот, вылил на голову ведро воды из бочки – ледяной, в январе – и сказал: «Август. Анна умерла. Ты её убил. Хочешь, чтобы и тебя закопали рядом, – пей дальше. Я заплачу и за тебя, я уже привык».</p><p>Элиза держала кружку. Мята жгла язык.</p><p>– И вы бросили.</p><p>– Не сразу. – Штольц покачал головой. – Через месяц. Сначала я на него озлился. Неделю пил назло. Потом пришёл к нему в мастерскую – пьяный, – и сказал: «Ты, Варн, чистенький, тебе легко говорить, у тебя жена живая». А он сказал: «Моя жена живая, но ребёнок, которого она носила, умер в ту же неделю, что и котёл. От испуга, доктор сказал. Она услышала взрыв на Литейной и упала». – Штольц помолчал. – Я не знал. Никто не знал. Он не говорил. Никому.</p><p>Элиза смотрела на огонь в печке. На оранжевые щели между заслонкой и стенкой.</p><p>Сорок девятый. Мать на сносях. Взрыв. Ребёнок.</p><p>Она родилась в сорок седьмом. Ей было два года. Она ничего не помнила.</p><p>– Он тогда налил мне этого, – сказал Штольц и поднял кружку. – Мяты. Твоя мать сушила. Сказал: «Когда захочется – пей это. Горько, холодно, во рту противно. Как с похмелья. Только голова ясная». Без сахара. Я пил. Первый месяц – по десять кружек в день. Потом – по пять. Потом привык. – Он отпил. – Двадцать два года. Каждый день хочется. Каждый день пью мяту. Сахар – с пятьдесят пятого, когда Генрих меня от ворот прогнал. Решил: хватит с меня горького.</p><p>– Почему вы мне это рассказываете?</p><p>Штольц поставил кружку на нары. Посмотрел на неё – из-под бровей, долго.</p><p>– Потому что ты вчера считала до часу ночи, а он сидел и смотрел, – сказал он. – А я лежал за стенкой и слушал, как он молчит. Я двадцать лет так молчал рядом с Анной. Пока было можно. А потом стало нельзя.</p><p>Элиза поставила свою кружку на пол. Руки у неё были горячие от олова.</p><p>– Он женится, – сказала она. – Через одиннадцать дней объявят.</p><p>– Знаю.</p><p>– Откуда?</p><p>– Йозеф сказал. А Йозефу – Курт. Они в одном кабаке пиво пьют, у Мельхиора. – Штольц пожал плечами. – Котловина. Тут всё знают. Тут только не говорят.</p><p>– Тогда что вы мне советуете? Пить мяту?</p></section><section><title><p>Глава 29. Восемь и шесть десятых</p></title><p>Краус сидел в своей конторке при котельной номер два – бывшей кладовой, тесной, как будка, с окном во двор, которую он называл «скворечником» и в которой помещались стол, табурет, железная печка и сам Краус, если не поворачиваться, – и пил чай из блюдца, держа его на растопыренных пальцах, по-старинному, по-деревенски.</p><p>Кристиан постучал в стекло. Краус поднял голову, поставил блюдце и начал вставать, и скворечник от этого заскрипел, как корабль.</p><p>– Сиди, Ганс.</p><p>– Господин Кристиан. В праздник. – Краус всё-таки встал, упёрся макушкой в потолок, согнулся. – Что-нибудь с котлами?</p><p>– Нет. С котлами всё хорошо. – Кристиан встал в дверях, потому что больше встать было некуда. – Я пришёл спросить про сорок девятый.</p><p>Краус медленно сел обратно.</p><p>У него было большое, тяжёлое лицо с бугристым носом и белыми рубцами на левой щеке и шее – там, где в сорок девятом кожа сошла от пара. Рубцы с годами стали гладкими, блестящими, как воск. Глаза – маленькие, серые, глубоко посаженные. Кристиан знал это лицо всю жизнь. Сейчас ему вдруг показалось, что он видит его первый раз.</p><p>– Про сорок девятый, – повторил Краус.</p><p>– Восьмой. Мальчишка. Матиас. Вы взяли его в то утро на пробу.</p><p>Краус смотрел на него. Долго. Потом взял блюдце, поднёс ко рту, не отпил, поставил.</p><p>– Кто вам сказал?</p><p>– Штольц.</p><p>– Август. – Краус кивнул, словно это всё объясняло. – Август жив, значит. Я слышал – пьёт.</p><p>– Не пьёт. Двадцать два года.</p><p>– Вот как. – Краус помолчал. – Рёдер. Матиас Рёдер. Из Хахенбурга, это в Вестервальде. Семнадцать лет. Мать – вдова, пятеро детей. Он мне сказал в то утро. Я записывал в книжку, у меня тогда была своя книжка, я туда всех писал, кого брал. Потом хозяин… потом ваш отец велел книжки сдать. Все. После взрыва. Я сдал. – Он посмотрел в окно, во двор, где на угольной куче сидела та же ворона. – А в табель Кляйн, старый Кляйн, отец нынешнего, записал «Матиас, пришлый», потому что я ему фамилию не продиктовал. Торопился. Думал – вечером допишу.</p><p>Он замолчал. Кристиан ждал.</p><p>– Я его поставил к Августу, в его смену, – сказал Краус. – Август был лучший. Я думал – научит. Сам полез в угольную яму – подгребать, там затор был. – Он поднял руку к щеке, к рубцу, потрогал, как трогают старую привычную вещь. – Если бы я его взял с собой, в яму, – он был бы жив. Яма – ниже пола, за стенкой. Меня обварило, а стенку не пробило. А я его поставил к Августу. Потому что Август лучший. А Август в семь без пяти ушёл к хозяину – просить сбросить пар. И мальчишка остался у топки один.</p><p>– Ты не мог знать.</p><p>– Не мог, – согласился Краус. – Я это двадцать два года себе говорю. Не мог. – Он взял блюдце, отпил наконец, холодный уже чай. – Зачем вам, господин Кристиан?</p><p>– Хотим поставить камень. С фамилией.</p><p>– Кто – «хотим»?</p><p>Кристиан помедлил на полсекунды.</p><p>– Я.</p><p>Краус смотрел на него маленькими серыми глазами, и в них что-то было – Кристиан не мог понять что. Не подозрение. Что-то тяжелее и печальнее.</p><p>– Хахенбург, – сказал Краус. – Рёдер. Через «ё». Мать звали Катарина. Это я тоже помню, не знаю почему. – Он отвернулся к окну. – Поставьте, господин Кристиан. Хорошее дело. Я дам денег. Сколько надо.</p><p>– Не надо, Ганс.</p><p>– Надо. – Краус не обернулся. – Мне надо.</p><p>Кристиан стоял в дверях скворечника. Хотел спросить про Майса. «Ганс, кто тебе рекомендовал рябого Эриха?» Слова были готовы, лежали на языке, как монеты на ладони.</p><p>Он не спросил.</p><p>«Только про Матиаса», – сказала Элиза.</p><p>– Спасибо, Ганс, – сказал он и ушёл, и, уходя, слышал, как за его спиной в скворечнике тихо звякнуло блюдце о стол – слишком сильно, как будто Краус поставил его не глядя.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Модель котла собрали к пятнице.</p><p>Это была не та модель, которую Элиза рисовала в ноябре для показа совету, – латунная игрушка в масштабе один к восьми, с прозрачным окошком, чтобы видеть уровень воды. Эта была настоящая, рабочая, один к четырём: цилиндр из листа в четверть дюйма, клёпаный Фуксами, длиной в шесть футов, на кирпичной топке, сложенной Бёмом за два дня из старого кирпича, который Йозеф натаскал с развалин сторожки у переезда. Сверху – манометр, отцовский, Варна, из второй тетради, тот самый, с двойной пружиной, который Кох неделю калибровал по эталонному, привезённому Кристианом из заводской лаборатории под пальто. Сбоку – обычный рычажный предохранительный клапан, грузовой, как на всех котлах в Грайвенбурге. И сзади, на отдельном штуцере, – её клапан.</p><p>Он был размером с кулак. Медный корпус, стальной шток, пружина, которую Кох навивал вручную, восемь раз, пока Элиза не сказала «эта». И компрессорная камера – с теми тридцатью двумя паяными соединениями, из которых два паял он сам, обжёгши пальцы. Розовые пятна на указательном и среднем ещё не сошли.</p><p>Котёл был рассчитан на восемь атмосфер. Грузовой клапан стоял на восьми. Её клапан – на восьми с половиной.</p><p>– Задача такая, – сказала Элиза в пятницу, двадцать девятого, в четыре часа, когда все собрались, даже Мориц, даже Штольц, который вышел из водокачки и встал у стены, сложив руки на груди. – Разводим пар. Доводим до семи. Проверяем, что всё держит. Потом – грузовой клапан привязываем.</p><p>– Привязываем? – переспросил Томас.</p><p>– Проволокой. Намертво. Как будто его заклинило. Или как будто его кто-то привязал. – Элиза не посмотрела на Кристиана. – Так бывает. Кочегары вешают на рычаг лишний груз, чтобы держать давление выше, – начальство требует. Так было в сорок девятом.</p><p>Штольц у стены не пошевелился.</p><p>– И гоним дальше, – сказала Элиза. – До восьми. Выше. Если мой клапан работает – он откроется на восьми с половиной, сам, без грузового. Сбросит. Давление упадёт. Если не работает…</p><p>– Если не работает? – спросил Ганс Фукс.</p><p>– Если не работает, то на одиннадцати лопнет шов, – сказала Элиза. – Я считала. На одиннадцати, плюс-минус половина. Лист в четверть дюйма, клёпка двухрядная. Поэтому все стоят за стеной. За той, кирпичной. В водокачке. И смотрят в окно. Манометр видно в бинокль.</p></section><section><title><p>Глава 30. Карусель</p></title><p>Новогодняя ярмарка в Котловине стояла на Сенном рынке три дня – с тридцатого декабря по первое января, – и все три дня Котловина пахла жареным салом, горелым сахаром, конским навозом и керосином, а над рынком, над крышами балаганов, над головами, висел пар от сотен ртов, котлов, самоваров и лошадиных ноздрей, такой густой, что с Подъёмника, говорили, Сенной рынок казался облаком, упавшим в овраг.</p><p>Элиза не собиралась идти.</p><p>– Ты пойдёшь, – сказал Томас. – Лина сказала. Тётя Роза сказала. Я сказал. Нас трое. Ты одна. Ты проиграла.</p><p>– У меня расчёт пружины.</p><p>– Пружина подождёт. Восьмой виток никуда не убежит. – Томас стоял в дверях её комнаты на Кожевенной, в новом шарфе, который ему связала Лина, красном, длинном, обмотанном вокруг шеи три раза, так что над ним торчали только нос и кепка. – Лиза. Ты два месяца не выходила никуда, кроме депо, Кноппа и кладбища. Ты на прошлой неделе разговаривала с камнем. Штольц сказал.</p><p>– Штольц болтун.</p><p>– Штольц – могила. Если он сказал – значит, правда страшно. – Томас вошёл, снял с гвоздя её шаль, бросил ей на колени. – Карусель паровая, говорят. Из Остмарка привезли. Первая в Грайвенбурге. Ты же хочешь посмотреть, как она устроена. Я тебя знаю.</p><p>Шаль упала ей на колени тёплая – Томас, видно, нарочно повесил её с утра ближе к печке, чтобы прогрелась. Он так делал всегда, когда собирался её куда-нибудь вытащить, и всегда делал вид, что это случайно.</p><p>Элиза посмотрела на шаль. Потом на лист с расчётом. Потом на брата.</p><p>– Паровая, – сказала она.</p><p>– Паровая, – подтвердил Томас и понял, что выиграл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>По дороге тётя Роза рассказывала.</p><p>Она шла медленно, переваливаясь, опираясь на Элизину руку с одной стороны и на палку с другой, и через каждые двадцать шагов останавливалась отдышаться, и в эти остановки говорила, потому что идти и говорить сразу не могла, а молчать не умела вовсе.</p><p>– На этом рынке, – сказала она у колодца на углу Сенной, – твоя мать с отцом познакомились. Ты знаешь?</p><p>– Нет.</p><p>– Не знаешь. – Тётя Роза перевела дух. – Ну, конечно. Готфрид не рассказывал, он вообще ничего не рассказывал, клещами тянуть надо было. А Маргарета стеснялась. Сорок пятый год. Тоже Новый год. Мы с ней – с Маргаретой – пришли на ярмарку, обе девки, по двадцать лет, у неё была шкатулка с музыкой, от бабки. Играла «Ах, мой милый Августин». Сломалась. Пружина, что ли. Она плакала. Шкатулка – единственное, что от бабки осталось. И тут какой-то длинный, в очках, худой, как жердь, подходит, говорит: «Дайте». Берёт. Садится прямо на ступеньку у пряничника, достаёт из кармана какие-то щипчики, отвёртку – он всегда с собой носил, ты знаешь, – и через десять минут шкатулка играет. Только не «Августина». Что-то другое. Он там пружину переставил на другой барабан, а штифты на барабане – они под одну песню набиты, – он не тронул, вот и заиграло вперемешку, по-своему. Маргарета говорит: «Это не та песня». А он говорит: «Зато эта не сломается».</p><p>Тётя Роза засмеялась, закашлялась, остановилась снова.</p><p>– Она за него через полгода вышла. Я ей говорила – дура, он же блаженный, он с часами разговаривает. А она говорит – Роза, он мне шкатулку починил и не взял денег. И сказал правду: эта не сломается. Кто ещё мне правду скажет? – Тётя Роза вытерла глаза варежкой. – От мороза. Слезятся.</p><p>– А шкатулка где? – спросила Элиза.</p><p>– А шкатулку вы продали. В шестьдесят седьмом. Вместе с ложкой. Ты не помнишь?</p><p>Элиза помнила. Маленькая, из грушевого дерева, с перламутровой птицей на крышке. Она сама её отнесла старьёвщику на Литейной, вместе с серебряной ложкой Рейна, и получила за обе вещи три талера, и на эти три талера они с Томасом жили две недели в январе, когда Корн ещё не начал платить.</p><p>Она не знала, что шкатулку чинил отец. Она не знала, что песня в ней была не та. Она никогда не слышала, как шкатулка играет: при ней она уже не играла. Отец говорил – завод кончился, а ключ потерялся.</p><p>– Какая там была песня? – спросила она. – Та, другая?</p><p>Тётя Роза подумала.</p><p>– Не помню, – сказала она с сожалением. – Что-то медленное. Маргарета потом под неё Томаса качала. Ты спала уже, а она качала и мурлыкала. Без слов. – Тётя Роза снова пошла, тяжело, переваливаясь. – Ты, Лизхен, вся в него. Тоже сначала чинишь, а потом думаешь, нравится ли людям та песня, которую ты им починила.</p><p>Элиза шла рядом и молчала. Она пыталась вспомнить мать, качающую Томаса, – и не могла: помнила только руки, красные от стирки, и запах щёлока, и что мать никогда не пела при отце, а при ней, при Элизе, – иногда, на кухне, вполголоса, если думала, что дочь не слушает. Песни были все разные. Ни одной без слов.</p><p>Значит, ту, без слов, мать берегла для Томаса. Или для отца. Или для себя.</p><p>– Тётя Роза, – сказала Элиза. – А вы её напеть можете? Хоть немного?</p><p>Тётя Роза остановилась, подумала, открыла рот – и издала басом что-то такое, от чего торговка у колодца выронила ведро.</p><p>– Нет, – сказала тётя Роза мрачно. – Не могу. Бог дал память, а слуха пожалел.</p><p>Впереди, за поворотом, загудел, разрастаясь, шум ярмарки, и над крышами встало розовое от фонарей облако пара.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Карусель стояла посреди рынка, на месте, где летом торговали сеном, – огромная, круглая, под полосатым красно-белым шатром, с позолоченными лошадками, лебедями, санками и одним облезлым деревянным слоном, на котором дети дрались за место. Лошадки ходили вверх-вниз на латунных штангах. Посередине, в деревянной будке, раскрашенной под замок с башенками, пыхтела машина – маленький вертикальный котёл, ростом с человека, с трубой, выведенной через крышу шатра. Труба дымила. От будки к центральному валу шла ременная передача. Рядом, на ящике, сидел шарманщик и крутил ручку органчика, и органчик играл вальс, фальшивя на верхних нотах.</p><p>Элиза остановилась в двадцати шагах. Томас и Лина ушли вперёд, к лоткам с пряниками, держась за руки; тётя Роза осталась у входа на рынок, у знакомой торговки солёными огурцами, и сказала, что отсюда никуда не двинется, потому что ноги у неё не казённые.</p></section><section><title><p>Глава 31. Замок</p></title><p>Слух дошёл до Холма к утру, как и сказала Элиза. Он дошёл даже раньше – к завтраку, к восьми, через кухню, по той самой лестнице, по которой до Холма доходило всё, что случалось в Котловине: от прачки к кухарке, от кухарки к горничной, от горничной к экономке. Марта принесла его в столовую вместе с кофейником.</p><p>– Говорят, – сказала она, ставя кофейник, – вчера на Сенном рынке какой-то котельщик с Ольденбургского завода остановил паровую карусель. Хозяину чуть руку не сломал. С ним была барышня. Котловинская. – Марта поправила салфетку возле его тарелки. – Кухарка Майеров слышала от своей сестры, которая торгует огурцами. Сестра говорит – котельщик был в картузе, а лицом – вылитый молодой хозяин.</p><p>– Спасибо, Марта.</p><p>– Я просто говорю, что говорят. – Марта не ушла. – Батюшка ваш спустится к завтраку. Хартвиг позволил. Первый раз за неделю.</p><p>Кристиан положил вилку.</p><p>– Он слышал?</p><p>– Батюшка ваш всё слышит, господин Кристиан. Он лежит наверху и слышит, как в Котловине у Сенного рынка лошадь подкову теряет. – Марта взяла пустую сахарницу. – Он спросит. Я бы на вашем месте ответила сразу. Он не любит, когда тянут.</p><p>Сахарницу она унесла так, будто это был ответ.</p><p>Генрих спустился в девятом часу, медленно, держась за перила одной рукой и за трость – другой. Бах шёл сзади, на две ступеньки ниже, растопырив руки, как ловят ребёнка, который учится ходить. Отец сел во главе стола, отдышался. Лицо у него было серое, с синевой у губ, но глаза – прежние.</p><p>Марта налила ему кофе – полчашки, разбавленного молоком, как велел Хартвиг. Генрих посмотрел в чашку с отвращением.</p><p>– Помои, – сказал он. – Двадцать лет пил чёрный. Теперь – помои. – Он отпил. Поставил. Посмотрел на сына. – Карусель.</p><p>– Котёл на пять атмосфер, – сказал Кристиан. – Держали восемь. Чушка на рычаге клапана. Двадцать четыре ребёнка.</p><p>Генрих смотрел на него. Долго.</p><p>– Сам увидел?</p><p>– Нет. Мне показали.</p><p>– Барышня.</p><p>– Да.</p><p>Генрих снова взял чашку. Отпил помоев. Поморщился.</p><p>– Ты назвался.</p><p>– Назвался.</p><p>– Зачем?</p><p>– Чтобы он снял груз. Он бы не снял, если бы я был просто котельщик в картузе. Он снял, потому что Ольденбургский завод.</p><p>Генрих поставил чашку. Посмотрел в окно – на сад, на голые липы, на снег. Пальцы правой руки – четыре – постукивали по скатерти.</p><p>– Двадцать четыре ребёнка, – сказал он наконец. – Хорошо. – Он помолчал. – Это хорошо, что назвался. Пусть знают: Ольденбургский завод снимает грузы с клапанов. Это, может быть, даже пригодится. На выставке. Фогт любит такие истории.</p><p>Кристиан смотрел на отца. Он ожидал чего угодно – крика, запрета, приступа. Он не ожидал «хорошо».</p><p>– А барышня, – сказал Генрих, не отрывая взгляда от сада, – это, видимо, та самая. Чертёжница. Которую ты отказался мне назвать в ноябре. «Э. В.»</p><p>Кристиан ничего не ответил.</p><p>– Не говори, – сказал Генрих. – Я не спрашиваю. Я старый, у меня сердце, мне Хартвиг запретил волноваться. – Он отодвинул чашку. – Шестого, Кристиан. В полночь. Помни.</p><p>– Я помню.</p><p>– Помни, – повторил Генрих и встал, опираясь на трость, и Бах, стоявший у двери, тут же оказался рядом. – А барышне передай… – Он остановился. – Нет. Ничего не передавай. Ничего.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Днём он поехал на Сенной рынок.</p><p>Он не знал толком зачем. Сказал Курту – «по делу», и Курт, не спрашивая, свернул с Холма вниз, на Литейную, и встал у входа на рынок, и Кристиан пошёл через ярмарку пешком – уже не в картузе, в своём пальто, в шляпе, и никто его не узнавал, потому что Котловина узнаёт людей по картузу, а не по лицу.</p><p>Днём карусель выглядела хуже. Позолота на лошадках облезла, у лебедя был отбит клюв, слон оказался не серым, а грязно-лиловым. Шатёр в двух местах был залатан мешковиной. Органчик молчал – шарманщик сидел на ящике и ел колбасу. Хозяин в бараньей шапке стоял у кассы, увидел Кристиана, узнал – не по одежде, по росту, по тому, как тот смотрел на будку, – и отвернулся с таким лицом, будто проглотил гвоздь.</p><p>Пауль сидел у топки. Котёл пыхтел. На манометре было четыре с половиной. Рычаг клапана был пуст – только штатный груз, один. Чушка лежала под котлом, у стенки, как Элиза велела.</p><p>Мальчишка увидел его и вскочил.</p><p>– Я не вешал! – сказал он сразу, торопливо. – Хозяин велел утром, я сказал – барышня с завода запретила. Он меня по уху. Я всё равно не повесил. – Он потрогал ухо, красное. – Он сказал – тогда сам повешу. А потом подумал и не повесил. Испугался.</p><p>– Правильно испугался, – сказал Кристиан.</p><p>Он достал из кармана то, что купил по дороге, в лавке у Соборной площади, где продавали учебники для реального училища, – тонкую книжку в серой бумажной обложке. «Азбука и первоначальный счёт для народных школ». Протянул.</p><p>Пауль смотрел на книжку, не беря. Руки у него были чёрные от угля.</p><p>– Это мне?</p><p>– Тебе.</p><p>– Я не умею.</p><p>– Поэтому и тебе. – Кристиан открыл книжку на странице с цифрами. Ткнул пальцем. – Вот это – пять. Видишь? Как крючок с флажком. Найди на табличке.</p><p>Пауль посмотрел на книжку. Потом на табличку на котле. Потом снова на книжку. Долго. Потом ткнул чёрным пальцем в табличку, в угол, где стояло «5 атм».</p><p>– Вот.</p><p>– Вот. А на манометре – найди.</p><p>Пауль подошёл к манометру. Шевелил губами. Нашёл. Стрелка стояла чуть левее.</p><p>– Не дошла, – сказал он. – Значит – можно?</p><p>– Значит – можно. Дойдёт до пяти – открывай поддувало, меньше огня. Перейдёт – кричи хозяину и уходи из будки. – Кристиан закрыл книжку и сунул её мальчишке в руки. – Остальное выучишь сам. Тут картинки.</p><p>Пауль держал книжку обеими руками, как держат горячее, боясь испачкать. Потом спрятал за пазуху, под фуфайку.</p><p>– Господин, – сказал он. – А барышня – она кто?</p><p>– Инженер.</p><p>Мальчишка вытаращил глаза. Видимо, не поверил, но спорить не стал.</p><p>– А вчера, – сказал он, понизив голос, – после вас, тот, в цилиндре, тоже приходил. Сюда. К будке. Дал мне талер. Целый. – Он показал – вынул из-за щеки, как деревенские прячут деньги, мокрую серебряную монету, и спрятал обратно. – Спрашивал про барышню. Как зовут. Куда пошла. Часто ли тут бывает.</p></section><section><title><p>Глава 32. Самая последняя банка</p></title><p>Томас сделал предложение утром первого января, в депо, в половине седьмого, босиком, с нар, через стенку водокачки, – Лине, которая пришла пешком по насыпи в темноте с узелком горячих пирожков, чтобы его отругать.</p><p>Элиза узнала об этом в восемь, когда пришла сама. Они сидели вдвоём на нарах, Томас и Лина, укрытые одним тулупом Штольца, и ели пирожки, и у Лины было такое лицо, какое бывает у людей, которых только что вынули из горящего дома и они ещё не поняли, что живы. Штольц стоял у насоса, спиной к ним, и делал вид, что смазывает балансир, хотя балансир был смазан ещё вчера.</p><p>– Лиза, – сказал Томас. – Мы женимся.</p><p>Элиза стояла в дверях водокачки, с ключом от нового замка в руке. Ключ был тяжёлый и холодный.</p><p>– Когда?</p><p>– Летом, – сказала Лина. – Когда у Томаса будет девять талеров. Тётя Роза говорит – меньше чем на девять нельзя, это не семья, а недоразумение.</p><p>– А сейчас у него сколько?</p><p>– Шесть с половиной, – сказал Томас. – В котельной. И здесь – три. Это девять с половиной. – Он посмотрел на сестру с вызовом. – Значит, можно уже.</p><p>– Здесь – это до мая, – сказала Элиза. – До выставки. Потом – неизвестно.</p><p>– Потом будет известно, – сказал Томас. – Потом клапан победит, и Ольденбург возьмёт меня мастером. Он сам сказал – ему нужен я живой, с руками.</p><p>– Он сказал – в третьей котельной.</p><p>– Он сказал – с руками, – упрямо повторил Томас.</p><p>Лина смотрела на них по очереди. Потом сунула руку под тулуп и вынула пирожок, завёрнутый в тряпицу, ещё тёплый.</p><p>– Это тебе, Лиза, – сказала она. – С капустой. Тётя Роза велела сказать: если ты против – приходи сегодня к шести, скажешь при всех. А если не против – тоже приходи. К шести. Она пирог печёт.</p><p>Элиза взяла пирожок. Он грел руку сквозь тряпицу.</p><p>– Какой пирог?</p><p>– С ревенём, – сказала Лина и покраснела. – Она нашла ещё банку. Говорит – самая последняя. Говорит – та была предпоследняя, она ошиблась.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>К тёте Розе они пошли вместе со Штольцем – в пятом часу, когда стемнело, пешком через всю Котловину, потому что Штольц сказал, что на санях он ездит только на кладбище и обратно.</p><p>Он шёл медленно, в пиджаке под тулупом, и пиджак ему был тесен в плечах – за двадцать лет плечи у него стали шире или пиджак сел. Через каждые сто шагов он одёргивал полы и ворчал.</p><p>– Я Анне предлагал, – сказал он у Литейной, ни с того ни с сего, – на мосту. На Рыбном. Тогда он был деревянный, ещё до наводнения. В тридцатом году. Мне было двадцать шесть.</p><p>Элиза не ответила – знала, что Штольца нельзя спрашивать, а то замолчит.</p><p>– Я ей принёс подкову, – сказал Штольц. – Нашёл на дороге, утром, когда шёл. Думал – к счастью. Почистил, отполировал песком. Протянул. Говорю: «Анна, вот. Это тебе. Выходи за меня». А она смотрит на подкову, потом на меня, и говорит: «Август, ты дурак. Подкову вешают над дверью. А у тебя двери нет». – Штольц хмыкнул. – У меня тогда правда двери не было. Я в общей казарме жил, при заводе, на нарах. Вот как Томас сейчас.</p><p>Элиза шла рядом. Под ногами скрипел снег, и она старалась ступать тише, будто от скрипа он мог спохватиться и снова повернётся левым ухом, и Анна уйдёт туда же, куда уходили все его истории, – под мост, в сарай, в старый насос.</p><p>– И что она?</p><p>– Сказала: «Будет дверь – приходи». – Штольц одёрнул пиджак. – Я два года копил. Снял комнату на Литейной. С дверью. Прибил подкову. Пришёл. Она говорит: «Я уж думала, ты передумал». Я говорю: «Я двери ждал». Она говорит: «Дурак. Я бы и без двери пошла. Я тебя проверяла, будешь ли ждать».</p><p>Они дошли до угла, где Литейная выходила на Сенную. Здесь горел фонарь, и под фонарём мальчишки катались по льду, разбегаясь и скользя на подошвах.</p><p>– Подкова потом куда делась? – спросила Элиза.</p><p>– Продал, – сказал Штольц. – В пятидесятом. За водку. – Он помолчал. – Это я тоже помню каждый день. Подкову. Двадцать пять грошей дали. Она была хорошая, кованая, старая. Ей цена была – пять.</p><p>Он пошёл дальше, не одёргивая больше пиджак.</p><p>– Ты Томасу не мешай, – сказал он через несколько шагов. – Он сделал правильно. Без двери. Нечего ждать двери. Двери – это для таких дураков, как я. Пока ждёшь – она, может быть, кашлять начнёт.</p><p>– Я не мешаю.</p><p>– Ты думаешь про девять талеров. Я вижу. – Штольц посмотрел на неё сбоку. – У тебя на лице цифры, Варн. Всегда. Как у отца. Он, когда на Маргарету смотрел, тоже что-то считал. А потом бросил считать – и женился. Через полгода. Тётя Роза тебе рассказала?</p><p>– Рассказала. Про шкатулку.</p><p>– Ну вот. – Штольц кивнул. – Шкатулка. Он тогда, мне потом говорил, всю ночь не спал. Всё думал, правильно ли переставил пружину. А утром пошёл к ней и сказал – неправильно, давайте переделаю. Она ему – не надо, мне эта песня больше нравится. И всё. – Он помолчал. – Иногда, Варн, неправильная песня лучше. Только это нельзя посчитать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Тётя Роза жила на Сенной заставе, в двух шагах от кладбища, в деревянном доме на три окна, который, по её словам, построил её покойный муж Ансельм, а по словам соседей – его отец, а Ансельм только пристроил сени и крыльцо и всю жизнь хвалился. Дом был низкий, тёплый, со скрипучими половицами, с геранью на всех трёх окнах и с огромной изразцовой печью, занимавшей полкомнаты, на которой, сколько Элиза себя помнила, всегда кто-нибудь спал: то кот, то внук соседки, то сама тётя Роза после обеда.</p><p>К шести в доме было одиннадцать человек и не было места.</p><p>Пришли все, кого позвали, и половина тех, кого не звали. Соседка с внуком. Две прачки от Кноппа, Линины подруги, в одинаковых синих платках. Кочегары из третьей котельной – трое, Томасовы товарищи: рыжий Руди Хубер, длинный молчаливый Карл, которого все звали Каланчой, и маленький чернявый Беппо, итальянец из Триеста, неизвестно как попавший в Грайвенбург и говоривший по-немецки так, что понимали его только кочегары. Штольц – в чистой рубашке и в пиджаке, который Элиза видела на нём второй раз в жизни; первый был на похоронах отца. Йозеф с женой, маленькой, сухонькой, в чепце с лентами, которая сразу ушла на кухню к тёте Розе и не выходила оттуда весь вечер.</p></section><section><title><p>Глава 33. Ворота</p></title><p>Бах дождался, пока Кристиан снимет пальто, повесит его на крюк у двери и сядет за стол, – и только тогда закрыл дверь кабинета изнутри. Сам. На ключ. Чего не делал никогда, ни разу за восемнадцать лет, сколько Кристиан себя помнил при нём.</p><p>– Господин Кристиан, – сказал Бах. – Мне надо вам сказать одну вещь. Я обещал вам не быть трусом.</p><p>Он стоял у двери, в нарукавниках, в старом сюртуке с лоснящимися локтями, держа в руках папку с утренней почтой, как держат щит. Ему было пятьдесят восемь лет. У него было узкое серое лицо, на котором за восемнадцать лет Кристиан не видел ни одного выражения, кроме вежливого внимания. Сейчас выражение было. Кристиан не сразу понял, какое. Потом понял: стыд.</p><p>– Говорите, Бах.</p><p>– Вчера, первого числа, вечером, батюшка ваш позвал меня к себе наверх. В восьмом часу. Вы были… вас не было дома. – Бах переложил папку из руки в руку. – Он спросил, куда вы ездите по вечерам. Я сказал, что не знаю. Это была правда. Я не знаю – куда. Я знаю только, что ездите. Он сказал: «Узнай». Я сказал…</p><p>Бах говорил ровно, но папку перекладывал уже третий раз, и уголки её загнулись от пальцев.</p><p>Бах замолчал. Кристиан ждал.</p><p>– Я сказал: «Нет, господин Ольденбург», – сказал Бах тихо. – Первый раз за восемнадцать лет. Я служу ему с пятьдесят третьего, господин Кристиан, с того лета, когда не стало вашей матушки. Я ни разу не сказал ему «нет». А тут сказал.</p><p>– И что он?</p><p>– Он долго смотрел на меня. Потом сказал: «Хорошо, Бах. Иди». И я ушёл. – Бах поправил нарукавник. – А потом он позвал Курта. Я слышал через дверь. Не подслушивал, господин Кристиан, – стоял на лестнице, не мог уйти. Курт тоже сказал «нет». Только длиннее. Курт сказал: «Господин Ольденбург, я вожу молодого хозяина до набережной. Дальше он ходит пешком. Куда – не знаю и знать не хочу. Хотите – рассчитайте». – Бах помолчал. – Батюшка ваш его не рассчитал. Сказал: «Иди, Курт». И всё.</p><p>Он снял очки, протёр их полой сюртука, надел снова.</p><p>– Только одно я ему сказал, – добавил он ещё тише. – Он спросил, не составлял ли я для вас в ноябре список заводского имущества. Недвижимого. С заброшенными строениями. Я не мог соврать, господин Кристиан, – список в книге исходящих, под номером, моей рукой. Я сказал: составлял. Он спросил: «Всё там было? И то, что законсервировано?» Я сказал: всё. – Бах помолчал. – Он больше ничего не спросил. Но он умеет читать списки лучше меня.</p><p>Кристиан сидел за столом. Перед ним лежала стопка бумаг, которые он должен был подписать до обеда: ведомость по углю за декабрь, заявка литейного цеха на кокс, письмо из Остмарка о сроках поставки бандажей. Он смотрел на них и не видел.</p><p>– Зачем вы мне это говорите, Бах?</p><p>– Затем, что он не успокоится, – сказал Бах. – Я его знаю. Если он сказал «узнай» и двое сказали «нет» – он узнает сам. Он так строил завод. Если мастер говорил, что нельзя, – он шёл и делал сам. – Бах положил папку на край стола. – Я подумал, вы должны знать. Чтобы… чтобы не было, как с часами.</p><p>– С какими часами?</p><p>– С вашими. «Г. О. 1848». – Бах не смотрел на него. – Мне рассказывал старый Лауэр, бухгалтер, царство ему небесное. Он был в конторе в сорок девятом. Он видел, как батюшка ваш стоял у двери комиссии. Двадцать минут. И не вошёл. И как потом двадцать лет носил эти часы в ящике и не заводил. Он всё делает сам, господин Кристиан. И плохое, и хорошее. Никому не даёт. Я подумал – если он поедет за вами сам… это будет… – Бах подбирал слово. – Это будет как в сорок девятом. Только наоборот.</p><p>Он отпер дверь. Остановился на пороге.</p><p>– Почта, – сказал он прежним голосом, вежливым, бесцветным. – Сверху – из Остмарка. Бандажи задерживаются на три недели. Литейный ругается.</p><p>И вышел.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Весь день Кристиан ждал.</p><p>Он не знал, чего. Что отец позовёт его наверх – и спросит. Что отец пошлёт за ним в контору Мейера – и спросит через Мейера. Что Хартвиг придёт и скажет, что отцу хуже. Что ничего не будет.</p><p>Ничего не было. Отец не звал. В три Марта прислала с посыльным Францем записку: «Господин Ольденбург обедал внизу. Ел хорошо. Спрашивал, будете ли вы к ужину. Я сказала – как всегда, поздно. М.».</p><p>«Как всегда, поздно».</p><p>Он поехал домой в шесть. Поужинал – один, отец ушёл к себе в семь, Марта сказала – устал. В восемь вышел, сел к Курту в карету. Курт ничего не сказал. Курт вообще ничего не говорил с Нового года – только «да, господин Кристиан» и «нет, господин Кристиан». Это было хуже, чем если бы он говорил.</p><p>– Курт.</p><p>– Да, господин Кристиан.</p><p>– Бах мне сказал.</p><p>Курт молчал. Кони шли шагом вниз по Конторской аллее, мимо лип, мимо фонарей.</p><p>– Спасибо, – сказал Кристиан.</p><p>– Не за что, – сказал Курт, не оборачиваясь. – Я ему правду сказал. Я и правда не знаю куда.</p><p>– Знаешь.</p><p>– Не знаю, – упрямо повторил Курт. – И знать не хочу. Если меня ещё раз спросят – я опять не буду знать. Так проще.</p><p>Он довёз его до набережной, как всегда. Кристиан вышел. Курт тронул лошадей – отъехать к фонарю, ждать, – и вдруг остановился. Перегнулся с козел.</p><p>– Господин Кристиан.</p><p>– Да?</p><p>– Сзади, – сказал Курт тихо, глядя не на него, а вверх по улице, туда, откуда они приехали. – От самой аллеи. Извозчик. Не наш. Чужой. Стоит сейчас за углом у пекарни. Огни погасил.</p><p>Кристиан не обернулся.</p><p>– Кто в нём?</p><p>– Не видно. Шторки задёрнуты. – Курт помолчал. – Хотите, я его… постою у него на дороге?</p><p>– Нет, – сказал Кристиан. – Не надо. Жди у фонаря, как всегда.</p><p>Курт посмотрел на него ещё секунду, потом выпрямился на козлах, надвинул шапку и отъехал к фонарю – медленно, демонстративно медленно, загораживая каретой половину улицы, так что всякому, кто захотел бы проехать за молодым хозяином вниз, к реке, пришлось бы объезжать его по сугробу. Это было всё, что Курт мог сделать, не нарушив приказа. Он сделал это.</p><p>Он пошёл по набережной – к Рыбному мосту, к спуску на насыпь. Не быстрее, чем обычно. Не оглядываясь.</p></section><section><title><p>Глава 34. Крыша</p></title><p>Кнопп читал газету вслух. Он всегда читал газету вслух – в конторке за котельной, после обеда, с одиннадцати до половины двенадцатого, положив ноги на ящик с мылом, – и считал, что этим оказывает Элизе услугу: она занята, ей некогда читать, а знать, что делается в мире, должна каждая образованная девица. Элиза не возражала. Кнопп читал плохо, с ударениями не там, и то и дело прерывался, чтобы прокомментировать, и под его чтение хорошо считалось, как под стук дождя.</p><p>– «Министерство торговли извещает», – читал Кнопп, – так, это неинтересно, это про пошлины. «В Остмарке пожар на суконной фабрике». Ай-ай. Суконщики всегда горят, у них ворс. «Цены на уголь». – Он хмыкнул. – Это я и без газеты знаю. «Светская хроника».</p><p>Элиза сводила ведомость по щёлоку за декабрь. Двенадцать бочек, по два с четвертью талера. Ошибка в третьей строке – мыловар Шнайдер снова приписал полбочки.</p><p>– «Светская хроника», – повторил Кнопп с удовольствием; это был его любимый раздел. – «В минувшее воскресенье в доме коммерции советника Майера состоялся новогодний приём… присутствовали… ну, все те же». «Ожидается, что на традиционном Крещенском балу в доме барона Г., шестого числа, будет сделано объявление, которого давно ждёт общество и которое соединит два известнейших в нашем городе имени – имя финансовое и имя промышленное». – Кнопп опустил газету. – Это кто ж такие? Финансовое – это Герст, понятно, барон Г. А промышленное?</p><p>Он читал светскую хронику так, как другие читают сводки с фронта: вслух, с выражением, отмечая ногтем на полях фамилии, которые знал по прачечным счетам. Кнопп утверждал, что о человеке с Холма можно узнать всё по его скатертям: кто сколько раз в неделю меняет, у кого винные пятна, а у кого – воск от свечей, потому что газ отключили за неуплату. Элиза слушала и гладила, и утюг ходил ровно.</p><p>– Ольденбург, – сказала Элиза, не поднимая головы.</p><p>– А! – Кнопп обрадовался. – Ну конечно. Сынок женится. Хорошо. Значит, завод не продадут. Значит, уголь подешевеет. – Он снова поднял газету. – Хотя у Ольденбургов, я слышал, сынок странный. Говорят, на ярмарке какую-то карусель остановил. С барышней какой-то. Это ж надо – перед помолвкой.</p><p>Элиза исправила третью строку. Полбочки. Девяносто восемь грошей.</p><p>– Фройляйн Варн, а вы ничего не слышали? Про барышню? Вы ж из Котловины.</p><p>– Нет, господин Кнопп.</p><p>– И я нет. – Кнопп вздохнул. – Ничего мы с вами не слышим, фройляйн. Сидим тут за котельной, как мыши. – Он перевернул страницу. – О! «Происшествия». Это я люблю.</p><p>Он читал про кражу на Литейной и про лошадь, упавшую на Каменном мосту, и Элиза сводила щёлок, и цифры сходились, все, до последнего гроша, и это было единственное за весь день, что сошлось.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Снег пошёл в среду с утра и шёл весь день, не переставая, – мелкий, сухой, частый, без ветра, такой, который не метёт, а просто ложится и ложится, слой за слоем, и к вечеру на крышах Котловины его было по колено, а на насыпи Северной ветки – по пояс, и Элиза шла от Рыбного моста к депо не три тысячи двести сорок шагов, а, по её счёту, четыре тысячи сто, потому что приходилось обходить сугробы и дважды она проваливалась в снег так, что выбиралась на четвереньках.</p><p>Йозеф встретил её у калитки с лопатой.</p><p>– Крыша, – сказал он вместо приветствия. – Слышишь?</p><p>Она прислушалась. Сначала не услышала ничего – тишина, снег, далёкий гудок паровоза у вокзала. Потом услышала. Сверху, над головой, над первым стойлом, – скрип. Тихий, долгий, протяжный, как скрипит палуба старой баржи на волне. Потом – щелчок. Сухой, короткий. И снова скрип.</p><p>– Стропила, – сказал Йозеф. – Над котлом. Там, где целая. Снега – пуд на квадратную сажень, если не больше. А она с пятьдесят восьмого не чинена. Бём лазил днём, говорит – одна балка треснула. Не сломалась. Треснула.</p><p>Элиза смотрела вверх. Над первым стойлом, где стоял котёл – большой, настоящий, «Ласточка», как его теперь называли все, хотя никто не помнил, кто первый сказал, – крыша была цела. Единственная целая во всём депо. Над вторым и третьим стойлом она провалилась ещё до них, лет десять назад, и там теперь была просто дыра в небо, затянутая Бёмом старым брезентом. Над четвёртым – полуцелая, и там жили голуби.</p><p>Если рухнет над первым – рухнет на котёл.</p><p>Под крышей, в темноте, на балках, сидели голуби – все двадцать, сбившись в один серый ком над четвёртым стойлом, подальше от трещины. Голуби, говорил Бём, чуют, где рухнет, раньше любого инженера. Сейчас они сидели не над котлом. Ни один.</p><p>– Сколько у нас лопат? – спросила Элиза.</p><p>– Три, – сказал Йозеф. – И доска. И Мориц. Мориц один стоит двух лопат.</p><p>– Кто полезет?</p><p>Йозеф посмотрел на неё. Потом на свои ноги – шестьдесят три года, ревматизм, в валенках.</p><p>– Бём ушёл в шесть, жена заболела. Фуксы – к матери, у неё именины. Кох полез бы, да у него голова кружится, он с детства высоты боится, сам признался. Мориц – полезет. Томас – на смене до десяти. – Йозеф помолчал. – Я полезу.</p><p>– Нет, – сказала Элиза.</p><p>– Тогда кто?</p><p>– Я.</p><p>Йозеф открыл рот – и закрыл. Посмотрел на неё долго, с тем выражением, с каким смотрел на неё Штольц, когда она в двенадцать лет сказала, что сама разберёт отцовский хронометр.</p><p>– Порода, – сказал он наконец. – Ладно. Только верёвку. Я привяжу. И Штольца разбужу, пусть внизу держит.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Лестница была приставная, деревянная, старая, из того же пятьдесят восьмого года, что и крыша, и на пятой ступеньке Элиза поняла, что ступеньки нужно пробовать ногой, прежде чем вставать, потому что седьмая прогнулась под ней с тем же звуком, с каким скрипели стропила.</p><p>Наверху было светло. Это её удивило. Внизу, в депо, было темно, горели только две лампы, а здесь, на крыше, снег светился сам – ровным, голубоватым, ниоткуда идущим светом, – и небо над ним было тёмное, низкое, тяжёлое, и из него всё сыпало и сыпало.</p><p>Крыша была двускатная, крутая, крытая железом поверх досок. Железо давно проржавело, местами прогнило. Снег лежал на нём толстым одеялом, рыхлым, по колено, и под снегом железо гудело, когда она ступала, – глухо, как пустая бочка.</p></section><section><title><p>Глава 35. Снегом</p></title><p>Кольцо отец отдал ему днём, в среду, в третьем часу, в кабинете, в который Кристиан не входил с ноября.</p><p>Генрих позвал его сам – через Баха, запиской в три слова: «Зайди. Отец. Г.» Бах положил записку на стол и вышел, не глядя, и Кристиан понял по тому, как он не глядел, что Бах знает, о чём будет разговор, и что разговор этот Баху не нравится.</p><p>Отец сидел за столом. Не в кресле у камина, не в постели – за своим рабочим столом, огромным, дубовым, заваленным бумагами, как до болезни. На нём был сюртук. Галстук. Трость стояла у подлокотника. Если бы не серое лицо и не пузырёк тёмного стекла у чернильницы, можно было бы подумать, что ничего не случилось с октября.</p><p>– Сядь.</p><p>Кристиан сел.</p><p>Генрих выдвинул ящик стола – средний, тот, который всегда был заперт, ключ от которого отец носил на цепочке. Достал коробочку. Маленькую, обтянутую тёмно-красным бархатом, вытертым на углах до основы. Положил на стол между ними.</p><p>– Открой.</p><p>Кристиан открыл.</p><p>Кольцо было простое. Золотое, тонкое, гладкое, с одним камнем – не бриллиантом, как он ожидал, а гранатом, тёмным, почти чёрным в свете из окна, и только когда он повернул коробочку, камень вспыхнул изнутри густым винным огнём.</p><p>Он знал это кольцо. Он видел его на руке матери – на портрете, акварельном, ремшейдском, где ей девятнадцать. И в жизни – смутно, как сквозь воду, – на её руке, когда она гладила его по голове. Ему было пять, шесть, семь. Рука пахла камфарой и чем-то сладким, и кольцо холодило лоб.</p><p>– Это мамино, – сказал он.</p><p>– Это её. – Генрих смотрел не на кольцо, а в окно. – Я купил в Ремшейде, в сороковом. На последние деньги. Тридцать два талера. Ювелир был пьяница, продал дешевле, чем стоило. Бриллиант я купить не мог. Купил гранат. Она сказала – гранат лучше. Сказала – бриллиант для тех, кому нечего сказать, а гранат – когда кровь. Я не понял. Она всегда говорила так, что я не понимал. – Он помолчал. – После её смерти я убрал его в стол. Двадцать… восемнадцать лет. Не открывал. Как часы.</p><p>Кристиан смотрел на гранат.</p><p>– Для фройляйн Герст, – сказал Генрих. – Шестого. Ты наденешь ей на палец. Под бой часов. При всех.</p><p>– Отец…</p><p>– Барон будет ждать бриллиант. Весь Холм будет ждать бриллиант. Майерова жена уже рассказывает, что Ольденбурги заказали у Ланцмана в Остмарке камень в два карата. Это неправда. Я ничего не заказывал. – Генрих повернулся к сыну. – Пусть видят гранат. Пусть барон видит, что Ольденбурги дают своё, а не покупают. Он поймёт. Он умный. Он такие вещи понимает лучше бриллиантов.</p><p>– А Амалия?</p><p>Генрих посмотрел на него долго.</p><p>– Фройляйн Герст, – сказал он, – тоже поймёт. Она умнее тебя. Она мне так и сказала: «Это не комплимент ни ему, ни мне». – Отец почти улыбнулся, одним углом рта. – Она поймёт, что это не ей. Что это – матери. И что ты будешь носить это на её руке всю жизнь, как я носил в ящике.</p><p>Кристиан закрыл коробочку. Бархат был тёплый – от отцовской руки или от солнца, падавшего на стол.</p><p>– Почему ты мне это даёшь? – спросил он. – После вчерашнего.</p><p>– После какого вчерашнего? – сказал Генрих. – Вчера ничего не было. Я никуда не ездил. Я лежал у себя. Бах подтвердит.</p><p>Он взял трость. Встал. Постоял, держась за край стола. Потом сказал, не глядя:</p><p>– Твоя мать надела бы его тому, кого любит. Если бы могла. Я знаю. Ты знаешь. – Он помолчал. – А надеть его надо фройляйн Герст. Это тоже знаем оба. Вот и всё. Иди. Я устал.</p><p>Кристиан взял коробочку. Встал. У двери обернулся.</p><p>Отец стоял у стола, спиной к нему, опираясь на трость, и смотрел в окно, на сад, на снег, который начал падать с утра и всё падал – мелкий, сухой, ровный, как будто не собирался перестать никогда.</p><p>– Снег, – сказал Генрих, не оборачиваясь. – К ночи будет по колено. Крыши не выдержат, если старые. Скажи им там. Пусть почистят.</p><p>Кристиан стоял в дверях.</p><p>– Кому – им?</p><p>– Никому, – сказал Генрих. – Я ничего не говорил. Иди.</p><p>Коробочка лежала у него во внутреннем кармане весь вечер. Слева. Рядом с часами. Когда он лез на крышу, она давила на рёбра. Когда он сидел верхом на коньке, она холодила грудь сквозь рубашку. Он ни разу о ней не забыл.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Слезать было труднее, чем лезть.</p><p>Кристиан понял это на третьей ступеньке, когда нога, обутая в городской ботинок на тонкой подошве, соскользнула с обледеневшей перекладины, и он повис на руках, которых не чувствовал, – белых, онемевших, чужих, – и висел, наверное, секунду, а может быть, три, пока снизу Йозеф не подставил плечо и не сказал сердито: «Ногой, ногой ищи, господин инженер, у тебя их две». Он нашёл ногой. Спустился. Встал на снег. Колени дрожали.</p><p>Элиза спустилась следом – быстро, ловко, не глядя под ноги, как спускаются люди, выросшие на чердаках. Штольц смотал верёвку.</p><p>– В водокачку, – сказал Штольц. – Оба. Живо. И рукавицы не надевать.</p><p>В водокачке было жарко. Печка раскалилась докрасна, на ней кипел чайник, и пахло мятой, сырым деревом и мокрой шерстью от валенок, сохнувших у трубы. Мориц сидел на нарах с кружкой. Гайка – у него на коленях. Она подняла голову, посмотрела на вошедших жёлтыми глазами и отвернулась, как отворачиваются от людей, которые сделали глупость.</p><p>– К печке не подходить, – сказал Штольц. – Руки – сюда.</p><p>Он поставил на ящик таз. В тазу был снег. Обычный, с улицы, рыхлый.</p><p>– Это зачем? – спросил Кристиан.</p><p>– Растирать, – сказал Штольц. – Снегом. Пока не покраснеют. Если к печке сунешь – пальцы почернеют и отвалятся. Я видел. В сорок пятом, на Остмаркской ветке, у кочегара с паровоза, который в метель застрял. Он грел у топки. Через неделю – два пальца долой. – Штольц взял горсть снега. – Давай руку.</p><p>Кристиан протянул. Правую. Белую, восковую, с розовыми пятнами от паяльника, которые на белом казались почти лиловыми.</p><p>Штольц взял её в свои – жёсткие, сухие, тёплые, – и начал тереть снегом. Сильно. Грубо. Как трут лошадь скребницей.</p></section><section><title><p>Глава 36. Восемь с половиной</p></title><p>Утром она насчитала на потолке сорок одну трещину.</p><p>Она знала, что их сорок одна. Она считала их и раньше – в шестьдесят шестом, в октябре, в ночь после похорон отца; в шестьдесят седьмом, когда продавали шкатулку и ложку; в ноябре, после описи у Корна. Потолок на Кожевенной был старый, штукатурка на дранке, и трещины расходились от крюка для лампы, как спицы от ступицы, и потом ветвились, и если начинать от окна и идти по часовой стрелке, их выходило сорок одна. Всегда. Новых не прибавлялось уже лет десять.</p><p>Сегодня она пересчитала три раза. Сорок одна. Сорок одна. Сорок одна.</p><p>Не помогло.</p><p>В половине седьмого за стенкой завозился Томас – кашлял, гремел умывальником, ругался шёпотом на холодную воду. Он пришёл с ней вчера в первом часу, по насыпи, молча, и ни о чём не спросил. Совсем ни о чём. Даже про ведро. Это было хуже, чем если бы спросил.</p><p>Она встала. Оделась. Лупа на шнурке, ключ от часов, ключ от ворот депо – три штуки, на одном шнурке, тяжёлые. Подошла к часам. Завела – четыре оборота, как всегда по четвергам. Часы шли.</p><p>На губах ещё было – она не знала, как назвать. Ничего не было. Губы как губы. Обветренные, потрескавшиеся от мороза. Она провела по ним пальцем. Ничего.</p><p>Он шагнул через порог. Она не отступила. Она видела, как он шагнул, – и не отступила. Это она помнила точно. Остальное – не помнила. Кто первый – не помнила. Как долго – не помнила. Помнила мяту. Помнила, что его губы были тоже холодные, и тоже горькие, потому что он тоже пил мяту без сахара, и что в этом было что-то смешное – две горьких мяты, – и она не засмеялась, потому что не успела. Потом грохнуло ведро. Потом, много позже, она пыталась восстановить это по порядку, как восстанавливают ход механизма по разрозненным деталям, и не могла: детали не складывались, их было слишком мало, и все они были о мяте.</p><p>Она сказала: «Ушёл, Томас». Она соврала брату. Ровным голосом. Не задумываясь.</p><p>Это она тоже помнила точно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>За завтраком Томас ел хлеб с салом и смотрел в окно.</p><p>– Шарф, – сказал он наконец, не поворачивая головы.</p><p>– Что – шарф?</p><p>– Я вчера спрашивал, где мой шарф. Ты не ответила. – Он откусил хлеб. – Он был у тебя на шее. На ярмарке я тебе отдал. Потом ты мне вернула. Потом я его снова тебе… нет. Не помню. Где шарф?</p><p>– В депо. На гвозде. У водокачки.</p><p>– А. – Томас прожевал. – Ну ладно.</p><p>Он доел хлеб. Встал. Надел куртку, кепку. У двери остановился.</p><p>– Лиза.</p><p>– Что?</p><p>– Ничего, – сказал Томас. И, подумав: – Я ведро нарочно уронил.</p><p>Элиза замерла с чашкой.</p><p>Томас стоял у двери, спиной к ней, держась за ручку. Шея у него была красная – от воротника до кепки.</p><p>– Я видел в окно, – сказал он. – Из водокачки. Я пошёл за шарфом и увидел. И подумал – если сейчас Штольц выйдет, или Мориц, или ещё кто… Ну и уронил. Чтобы громко. Чтобы ты успела.</p><p>Он открыл дверь.</p><p>– Я никому не скажу, – сказал Томас. – Даже Лине. Хотя Лина узнает, она всегда узнаёт. – Он помолчал. – Это плохо, Лиза. Я ему говорил на насыпи – плохо. Он сказал – знаю. Вы оба знаете. Ну и что толку.</p><p>И ушёл. Дверь хлопнула. По лестнице простучали его сапоги, внизу звякнул колокольчик шорника Хольца, который открывал мастерскую в семь, и стало тихо.</p><p>Элиза сидела за столом. Чай остывал. Она смотрела на часы, на маятник с вмятиной от ложки, которую Томас сделал, когда ему было шесть и он хотел остановить время.</p><p>Чтобы ты успела.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>У Кноппа она ошиблась в счёте.</p><p>Это случилось первый раз. За шесть недель, что она служила в прачечной «Вдова Бек и дочери», она не ошиблась ни разу – ни в гроше, ни в полгроше, – и Кнопп говорил всем, кто заходил в конторку, что у него теперь не счетовод, а арифмометр, «с косой, но арифмометр». А тут – ошиблась. В ведомости по крахмалу, в простой графе, в сложении – четыре числа, столбиком. Написала сорок семь вместо пятидесяти семи. И не заметила.</p><p>Заметил Кнопп. Он вообще ничего не замечал, но тут – заметил, потому что сам проверял крахмал, у него с крахмальщиком были старые счёты.</p><p>– Фройляйн Варн, – сказал он, глядя в ведомость поверх очков. – Тут десять талеров потерялись.</p><p>Она посмотрела. Увидела. Сорок семь. Покраснела – она чувствовала, как краска поднимается от шеи, медленно, как у Томаса.</p><p>– Простите, господин Кнопп.</p><p>– Да ничего. – Кнопп снял очки, протёр. Посмотрел на неё – с удивлением, без всякой досады, как смотрят на часы, которые всегда шли верно, а сегодня вдруг отстали. – Вы не больны?</p><p>– Нет.</p><p>– А то у вас лицо. – Кнопп помахал очками у своего лица. – Такое. Как у моей жены, когда она в девицах была и я к ней сватался. Она тогда тоже всё путала. Соль в чай клала. – Он надел очки. – Ну, это я так. Глупости. Исправьте, фройляйн.</p><p>Она исправила. Пятьдесят семь.</p><p>В обед пришла Лина. Принесла хлеба и варёной картошки в горшочке, завёрнутом в полотенце, – Лина теперь приносила ей обед каждый день, сама, из гладильни, через двор, хотя Элиза говорила, что не надо. Лина поставила горшочек на стол, села на ящик напротив и стала смотреть, как Элиза ест.</p><p>На платье у Лины, у ворота, была приколота брошь. Шестерёнка с гранатом. Криво. Всё так же криво, как вчера, как позавчера: Лина не умела прикалывать брошки, у неё никогда их не было.</p><p>– Лиза, – сказала Лина.</p><p>– Что?</p><p>– Ничего. – Лина помолчала. – Томас мне ничего не сказал.</p><p>Элиза положила ложку.</p><p>– Он сказал, что ничего не скажет, – продолжала Лина. – Утром. Я его у ворот встретила, он мимо шёл на завод. Он сказал: «Лина, я тебе ничего не скажу». Ну, я и поняла. – Она посмотрела на Элизу внимательно, тем самым долгим взглядом прачки. – Он, когда ничего не говорит, всё говорит. Он так всю жизнь.</p><p>Элиза молчала.</p><p>– Я не спрашиваю, – сказала Лина. – Тётя Роза говорит – не лезь, это не твоё. Я и не лезу. Я только… – Она потрогала брошь у ворота, как трогают нательный крест. – Я только хотела сказать. Ты мне брошь отдала. Мать велела – жене Томаса, не тебе. Потому что тебе тяжело будет. Ты сама рассказывала. – Лина помолчала. – Я всю ночь думала. Почему тебе тяжело. Я думаю – потому что ты как отец. Ты всё на себя. А брошь – это когда на двоих. Шестерёнка одна не крутится. Ей другая нужна.</p></section><section><title><p>Глава 37. Окно</p></title><p>Последняя примерка была в четверг, в три, у мадам Лорен на Соборной площади, во втором этаже, над аптекой, в комнате с тремя зеркалами, поставленными так, что женщина, стоящая в середине, видела себя одновременно спереди, сбоку и сзади и не могла спрятаться ни от одной из трёх.</p><p>Амалия стояла в середине, на круглой скамеечке, обтянутой зелёным сукном, и смотрела в среднее зеркало. Мадам Лорен ползала вокруг на коленях, с булавками во рту, и подкалывала подол. Две мастерицы держали шлейф. Лизель сидела на стуле у двери и вязала.</p><p>В соседней комнате, за портьерой, примерялись другие. Амалия узнала голоса – фрау Майер, жена коммерции советника, и её сестра, фрау Ланцман, жена ювелира, приехавшая из Остмарка на праздники. Голоса были громкие: обе думали, что портьера – это стена.</p><p>– …на ярмарке, говорят, – сказала фрау Майер. – Представляете? В картузе.</p><p>– В картузе! – ахнула фрау Ланцман.</p><p>– И с барышней. Котловинской. Какой-то чертёжницей, говорят, или прачкой, никто толком не знает. Остановили карусель. Он чуть не избил хозяина.</p><p>– Перед помолвкой!</p><p>– Перед помолвкой, – подтвердила фрау Майер с наслаждением. – Мой муж говорит – это у Ольденбургов в крови. Старик в молодости тоже был… ну, вы понимаете. А покойница Ольденбург, говорят, всю жизнь по больницам для бедных ходила. Тоже – в Котловину. Яблочко от яблоньки.</p><p>– А баронская дочка знает?</p><p>– Ах, милочка, баронская дочка всё знает. Она умная. Слишком. Это её и погубит. Мой муж говорит – умные жёны мужей не держат. Держат глупые. Глупая сделает вид, что не знает, и будет жить. А умная…</p><p>Мадам Лорен, стоявшая на коленях у подола, перестала подкалывать. Подняла голову. Посмотрела на Амалию снизу вверх – с булавками во рту, с испугом.</p><p>Амалия смотрела в среднее зеркало. Лицо в зеркале было спокойное. Совершенно спокойное. Её этому учили двадцать шесть лет.</p><p>– Фрау Майер, – сказала она. Не громко, но очень отчётливо – так, чтобы было слышно за портьерой. – Как здоровье вашего супруга? Я слышала, у него опять подагра. От шампанского, говорят. Мой отец очень сочувствует. Он как раз на днях пересматривал условия по векселю коммерции советника. Подагра – это так некстати, когда пересматривают векселя.</p><p>За портьерой стало тихо. Совсем. Потом зашуршало шёлком, и фрау Майер сказала изменившимся, сладким голосом:</p><p>– Фройляйн Герст! Вы здесь! Какая радость! А мы тут с сестрой… болтаем, знаете, пустяки…</p><p>– Знаю, – сказала Амалия. – Я тоже люблю пустяки. Мадам Лорен, подол хорош. Я больше не буду.</p><p>Она сошла со скамеечки. Мастерицы отпустили шлейф.</p><p>В зеркале – справа, слева, сзади – стояла женщина в платье цвета слоновой кости, с кружевом по вырезу, со спокойным лицом. Три женщины. Ни одна не плакала.</p><p>Лизель у двери перестала вязать и посмотрела на хозяйку с таким восторгом, что уронила клубок.</p><p>Вечером Амалия сказала, что у неё мигрень.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Сани Феликс нанял на Типографской, у извозчика, который возил газеты в типографию и обратно и потому не задавал вопросов: за двадцать лет ему приходилось возить такое и таких, что барышня с собакой и господин в мокрой шляпе в восемь вечера по направлению к Котловине были для него самым скучным заказом за зиму.</p><p>Лошадь была серая, старая, в яблоках, с отвисшей губой. Звали её Корректура.</p><p>– Почему Корректура? – спросила Амалия, усаживаясь под медвежью полость и устраивая на коленях Бисмарка, который дрожал от холода и возмущения.</p><p>– Потому что медленная и всё замечает, – сказал извозчик с козел и тронул вожжи.</p><p>Феликс сел рядом. Между ними, под полостью, оказался Бисмарк, и Амалия решила, что это правильно: собака была дуэньей не хуже Лизель и, в отличие от Лизель, не болтала.</p><p>Лизель думала, что барышня у себя, с мигренью. Отец думал, что барышня у себя, с мигренью. Барон Герст вообще считал, что у его дочери мигрень каждый четверг, и не возражал: мигрень была дешевле, чем любые другие причуды.</p><p>– Ты уверена? – спросил Феликс.</p><p>– Ты спрашиваешь в третий раз.</p><p>– Я репортёр. Мы спрашиваем, пока не получим другой ответ.</p><p>– Не получишь. – Амалия поправила вуаль. Плотная, двойная, чёрная, в которой она ходила в редакцию «Вестника» и в которой её не узнал бы родной отец, даже если бы посмотрел. Отец никогда не смотрел. – Ты сам мне рассказал.</p><p>– Я рассказал, что видел его на набережной в Котловине. У спуска на насыпь. Трижды. И что он спускается на насыпь и уходит вверх по реке. Я не говорил, что надо ехать смотреть.</p><p>– Ты не говорил, – согласилась Амалия. – Ты сказал: «Я за ним не пошёл. Это не моё дело». И посмотрел на меня. Вот так. – Она показала, как он посмотрел: искоса, с поджатыми губами, как смотрит человек, который очень хочет, чтобы его спросили.</p><p>Феликс промолчал. Уши у него покраснели – видно было даже в темноте, при свете фонаря, мелькнувшего на углу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Ехали долго. Через весь Холм вниз, по Конторской аллее, мимо завода Ольденбургов – огромного, тёмного, с освещёнными окнами котельных и красным заревом над литейным. Мимо Литейной, где пахло кислым пивом и где у кабака кто-то пел. Через Рыбную площадь, через мост – нет, не через мост: у моста извозчик свернул вправо, вверх по реке, на набережную, а с набережной – вниз, на старую песчаную дорогу, про которую Феликс знал от Йозефа Ланге, а Йозеф не знал, что Феликс знает.</p><p>– Ты всех знаешь, – сказала Амалия.</p><p>– Я всех слушаю. Это разное. – Феликс смотрел вперёд, на дорогу, на белую, плохо наезженную колею в снегу. – Ланге пьёт пиво у Мельхиора по средам. С кучером Ольденбургов. Они говорят громко. Ланге глуховат.</p><p>– А что ещё ты слушаешь?</p><p>Феликс помолчал.</p><p>– Остмарк, – сказал он. – Мой человек. Тот, что лазил в подвал. Пишет: Рейн, как и говорили, скупил весь прочный котельный лист у Остмаркского общества до июня. Все запасы. Чтобы Ольденбургу не досталось. – Он поправил шляпу. – А на прошлой неделе двадцать листов из этой партии ушли обратно. Перепроданы. Через третьи руки, через какого-то посредника в Бремене. Покупатель – мелкая мастерская в Затонье. «Ремонт котлов». Хозяин – неизвестно кто.</p></section><section><title><p>Глава 38. Порядок листов</p></title><p>Бах всегда клал лист клапана сверху.</p><p>Кристиан знал это так же твёрдо, как знал, что Бах носит нарукавники, что Бах приходит в контору в семь без пяти и уходит в семь вечера без пяти, что Бах пьёт чай без сахара из стакана в подстаканнике с гербом города Эмса, который ему, Баху, привезла когда-то мать Кристиана. У Баха был порядок. Порядок был у Баха вместо семьи, вместо праздников и вместо Бога, и Кристиан однажды, ещё мальчишкой, видел, как Бах переложил на отцовском столе пресс-папье на полдюйма влево, потому что отец, уходя, сдвинул его вправо, и Бах не мог на это смотреть.</p><p>Заявочный комплект для министерства Бах собирал три дня, со второго по четвёртое. Копии – не подлинники: подлинники листов 1–4 лежали у Кристиана дома, в нижнем ящике бюро, под детскими рисунками и письмом Шёнбейна, и ключ от ящика висел у него на шее. Копии сделал Бах сам, на кальке, тушью, своим каллиграфическим почерком, – общий вид, рама, топка, котёл, – и пятым листом, отдельно, клапан. Не весь клапан – только наружный вид и присоединительные размеры, без пружины, без компрессора, без того, что Элиза называла «кишками». «Кишки министерству не нужны, – сказала она, – министерству нужно знать, куда его прикрутить».</p><p>Комплект лежал в сейфе. В конторе. В отцовском старом сейфе, несгораемом, бременской работы, с медной ручкой и замком на четыре цифры, который стоял в углу кабинета с пятьдесят пятого года. Кристиан положил его туда сам, четвёртого, в шесть вечера, перед тем как уехать в депо. Восьмого Бах должен был отвезти его в канцелярию советника Фогта, в гостиницу «Европа», где Фогт жил до весны.</p><p>Пятого утром, в восемь, Кристиан открыл сейф, чтобы проверить комплект ещё раз.</p><p>Пять листов лежали в синей папке, перевязанные тесьмой. Тесьма – завязана бантом. Бах завязывал бантом. Всё на месте. Пять листов.</p><p>Лист клапана был снизу.</p><p>Кристиан стоял у открытого сейфа и смотрел на него. Общий вид – сверху. Под ним рама. Под ней топка. Котёл. Клапан – последний.</p><p>Он вспомнил, как Бах складывал. Четвёртого, в пять, у стола. Кристиан сидел напротив и подписывал письма. Бах положил общий вид. Раму. Топку. Котёл. Потом взял клапан – и переложил его наверх. Сказал: «Это главное, господин Кристиан. Главное должно быть сверху. Чтобы открыли – и сразу увидели». И завязал бантом.</p><p>Кристиан это видел. Сам. Своими глазами.</p><p>Сейчас клапан был снизу.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Бах.</p><p>Бах вошёл с подносом – на подносе стакан в подстаканнике с гербом Эмса, утренняя почта, нож для бумаг.</p><p>– Господин Кристиан?</p><p>– Вы открывали сейф? После меня? Вчера вечером или сегодня утром?</p><p>Бах поставил поднос. Посмотрел на сейф, на открытую дверцу, на синюю папку в руках Кристиана.</p><p>– Нет, господин Кристиан. Код знаете вы и батюшка ваш. Я не знаю. Я никогда не знал.</p><p>– А кто ещё?</p><p>Бах помолчал. Подумал – честно, как он всё делал, перебирая в уме, как перебирают карточки в картотеке.</p><p>– Старый Лауэр знал, – сказал он. – Покойный. Батюшка ваш ему доверял. Мейер не знает – я точно знаю, что не знает, он мне жаловался в шестьдесят восьмом, что батюшка не доверяет ему кода. – Бах помолчал. – Больше никто. Насколько мне известно.</p><p>– Код менялся?</p><p>– Не знаю, господин Кристиан. Батюшка ваш не говорил.</p><p>Кристиан смотрел на папку. Четыре цифры. Отец поставил этот сейф в пятьдесят пятом. Отец всегда выбирал коды, которые нельзя забыть. Кристиан знал этот код с шестнадцати лет – отец сказал ему, когда отправлял в Цюрих: «Если со мной что-нибудь случится, там завещание. Код – год, когда ты родился». Тысяча восемьсот сорок один. Отец не менял его. Зачем? Кто, кроме сына, знает, когда родился сын?</p><p>Все. Все, кто служил в доме в сорок первом. Марта. Курт – нет, Курт с пятьдесят пятого. Бах – с пятьдесят третьего. Мейер. Старые мастера. Краус. Краус служил кочегаром в сорок первом. Пятнадцатилетним. Краус, наверное, помнил, как хозяину принесли весть, что родился сын, и как хозяин выставил всем кочегарам бочку пива.</p><p>– Бах, – сказал Кристиан. – Вчера вечером кто-нибудь приходил в контору? После шести?</p><p>Бах выпрямился.</p><p>– Приходил, господин Кристиан. Мастер Краус. В одиннадцатом часу. Я уже уходил – задержался, ведомости сводил. Он сказал, что ему нужна ведомость по углю за декабрь, у него расхождение. Я сказал – ведомость у вас на столе, господин Кристиан её подписывал. Он сказал – я возьму, посмотрю, верну утром. Я… – Бах запнулся. – Я ему отпер кабинет. Своим ключом. И ушёл. Он сказал, что сам запрёт.</p><p>– Он вернул ведомость?</p><p>Бах посмотрел на стол. На стопку бумаг. Взял верхний лист – ведомость по углю за декабрь, подписанную вчера Кристианом. Положил обратно.</p><p>– Вернул, – сказал он. – Вот она.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Господин Кристиан, – сказал Бах, и голос у него дрогнул. – Я… это моя вина? Я отпер. Он мастер. Старший. Он двадцать пять лет… Я всегда ему отпирал. Он и раньше приходил – в ноябре, вы помните, я вам говорил…</p><p>– Помню.</p><p>– Я не подумал. – Бах побелел. – Господин Кристиан. Если что-то…</p><p>– Ничего, Бах. – Кристиан положил папку на стол. – Ничего не пропало. Пять листов. Всё на месте.</p><p>– Но вы спросили…</p><p>– Я спросил про порядок. – Кристиан развязал тесьму. Переложил лист клапана наверх. Завязал снова. Бантом. – Вы положили клапан сверху. Я видел. А сейчас он был снизу.</p><p>Бах смотрел на папку.</p><p>– Может быть, я ошибся? – сказал он неуверенно. – Может быть, я положил… нет. – Он покачал головой. – Нет. Я положил сверху. Я помню. Главное – сверху. Я всегда так. – Он поднял глаза. – Но, господин Кристиан, если кто-то открыл сейф, достал листы, посмотрел и положил обратно… Ведь ничего не взял. Зачем?</p><p>Кристиан не ответил.</p><p>Посмотрел. Ничего не взял. Положил обратно, не в том порядке. За ночь. За одну ночь можно скопировать на кальку пять листов, если умеешь. Если торопишься – можно не всё, только главное. Клапан. Наружный вид, присоединительные размеры. Без кишок.</p></section><section><title><p>Глава 39. Губная гармошка</p></title><p>Гуся Бём принёс в корыте.</p><p>Другой посуды такого размера у него дома не нашлось, а нести жареного гуся две версты по насыпи в одной бумаге он не решился: жена сказала, что бумага промокнет на полдороге и гусь достанется воронам, и Бём, который за двадцать лет ни разу не выиграл у жены спора, взял корыто. Цинковое, детское, с вмятиной на боку. В нём когда-то купали всех четверых Бёмовых сыновей. Теперь в нём лежал гусь, тёмно-золотой, обложенный печёными яблоками, укрытый сверху двумя полотенцами и старым армяком.</p><p>– Она его с Михайлова дня кормила, – сказал Бём, снимая армяк, как снимают покрывало с памятника. – Каштанами. Сама лущила. Лежит, встать не может, а каштаны лущит. Сказала: отнеси своим. Я говорю: какие они мне свои. Она говорит: а куда ты ходишь каждый вечер, к чужим, что ли?</p><p>Никто не засмеялся. Грета Фукс подошла к корыту, посмотрела на гуся и сказала:</p><p>– Передай ей, что она дура. Больная, а с гусем возилась.</p><p>– Передам, – сказал Бём. – Она обрадуется.</p><p>Стол из ворот застелили двумя чертёжными листами – чистыми, ватманскими, и Элиза, отдавая их, сказала себе, что это расход на нужды производства, и записала в тайную книгу, в графу «прочее»: «Бумага, 2 листа, на стол». Потом зачеркнула «на стол» и написала «на гуся». Потом подумала, что Кристиан будет читать книгу в конце месяца, и оставила как есть.</p><p>Пирог тёти Розы принесла Лина. Без ревеня – ревень кончился ещё на Новый год, самая последняя банка. Этот был с яблоками и с чем-то красным, мелким, кислым, что тётя Роза называла «брусникой с войны» и про что Томас сказал, что война, наверное, была Тридцатилетняя.</p><p>Йозеф пришёл с женой. Жену звали Хедвиг, она была на голову выше Йозефа, сухая, в чёрном, и принесла бутыль с водой, заткнутую тряпицей.</p><p>– Это не та, – предупредила она с порога. – Святить завтра. Это из колодца у церкви. Отец Бенедикт сказал, что если поставить рядом с освящённой на ночь, она тоже немножко освятится. Я поставила. Вот.</p><p>Она водрузила бутыль на верстак, рядом с тисками, и перекрестила сначала бутыль, потом тиски, потом, чуть помедлив, «Ласточку» – большой котёл в первом стойле, чёрный, клёпаный, ещё без обшивки.</p><p>– Ей не повредит, – сказала Хедвиг и села на ящик у печки, сложив руки, и больше за весь вечер не сказала ни слова.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Элиза ждала.</p><p>Она не говорила себе, что ждёт. Она стояла у доски в углу, у окна, где свет был лучше, и чертила регулятор – тяга, золотник, рукоятка в будке машиниста. Регулятор был не срочный. Регулятор можно было начертить в феврале. Но доска стояла лицом к двери, и с неё было видно калитку, и Элиза чертила регулятор.</p><p>Она считала. Не шаги – шаги нечего было считать, она стояла на месте. Она считала, сколько раз за вечер открывается калитка. Бём с корытом – раз. Лина с пирогом – два. Йозеф с Хедвиг – три. Фуксы – четыре, Ганс впереди, Грета за ним, отряхивая с юбки снег. Мориц пришёл раньше всех, его не считали: Мориц приходил так, что калитка не скрипела, будто он знал, где её поднять.</p><p>Кох – пять. Кох пришёл в начале восьмого, с ящиком инструментов, злой.</p><p>– Меня, – сказал он, ставя ящик у верстака, – меня в проходной сторож щупал. Как цыгана на ярмарке. «К кому?» – «К хозяину». – «Какому хозяину?» Я говорю: у вас их что, много? – Он сел, стащил сапог, вытряхнул из него снег. – Полчаса держал, пока этот вышел, с нарукавниками.</p><p>– Бах, – сказала Элиза, не поворачиваясь.</p><p>– Он. – Кох натянул сапог обратно. – Ставил замок. В кабинет. Как вам тогда, на Новый год, пять сувальд. Хозяин велел.</p><p>Элиза провела линию. Линия вышла кривая. Она взяла резинку.</p><p>– Сегодня? – спросила она.</p><p>– Сегодня. Срочно. – Кох полез в ящик, достал что-то завёрнутое в ветошь, развернул. Старый замок, медный, потёртый. – Вот. Снял. Его открывали чужим ключом. Я при хозяине не стал говорить, что думаю, – он и так был белый. А думаю я, что этот ключ точили не у нас. Не в Котловине. У нас так не точат – у нас бы напильником, грубо. А этот – тонко точен, на станке. Только размер не попал. Он постучал пальцем по сувальде. – Это хорошая мастерская точила. С хорошим станком. Модсли, может.</p><p>Он посмотрел на станок у стены – их станок, отцовский, купленный за сорок два талера на торгах Корна.</p><p>– У Рейна такой же, – сказала Элиза.</p><p>– У Рейна такой же, – согласился Кох и завернул замок обратно.</p><p>Элиза стёрла кривую линию. Под ней на ватмане осталась серая полоса. Она провела новую линию поверх. Вышло ровно.</p><p>Она не спросила, почему Кристиан был белый. Спросит у Кристиана. Если придёт.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Гуся разрезал Бём – своим ножом, кузнечным, широким, который он точил о наковальню Генриха Ольденбурга, пока все ждали. Нож был тупой, гусь – горячий, Бём ругался в бороду, и Грета сказала, что если он сейчас уронит гуся на пол, она его самого зажарит, бороду вперёд.</p><p>Первую ногу Бём положил Штольцу. Штольц посмотрел на неё и отдал Морицу. Мориц посмотрел на Штольца и отдал Хедвиг. Хедвиг не взяла. Нога вернулась к Бёму, и Бём, вздохнув, положил её на отдельную тарелку – жестяную, из-под гаек, – и поставил в сторону, на край стола, у пустого ящика, на котором обычно сидел Кристиан.</p><p>Никто ничего не сказал. Томас посмотрел на ногу, потом на сестру. Элиза чертила.</p><p>– Варн, – позвал Бём. – Иди есть. Остынет.</p><p>– Иду.</p><p>– Ты это уже говорила. В семь.</p><p>– В семь я была занята.</p><p>– А сейчас?</p><p>– Сейчас тоже.</p><p>Бём посмотрел на неё, на доску, на калитку за её спиной. Почесал бороду.</p><p>– Ну, – сказал он. – Тогда я тебе крылышко оставлю. Крылышко ждать может. Нога – нет. Нога, она стынет первая.</p><p>Лина хихикнула и тут же прикрыла рот ладонью. Томас пнул её под столом. Лина пнула его в ответ, сильнее.</p><p>Калитка скрипнула в восемь без десяти. Шесть.</p><p>Элиза не обернулась сразу. Сначала довела линию – тяга регулятора, от золотниковой коробки к будке, двенадцать футов в натуре, четыре дюйма на листе, – и только потом положила рейсфедер в желобок доски, вытерла пальцы о фартук и повернула голову.</p></section><section><title><p>Глава 40. Двенадцать ударов</p></title><p>Отец одевался сам.</p><p>Кристиан узнал об этом от Марты, в седьмом часу утра, на лестнице: Марта несла наверх кувшин с горячей водой и остановилась, увидев его, и сказала шёпотом, как говорят о покойнике или о чуде:</p><p>– Встали. С пяти. Бритву велели. Курта не пустили, сами бреются.</p><p>– Сам? Хартвиг же…</p><p>– Доктор Хартвиг вчера сказал: если господин Генрих хочет на бал – пусть не наклоняется и не поднимает тяжёлого. А бритва, говорят, не тяжёлая. – Марта перехватила кувшин. – Вы бы зашли. Он вас спрашивал. В четыре часа спрашивал – вы ещё не легли?</p><p>– Лёг.</p><p>– В четыре, господин Кристиан, вы сидели у окна в сюртуке. Я видела свет.</p><p>Кристиан не ответил. Марта посмотрела на него, на сюртук, который он так и не снял, на манжету с жёлтым пятном гусиного жира, и вздохнула.</p><p>– Манжету отдайте, – сказала она. – Сегодня же. Сегодня праздник, прачки не работают, но я сама. – Она помолчала. – В Котловину не отдам.</p><p>И пошла наверх с кувшином.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец стоял у зеркала в спальне, в рубашке, в подтяжках, и брил левую щёку. Правая уже была выбрита – чисто, до синевы, с маленьким порезом у самого уха, заклеенным клочком папиросной бумаги. Венские часы с боем на стене показывали без двадцати семь.</p><p>– Ты поздно вернулся, – сказал отец, не оборачиваясь. Бритва шла по щеке ровно, без дрожи.</p><p>– Без двадцати одиннадцать.</p><p>– Без двадцати шести одиннадцать, – сказал отец. – По твоим часам. Я слышал, как Курт заводил лошадей.</p><p>Кристиан помолчал.</p><p>– Вы не спали.</p><p>– В моём возрасте спят днём, как младенцы. Ночью думают. – Отец сполоснул бритву в тазу. Вода стала розовой – порез под ухом всё-таки кровил. – Сегодня Иордань. В одиннадцать. Бургомистр, епископ, весь Холм на набережной. Я поеду.</p><p>– Хартвиг…</p><p>– Хартвиг сказал: не наклоняться. На Иордани не наклоняются. На Иордани стоят. – Отец положил бритву, вытер лицо полотенцем. Посмотрел на себя в зеркало, потом – на сына в зеркале. – Тридцать лет я стою на этой набережной каждое шестое января. С тех пор, как завод дал первый паровоз. Если в этом году не встану – завтра весь город скажет, что Ольденбург кончился. А сегодня вечером Герст объявит помолвку сына кончившегося Ольденбурга. Как ты думаешь, сколько это стоит?</p><p>– Не знаю.</p><p>– Знаешь. Ты в Цюрихе считал лучше меня. – Отец повернулся. Без сюртука, без трости, в подтяжках, он был ниже ростом, чем всегда, и шире, и Кристиан вдруг увидел в нём кузнеца, каким его никогда не застал, – того, из Ремшейда, с обожжённым мизинцем. – Это стоит девяносто тысяч, Кристиан. Плюс проценты, которых Герст пока не берёт. Плюс министерство. Плюс Фогт, который любит смотреть, кто на ногах, а кто лежит.</p><p>Он взял со стула сюртук. Начал надевать – медленно, правую руку, потом левую. На левой задержался, поморщился, будто рукав был тесен.</p><p>Кристиан шагнул помочь.</p><p>– Не надо, – сказал отец.</p><p>Надел сам.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>На Иордани было восемь градусов мороза и ветер с реки.</p><p>Прорубь вырубили напротив Ратушной площади, у спуска с набережной, – крестом, как положено, сажень на сажень, и края обложили еловыми ветками. Лёд в этом месте был толстый, синий на изломе, и прорубщики, двое мужиков из Кирпичной слободы в тулупах, стояли рядом с пешнями и курили в рукав, отвернувшись от епископа.</p><p>Холм стоял на набережной. Внизу, у самого льда, – епископ с причтом, хоругви, певчие с красными носами. Выше, за чугунной решёткой, – бургомистр, советники, барон Герст с дочерью, Майеры, баронесса Штайн в соболях, профессор Лемке, который каждый год простужался на Иордани и каждый год приходил. Ещё выше, на ступенях Ратуши, – те, кто попроще: лавочники, конторщики, гимназисты. А вдоль парапета, сколько хватало глаз, – Котловина. Платки, картузы, тулупы. Пар изо ртов. Мальчишки на фонарях.</p><p>Отец стоял у решётки, без трости. Трость держал Курт, в двух шагах позади, как держат знамя, которое не разворачивают. Отец стоял прямо, в шубе, с открытой головой – шапку он снял, как все, когда запели, и седые волосы шевелил ветер.</p><p>Кристиан стоял рядом и смотрел на Котловину.</p><p>Он не знал, что ищет. То есть знал. Красный шарф. Томас носил красный шарф, который связала Лина, – Кристиан видел его на ярмарке. Если Томас здесь, то, может быть…</p><p>Шарфов было много. Красных – с десяток. Ни один – не тот.</p><p>– Не верти головой, – сказал отец, не поворачиваясь. – Герст смотрит.</p><p>Барон стоял в пяти шагах, с часами в руке, – он и здесь держал часы, луковицу, и поглядывал на них, будто проверял, не затянул ли епископ. Амалия – рядом, в серой шубке, в муфте. Она не смотрела на Кристиана. Она смотрела на ступени Ратуши, туда, где стояли конторщики и газетчики, и Кристиан, проследив её взгляд, увидел Феликса Брандта – в его плохой шляпе, с блокнотом, с карандашом за ухом. Феликс писал. Не поднимая головы.</p><p>Епископ опустил крест в воду. Трижды. Певчие грянули. Над набережной взлетели голуби – кто-то, по старому обычаю, выпустил их из корзины, – и Котловина закричала, засвистела, загудела, и с Северной ветки, будто услышав, отозвался паровозный гудок, длинный, хриплый.</p><p>Кристиан посчитал. Шесть секунд.</p><p>– Рейн, – сказал отец негромко.</p><p>Кристиан повернул голову.</p><p>Рейн стоял у решётки по ту сторону от Герстов – без шапки, как все, в длинном пальто цвета мокрого песка, с тростью. Рядом с ним был советник Фогт, сухой, седой, в очках, и Рейн что-то говорил ему, наклонившись, и Фогт кивал. Потом Рейн выпрямился, увидел Ольденбургов – и поклонился. Сначала отцу, глубоко, почтительно. Потом Кристиану – чуть меньше, с улыбкой.</p><p>Отец ответил кивком. Одним. Как кивают ниже себя.</p><p>– Он ходит к Фогту каждый день, – сказал отец. – В «Европу». С утренним кофе. Мейер говорит, Фогт уже называет его по имени.</p><p>– Наш комплект Бах отвезёт восьмого.</p><p>– Восьмого, – повторил отец. – А Рейн уже сегодня стоит рядом. Я стоял рядом с министерскими сорок лет, Кристиан. Сначала с прусскими, потом с нашими. Знаешь, что я понял? Они не читают чертежей. Они смотрят, кто рядом стоит.</p></section><section><title><p>Глава 41. Ключ под совой</p></title><p>ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РАЗРЫВ</p><p>Годовой баланс у Кноппа сводили в первое воскресенье января. Так было заведено ещё при вдове Бек, которая, по словам Кноппа, считала грехом подводить итоги в будний день, когда в котлах кипит бельё, и не считала грехом делать это в воскресенье, потому что воскресенье – день, когда Господь тоже подводил итоги и нашёл, что всё хорошо весьма. Вдова Бек умерла в шестьдесят восьмом. Дочери её вышли замуж в Остмарк. Вывеска осталась. Остался и обычай.</p><p>– Ты не обязана, – сказал Кнопп в пятницу, перед сочельником. – Воскресенье. Праздники. Мюллер, покойник, приходил, но он был вдовец и ходил ко мне, чтобы не сидеть дома. А у тебя брат.</p><p>– Брат на смене, – сказала Элиза. – С шести до шести.</p><p>– Тогда приходи. Я заплачу, как за будний.</p><p>Она пришла к восьми.</p><p>Мыльная улица в воскресенье была другая – тихая, пустая, без пара из открытых дверей, без возов с бельём и криков возчиков. Котлы стояли холодные. Во дворе прачечной лежал нетронутый снег, и по нему шла одна цепочка следов – Кноппа, от его квартиры над конторкой к сараю с углём и обратно. Элиза пошла по его следам, ставя ноги в его ямки. Ямки были шире её шага. Она не стала считать.</p><p>Конторка за котельной была натоплена. Кнопп уже сидел за своим столом, в мундире без погон, который надевал по праздникам, – старый фельдфебельский мундир, заштопанный на локтях, с медалью за Кёниггрец на груди, – и пил кофе из жестяной кружки. Литография над его головой – сама битва, дым, лошади, король на холме – висела чуть криво, как всегда.</p><p>– А, – сказал Кнопп. – Варн. С праздником.</p><p>– С праздником.</p><p>– Кофе будешь? Цикорий. Настоящий кончился ещё в декабре.</p><p>– Буду.</p><p>Он налил ей во вторую кружку, такую же жестяную, и она села за свою конторку у окна, раскрыла главную книгу на последней странице декабря и стала считать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она считала до одиннадцати.</p><p>Считать было много. Год. Двенадцать месяцев. Приход – от бельевых заказов, от гостиниц, от госпиталя, от двух полковых казарм за Сенной заставой, которые сдавали бельё по подряду. Расход – уголь, мыло, крахмал, синька, жалованье, починка котлов, налог, страховка, которую Кнопп платил «Остмаркскому обществу» и которую никто ни разу не получал. Уголь – отдельно. Уголь у Кноппа был в двух книгах, и Элиза знала почему.</p><p>В главной книге уголь шёл одной строкой: «Уголь каменный, у разн. поставщиков, вагонов 14, на сумму 812 тал.». В маленькой, клеёнчатой, которую Кнопп держал в ящике стола под замком и которую с ноября открывал ей сам, каждое утро, как в полку, – было по-другому. «12.XI. Вагон, у О. К., через возчика Шпитца, 38 тал.». «9.XII. Вагон, у О. К., 38 тал.». «2.I. Вагон, у О. К., 40 тал. Сказал – подорожало, праздник».</p><p>Она переписала последнюю строку на свой отдельный лист. Тот, что носила за корсажем. Там было уже двадцать шесть строк – с шестьдесят шестого года, с тех пор, как Кнопп стал брать уголь у «частного лица» на треть дешевле. Двадцать шесть вагонов краденого ольденбургского угля. Кнопп не спрашивал, зачем ей. Кнопп с ноября вообще ни о чём её не спрашивал, только каждое утро открывал маленькую книгу и уходил к котлам.</p><p>В одиннадцать Кнопп снял ноги с ящика.</p><p>Ящик был из-под мыла, «Шнайдер и сын», и Кнопп держал на нём ноги с одиннадцати до половины двенадцатого каждый день, кроме дней, когда котлы ломались. Ноги у него болели с Кёниггреца – он отморозил их в лазарете, когда лежал там с пулей в бедре, а топить было нечем. Он говорил, что если поднять ноги выше головы на полчаса, то до вечера можно ходить. Голова при этом была ниже ног, и Кнопп читал газету вверх ногами, как он сам говорил, – то есть держал её над лицом.</p><p>– Ну-ка, – сказал он. – Что там у нас на Холме.</p><p>Развернул «Курьер».</p><p>Элиза не подняла головы от книги. Она считала крахмал. Крахмал за ноябрь: семь пудов, по два талера восемь грошей. Четырнадцать талеров пятьдесят шесть грошей. Нет. Пятьдесят шесть грошей – это два талера с половиной. Шестнадцать талеров…</p><p>– «Вчера, – прочёл Кнопп, – в канун Богоявления…» – Он откашлялся. – Красиво пишут, черти. «…в канун Богоявления в доме барона фон Герста состоялся традиционный Крещенский бал, собравший цвет нашего общества». Цвет. Ну-ну. «Ровно в полночь, под бой старинных часов, барон объявил о помолвке своей единственной дочери, баронессы Амалии, с господином Кристианом Ольденбургом, наследником…»</p><p>Элиза записала: «Крахмал, ноябрь, 16 тал. 6 гр.».</p><p>Посмотрела на цифру. Шестнадцать талеров шесть грошей. Нет. Неправильно. Она начала снова.</p><p>– «…наследником известного локомотивного дела. Таким образом, как и предсказывал наш листок, соединились два имени – финансовое и промышленное, – на которых в немалой степени держится благосостояние Грайвенбурга». – Кнопп хмыкнул. – Держится. На мне оно держится. На моих котлах. Ладно. «Жених надел на руку невесты кольцо с гранатом – фамильную реликвию дома Ольденбургов, принадлежавшую покойной матери жениха, – что вызвало у присутствующих…»</p><p>Гранат.</p><p>Элиза положила перо.</p><p>Она не знала про гранат. Она знала про бал, про полночь, про барона и про финансовое имя – Кнопп читал в среду, что «ожидается объявление». Она знала, что будет кольцо. Она не думала, какое. Ей не приходило в голову думать.</p><p>Кольцо его матери.</p><p>Той, что ходила семнадцать лет в Котловину к сёстрам милосердия делать перевязки. Той, что шла за гробом Матиаса Рёдера под вуалью и купила все цветы. Той, что оставила ему деньги и записку: «Делай. А потом расскажи». На эти деньги они купили железо в Гётеборге и станок на торгах Корна. На эти деньги Кох выточил компрессор.</p><p>Её кольцо – на руке у баронессы.</p><p>– «…что вызвало у присутствующих единодушное умиление», – дочитал Кнопп. – Умиление. Ты слышишь, Варн? Умиление у них. Я бы им показал умиление. Я бы им показал, как у Шнайдера в шестьдесят девятом котёл… Варн?</p><p>– Слушаю.</p><p>– Ты не пишешь.</p><p>– Я считаю.</p></section><section><title><p>Глава 42. Отдельная ведомость</p></title><p>Визиты кончились в начале седьмого, у Майеров.</p><p>Жена Майера подала кофе в фарфоре с синими луковками, который ей прислала из Остмарка сестра, фрау Ланцман, и рассказала, как это всё трогательно, гранат, и как она плакала, когда барон говорил, и как Ланцман, её зять, ювелир, всегда говорил, что гранат – камень вдов и солдат, но это, конечно, остмаркское суеверие. Майер сидел в кресле с подагрической ногой на пуфе, кивал и смотрел на Генриха так, как смотрят на начальство, которое неожиданно выздоровело. Генрих выпил полчашки и сказал, что кофе превосходный.</p><p>В карете отец закрыл глаза и сказал:</p><p>– Всё. Ты свободен.</p><p>– Я отвезу вас.</p><p>– Курт отвезёт. – Отец не открыл глаз. – Ты сойдёшь у Ратушной. Там извозчики. Возьми любого. Не Корректуру.</p><p>Кристиан посмотрел на него.</p><p>– Вы знаете про Корректуру?</p><p>– Я знаю всё, что знает Курт, – сказал отец. – Только позже. – Он помолчал. – Иди. Ты весь день смотрел в окно на Котловину. Майерша заметила. Завтра скажет Ланцманше, что жених влюблён в пейзаж.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Извозчик довёз его до насыпи за полтора талера – втрое против цены – и сказал, что дальше не поедет, там волки, хотя волков на Северной ветке не видели с пятьдесят второго года. Кристиан пошёл пешком.</p><p>Свет в депо был. Слабый, в одном окне – в водокачке.</p><p>Он достал свой ключ. Открыл калитку. Пять сувальд.</p><p>Внутри было темно, только печка светилась сквозь щели дверцы и в дальнем углу, у водокачки, горела лампа. «Ласточка» стояла в первом стойле. Доска в углу – пустая, чистая. Регулятора на ней не было.</p><p>Он остановился посреди депо.</p><p>Он не ждал, что она будет здесь. Он знал, что она здесь не будет. Он весь день, с одиннадцати утра, с того часа, когда Курт постучал в дверь его комнаты, знал это – знал так, как знают, что поезд ушёл, когда стоишь на перроне и смотришь на часы.</p><p>Но доска была пустая.</p><p>Штольц вышел из водокачки с лампой. В валенках, в старом армяке поверх рубашки. Посмотрел на него.</p><p>– Под совой, – сказал Штольц.</p><p>И ушёл обратно.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он прочёл записку стоя. Потом сел на ящик у стола – на тот самый, к которому вчера Бём подвинул тарелку с гусиной ногой, – и прочёл ещё раз.</p><p>Ключ лежал на столе. Тяжёлый, некрасивый, из напильника. Он взял его. Ключ был холодный – с утра под бронзой.</p><p>«Солгала о себе».</p><p>Он не понимал. Он перечитал ещё раз, третий. «Ваши условия вы все выполнили. Нарушила я – четвёртое. Солгала о себе».</p><p>Он подумал: она сказала мне «не приходите». И я не пришёл.</p><p>Он сидел над запиской и думал об этом долго – дольше, чем нужно, чтобы понять. Понять было просто. Он понял сразу. Он просто не мог оторваться от того, что понял.</p><p>Штольц вернулся. Без лампы. Сел на свой чурбак у печки. Открыл дверцу, подбросил угля. Закрыл.</p><p>– Август, – сказал Кристиан.</p><p>– Не спрашивай, – сказал Штольц. – Я обещал ей одно. Сказать тебе про манометр. Больше ничего не обещал. Про неё не скажу.</p><p>– Про какой манометр?</p><p>Штольц рассказал.</p><p>Он рассказывал медленно, как рассказывают старики, – не по порядку, возвращаясь, повторяя. Про метку, которую Готфрид ставил под стрелкой. Про комиссию, на которой Штольц не был, потому что лежал с разбитой головой у двери Генриха. Про то, что Готфрид сказал при всех: «Это не мой». Про Леопольда Рейна, который сказал, что Варн рассеян. Про пятидесятый год, когда пьяный Штольц сидел у Варна на кухне на Кожевенной и Варн рассказывал ему всё это, а Штольц половину не слушал.</p><p>– Она поставила метку, – сказал Штольц. – Сегодня. На седле, у третьей шпильки. И я вспомнил. Двадцать два года не вспоминал. А тут – как будто кто-то дверь открыл.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Кто был в котельной после взрыва? – спросил он наконец.</p><p>– Я – нет. – Штольц пожал плечами. – Я лежал. Готфрид пришёл на другой день. Его не пустили сначала, потом пустили, с комиссией. А до комиссии… – Он подумал. – Твой отец был. Всю ночь. Он людей вытаскивал. Он сам вытаскивал – вот этими руками, у него руки потом месяц были в бинтах. Краус. Пожарные из Котловины. Доктор. Батюшка из Святого Николая.</p><p>– А Рейн?</p><p>– Леопольд? – Штольц пожевал губами. – Не знаю. Говорили, приезжал. На другой день. Смотреть свои приборы. Он ведь поставщик был, по договору. Имел право.</p><p>– До комиссии?</p><p>– До комиссии, – сказал Штольц. – Комиссия собралась только восемнадцатого. Её из столицы ждали.</p><p>Восемнадцатое. Взрыв – четырнадцатого. Четыре дня.</p><p>Кристиан смотрел в печь.</p><p>– Он не сказал ей? – спросил Штольц. – Готфрид? Он ведь ей всё говорил.</p><p>– Не знаю.</p><p>– А в коричневой тетради? У Виктора?</p><p>– Она видела одну страницу. «Манометр номер четыре проверен седьмого марта – исправен». – Кристиан помолчал. – Исправен. Значит, если на комиссии показали неисправный – это был другой. Тот, который поставили потом.</p><p>– Вот, – сказал Штольц. – Вот и я так понял.</p><p>Он встал, налил себе мяты из чайника на плите. Без сахара.</p><p>– Ты будешь искать, – сказал он. Не спросил.</p><p>– Буду.</p><p>– Ищи, – сказал Штольц. – А её – не ищи. Это я тебе не как она говорю. Это я – как я. Ей сейчас надо, чтобы её не искали. Она в двенадцать лет так же уходила – когда мать на неё накричала за прожжённый фартук. Ушла к отцу в мастерскую и три дня с матерью не говорила. А на четвёртый пришла на кухню и стала мыть посуду. Сама.</p><p>– И что мать?</p><p>– Ничего, – сказал Штольц. – Мать дала ей полотенце.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В понедельник, восьмого, Бах отвёз комплект в «Европу».</p><p>Кристиан поехал с ним. Это не было нужно – советник Фогт принимал бумаги через секретаря, молодого человека с усиками и с чернильным пятном на мизинце, который расписался в получении, поставил штамп и сказал, что господин советник рассмотрит заявку в порядке очереди, до первого марта, и сообщит. Но Кристиан поехал. Он хотел видеть, как папка уходит из его рук – синяя, с тесьмой, бантом, с клапаном сверху.</p></section><section><title><p>Глава 43. Простыни госпиталя</p></title><p>Во вторник он пришёл к Кноппу.</p><p>Элиза узнала его шаги раньше, чем голос, – и сама удивилась, что узнала. Во дворе прачечной в одиннадцатом часу утра топало человек двадцать: возчики с корзинами, прачки в деревянных башмаках, мальчишка-водонос, сам Кнопп, у которого одна нога ступала тяжелее другой. Но эти шаги были не такие. Ровные, не быстрые и не медленные, как у человека, который всю жизнь ходил по паркету, а последние два месяца – по насыпи, и ещё не решил, как ему ходить.</p><p>Она встала из-за конторки.</p><p>В конторке было одно окно, на двор, и одна дверь – на двор же. Вторая дверь, узкая, обитая войлоком, вела в гладильню. Там стояли катки, большие, деревянные, с чугунными валами, и шесть женщин крутили их с утра до вечера, и пахло горячим полотном и крахмалом.</p><p>Элиза вышла в гладильню и закрыла за собой войлочную дверь.</p><p>Женщины посмотрели на неё. Старшая, Берта, с руками, красными до локтей, не перестала крутить, только подняла брови.</p><p>– Мне надо постоять, – сказала Элиза.</p><p>– Стой, – сказала Берта. – Только не у катка. Затянет юбку – не вытащим.</p><p>Она встала у стены, рядом с войлочной дверью. Сквозь войлок было слышно плохо. Но было слышно.</p><p>– …Варн, – сказал его голос.</p><p>– Нет её, – сказал Кнопп.</p><p>– Мне сказали, она здесь с семи.</p><p>– Была с семи. Ушла.</p><p>– Куда?</p><p>– В госпиталь, – сказал Кнопп. – Там простыни. Они меня обсчитывают. Третий месяц. Она пошла считать.</p><p>Пауза.</p><p>– Когда вернётся?</p><p>– Не знаю, господин Ольденбург. Госпиталь большой. Простыней много.</p><p>Опять пауза. Элиза стояла у стены. Каток рядом с ней скрипел, вал шёл по полотну, и полотно выходило с другой стороны гладкое, горячее, и Берта подхватывала его и складывала, не глядя, вчетверо, и бросала в корзину.</p><p>– Фельдфебель, – сказал его голос. Тише. – Вы ведь знаете, что она не в госпитале.</p><p>Кнопп помолчал.</p><p>– Знаю, – сказал он. – Я восемнадцать лет в полку. Я знаю, когда солдат сидит в соседнем окопе и не хочет, чтобы его нашли. – Ещё пауза. – Вы офицер, господин Ольденбург? Служили?</p><p>– Нет.</p><p>– Тогда я вам скажу, как у нас было. Если солдат не хочет, чтобы его нашли, а офицер всё равно лезет в окоп, – солдат стреляет. Не в офицера. В себя. Или бежит. – Кнопп помолчал. – Она не побежит. Она не такая. Так что лучше не лезьте.</p><p>Тишина.</p><p>Потом – шаги. Ровные. От двери – через двор – к воротам.</p><p>Элиза стояла у стены, пока они не стихли совсем. Потом ещё стояла.</p><p>Берта докрутила простыню. Сложила вчетверо. Бросила в корзину.</p><p>– Ушёл, – сказала Берта. – Это который в газете?</p><p>– Который в газете.</p><p>– Хорошие сапоги, – сказала Берта. – Я в щёлку видела. У нас таких никто не носит. – Она взяла следующую простыню. – Хочешь – покрути. Помогает. Я в шестьдесят третьем мужа хоронила – две недели крутила, не уходила. Кнопп разрешил.</p><p>Элиза посмотрела на каток. Чугунный вал, деревянная рукоять, отполированная ладонями до блеска.</p><p>Она взялась за рукоять. Крутить было тяжело – тяжелее, чем она думала. Вал шёл туго, полотно сопротивлялось. Она налегла плечом.</p><p>Простыня вышла с той стороны гладкая.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Простыни госпиталя она действительно пересчитала – в среду, десятого, сама, своими руками.</p><p>Госпиталь Святого Духа стоял на Литейной, за церковью, трёхэтажный, жёлтый, с облупленной штукатуркой и надписью над воротами, которую никто не мог прочесть, потому что она была по-латыни. Бельё у них забирали по понедельникам и привозили по пятницам. Кнопп получал по накладной – столько-то простыней, столько-то наволочек, столько-то рубашек больничных. И платили ему по накладной. А накладную писал госпитальный эконом, господин Цайс, маленький, в очках, с перхотью на воротнике.</p><p>Элиза три месяца сверяла накладные с книгой прачечной, где Берта ставила палочки за каждую простыню, прошедшую через каток. И три месяца выходило, что Берта ставит больше палочек, чем Цайс пишет простыней. На двадцать – тридцать в неделю.</p><p>– Может, Берта ошибается, – сказал Кнопп.</p><p>– Берта не ошибается, – сказала Элиза. – Берта ставит палочку, когда кладёт в корзину. Я проверяла. Три раза. Стояла рядом и считала сама.</p><p>В среду она пошла в госпиталь. С Бертой – Берта несла корзину, Элиза несла книгу. Цайса не было – Цайс уехал «по делам». Был его помощник, молодой, прыщавый, по фамилии Роль, который не знал, что ответить, когда Элиза попросила показать бельевую.</p><p>В бельевой простыни лежали на полках – стопками. Элиза пересчитала. Каждую стопку. Роль стоял в дверях и потел.</p><p>– Сто восемьдесят шесть, – сказала она. – Чистых. Которые мы привезли в пятницу. По накладной господина Цайса – сто шестьдесят. Где остальные двадцать шесть?</p><p>– Я… я не знаю, фройляйн.</p><p>– Я знаю, – сказала Элиза. – Господин Цайс пишет в накладной меньше, а разницу платит ему кто-то другой. Кто-то, кто тоже стирает. Сколько он берёт за простыню?</p><p>Роль покраснел до прыщей.</p><p>– Прачечная Хоппе, – сказал он шёпотом. – На Сенной. Они берут пол-гроша. Господин Цайс… Он просто записывает, что их простыни – ваши. А деньги…</p><p>– Ясно, – сказала Элиза.</p><p>Она закрыла книгу.</p><p>– Передайте господину Цайсу, – сказала она, – что прачечная «Вдова Бек и дочери» за три месяца недополучила семьдесят восемь талеров. По грошу за простыню, плюс наволочки. Счёт будет у него в пятницу. Если не заплатит – счёт будет у настоятеля. С книгой Берты.</p><p>Берта, стоявшая за её спиной с корзиной, сказала:</p><p>– Аминь.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Кнопп получил семьдесят восемь талеров в пятницу, двенадцатого. Цайс принёс сам. Не стал дожидаться настоятеля.</p><p>Кнопп пересчитал деньги дважды. Положил в ящик стола. Потом достал оттуда же, из ящика, бутылку – кюммель, тминная водка, – и два стаканчика. Налил.</p><p>– Я не пью, – сказала Элиза.</p><p>– Знаю, – сказал Кнопп. – Это не тебе. Это – Мюллеру. Покойнику. Он три года считал мои книги и не нашёл. – Он поставил один стаканчик на край стола, у пустого места, где когда-то сидел бухгалтер Мюллер. Другой выпил сам. – А ты – за три месяца.</p></section><section><title><p>Глава 44. Привилегия</p></title><p>О патенте он узнал от Феликса Брандта, в кофейне «У Шмидта», в среду, семнадцатого, в начале двенадцатого ночи.</p><p>Записку Феликс прислал днём – с мальчишкой из типографии, на обрывке гранки, где с одной стороны было объявление о продаже пианино «почти без употребления», а с другой карандашом: «Шмидт. 11. Важно. Ф.». Кристиан пришёл без четверти. Подвал был почти пуст – двое наборщиков в углу играли в домино на пиво, хозяин дремал за стойкой под своей карикатурой на бургомистра, которую бургомистр однажды пытался купить, чтобы сжечь, и не смог: Шмидт запросил тысячу.</p><p>Феликс сидел за тем же столом, что в ноябре. Перед ним стоял нетронутый стакан грога и лежала газета, сложенная так, чтобы была видна одна колонка.</p><p>– Садитесь, – сказал он. – И не заказывайте ничего горячего. Обожжётесь, когда прочтёте.</p><p>Колонка называлась «Официальные известия. Палата привилегий при Министерстве торговли». Мелкий шрифт. Перечень. Заявки, поданные с первого по шестнадцатое января. Двенадцать строк. На девятой:</p><p>«Рейн и К°, Грайвенбург-Затонье. Предохранительный клапан закрытого типа для паровых котлов высокого давления, с пружиной переменной жёсткости и гидравлическим успокоителем. Заявка подана 16 января 1872 г.».</p><p>Кристиан прочёл дважды.</p><p>Гидравлический успокоитель. Это было её. Это было то, что она называла «кишками»: маленький цилиндр с маслом под тарелкой клапана, чтобы тарелка не билась о седло, когда пар рвётся, а садилась мягко, как ладонь на стол. Этого не было в комплекте Баха. Этого не было вообще нигде, кроме её листа и кальки узла, которую Пильц унёс в ноябре из её ящика у Корна.</p><p>– Пружина переменной жёсткости, – сказал он вслух.</p><p>– Это что? – спросил Феликс.</p><p>– Это то, чего у неё нет, – сказал Кристиан. – У неё пружина постоянная. Двойная, в одном барабане, но постоянная. Переменная – это… – Он помолчал. – Это слова. Это Рейн написал, чтобы было похоже на новое. Юрист.</p><p>Феликс кивнул.</p><p>– Я так и подумал, что это ваш, – сказал он. – Не ваш – её. Мне Амалия сказала, что у вас клапан с маслом. Я не знал, что это значит. Я и сейчас не знаю. Но когда увидел «гидравлический» – вспомнил.</p><p>– Амалия знает про масло?</p><p>– Амалия видела, – сказал Феликс просто. – Четвёртого. В окно. Вы не знали?</p><p>Кристиан посмотрел на него.</p><p>– Я знал, что видела, – сказал он. – Я не знал, что она поняла, что видит.</p><p>– Она всё понимает, – сказал Феликс. – Это её беда. – Он отпил грога наконец, поморщился: остыл. – Что теперь?</p><p>– Теперь, – сказал Кристиан, – если палата выдаст ему привилегию, то в мае, на выставке, я поставлю на стенд котёл с клапаном, на который у Рейна патент. И Рейн встанет рядом и скажет: Ольденбург украл.</p><p>– А вы скажете – она начертила раньше.</p><p>– Я скажу. А мне скажут: где доказательства? Где дата? – Кристиан сложил газету. – Её листы помечены – «Э. В.», и дата. Октябрь, ноябрь. Но кто такая «Э. В.»? Копировщица Корна, которая потом работала у Ольденбурга тайно, в депо, без договора, без имени. Шустер скажет – подделка. Скажет – Ольденбург нарисовал задним числом.</p><p>Феликс помолчал.</p><p>– Вам нужна она, – сказал он.</p><p>Кристиан не ответил.</p><p>– Вам нужна она живая, – сказал Феликс, – с её рукой, с её почерком, перед палатой. Чтобы встала и сказала: это я. И чтобы показала, как она считала. Шустер не сможет сказать, что это подделка, если она будет считать при нём.</p><p>– Она не придёт.</p><p>– Почему?</p><p>– Потому что я не пришёл, – сказал Кристиан.</p><p>Феликс посмотрел на него долго. Потом допил остывший грог одним глотком.</p><p>– Я вам расскажу кое-что про Амалию, – сказал он. – Не для газеты. Она в позапрошлом году не пришла ко мне на свидание. На Соборной площади, у фонтана. Я ждал четыре часа, в дождь. Она не пришла, потому что барон в тот день пригласил на обед графа фон Риттберга и посадил её рядом. Она не могла уйти. Я неделю с ней не разговаривал. А потом она прислала мне статью. Без подписи. Про то, как в Котловине дети работают на спичечной фабрике Ханнеса по четырнадцать часов. И на полях написала: «Вот что я делала, пока ты ждал у фонтана. Граф говорил о лошадях, а я под столом на коленях писала карандашом». – Феликс поставил стакан. – Я её напечатал. Ханнеса проверили. Детей стало меньше. И я перестал злиться.</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Я не говорю, что вам надо писать статью, – сказал Феликс. – Я говорю, что если вы не пришли – надо показать, что вы делали, пока не пришли. Не объяснить. Показать.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Утром, восемнадцатого, он открыл сейф.</p><p>Он не собирался. Он пришёл в контору в семь, раньше Баха, и сел за стол и стал думать, что показать, и подумал, что первое, что надо, – это даты. Её листы – дома, в нижнем ящике бюро. Но вторая копия комплекта, Бахова, для архива, лежала здесь, в сейфе. Бах делал всегда две: одну – наружу, другую – себе, «на случай пожара или министерства». На второй копии Бах ставил дату изготовления и свою подпись. Это было хоть что-то. Дата Баха – третье января. За тринадцать дней до заявки Рейна.</p><p>Восемь, пять, шесть, два.</p><p>Дверца открылась. Тяжёлая, со вздохом.</p><p>Внутри – как всегда. Отцовское завещание в конверте с сургучом. Ценные бумаги – акции казённой дороги, которые отец купил в пятьдесят шестом и не продавал. Шкатулка с документами на землю. Пачка векселей, перевязанная бечёвкой, – девяносто тысяч Герста сверху. Конторская касса в жестяном ящике.</p><p>Синей папки не было.</p><p>Он посмотрел ещё раз. Переложил всё. Вынул всё на стол, по одному – конверт, акции, шкатулку, векселя, кассу. Сейф стоял пустой. Пахло железом и старой бумагой.</p><p>Синей папки – второй, Баховой, с пятью листами, с датой третьего января – не было.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Бах пришёл в семь без пяти. Увидел открытый сейф и всё, что лежало на столе. Остановился в дверях.</p><p>– Господин Кристиан?</p><p>– Вторая папка, Бах. Ваша копия. Где она?</p><p>Бах подошёл. Посмотрел в сейф. Посмотрел на стол. Медленно, как он делал всё, переложил акции, конверт, шкатулку – будто папка могла спрятаться под ними.</p></section><section><title><p>Глава 45. Газовщик</p></title><p>«Гидравлический успокоитель» Кнопп прочёл с запинкой, в два приёма, как читают латынь на надгробиях.</p><p>Это было в понедельник, двадцать второго. «Официальные известия» выходили по средам, но Кнопп получал их с опозданием на неделю – у него была подписка на «Курьер» с приложениями, и приложения носил отдельный мальчишка, который ленился. Кнопп читал приложения из чувства долга: он считал, что гражданин должен знать, какие законы против него приняли.</p><p>– «…с пружиной переменной… жёсткости, – прочёл он, – и гидрав… гидравлическим успокоителем». Это что за зверь, Варн? Ты должна знать. Ты по котлам.</p><p>Элиза подняла голову от книги.</p><p>– Прочтите ещё раз. Кто подал.</p><p>– «Рейн и К°, Грайвенбург-Затонье». – Кнопп опустил газету и посмотрел на неё из-под ящика. – Твой знакомый. С тростью. Который тридцать шесть талеров.</p><p>Она встала. Подошла. Взяла газету у него из рук – он не сопротивлялся – и прочла сама. Девятая строка. Шестнадцатое января.</p><p>Шестнадцатое. Через три дня после того, как она сказала ему «нет» в этой конторке. Он сидел вот на этом табурете, держал шляпу на колене и говорил про кабинет с тремя окнами. А заявка уже лежала у него в портфеле. Готовая. Ждала только, скажет она «да» или «нет». Если бы сказала «да» – подал бы с её именем. «Котёл системы Варн». Сказала «нет» – подал со своим.</p><p>Она положила газету на стол Кноппа.</p><p>– Это мой клапан, – сказала она.</p><p>Кнопп смотрел на неё.</p><p>– Твой?</p><p>– Мой. Масляный цилиндр под тарелкой. Чтобы тарелка не билась о седло. Я его придумала в сентябре. Начертила в октябре. У Корна. Пильц украл кальку в ноябре. – Она помолчала. – А «переменная жёсткость» – это вранье. Её нет. Это он придумал, чтобы было не совсем моё.</p><p>Кнопп медленно снял ноги с ящика.</p><p>– И что теперь?</p><p>– Не знаю, – сказала Элиза.</p><p>Она вернулась за конторку. Села. Взяла перо. Посмотрела на книгу – мыло, январь, «Шнайдер и сын», хозяйственное, двенадцать пудов. Цифры стояли на месте. Она смотрела на них и не видела.</p><p>– Варн, – сказал Кнопп.</p><p>– Я считаю.</p><p>– Ты не считаешь. Ты опять сидишь. – Он помолчал. – Иди домой. Сегодня. Я сам досчитаю мыло. Я умею, я в полку фураж считал.</p><p>– Не надо.</p><p>– Иди, – сказал Кнопп, и это был уже не совет, а голос, которым в полку отправляли в лазарет. – Это приказ, рядовой.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Она пришла на Кожевенную в третьем часу. Раньше обычного на четыре часа.</p><p>Шорник Хольц в дверях мастерской поднял голову от хомута, удивился и ничего не сказал. Во дворе было пусто. Лестница – деревянная, крутая, с тряпкой на перилах у поворота.</p><p>На лестнице пахло чужим табаком.</p><p>Она остановилась на пятой ступеньке. Хольц курил трубку, крепкий голландский, сладковатый, – она его знала с шестьдесят седьмого. Фрау Пфайфер не курила, но нюхала табак, и от неё пахло мятными каплями и пылью. Томас не курил вовсе, с тех пор как Лина сказала, что целоваться с ним – как с печной заслонкой.</p><p>Это был другой табак. Дешёвый, едкий, махорочный. Таким пахли кочегарки и «Якорь».</p><p>Она поднялась.</p><p>Дверь была заперта. Она открыла своим ключом. Вошла.</p><p>Комната была такая же. Две кровати – её у окна, Томаса у печки. Стол. Два табурета. Полка с жестянкой из-под чая. Отцовские часы на стене – морёный дуб, эмаль «Для Лизхен. Г. В.», маятник с вмятиной от ложки Томаса. Часы шли. Без пяти три.</p><p>Она закрыла дверь и стояла у неё, не снимая пальто.</p><p>Она смотрела так, как отец учил смотреть на механизм, который кто-то открывал до тебя. Не на детали – на то, как они лежат. Отец говорил: «Каждый мастер оставляет руку. Даже если ничего не тронул. Даже если всё вернул. Он поставил крышку на четверть оборота не так. Он положил отвёртку не той стороной. Смотри не что, а как».</p><p>Жестянка на полке. Крышка – закрыта. Но гербом – вправо. Жестянка была из-под чая «Липтон», с гербом на крышке, и Элиза всегда ставила её гербом к стене, потому что герб был облупленный и некрасивый. Сейчас герб смотрел в комнату.</p><p>Табурет у стола. Стоял на полфута дальше от стены, чем она его ставила утром. Она ставила его вплотную, чтобы Томас, приходя с ночной в темноте, не споткнулся.</p><p>Покрывало на её кровати. Ровное. Слишком ровное. Она застилала его утром наспех, с бугром у подушки. Бугра не было.</p><p>Чертёжный тубус в углу, у печки. Отцовский, кожаный, «Г. Варн, часовые мастерские», с медной крышкой. Стоял там, где стоял всегда. Крышкой вверх.</p><p>Она подошла к жестянке. Сняла крышку.</p><p>Внутри – как было. Квитанции. Письмо от Корна из Остмарка, нераспечатанное. Повестка шестьдесят седьмого года. Письмо Кристиана, «Э. В.», нераспечатанное. Всё на месте. Она пересчитала – пять бумаг. Было пять.</p><p>Но письмо Кристиана лежало под письмом Корна. А Томас положил его сверху, она видела, – в воскресенье, четырнадцатого, когда сказала «положи обратно» и он положил.</p><p>Она поставила жестянку на место. Гербом к стене.</p><p>Подошла к кровати. Подняла покрывало. Подушку. Пощупала матрас – соломенный, комковатый, набитый ещё при матери. Под матрасом – доски. Ничего.</p><p>Отцовская вторая тетрадь. Где?</p><p>У неё сжалось в груди так, что она на секунду перестала дышать. Тетрадь в обложке из фартука с прожогом. Насос, лодка, котлы, «Лизхен». Номер четыре, март шестьдесят пятого. Единственное, что у неё было от отца, кроме часов, станка и лупы.</p><p>Она держала её под половицей. Под третьей от печки, которая шаталась и которую Томас всё обещал прибить и не прибивал. Она подошла к печке. Встала на колени. Подцепила половицу ногтями.</p><p>Тетрадь лежала там. Завёрнутая в клеёнку. Сухая.</p><p>Элиза развернула клеёнку. Открыла тетрадь. Перелистала – все страницы. Насос. «Штольц не согласится». «Не согласился». «Он был прав». Лодка. Молот. Лебёдка для Пауля. Котлы. Номер четыре. Письмо.</p><p>Всё на месте.</p><p>Она сидела на полу у печки, с тетрадью на коленях, и не могла понять, почему ей не легче.</p><p>Потому что кто-то был здесь. Кто-то курил махорку, открывал жестянку, перекладывал письма, расправлял покрывало, двигал табурет. Кто-то искал. И если не нашёл тетрадь – значит, искал не тетрадь.</p></section><section><title><p>Глава 46. Разрешение на обыск</p></title><p>Эберт принял его во вторник в одиннадцать, как было назначено ещё в пятницу, – и Кристиан понял, что что-то не так, раньше, чем Эберт открыл рот.</p><p>Не по лицу. Лицо у Эберта было такое же, как всегда: усталое, вежливое, с подозрением ко всему незаверенному. По столу. На столе у Эберта всегда царил порядок, не хуже баховского: чернильница слева, пресс-папье справа, папки стопкой, перья в стакане остриём вниз. Сегодня на столе лежал сургуч. Палочка красного сургуча, с обгорелым концом, и рядом – латунная печать с гербом конторы. И пахло в кабинете не табаком и пылью, как всегда, а палёным – сургучом, недавно.</p><p>Эберт проследил его взгляд. Убрал сургуч в ящик. Печать – туда же.</p><p>– Садитесь, господин Ольденбург.</p><p>Кристиан сел.</p><p>– Я подготовил, – сказал Эберт, – как вы просили. Форму возражения в Палату привилегий. Она стандартная. Её подаёт лицо, полагающее, что заявленное изобретение было известно до даты заявки, с приложением доказательств. – Он положил перед Кристианом лист. – Подпись заявителя, подпись свидетеля, дата. Доказательства прилагаются в подлиннике или в нотариально заверенной копии.</p><p>Кристиан смотрел на лист. Пустые строки. «Заявитель». «Свидетель». «Приложения».</p><p>– Её подпись, – сказал он.</p><p>– Или ваша. Как владельца документации. Но тогда Шустер спросит, на каком основании вы владеете. По договору? Договора нет. По найму? Найма нет. Тайная книга с «Э. В., 18 тал.» – это не наём, господин Ольденбург, это… – Эберт поискал слово, – это записка. – Он помолчал. – А вашу подпись под возражением Шустер назовёт попыткой Ольденбургов украсть у Рейна изобретение, купленное им у автора.</p><p>– Купленное?</p><p>Эберт не ответил.</p><p>Он сидел за своим столом и смотрел на Кристиана, и Кристиан увидел, что Эберт выбирает слова – не так, как выбирал их всегда, неторопливо, юридически, а по-другому. Как идут по льду.</p><p>– Господин Ольденбург, – сказал Эберт наконец. – Я задам вам вопрос. Вы можете не отвечать. Если в ближайшие дни вам скажут о человеке, которого вы знаете, нечто, во что вы не захотите верить, – что вы сделаете?</p><p>Кристиан молчал.</p><p>– Я не прошу ответа, – сказал Эберт. – Я прошу вас запомнить вопрос. – Он снял пенсне. – Я нотариус. Я связан тайной. Если ко мне приходит клиент и что-то мне доверяет, я не могу сказать об этом никому без его согласия. Даже семье, которой служу тридцать два года. Даже сыну женщины, чью записку я хранил девятнадцать лет. – Он протёр пенсне платком. Медленно, каждое стекло. – Но я могу сказать вам одно, не нарушая тайны. Не верьте тому, что услышите, пока не спросите меня, что я могу сказать. И пока мне не разрешат сказать.</p><p>– Кто разрешит?</p><p>Эберт надел пенсне.</p><p>– Тот, кому принадлежит тайна, – сказал он. – Возражение я вам оставлю. Подумайте, кто его подпишет. – Он встал. – Всего доброго, господин Ольденбург.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Он думал об этом весь день. На заводе, в кабинете с новым замком на пять сувальд. У сейфа, в котором больше не было ничего, кроме векселей и завещания. В котельной номер два, где пломба на четвёртом котле висела целая, с одним оттиском «К. О.», ровным, его, – он проверял теперь каждый вечер, сам, как велел Кох.</p><p>Сургуч. Палёный запах. «Если ко мне приходит клиент».</p><p>Сегодня утром у Эберта был кто-то, кто запечатал что-то сургучом. И Эберт не может сказать – кто.</p><p>Он перебирал. Отец? Отец лежал. Бах? Бах не пошёл бы к Эберту без ведома. Мейер? Мейер не знал Эберта, у Мейера был свой нотариус, остмаркский, через Ланцманов.</p><p>Он не позволил себе подумать о ней. Он подумал о ней – и запретил себе. Это было глупо. Эберт – нотариус Ольденбургов. Она не пошла бы к нотариусу Ольденбургов. Она к нему, Кристиану, не пошла бы, а к его нотариусу – тем более.</p><p>Он вспомнил, как она сказала в водокачке пятого: «У меня голова так устроена. Часовщик, который не умеет думать, как вор…»</p><p>Он не знал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Отец ждал его в кабинете. Не в спальне – в кабинете, за рабочим столом, одетый, в сюртуке. Это было плохо. Это значило, что Хартвиг не смог его удержать.</p><p>На столе перед отцом лежали два листа.</p><p>Рядом с отцом, у окна, стоял человек в штатском – невысокий, плотный, с седыми подстриженными усами и с котелком в руке. Кристиан узнал его не сразу. Потом узнал: полицейский комиссар Брауэр. Из управления на Соборной. Он был на Иордани, в толпе, внизу, у льда, – следил, чтобы мальчишки не падали с фонарей.</p><p>– Кристиан, – сказал отец. – Ты знаешь господина комиссара.</p><p>– Знаю. Добрый вечер, господин Брауэр.</p><p>– Добрый вечер, господин Ольденбург. – Брауэр поклонился коротко, по-военному. – Простите за поздний визит. Господин Генрих любезно согласился принять меня, несмотря на нездоровье.</p><p>– Прочти, – сказал отец. И пододвинул по столу первый лист.</p><p>Это было письмо. Без подписи. На простой бумаге, из тех, что продают в любой мелочной лавке пачками по гривеннику. Почерк – печатными буквами, неровными, как пишут, когда хотят, чтобы почерк не узнали.</p><p>«Господину Г. Ольденбургу. Доброжелатель извещает вас, что девица Элиза Варн, проживающая на Кожевенной ул., д. 14, бывшая копировщица бюро Корна, продала г-ну В. Рейну чертежи предохранительного клапана, исполненные ею по заказу вашего завода, за 500 талеров, о чём имеется её расписка. Деньги и копии чертежей, похищенные из вашего сейфа, хранятся у неё. Также имеются доказательства в депо № 3 по Северной ветке, которое она посещала тайно. Доброжелатель счёл своим долгом. Копия – в полицейское управление».</p><p>Кристиан положил письмо.</p><p>– Второе, – сказал отец.</p><p>Второй лист был такой же. Те же печатные буквы. «Господину комиссару полицейского управления». Тот же текст.</p><p>– Пришло сегодня утром, – сказал Брауэр. – Оба. С городской почтой. Опущены вчера вечером в ящик у Ратуши. – Он повертел котелок в руках. – Я бы не стал беспокоить господина Генриха из-за анонимки, господин Ольденбург. Анонимок у нас – полный ящик каждую неделю. Соседи пишут на соседей, жёны на мужей. Но тут…</p></section><section><title><p>Глава 47. Протокол</p></title><p>За ней пришли на Мыльную в начале двенадцатого.</p><p>Кнопп как раз поднимал ноги на ящик. Он их поднял – и опустил, когда в дверь конторки постучали не так, как стучат возчики и прачки. Два раза, коротко, костяшками. Так стучали в полку, когда приходил адъютант.</p><p>Элиза знала, кто это, раньше, чем Кнопп открыл. Она знала с половины десятого, когда Лина прибежала из прачечной с мокрыми руками и сказала, задыхаясь, что на Кожевенной полиция, двое в шинелях и один в котелке, и что фрау Пфайфер стоит во дворе и голосит, а Томаса подняли с постели и держат на кухне.</p><p>Она тогда сказала: «Иди обратно, Лина. Не стой тут. Пусть тебя не видят со мной». Лина не ушла. Лина ушла, только когда Элиза сказала второй раз, тише, и взяла её за мокрое запястье.</p><p>Потом она сидела и считала. Мыло. Крахмал. Синька. Кнопп ничего не спрашивал. Кнопп сидел за своим столом и читал «Курьер» двадцатый раз, одну и ту же страницу, и не поднимал ног.</p><p>– Фройляйн Варн? – спросил человек в котелке, когда Кнопп открыл.</p><p>– Я.</p><p>– Комиссар Брауэр. Полицейское управление. Прошу вас пройти со мной.</p><p>Кнопп встал у двери. Широкий, в мундире.</p><p>– На каком основании? – спросил Кнопп.</p><p>– На основании заявления и результатов обыска, господин…</p><p>– Кнопп. Фельдфебель в отставке. Сто двадцать шестой пехотный.</p><p>Брауэр посмотрел на медаль у него на груди. Выпрямился – едва заметно, на полдюйма.</p><p>– Кёниггрец?</p><p>– Кёниггрец.</p><p>– Я был в сто сорок первом, – сказал Брауэр. – Резерв. Не дошли до вас – стояли под Траутенау. – Он помолчал. – Господин фельдфебель, это не арест. Пока. Это допрос. Фройляйн Варн может отказаться идти – тогда я вернусь через час с постановлением. Будет хуже. Для неё.</p><p>Кнопп посмотрел на Элизу.</p><p>Элиза надела пальто.</p><p>– Я пойду, – сказала она. – Господин Кнопп, мыло за январь – до двадцатого. Дальше не успела. Шнайдер прислал счёт на двенадцать пудов, а привёз одиннадцать с половиной. Проверьте.</p><p>– Проверю, – сказал Кнопп. Голос у него был странный.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Полицейское управление стояло на Соборной площади, напротив Публичной библиотеки, – бывшее здание магистратской тюрьмы, серое, с решётками на нижних окнах и с часами над входом, которые отставали на семь минут. Элиза заметила это, проходя под ними. Она не хотела замечать. Заметила.</p><p>Её провели по коридору, выкрашенному до половины зелёной краской, а выше – побелённому, с пятнами сырости. Мимо дверей с номерами. В комнату с одним окном, столом, двумя стульями и печкой-голландкой в углу, которая не топилась.</p><p>– Садитесь, – сказал Брауэр.</p><p>Она села.</p><p>Протоколист – худой, со впалыми щеками – сел за маленький столик у стены, раскрыл тетрадь, обмакнул перо. Брауэр снял котелок, положил на стол. Сел напротив. Раскрыл папку.</p><p>– Фамилия, имя.</p><p>– Варн, Элиза.</p><p>– Год рождения.</p><p>– Сорок седьмой. Март.</p><p>– Место жительства.</p><p>– Кожевенная, четырнадцать. Флигель во дворе, второй этаж.</p><p>– Род занятий.</p><p>Элиза помолчала.</p><p>– Счетовод, – сказала она. – Прачечная «Вдова Бек и дочери», Мыльная улица.</p><p>Протоколист записал.</p><p>– Прежде – чертёжница бюро Корна? – спросил Брауэр.</p><p>– Копировщица. Так было записано. Чертила я.</p><p>– Так и запишем, – сказал Брауэр. – «Копировщица». – Протоколист записал.</p><p>Брауэр выложил на стол из папки – одно за другим, аккуратно, как карты в пасьянсе: конверт, три сотенные, черновик письма.</p><p>– Это найдено сегодня утром, – сказал он, – в депо номер три на Северной ветке, в деревянном ящике для инструментов, под вторым дном. Ящик стоял под чертёжной доской, которой, по показанию господина Ольденбурга-младшего и господина Штольца, пользовались вы. Ящик ваш?</p><p>– Ящик мой. Отцовский.</p><p>– Второе дно вы делали?</p><p>– Нет. – Элиза смотрела на ящик в своей памяти – латунная ручка, швейцарское клеймо, вмятина на крышке. – Второго дна в нём не было. Я знаю этот ящик двадцать лет. Отец его из Женевы привёз в пятьдесят первом.</p><p>– Значит, кто-то сделал его после того, как вы перестали ходить в депо.</p><p>– Да.</p><p>– Когда вы перестали ходить?</p><p>– Седьмого января.</p><p>– Почему?</p><p>Элиза молчала.</p><p>– Фройляйн Варн?</p><p>– По личным причинам.</p><p>Брауэр посмотрел на неё – внимательно, без насмешки. У него были светлые глаза, выцветшие, как у людей, которые долго смотрели на солнце или на бумаги.</p><p>– Протоколист, – сказал он, – запишите: «По личным причинам». – Он помолчал. – Фройляйн, я не спрашиваю, какие причины. Я читал газету за седьмое число. Как и весь город.</p><p>Элиза не опустила глаз.</p><p>– Тогда зачем спрашиваете?</p><p>– Чтобы услышать, что вы скажете, – сказал Брауэр. – Вы сказали «по личным». Не «он обручился». Не «меня выгнали». Это… – он поискал слово, – это аккуратно.</p><p>Он пододвинул к ней черновик.</p><p>– Ваша рука?</p><p>Элиза взяла лист. Посмотрела. Наклон влево. Длинное «В». Петля.</p><p>И «Э» в подписи – в два приёма. Дуга, потом перекладина, с наплывом.</p><p>– Нет.</p><p>– Похожа.</p><p>– Похожа. Не моя.</p><p>– Господин Ольденбург-младший сказал – похож.</p><p>Элиза положила лист.</p><p>Она знала, что он это сказал. Ей не нужно было, чтобы Брауэр повторял. Ей сказал Томас – нет, Томас не знал, Томаса держали на кухне. Ей сказал Кох. Кох пришёл на Мыльную в девять утра, не заходя в конторку, встал у окна снаружи, постучал в стекло. Она открыла форточку. Кох сказал в форточку, в морозный пар: «Нашли в ящике. Триста и письмо. Он сказал – похож». И ушёл. Даже не дождался, что она ответит.</p><p>Она ничего бы не ответила.</p><p>– Он сказал правду, – сказала Элиза. – Похож. Это сделано, чтобы было похоже. Дайте мне перо.</p><p>Брауэр поднял брови. Потом кивнул протоколисту. Тот принёс перо и чернильницу, лист чистой бумаги.</p><p>Элиза взяла перо. Левой рукой.</p><p>– Смотрите, – сказала она. – Вот как я пишу «Э».</p><p>Она написала. Одним движением: от перекладины – вверх – дуга – вниз. Не отрывая пера.</p></section><section><title><p>Глава 48. Мировое соглашение</p></title><p>Совет собрали у Герста, в банке, в понедельник, двадцать девятого, в десять утра.</p><p>Не на заводе. Это была первая новость, и Кристиан понял её значение раньше, чем сел за стол: двадцать лет совет «Ольденбург-Локомотив» собирался в отцовском кабинете, под портретом первого паровоза, и барон Герст, если его приглашали, приезжал туда сам, как гость. Сегодня гостем был отец.</p><p>Банк Герстов стоял на Биржевой, в три этажа, из серого песчаника, с колоннами, которые барон велел сделать чуть толще, чем у Биржи напротив, – «чтобы было видно, кто кого держит». Зал совета – на третьем этаже, длинный, с дубовыми панелями, с камином, в котором горели берёзовые дрова, и с окнами на реку. Отсюда была видна вся Котловина. Барон, наверное, нарочно.</p><p>За столом сидели:</p><p>Барон – во главе. Маленький, лысый, с розовыми ушами, с часами-луковицей на сукне перед собой.</p><p>Отец – справа от барона. Привезли в карете, подняли на третий этаж под руки Курт и швейцар банка. Отец сел и велел Курту уйти. Трость поставил между колен. Лицо – серое, но выбритое, с порезом у уха.</p><p>Мейер – слева. С подагрической ногой на скамеечке, которую ему принесли. С папкой.</p><p>Банковский поверенный Герстов, господин Ланге – не Йозеф, другой Ланге, однофамилец, седой, в бакенбардах, с лицом человека, который никогда не улыбался в присутствии денег.</p><p>И напротив, через стол, – Шустер. Пенсне, крокодиловый портфель. Он поклонился, когда Кристиан вошёл, и сказал: «Господин Ольденбург», – тем голосом, каким на описи у Корна говорил приставу: «Это – тоже».</p><p>Кристиан сел рядом с отцом. Справа от него было окно. Котловина. Река. Рыбный мост.</p><p>Он не смотрел туда.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>– Господа, – сказал барон и щёлкнул крышкой часов. – Я буду краток. Как кредитор, держатель векселя на девяносто тысяч сроком двадцатого мая, и как, – он чуть наклонил голову к Кристиану, – лицо, связанное теперь с домом Ольденбургов иными узами, я счёл необходимым собрать вас, потому что положение дел, на мой взгляд, требует решения. Господин Шустер любезно согласился присутствовать как поверенный господина Рейна. Господин Шустер?</p><p>Шустер открыл портфель. Достал бумаги. Положил на сукно.</p><p>– Благодарю, барон. – Он поправил пенсне. – Положение, господа, следующее. Шестнадцатого января мой доверитель, господин Виктор Рейн, подал в Палату привилегий заявку на предохранительный клапан закрытого типа. Восьмого января, то есть ранее, завод «Ольденбург-Локомотив» подал в министерство торговли, советнику Фогту, заявочный комплект на тендер-паровоз для линии Грайве–Остмарк, в составе которого – клапан той же конструкции. – Он помолчал. – Внешне – той же. Присоединительные размеры, фланец, корпус. В комплекте Ольденбургов внутреннее устройство не раскрыто, что, между нами, весьма предусмотрительно.</p><p>– К делу, Шустер, – сказал отец.</p><p>– К делу, господин Генрих. – Шустер не обиделся. – Мой доверитель располагает документами, из которых следует, что конструкция клапана была приобретена им у лица, её разработавшего, по возмездному договору. Пятнадцатого января. За восемьсот талеров. Расписка на пятьсот и письмо касательно остатка – ныне находятся в полицейском управлении в качестве вещественных доказательств по делу о хищении документов из сейфа вашей конторы.</p><p>Мейер кашлянул.</p><p>– Это Варн, – сказал Мейер. – Девица Варн. Копировщица Корна. Мы все знаем. Весь город знает.</p><p>– Я не называл имён, господин Мейер, – мягко сказал Шустер.</p><p>– Я называю. – Мейер постучал пальцем по папке. – Её допрашивали три дня. Отпустили под залог. Залог за неё внёс прачечник. Какой-то фельдфебель. Это в «Курьере» было в субботу. Девица, которая продала чертежи завода конкуренту и которую держали в полиции, как гувернантку, укравшую серебро. – Мейер обернулся к отцу. – Господин Генрих, я говорил вам ещё в декабре, что депо – это безумие. Я говорил – дым. Вы сказали – аренда. Хорошая аренда. Вот она, аренда.</p><p>Отец молчал.</p><p>Кристиан смотрел на сукно перед собой. Зелёное. С пятном от чернил у края, старым, выцветшим, как будто кто-то когда-то, давно, на другом совете, опрокинул чернильницу и это никого не волновало.</p><p>Он знал, что должен сказать. Он знал, что сказать: «Это неправда. Это подложено. Её почерк – подделка; я видел, как она пишет “Э”. Двести восемьдесят градусов кричал Кох при открытых ставнях. Ведомость Лауэра изъята тем, у кого ключ Лауэра. Манометр номер четыре…»</p><p>Манометр номер четыре – это отец. Если начать – придётся дойти до отца.</p><p>Он не сказал.</p><p>– Продолжайте, господин Шустер, – сказал барон.</p><p>– Благодарю. – Шустер переложил лист. – Мой доверитель не заинтересован в скандале. Скандал вредит обеим сторонам. Министерство не любит, когда тендер превращается в судебный процесс. Советник Фогт – тем более. Поэтому мой доверитель уполномочил меня предложить мировое соглашение.</p><p>– Слушаем, – сказал барон.</p><p>– Первое. Завод Ольденбургов отзывает из министерского комплекта лист номер пять – клапан – и заменяет его клапаном обычной конструкции. Рычажным, грузовым. Какой стоит на всех паровозах Ольденбургов с пятьдесят шестого года. Тогда никакого конфликта с привилегией моего доверителя нет. – Шустер поднял палец. – Второе. В знак доброй воли и для того, чтобы у министерства не возникло сомнений в том, что завод Ольденбургов уважает современную технику безопасности, завод приобретает у «Рейн и К°» шесть клапанов новой конструкции – по лицензии, с большой скидкой, по сорок талеров за штуку вместо ста двадцати – и устанавливает их на котлы своей котельной номер два. Которая, как я понимаю, – Шустер посмотрел в бумагу, – является наиболее старой и наиболее нагруженной. Советник Фогт, посетив завод в марте, увидит, что Ольденбурги не отстают от времени. Третье. Мой доверитель отказывается от каких-либо претензий к заводу Ольденбургов в связи с использованием конструкции клапана в депо номер три. Дело о хищении документов – дело полиции и девицы Варн. Не наше.</p></section><section><title><p>Глава 49. Под мостом</p></title><p>Под мостом было двадцать две ступеньки. Элиза знала это с девяти лет – с того дня, когда отец впервые привёл её к Штольцу, держа за руку, и сказал внизу: «Посчитала? Вот. Теперь ты знаешь, сколько отсюда до неба».</p><p>Ступеньки были каменные, скользкие, выбитые в береговой кладке ещё при старом деревянном мосте, и внизу, у самой воды, на площадке, где когда-то лодочники чинили сети, стоял сарай. Дощатый, просмолённый, с жестяной трубой и с одним окном на реку. Внутри – печка, верстак, лежанка, полка с банками, где Штольц держал гайки, винты, мяту и сахар. И чертёжная доска, которую он сколотил для неё в шестьдесят седьмом, когда она стала приходить сюда после бюро. Доска так и стояла в углу. Пустая. С октября, с тех пор как Элиза перенесла сюда отцовскую тетрадь, – а потом унесла, в депо, а потом под половицу.</p><p>Первую ночь она спала. Не думала, что будет спать, – легла на лежанку Штольца, в пальто, под овчину, и Гайка легла ей на ноги, тяжёлая, как утюг, – и заснула сразу, будто кто-то задул свечу. Проснулась от света. Окно на реку было серое, и по стеклу ползли капли – оттепель, третий день. Штольц сидел у печки на перевёрнутом ящике и чистил картошку.</p><p>– Который час? – спросила она.</p><p>– Не знаю, – сказал Штольц. – Часы у тебя. На шее.</p><p>Она посмотрела. Лупа, маленький ключ. Часов не было – часы остались на Кожевенной, на стене, морёный дуб, эмаль. Пфайфер не отдаст, пока не заплатят за январь.</p><p>– Я не знаю, – сказала Элиза.</p><p>– Ну вот, – сказал Штольц. – И я не знаю. Значит, утро.</p><p>Он бросил картофелину в котелок. Взял следующую.</p><p>– Томас был в шесть, – сказал он. – С ночной. Посидел, посмотрел на тебя, ушёл на Сенную, к тёте. Сказал, вечером будет. Сказал, Пфайфер вещи держит, пока не заплатят. Сказал, он заплатит в субботу.</p><p>– Чем?</p><p>– Он сказал – тем, что на свадьбу копил. – Штольц не поднял головы. – Я сказал – дурак. Он сказал – сам дурак. Поговорили.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>В воскресенье они с Томасом пошли на Кожевенную за часами.</p><p>Томас нёс в кармане девять талеров – за январь и за февраль вперёд, хотя в феврале их там уже не будет; Пфайфер требовала за два месяца, потому что «съезжают без предупреждения». Элиза сказала, что предупреждение было – полицейское. Томас сказал, что не будет спорить с женщиной, у которой усы.</p><p>Фрау Пфайфер встретила их во дворе. Без шали, в одном платье, на морозе, – видно, увидела из окна и выбежала. Глаза у неё были красные.</p><p>– Ах, Элиза, – сказала она. И больше ничего не сказала. Взяла у Томаса деньги, пересчитала – и вернула четыре талера обратно. – За февраль не надо. Ах. Я не… Я не могу. Соседи, Элиза, вы понимаете. Майерова кухарка ходит к нашей молочнице. Всё рассказывают. Мне говорят – у тебя живёт та, из газеты. – Она прижала руку к груди. – А я помню, как ваш отец мне в шестьдесят четвёртом кран починил. Даром. Когда сам без мастерской остался.</p><p>– Я знаю, фрау Пфайфер.</p><p>– Вы не сердитесь?</p><p>– Нет, – сказала Элиза. И поняла, что правда не сердится. Пфайфер была как Корн. Пружина слабая. Идёт, как может.</p><p>Часы снимали втроём. Хольц, шорник, поднялся сам, без просьбы, – услышал во дворе голоса, отложил хомут. Встал на табурет. Снял часы с крюка – осторожно, обеими руками, как снимают икону. Подал Томасу. Томас подхватил.</p><p>– Тяжёлые, – сказал Хольц, отдуваясь. – Морёный дуб, не шутка. Сейчас такие не делают. Сейчас – фанера и лак.</p><p>Он слез с табурета. Постоял, глядя на светлый прямоугольник на обоях, где часы висели двенадцать лет.</p><p>– Ваш отец, – сказал он вдруг, – вывеску мою рисовал. Лошадь. Вы знали?</p><p>Элиза обернулась.</p><p>– Нет.</p><p>– В шестьдесят пятом. Когда я эту мастерскую снял, внизу. После описи. – Хольц вытер руки о фартук. – Он ещё жил тут, наверху. Пришёл, посмотрел на мою старую вывеску – там был хомут, плохо нарисованный, – и сказал: «Хольц, кто к шорнику идёт? Тот, у кого лошадь. Нарисуй лошадь». Я говорю – не умею. Он говорит – я умею. Нарисовал за вечер. Масляной краской, на доске. – Хольц помолчал. – Я ему говорю – а глаза-то у неё человеческие, господин Варн. Он говорит – а у лошадей и есть человеческие, просто люди не смотрят.</p><p>Томас стоял с часами в руках.</p><p>– Я думал, это вы, – сказал он.</p><p>– Я и думал, что все думают, что я, – сказал Хольц. – Мне не жалко было. А теперь… – Он посмотрел на Элизу. – Теперь пусть знают. Вам, может, пригодится. Что у вас отец не только часы.</p><p>Они вынесли часы во двор. Томас – впереди, с часами на груди, как с ребёнком. Элиза – за ним, с маятником, завёрнутым в полотенце. Хольц проводил до ворот. На вывеску над его дверью Элиза посмотрела, проходя, – впервые за пять лет посмотрела по-настоящему. Лошадь, гнедая, на синем фоне. Повёрнута в профиль. И глаз – тёмный, влажный, с белой искрой блика. Смотрит прямо на улицу. Как будто ждёт кого-то.</p><p>До моста она несла маятник и думала, что не знала. Двенадцать лет ходила под этой вывеской – и не знала.</p><p>Под мостом часы повесили на гвоздь над верстаком Штольца. Штольц сам вбил гвоздь – в балку, двумя ударами. Элиза пустила маятник.</p><p>Часы пошли. Тик – и через полсекунды – так. Как дома.</p><p>Гайка, которая до того сидела на лежанке и делала вид, что ей всё равно, спрыгнула, села под ними и стала смотреть на маятник, поворачивая голову – влево, вправо, влево, – пока не устала и не легла.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Днём она ходила к Кноппу.</p><p>Это было условие – не Кноппа, её собственное. Кнопп сказал в пятницу, у ворот управления, что она может не приходить неделю, две, сколько надо. Она сказала: «Приду в понедельник. Госпиталь пришлёт новую накладную, Цайс снова будет врать». Кнопп сказал: «Цайс теперь три года врать не будет». Она сказала: «Значит, проверю, что не врёт».</p><p>Она пришла в понедельник, двадцать девятого, к восьми. Прачки во дворе замолчали, когда она шла мимо. Не все. Берта у катков не замолчала – сказала громко, на всю гладильню: «А, Варн. Опоздала на две минуты. Я засекла». И все засмеялись, и Элиза тоже, и стало можно.</p></section><section><title><p>Глава 50. Две женщины</p></title><p>Обед был назначен на час, и Кристиан приехал без пяти – по его часам, значит, без девяти. Амалия видела из окна малой столовой, как Курт остановил карету у подъезда и как жених вышел, постоял на ступеньках, будто считал их, и только потом поднялся.</p><p>Она записала это в уме, как записывала всё. Не в тетрадь – тетрадь лежала наверху, в ящике бюро, под стопкой нот, которые она не играла с пятнадцати лет. В уме у неё была другая тетрадь, без обложки, куда она записывала то, что не могла доверить даже бумаге. «1 февр. К. стоит на ступеньках. Двенадцать ступенек у нас. Он их считает. Раньше не считал».</p><p>Отец обедал в клубе. Это было сделано нарочно – барон сказал утром, что жениху и невесте полезно иногда обедать без свидетелей, «чтобы привыкнуть», и подмигнул, и Амалия улыбнулась ему той улыбкой, которую он любил, – дочерней, кроткой, – и подумала, что отец ничего не делает без расчёта, даже подмигивает. Если он оставил их вдвоём – значит, хотел, чтобы она что-то узнала. Или чтобы Кристиан что-то сказал. И потом она перескажет.</p><p>Она не перескажет. Но отец этого не знал.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>Суп был черепаховый, из банки, английский. Кристиан ел его, как едят лекарство. Бисмарк лежал под столом у её ног и время от времени тыкался носом в его сапог, надеясь, что гость уронит хлеб. Гость не ронял.</p><p>– Вы похудели, – сказала Амалия.</p><p>– Марта говорит то же.</p><p>– Марта – умная женщина. – Амалия отломила кусочек хлеба и уронила его под стол. Бисмарк проглотил, не жуя. – Вы не спите.</p><p>– Сплю.</p><p>– На ступеньке лестницы, – сказала Амалия. – Внизу. В сюртуке. Курт рассказал нашему кучеру, а наш кучер – моей горничной Лизель, а Лизель – мне. У нас, Кристиан, на Холме нет газет, которые печатали бы что-нибудь, чего не знают кучера.</p><p>Он положил ложку.</p><p>– Вы знаете про совет, – сказал он.</p><p>– Я знаю про совет. – Амалия кивнула. – Шустер, мировое соглашение, лист пять, шесть клапанов. Папа пересказал за ужином. Он был доволен. Он сказал: Генрих наконец научился считать. – Она помолчала. – А потом он сказал: я спросил молодого Ольденбурга прямо – продала ли она. И он сказал – не знаю. Честный мальчик. Не стал выгораживать.</p><p>Кристиан смотрел на неё через стол.</p><p>– Это неправда, – сказала Амалия. Негромко. Не вопросом.</p><p>– Да.</p><p>– Вы знали, что она не продавала.</p><p>– Да.</p><p>– И сказали папе «не знаю».</p><p>– Да.</p><p>Амалия положила салфетку на стол. Аккуратно, сложив вдвое.</p><p>– Зачем?</p><p>Он не ответил сразу. Он смотрел на её руку – на левую, на безымянный палец, где тёмно-красный, почти чёрный гранат сидел в тонком золоте, будто вырос там.</p><p>– Затем, что если бы я сказал правду, – сказал он, – ваш отец спросил бы, откуда я знаю. А потом продал бы вексель Рейну. И двадцатого мая…</p><p>– …у неё не было бы стенда, – договорила Амалия. – Да. Это я тоже слышала. От Генриха – Генрих сказал папе, а папа мне. Генрих сказал: «Мальчик думает, что спасает её». А папа засмеялся и сказал: «Мальчик спасает мои девяносто тысяч, и спасибо ему».</p><p>Кристиан не шевелился.</p><p>– Вот видите, – сказала Амалия. – Вы спасли папины девяносто тысяч. Папа благодарен. А ей – залог от прачечника и подписка.</p><p>Она взяла ложку. Попробовала суп. Он остыл.</p><p>– Я не буду вас ругать, Кристиан, – сказала она. – Это не моё дело. И я сама шестого числа стояла рядом с вами и держала вас за руку, чтобы вы не убежали на одиннадцатом ударе. Я – тоже часть того, почему вы сказали «не знаю». – Она помолчала. – Я только хочу, чтобы вы знали, что я знаю.</p><p>– Зачем?</p><p>– Чтобы вам было с кем об этом не говорить, – сказала Амалия.</p><p>Он посмотрел на неё. И она увидела – впервые за всю осень и зиму, за все балы, мазурки, репетиции, – как у него дрогнуло лицо. Не губы. Что-то возле глаз.</p><p>– Где она? – спросила Амалия.</p><p>– Под Рыбным мостом. У Штольца.</p><p>– Вы были там?</p><p>– Нет.</p><p>– Почему?</p><p>Он не ответил.</p><p>Амалия кивнула. Будто ответил.</p><subtitle>* * *</subtitle><p>После обеда, когда Курт увёз его, Амалия поднялась к себе и достала из-под нот тетрадь.</p><p>Не ту, что в уме. Настоящую – в клеёнчатой обложке, купленную в мелочной лавке на Типографской за четыре гроша, чтобы никто не подумал, что баронесса Герст покупает тетради. В ней были черновики «Наблюдателя» за три года. Налог на сковородки. Спичечная фабрика Ханнеса. Хлебная пошлина. Котлы на гирьках.</p><p>Она открыла чистую страницу и написала сверху: «Сорок вместо ста двадцати».</p><p>Подумала. Начала:</p><p>«Говорят, один известный завод на этой неделе купил у другого известного завода шесть предохранительных клапанов новейшей конструкции. По сорок талеров за штуку. Говорят, обычная цена таких клапанов – сто двадцать. Читатель, который умеет считать, спросит: куда делись четыреста восемьдесят талеров разницы? Читатель, который умеет считать лучше, спросит иначе: почему продавец, который никогда в жизни ничего не продавал дешевле, вдруг продаёт втрое дешевле – и почему именно в котельную, где…»</p><p>Она остановилась.</p><p>«…где по ночам на рычаги вешают гирьки» – она не могла этого написать. Она не знала этого сама – знала от Феликса, а Феликс от Йозефа, а Йозеф от кочегара, имени которого Феликс не назвал. Если написать – Краус поймёт, что кто-то говорит. И тогда кочегар без имени завтра пойдёт по Котловине без работы. Или в реку.</p><p>Она зачеркнула последнюю фразу.</p><p>Перечитала то, что осталось. Без конца это было как часы без стрелок: механизм есть, а времени не показывают.</p><p>Она вспомнила, как Феликс однажды сказал ей, что самая важная фраза в статье – та, которую не напечатали. Потому что редактор, вычёркивая, всегда понимает, о чём она. Тогда она посмеялась. Теперь не смеялась.</p><p>Она закрыла тетрадь, не дописав. Положила под ноты. Сверху – «Детские сцены» Шумана, которые она не открывала с пятнадцати лет и которые мать играла ей перед сном. На обложке, в углу, материнским почерком, карандашом: «Амалии. Медленно».</p></section><section><title><p>Глава 51. Стенд в Затонье</p></title><p>Затонье в феврале пахло не дымом, а мокрой известью. Рейн белил всё, что стояло дольше года: заборы, будку сторожа, стволы лип вдоль подъездной дороги до высоты человеческого роста, даже камни, которыми обложили клумбу перед конторой. Клумба была пустая, с прошлогодними стеблями, и камни вокруг неё сияли, как зубы.</p><p>– Это чтобы ночью видно было, куда ехать, – сказал Курт, придерживая лошадей у ворот. – Мне их сторож объяснял. Говорит, хозяин считает, что темнота – это непорядок.</p><p>– А ты что считаешь?</p><p>– Я считаю, известь дорогая, – сказал Курт. – И в марте её всё равно смоет.</p><p>Кристиан вышел. Под ногами было то, что в Котловине называли «кашей»: снег пополам с угольной пылью, растоптанный в серую глину. У Рейна каша была светлее, потому что и здесь кто-то посыпал её песком. Песок лежал ровными полосами, как на плацу.</p><p>Йозеф уже стоял у проходной. Он приехал раньше, на заводской подводе, вместе с ящиками, и теперь держался поближе к ним, словно боялся, что ящики уйдут сами. На нём был праздничный пиджак, тесный в плечах, и картуз, который он снял, увидев Кристиана, а потом не знал, надеть ли обратно.</p><p>– Наденьте, – сказал Кристиан. – Простудитесь, Ланге, а мне потом объяснять вашим внукам.</p><p>– Четверым, – сказал Йозеф и надел.</p><p>Был четверг, первое февраля. Кристиан думал об этом всю дорогу, потому что вечером ему полагалось сидеть у Герстов в малой столовой и есть суп, и он не знал, успеет ли. Потом понял, что ему всё равно, успеет ли, и это его испугало сильнее, чем если бы он опаздывал нарочно.</p><p>Стенд стоял в отдельном корпусе за литейной. Корпус был новый, кирпичный, с застеклённой крышей, и внутри было так светло, что Йозеф прищурился, как на улице в полдень. Посередине на чугунной плите стоял маленький котёл, вертикальный, с колпаком, похожий на самовар великана. От него шли трубы к шести гнёздам на общей гребёнке. На каждом гнезде был фланец со шпильками. Над всем этим, на кронштейне, висел манометр с циферблатом величиной с тарелку.</p><p>– Контрольный, – сказал Ваймар, подходя. – Проверен в Палате мер шестнадцатого января. Вот свидетельство.</p><p>Он протянул бумагу. Ваймар был в рабочей блузе поверх жилета, и блуза была чистая, как у фельдшера. Кристиан взял свидетельство, прочитал, отдал Йозефу. Йозеф прочитал медленнее, шевеля усами, и вернул Ваймару.</p><p>– Шестнадцатого, – сказал Йозеф. – Хороший день.</p><p>Ваймар не понял, или сделал вид. Шестнадцатого января Рейн подал заявку в Палату привилегий. Кристиан посмотрел на Йозефа: знает ли старик, или совпало? По лицу Йозефа ничего нельзя было сказать. У него было лицо человека, который сорок лет смотрел на огонь и привык щуриться от всего.</p><p>Рейна не было.</p><p>– Господин Рейн в столице, – сказал Ваймар. – Он поручил мне. Надеюсь, вас это не обидит.</p><p>– Меня обидит, если клапаны не откроются, – сказал Кристиан. – Остальное переживу.</p><p>Ящики вскрыли при них. Клапаны лежали в стружке, каждый завёрнутый в промасленную бумагу, и когда рабочий – молодой, с перевязанным пальцем – развернул первый, Кристиан почувствовал, как у него что-то сжалось под ложечкой. Он ждал увидеть чужую вещь. А увидел почти её.</p><p>Корпус был тот же. Тот же колпак с прорезями, та же гайка на макушке, на которой Элиза в первом наброске нарисовала шесть граней, а потом исправила на восемь, потому что «шестигранный ключ рабочий потеряет, а восьмигранного у него и не было, придётся спросить у мастера». Он помнил эту фразу дословно. Она была написана на полях листа номер два мелким левым почерком, и он прочитал её в октябре, ещё не зная, как она выглядит.</p><p>У Рейна гайка была восьмигранная.</p><p>– Можно? – спросил Кристиан.</p><p>Ваймар кивнул. Кристиан взял клапан в руки. Тяжёлый. Он не знал, сколько должен весить такой, и от этого злился. Он покачал клапан, как взвешивают на ладони дыню на рынке, и передал Йозефу.</p><p>Йозеф взял его по-другому: двумя руками, снизу, за фланец. Подержал. Ничего не сказал. Поставил на верстак.</p><p>– Пломбы, – сказал Ваймар и показал. На каждом клапане колпак был прихвачен к корпусу проволокой, а проволока зажата в свинцовой пломбе с оттиском «R &amp; C°». – Пломбы лицензионные. Вскрытие пломбы прекращает гарантию фирмы. Это записано в договоре, пункт седьмой.</p><p>– Договор ещё не подписан, – сказал Кристиан.</p><p>– Тогда в проекте договора, – сказал Ваймар вежливо. – Пункт седьмой.</p><p>Клапаны ставили по одному. Рабочий с перевязанным пальцем наживлял гайки, второй, постарше, подтягивал ключом крест-накрест, как положено, и Йозеф стоял над ним и смотрел, как он тянет. Один раз он сказал: «Эту не дожал», – и рабочий, не споря, дожал. Ваймар записал что-то в книжку.</p><p>Котёл грели долго. Кристиан ходил вдоль стены, где висели в рамках фотографии: рейновские паровозы на фоне гор, рейновский паровоз на мосту, сам Рейн с группой господ в цилиндрах у какого-то вагона. На одной фотографии, старой, коричневой, стоял человек в сюртуке с тростью. Подпись: «Л. Рейн. Выставка в Лейпциге. 1850». Леопольд. Кристиан задержался. У Леопольда было длинное лицо и маленький рот, и смотрел он не в аппарат, а чуть в сторону, как будто кто-то позвал его в последний момент. В пятидесятом году. Через год после того, как он принёс в котельную номер один новый манометр взамен повреждённого и получил за это шесть талеров наличными.</p><p>– Похож, – сказал Ваймар за его спиной. – Говорят, господин Рейн похож на отца.</p><p>– Не очень, – сказал Кристиан.</p><p>– Вы его знали?</p><p>– Нет.</p><p>– Тогда откуда вам известно?</p><p>Кристиан повернулся. Ваймар был моложе его на год, может, на два, у него был высокий лоб и редкие волосы, зачёсанные назад, и глаза, которые всё время что-то считали. Кристиан видел такие глаза у Баха и у Элизы. У Баха они считали деньги, у Элизы – всё остальное. У Ваймара они считали, сколько можно сказать.</p><p>– Я неправильно выразился, – сказал Кристиан. – Не похож на того, кого я себе представлял.</p><p>– А кого вы себе представляли?</p></section><section><title><p>Глава 52. Втулка</p></title><p>Конверт от Эберта принёс мальчишка из табачной лавки на углу Рыбного моста, и Штольц не пустил его дальше нижней ступеньки.</p><p>– Двадцать две, – сказал он мальчишке. – Ты на какой стоишь?</p><p>– На первой, – сказал мальчишка.</p><p>– Вот и стой. Давай сюда.</p><p>Мальчишка отдал конверт и протянул ладонь. Штольц положил в неё кусок сахара. Мальчишка посмотрел на сахар, на Штольца, сунул сахар за щёку и ушёл, не сказав спасибо, потому что говорить с сахаром за щекой было невозможно.</p><p>Был четверг, восьмое февраля. С утра шёл мокрый снег, к полудню перешёл в дождь, и под мостом было слышно, как вода стекает с настила в реку тонкими струйками, каждая на свой голос. Элиза за две недели научилась их различать. Самая тонкая, у третьей сваи, звенела, как будто кто-то водил пальцем по краю стакана. Самая толстая, у берега, шлёпала. Отец сказал бы, что это готовый камертон, только настроенный на неделю, а не на ноту.</p><p>Она вскрыла конверт ножом для бумаги, который Штольц держал на верстаке рядом с напильниками. Внутри было письмо Эберта на четверть листа и ещё шесть листов, переписанных чужой рукой, крупно и разборчиво, с нумерацией в правом верхнем углу.</p><p>«Фройляйн Варн, – писал Эберт. – Как я и предполагал, подача предварительного возражения даёт возражающему право ознакомиться с описанием изобретения в той части, в какой оно оспаривается. Мой коллега в столице, господин Ротт, снял копию в Палате во вторник. Посылаю её Вам. Прошу не выносить её из того места, где Вы сейчас находитесь, и никому не показывать без моего ведома. Копия заверена; если она пропадёт, господин Ротт лишится места. Ваш Эберт. P. S. Канарейка здорова. Жена благодарит за мяту».</p><p>Мяту Штольц передал Эберту в прошлую субботу. Элиза не знала, что старики знакомы. Оказалось, знакомы с пятьдесят второго года: Штольц тогда чинил Эберту настенные часы, а Эберт, вместо того чтобы заплатить, составил ему завещание. Завещание с тех пор лежало у Эберта в несгораемом шкафу. Что в нём, Штольц не говорил.</p><p>Элиза разложила листы на верстаке. Гайка тут же пришла и легла на четвёртый. Элиза сняла её. Гайка легла на пятый.</p><p>– Иди к Августу.</p><p>Гайка не пошла. Штольц, не оборачиваясь от печки, сказал:</p><p>– Пусть лежит. Ей тоже интересно, что у тебя украли.</p><p>Элиза переложила Гайку на колени и начала читать.</p><p>Первые два листа были про то, что она знала: корпус, колпак, тарелка, седло, пружина, гидравлический успокоитель. Её слова там почти не встречались, но всё было её. «Масляный цилиндр, расположенный под тарелкой клапана, гасит колебания тарелки при срабатывании и предотвращает так называемое дребезжание». Она когда-то написала на полях: «Чтобы не стучал, как зубы». Рейн написал: «предотвращает так называемое дребезжание». Это было даже обидно – не то, что украли, а то, что пересказали скучно.</p><p>На третьем листе начиналось чужое.</p><p>«Отличительным признаком изобретения является пружина переменной жёсткости, достигаемой посредством термокомпенсирующей втулки. Втулка из латуни марки Л-62 устанавливается между опорной шайбой пружины и упорным буртом корпуса. При нагреве корпуса клапана паром вследствие большего коэффициента теплового расширения латуни по сравнению с чугуном корпуса и сталью пружины втулка удлиняется, увеличивая предварительный натяг пружины. Тем самым компенсируется известное ослабление стальной пружины при высоких температурах, ведущее к преждевременному срабатыванию клапанов закрытого типа».</p><p>Она прочитала это два раза. Потом взяла карандаш.</p><p>Это было не глупо. Вот что было хуже всего. Сталь пружины, нагретая паром, действительно слабеет. Она сама это знала и об этом думала в ноябре, и решила, что при восьми с половиной атмосферах разница в шесть-семь сотых – меньше, чем дрожит стрелка, и не стоит возни. Ваймар решил, что стоит. И придумал втулку. Втулка правильная. Направление правильное. Вопрос был только в одном: насколько.</p><p>На четвёртом листе было насколько.</p><p>«Длина втулки в холодном состоянии – 2 дюйма 3 линии. Наружный диаметр – 1 дюйм 4 линии. Толщина стенки – 3 линии».</p><p>Три линии стенки. Сплошная латунная труба толщиной в палец. Вот откуда три фунта.</p><p>Элиза открыла отцовскую тетрадь – не вторую, свою, а первую, отцовскую, на той странице, где Готфрид в пятьдесят девятом году выписал коэффициенты расширения для всего, что ему попадалось: железа, чугуна, стали, меди, латуни, олова, цинка, стекла, «вишнёвого дерева вдоль волокон». Латунь – девятнадцать. Чугун – одиннадцать. Сталь – двенадцать. Миллионных долей на градус. Отец писал «на градус Реомюра», и пришлось переводить.</p><p>Она считала долго. Гайка заснула у неё на коленях. Штольц поставил рядом кружку с мятой, и мята остыла, и он поставил новую.</p><p>Если корпус клапана прогреть до температуры пара в котле – на девяти атмосферах это около ста восьмидесяти по Цельсию, – втулка удлинится относительно корпуса на две-три тысячных дюйма. Пружина у Рейна – если верить пятому листу – жёсткая: на одну линию сжатия приходится больше полутора пудов. Значит, две-три тысячных дюйма прибавят к натягу…</p><p>Она пересчитала. Потом пересчитала ещё раз, с другой стороны, через площадь тарелки.</p><p>Полторы атмосферы. Может, две, если пружина действительно такая жёсткая, как написано.</p><p>– Август, – сказала она.</p><p>Штольц подошёл. Посмотрел на листы, на тетрадь, на её цифры. Он не умел считать, как она, но умел читать её цифры, как читал циферблаты, – по тому, куда показывают.</p><p>– На стенде они открылись на восьми и шести, – сказала Элиза. – Холодные. Потом Йозеф велел прогреть, два часа. Открылись на девяти. Томас мне рассказывал. Ваймар сказал – предел допуска.</p><p>– Ну.</p><p>– Два часа на стенде – это не котёл. На стенде корпус обдувает. Там стеклянная крыша, холодно, Томас сказал, Йозеф видел, как стекло потело. Корпус клапана прогрелся, может, до ста. А на котле он сидит под самым потолком котельной, где воздух горячий, и пар под ним не выходит неделями. Через сутки он прогреется до того же, что пар. Целиком. И втулка тоже.</p></section><section><title><p>Глава 53. Восемь с половиной</p></title><p>Секретарь Фогта держал перо так, как держат сигару: между указательным и средним, с отставленным мизинцем, и на мизинце у него, как и в январе, было чернильное пятно. Кристиан смотрел на пятно и думал, что оно, наверное, не смывается, а секретарь думает, что это незаметно.</p><p>– Господин тайный советник прибудет пятнадцатого в девять, – говорил секретарь. – Поездом из столицы, в восемь сорок. Его встретят. Осмотр производства – с десяти до часу. Обед, если позволите, не нужен: господин советник не обедает у заявителей, это принцип. Затем – с двух до четырёх – испытания.</p><p>– Какие испытания?</p><p>Секретарь поднял брови. Брови у него были светлые и почти незаметные, так что поднимался, скорее, лоб.</p><p>– Ваши. Господин Рейн, например, будет демонстрировать паровое испытание котла паровоза на рабочее давление в присутствии комиссии. Шестнадцатого. Господин советник полагал, что вы сделаете то же самое. Ваш отец, во всяком случае, так написал.</p><p>– Когда написал?</p><p>– В субботу. – Секретарь поискал на столе, нашёл письмо, повернул к Кристиану. Почерк Генриха – крупный, с нажимом, с хвостами у «у» и «д». «Почту за честь продемонстрировать… паровое испытание котла серийного паровоза на давление 10,5 атм от общей магистрали котельной…» – Вот. Десять с половиной.</p><p>Кристиан смотрел на письмо. Суббота, десятое. Он в субботу был на заводе весь день и вечером ужинал с отцом – вернее, сидел у его кровати, пока Генрих ел бульон, – и отец ни слова не сказал.</p><p>– От общей магистрали, – повторил он.</p><p>– Это неверно? Тогда, пожалуйста, исправьте до пятнадцатого.</p><p>– Нет, – сказал Кристиан. – Это верно.</p><p>Он вышел из министерства в половине первого. Был понедельник, двенадцатое февраля. На ступенях министерства сидели голуби, толстые, серые, они не улетали, когда по ступеням спускались, а только отходили в сторону, как пожилые чиновники. Курт ждал внизу.</p><p>– Домой?</p><p>– На завод.</p><p>Дорогой он думал о магистрали. Котельная номер два питала паром литейный цех, сборочный и стенд в сборочном, где стояли сорок паровозных котлов, собранных к Рождеству и ждавших пробы. Котлы паровозов были новые, на одиннадцать атмосфер, пробу им давали по правилам водой, гидравлическим прессом, на шестнадцать с половиной. Паром их пробовали только потом, на ходу, в депо. Но Рейн собирался показать пробу паром – красиво, с белым облаком над крышей, с рёвом клапана, – и отец не хотел отстать. Чтобы дать в паровозный котёл десять с половиной от магистрали, котельная номер два должна была держать больше. Десять с половиной, с потерями в трубах – одиннадцать.</p><p>А котлы котельной номер два были на девять.</p><p>Это было так очевидно, что Кристиан сначала решил, что ошибся. Он достал из портфеля паспорт котельной – копию, снятую Бахом, – и перечитал при свете из окна коляски. Девять. Он пересчитал. Ничего не изменилось.</p><p>Значит, отец знал. Значит, отец собирался поднять котлы выше паспорта на один день. На один показ. Значит, кто-то сказал отцу, что они выдержат.</p><p>Он знал, кто.</p><p>Франц сидел в будке, когда коляска въехала в ворота. Кристиан не собирался останавливаться, но Франц сам вышел, хромая, и снял картуз.</p><p>– Господин Кристиан. Почты для вас нет.</p><p>Кристиан не спрашивал. Франц никогда раньше не говорил ему, что почты нет. Если почта была, её носили Баху, Бах раскладывал по папкам, и Кристиан забирал свою папку утром. Франц к этому отношения не имел.</p><p>– Спасибо, Франц, – сказал он.</p><p>Франц кивнул и не уходил. Косой глаз его смотрел вверх, на липу, прямой – куда-то в колесо коляски. Потом Франц надел картуз и пошёл обратно в будку, и Кристиан подумал, что старик, наверное, пьёт, и забыл об этом.</p><p>В котельной номер два было жарко, как всегда, и ещё громче, чем всегда. Котлы гудели на разные голоса, и Кристиан, который за эти месяцы научился их слышать, понял, что они гудят выше. Как струны, которые подтянули.</p><p>Он подошёл к первому. Манометр – девять. Рычажный клапан на колпаке – две гири на рычаге вместо одной. Он подошёл ко второму. Девять. Две гири. Третий – девять, две гири.</p><p>Четвёртый – девять и четыре. Рейновский клапан молчал.</p><p>– Ланге, – сказал Кристиан.</p><p>Йозеф был тут же, у пятого котла. Он подошёл, вытирая руки.</p><p>– С какого часа на четвёртом девять и четыре?</p><p>– С утра. Мастер велел держать девять с лишним на всех, пробуют магистраль. К четвергу – десять с половиной.</p><p>– Кто повесил гири?</p><p>– Мастер. В субботу ночью. Я не видел. Мне Руди сказал.</p><p>– Вы видели мою записку? В среду. Про гири.</p><p>Йозеф посмотрел на него прямо.</p><p>– Не видел я записки, господин Кристиан. Я вам в четверг сказал.</p><p>– Кто её взял?</p><p>– Кто к моему верстаку подходит, – сказал Йозеф. – Все. Мастер – по утрам. Посмотреть, что точим.</p><p>Кристиан пошёл к скворечнику.</p><p>Краус сидел на своём месте, с угольной ведомостью. Когда Кристиан вошёл, он не стал дописывать строчку, а сразу встал, и Кристиан заметил, что гирь у стены нет. Ящики Рейна стояли, пустые. Гирь не было.</p><p>– Снимите гири с рычагов, – сказал Кристиан. – На всех трёх котлах. Сейчас.</p><p>– Рычажные откроются на девяти, – сказал Краус. – Нам к четвергу нужно десять с половиной на магистрали.</p><p>– Котлы на девять.</p><p>– Котлы пробованы на двенадцать с половиной.</p><p>– В пятьдесят шестом году.</p><p>– Котёл не барышня, господин Кристиан, – сказал Краус спокойно. – Он с годами не портится, если за ним смотреть. За этими – смотрят.</p><p>– Их не чистили с шестьдесят шестого.</p><p>– Чистили. В шестьдесят девятом. Я сам лазил. – Краус открыл ящик стола и достал книгу, толстую, в клеёнке. Полистал, нашёл, повернул. «Июль 1869. Котельная №2. Котлы 1–6 вскрыты, очищены от накипи. Стенки без изъяна. Подп. Краус». – Вот.</p><p>– Здесь одна ваша подпись.</p><p>– А чья ещё нужна? Я мастер.</p><p>Кристиан смотрел на запись. Чернила были те же, что на соседних страницах, и цвет тот же, и почерк Крауса, круглый, старательный, как у человека, который учился писать поздно. Подделкой это не выглядело. Это выглядело как запись, сделанная тогда, когда её следовало сделать. Или как запись, сделанная потом теми же чернилами.</p></section><section><title><p>Глава 54. Гудок</p></title><p>Штольц вернулся из полиции в понедельник к обеду и сказал одно слово:</p><p>– Уехал.</p><p>Брауэр уехал в столицу в субботу – встречать графолога, о котором говорил в январе, и вместе с графологом смотреть что-то в архиве Палаты привилегий. Обещал вернуться в четверг, пятнадцатого. Письмо Элизы взял дежурный – молодой, с усами, которые он, похоже, отращивал на спор. Он прочитал конверт: «Комиссару Брауэру, лично, срочно», – и сказал Штольцу, что «срочно» пишут все, а он положит на стол комиссару, и комиссар в четверг прочтёт первым.</p><p>– А если кто-то умрёт до четверга? – спросил Штольц.</p><p>– Тогда это будет дело для комиссара, – сказал дежурный. – Он у нас по таким.</p><p>Штольц рассказывал это, сидя на лежанке, и сюртук опять был на нём, и капуста из воротника так и не вытряхнулась. Элиза слушала, держа в руках кружку, из которой не пила.</p><p>– Я ему сказал, – добавил Штольц, – что он дурак. Он не обиделся. Сказал: «Это вы, дедушка, ещё нашего лейтенанта не видели».</p><p>Во вторник Томас пришёл с ночной и не лёг. Он сидел у печки и рассказывал, как молодой хозяин с Йозефом поднимали четвёртый до десяти и как клапан молчал. Рассказывал громко, злее, чем обычно, и всё время повторял: «А я ему сказал – не делайте вид». Штольц смеялся. Элиза не смеялась. Она спросила:</p><p>– Он сказал, что ему никто не писал?</p><p>– Сказал.</p><p>– Ты ему поверил?</p><p>Томас помолчал.</p><p>– Он так сказал, что я поверил, – сказал он наконец. – А теперь не знаю. Ты ж ему два раза писала.</p><p>– Два, – сказала Элиза.</p><p>– Значит, врёт. Или ему не отдали.</p><p>– Или ему не отдали.</p><p>Ей хотелось подняться по двадцати двум ступенькам, перейти мост, дойти до Кайзерской и спросить самой. Она не пошла. Вместо этого она снова пересчитала втулку. Вышло то же.</p><p>В среду, четырнадцатого, Томас ушёл в половине шестого утра.</p><p>Краус перевёл всю вторую котельную на дневную смену – к визиту. «Пусть днём, при свете, при начальстве всё крутится, – передавал Руди его слова. – Ночью пусть Винклер с двумя дураками сидит, давление держит». Томас попал в дневную вместе с Руди и Майсом. Он был этим доволен: в дневную платили так же, а спать можно было ночью, как люди.</p><p>Элиза проснулась, когда он одевался. Было темно, только в печке краснели угли. Томас натягивал сапоги и шипел сквозь зубы, потому что левый сапог был мокрый со вчера.</p><p>– Томас.</p><p>– Спи.</p><p>– Томас. Если на четвёртом стрелка за девять – уходи.</p><p>Он засмеялся. Тихо, чтобы не разбудить Штольца.</p><p>– Куда я уйду, Лизхен? Там Майс на четвёртом. Я на третьем.</p><p>– Третий рядом.</p><p>– Там всё рядом. Котельная – двадцать шагов на сорок. – Он натянул сапог, встал, потопал. – На четвёртом – восемь с половиной, молодой хозяин велел, Йозеф смотрит. Я сам видел записку от старика. Чего ты?</p><p>– Не знаю, – сказала она. – Уходи, если за девять.</p><p>– Ладно. – Он нагнулся и поцеловал её в макушку, как целовал в детстве, когда она болела и ему велели сидеть с ней, а он хотел гулять. – Уйду. Добегу до тебя и скажу: стрелка за девять, Лизхен, я ушёл, хвали меня.</p><p>Он ушёл. Она слушала, как он считает ступеньки. Двадцать две. Хлопнула дверца.</p><p>Она не заснула.</p><p>В восемь она пошла к Кноппу. Среда была гладильный день, и Берта с утра растопила катки, и в гладильне было жарко и пахло крахмалом и горячей тканью. Кнопп сидел в конторке над книгой и, увидев Элизу, ничего не сказал, только посмотрел на часы – полковые, с дребезжащим боем, – и кивнул: вовремя.</p><p>Она села за книгу. Госпиталь. Майр. Сто шестьдесят простыней, сто шестьдесят вернулось. Гостиница «Европа» – сорок скатертей, у двух прожжены сигарой, записать на счёт гостиницы. Пансион вдовы Мюллер – двенадцать наволочек, одна чужая, с вышитым вензелем «Ф. Х.», вернуть. Она писала, и считала, и цифры сходились, и это было как вода в жару: не помогало, но было приятно.</p><p>В одиннадцать Берта принесла ей кружку кофе с цикорием и сказала:</p><p>– Вы сегодня на две минуты раньше пришли. Я записала.</p><p>– Зачем?</p><p>– А чтоб знать, – сказала Берта. – Когда человек раньше приходит – значит, ему дома не сидится. Я в шестьдесят третьем полгода на час раньше приходила. Пока муж помирал.</p><p>Она поставила кружку и ушла к каткам.</p><p>В одиннадцать часов двадцать две минуты по полковым часам Кноппа задребезжали стёкла.</p><p>Сначала Элиза подумала, что это часы: у них бой дребезжал, и она решила, что они бьют невпопад. Потом поняла, что дребезжит не бой, а окно, всё окно разом, все шесть стёкол в переплёте, и чернильница на столе сдвинулась на палец к краю. Потом пришёл звук.</p><p>Это был не грохот. Грохот она слышала в детстве, когда на Хмельной рухнула пивоварня, и это было похоже на то, как падает шкаф, только очень большой. Это было другое: короткое, глухое, как будто где-то далеко под землёй кто-то ударил кулаком в огромную бочку. Один раз. И сразу за ним – тонкий свист, долгий, на одной ноте, который не кончался.</p><p>Гладильщицы у катков замолчали. Берта стояла с утюгом в руке. Кнопп поднялся из-за конторки, и Элиза увидела, как он, не глядя, нащупывает рукой на вешалке плащ, а нащупывает почему-то фуражку, старую, фельдфебельскую.</p><p>– Это Котловина, – сказала Берта. – Это заводы.</p><p>Свист не кончался. Элиза поняла, что это гудок. Заводской гудок, который подавали в шесть утра, в полдень и в шесть вечера, по три раза, коротко. Сейчас он гудел один раз и не переставал. Она знала этот гудок. Она слышала его каждый день, когда работала на Ольденбургов. Он был ниже, чем у Рейна, и с хрипом посередине, как у человека, который давно курит.</p><p>Она встала. Кружка с цикорием опрокинулась, кофе потёк по книге, по госпиталю, по гостинице «Европа», по чужой наволочке с вензелем «Ф. Х.». Она этого не видела. Она видела, что дверь гладильни открыта, и пошла в неё.</p><p>– Варн! – крикнул Кнопп.</p><p>Она шла. Потом побежала.</p><p>Потом она не могла вспомнить, как бежала. Помнила отдельно. Помнила, что пальто осталось у Кноппа на вешалке, а на ней было серое платье с заплатой и фартук, и фартук она сорвала где-то на Сенной и бросила. Помнила, что на Литейной уже бежали другие: мужчины, женщины, мальчишки, все в одну сторону, к Котловине, и над крышами в той стороне стояло облако – не чёрное, а белое, огромное, клубящееся, оно поднималось медленно и расползалось, как молоко в воде. Помнила, что у госпиталя Св. Духа открывали ворота и выкатывали санитарную фуру, и лошадь не хотела идти, пятилась, и санитар бил её по морде шапкой. Помнила человечка с трубкой на ставнях табачной лавки: четыре пальца, нога короче. Он стоял, как стоял.</p></section><section><title><p>Глава 55. Двести сорок шагов</p></title><p>В одиннадцать двадцать Кристиан стоял у окна конторки Баха и читал вслух список вопросов, которые министерский инженер Кляйн прислал заранее, чтобы заявитель «имел возможность подготовиться». Вопросов было двадцать три. Бах записывал под каждым, кто будет отвечать. Против девятнадцатого – «Каким образом обеспечивается надёжность предохранительных устройств котельного хозяйства заявителя» – Бах написал «Краус» и посмотрел на Кристиана поверх очков, и Кристиан сказал: «Нет. Я», – и Бах зачеркнул.</p><p>Двадцатый вопрос он прочитать не успел.</p><p>Потом, когда его спрашивали – Брауэр, Фогт, газетчик из «Курьера», которого он выгнал, – он говорил, что ничего не слышал. Это была правда. Сначала не было звука. Сначала пол конторки вздрогнул под ногами, как палуба, когда в борт ударяет волна, и бумаги на столе Баха поднялись все разом на полпальца и легли обратно. Чернильница опрокинулась. Стекло в окне, у которого он стоял, выгнулось к нему пузырём – он это видел, оно выгнулось, как будто снаружи кто-то дунул, – и не лопнуло, а вернулось на место. Потом пришёл звук, но он его не запомнил. Запомнил только, что Бах сидит с пером в руке, и с пера капает, и Бах смотрит на каплю.</p><p>– Вторая, – сказал Бах.</p><p>Кристиан уже бежал.</p><p>От третьего флигеля до котельной номер два было двести сорок шагов. Он их знал: в ноябре, когда отец лежал после литейного, он ходил здесь по шесть раз на дню и от скуки считал. Двести сорок шагов: Конторская аллея, поворот у склада моделей, вдоль сборочного, мимо водокачки. Он пробежал их, не считая, и на повороте у склада моделей увидел облако.</p><p>Облако было белое. Почему-то он ждал чёрного дыма, как при пожаре, а оно было белое, чистое, огромное, и поднималось медленно, словно не торопилось. Над ним в сером небе кружили вороны, много, целая туча, их подняло с крыш, и они кричали, но крика не было слышно, потому что гудел гудок.</p><p>Котельная стояла без крыши. Стена к сборочному лежала на земле. Из пролома валил пар, и в пару двигались люди.</p><p>Он вбежал в пролом.</p><p>Внутри было как в бане, если бы баню подожгли. Пар был такой густой, что он не видел своих рук. Горячая вода стояла на полу по щиколотку и заливала ботинки, и он чувствовал её сквозь кожу, сквозь носки, как кипяток, налитый в сапог. Пахло мокрым кирпичом и железом. Где-то справа кто-то кричал, высоко, на одной ноте.</p><p>– Сюда! – крикнул кто-то. Йозеф. – Сюда, у третьего!</p><p>Он пошёл на голос, вытянув руки. Наткнулся на что-то горячее – котёл, третий, он понял по месту, – отдёрнул ладонь, обошёл. За третьим котлом пар был реже, потому что здесь был пролом в крыше, и пар уходил вверх, как в трубу. И здесь он увидел.</p><p>Стена между третьим и четвёртым котлами – внутренняя, кирпичная, в полкирпича, которую ставили в шестьдесят втором, чтобы отгородить угольный ларь, – лежала на полу. Под ней был человек. Видны были ноги в сапогах и одна рука, левая, вытянутая вперёд, как будто человек хотел до чего-то дотянуться. Йозеф и ещё кто-то – Руди Хубер, с одной рукой, правая висела, – растаскивали кирпичи. Кирпичи были горячие. Руди брал их здоровой рукой через подол рубахи.</p><p>Кристиан упал на колени рядом с ними и стал хватать кирпичи. Он не чувствовал, что горячо. Почувствовал потом. Сейчас он только видел: кирпич, ещё кирпич, плечо в рабочей куртке, затылок, светлые волосы в пыли. Он узнал затылок.</p><p>Поперёк спины Томаса лежала балка. Стропило, обломок, обгорелый с одного конца, шагов на пять длиной. Конец его упирался в обломки стены, и пока он упирался, балка не давила Томасу на спину всем весом, а только лежала. Но если сдвинуть кирпичи под ней, она сядет.</p><p>– Держите, – сказал Кристиан. – Ланге, держите кирпичи. Руди – прочь.</p><p>Он встал. Подлез под балку плечом, там, где она была не обгорелая. Упёрся ногами. Балка была мокрая и горячая, и пахло от неё дёгтем. Он толкнул вверх. Балка не пошла. Он толкнул снова, и почувствовал, как что-то в спине хрустнуло, не больно, а как будто там порвалась нитка, и балка пошла. На полдюйма. На дюйм.</p><p>– Тяните! – крикнул он.</p><p>Йозеф потянул Томаса за плечи. Томас застонал – значит, живой. Его ноги проехали по кирпичам, и правая нога проехала как-то не так, неправильно, как будто она была отдельно. Кристиан не стал смотреть на эту ногу.</p><p>Он опустил балку. Левой рукой, которой придерживал её сбоку, он за что-то задел – за железную скобу, торчавшую из обгорелого конца, раскалённую, – и скоба вошла ему в ладонь, между большим и указательным, и вышла, когда он отдёрнул руку. Он посмотрел на ладонь. Там была дыра, и края дыры были белые, и кровь из неё пошла не сразу, а секунды через три, и пошла сильно.</p><p>Руди содрал с себя рубаху здоровой рукой и зубами и стал обматывать ему ладонь.</p><p>– Потом, – сказал Кристиан.</p><p>– Сейчас, – сказал Руди. – А то сомлеете.</p><p>Он обмотал. Узел затянул зубами. У Руди по подбородку текла кровь из разбитой губы и капала на рубаху, на ладонь Кристиана, и смешивалась.</p><p>Томас лежал на спине. Глаза закрыты. Дышал. Кристиан посмотрел на пролом в стене котельной, на свет, на облако. Двадцать шагов. Нести на руках – нельзя: нога. Его взяли бы двое, но Руди с одной рукой, а Йозеф уже бежал вглубь, туда, где кричали.</p><p>Кристиан присел, подсунул руки, правую – под колени, левую, обмотанную, – под плечи, и понял, что левая не держит. Тогда он сделал так, как носили мешки с углём кочегары в первой котельной, – он видел это на картинке в старой заводской книге: перекинул Томаса через плечо, животом на плечо, ноги вперёд, голову за спину. Встал. Колени задрожали. Томас был тяжелее, чем выглядел. Кочегары все тяжелее, чем выглядят.</p><p>– Нога, – сказал Руди.</p><p>– Держите ногу.</p><p>Руди придержал. Так они дошли до кирпичей у пролома. Дальше Руди не мог: он сел у стены и привалился, белый. Дальше Кристиан шёл один, по кирпичам, проверяя ногой каждый, прежде чем на него наступить. Кирпичи ехали. Вода под кирпичами шипела.</p><p>Он вышел на свет. Колени подогнулись, он не дал им. Подбежали какие-то люди, сняли Томаса с его плеча и положили на дверь – откуда-то взялась дверь, обыкновенная, с латунной ручкой. Кристиан выпрямился и стал искать глазами, кто ещё. Кто ещё остался. Йозеф кричал, что Майс. Майс был на четвёртом.</p></section><section><title><p>Глава 56. Седьмая койка</p></title><p>Палата была на восемь коек, и Томаса положили на седьмую, у окна. Окно выходило во двор, где стояли санитарные фуры с поднятыми оглоблями, и на оглоблях сидели голуби. По утрам их сгонял конюх, длинным кнутом, не ударяя, а только щёлкая над головами. Голуби взлетали, делали круг над двором и садились обратно. Конюх ругался. Это повторялось каждое утро, в одно и то же время, в семь, и к пятнице Элиза уже ждала щелчка, как ждут боя часов.</p><p>На восьмой койке, у стены, лежал старик-литейщик с Рейна, с обожжёнными ногами. На шестой – кочегар из второй котельной, которого она видела в фуре: мальчишка с цыплячьей шеей, Пауль. У Пауля была забинтована вся левая половина лица, и он лежал на правом боку, лицом к Томасу, и смотрел на него одним глазом, когда не спал.</p><p>– Он вчера ночью говорил, – сказал Пауль утром в четверг, когда Элиза пришла.</p><p>– Что?</p><p>– Не разобрать. «Лизхен» говорил. Два раза. Потом «шесть». Или «шест». Потом спал.</p><p>Томас не просыпался. Зееман сказал – до утра, может, дольше. Наступило утро, и было дольше. Томас лежал на спине, с забинтованной грудью, и правая нога его лежала поверх одеяла в деревянном лотке, обложенная ватой, и выглядела чужой, как будто её принесли отдельно и положили рядом. Лицо было серое. Губы потрескались. Лина смачивала их мокрой тряпочкой, макая её в кружку, и делала это так осторожно, будто красила.</p><p>Лина не ушла домой. Её пустили на час, а она осталась на ночь, и сестра милосердия в белом чепце, сестра Агата, сделала вид, что не заметила. Утром Лина сидела на табуретке у койки в том же платье, в котором прибежала, с мыльными разводами на рукавах, и волосы у неё так и были растрёпаны.</p><p>– Иди домой, – сказала ей Элиза. – Я посижу.</p><p>– Не пойду.</p><p>– У тебя прачечная.</p><p>– Кнопп сказал, сам за меня постоит. – Лина не отрывала глаз от Томаса. – Он сказал, у него в роте все умели стирать. Солдату нельзя, чтобы грязно.</p><p>Элиза села на край соседней табуретки. Табуреток было две на палату, и одну всё время уносили к другим койкам, и Элиза прибегала за ней и приносила обратно.</p><p>– Пауль говорит, он ночью «шесть» говорил.</p><p>– Это часы, – сказала Лина. – Он в шесть встаёт. Ему кажется, что опоздал.</p><p>В десять пришёл Зееман. Осмотрел ногу: снял вату, понюхал, нагнувшись низко, как нюхают хлеб, – Элиза не сразу поняла зачем, – потрогал пальцами кожу выше и ниже лотка. Положил вату обратно.</p><p>– Пока чисто, – сказал он. – Жар есть. Это ничего. Нужно, чтобы он проснулся. Если к вечеру не проснётся – будем думать.</p><p>– Что думать? – спросила Лина.</p><p>Зееман посмотрел на неё внимательно.</p><p>– Как разбудить, – сказал он. – Не бойтесь. Я не про ногу.</p><p>Он ушёл к восьмой койке, к старику с обожжёнными ногами. Элиза смотрела ему в спину. Лина сказала, не поворачиваясь:</p><p>– Он про ногу.</p><p>– Я знаю.</p><p>К полудню пришёл Штольц.</p><p>Он пришёл в том же сюртуке, с той же капустой в воротнике, которую никто так и не вытряхнул, и с узелком, и с Гайкой. Гайку пронести в госпиталь было нельзя, и сестра Агата у входа так и сказала, и Штольц ответил: «Это не кошка, это моя грелка», – и сестра Агата, которая, похоже, повидала всяких, махнула рукой. Гайка сидела у него за пазухой, высунув голову над жилетом, и оглядывала палату с таким видом, словно была тут главным врачом.</p><p>– Двадцать две ступеньки вниз, – сказал Штольц, садясь на табуретку, которую ему уступила Элиза, – это, оказывается, ерунда. А тут – тридцать восемь. Вверх. Я считал.</p><p>Он развязал узелок. Мята в жестянке, кусок сыра, хлеб, три яблока, сахар в бумажке. Положил всё на подоконник. Потом посмотрел на Томаса. Долго.</p><p>– Похож на мать, – сказал он. – Когда спит. Я раньше не замечал. А на отца – когда злится.</p><p>Гайка вылезла из-за пазухи, спрыгнула на одеяло и пошла по нему к Томасу. Лина хотела её снять. Штольц остановил её рукой. Гайка прошла по одеялу мимо лотка с ногой, обнюхала бинты на груди и легла Томасу под левую руку, свернувшись, как она ложилась на листы Элизы, и замурчала.</p><p>Пальцы на левой руке Томаса шевельнулись. Сжались в шерсти.</p><p>Лина заплакала – в первый раз с вечера, громко, и зажала рот ладонью.</p><p>Томас открыл глаза.</p><p>Он смотрел в потолок. Потом медленно повернул голову, нашёл Лину, нашёл Элизу, нашёл Штольца. Глаза были мутные, с красными прожилками. Губы шевелились, и Элиза наклонилась.</p><p>– Кошка, – сказал Томас.</p><p>– Гайка, – сказала Элиза.</p><p>– Почему… кошка в госпитале.</p><p>– Это грелка, – сказал Штольц.</p><p>Томас попробовал улыбнуться. Не вышло. Он закрыл глаза. Потом открыл снова и посмотрел на Элизу.</p><p>– Я ушёл, – сказал он. – Лизхен. Стрелка… за девять. Я ушёл.</p><p>– Ты не ушёл, – сказала она. – Ты пошёл к четвёртому.</p><p>Он смотрел на неё, и она видела, как он пытается вспомнить, и не может, и пугается, что не может.</p><p>– Потом, – сказала она. – Потом расскажешь. Спи.</p><p>Он заснул опять, держа пальцы в шерсти Гайки. Через полчаса пришёл Зееман, посмотрел на кошку, на Штольца, на Томаса, послушал его дыхание и сказал:</p><p>– Хорошо. Кошку не уносить до вечера.</p><p>Брауэр пришёл в четыре.</p><p>Элиза узнала его по шагам в коридоре: он ходил, слегка шаркая левой ногой, как будто она у него была чуть короче правой и он к этому привык. В январе она слушала эти шаги в коридоре полицейского участка три часа подряд, пока сидела в камере под надписью про ложки. Он вошёл в палату, снял шляпу, оглядел койки, увидел её. Кивнул. Подошёл.</p><p>– Фройляйн Варн.</p><p>– Господин комиссар.</p><p>– Я вернулся сегодня в одиннадцать, – сказал Брауэр. – Поездом. Ваше письмо лежало сверху. Дежурный положил. – Он вынул из внутреннего кармана конверт – её конверт, с надписью «лично, срочно», – и показал ей, не отдавая. – Датировано воскресеньем, одиннадцатым. Принесено в понедельник, двенадцатого. Я его прочёл в одиннадцать двадцать сегодня, пятнадцатого. Через сутки после того, как это случилось.</p><p>Он сказал это ровно, и она поняла, что он не оправдывается и не обвиняет, а просто называет время, как называют в протоколе.</p></section><section><title><p>Глава 57. Пирог с капустой</p></title><p>Рука дёргала по ночам. Днём она только ныла, тупо, как зуб, который ещё не решил, болеть ему или нет, а ночью начинала стучать – ровно, в такт сердцу, и Кристиан лежал и слушал этот стук и считал. Шестьдесят восемь в минуту. Семьдесят два. Когда он думал о четвёртом котле, выходило под девяносто.</p><p>В воскресенье, восемнадцатого, он не пошёл в церковь. Марта принесла ему кофе в кабинет и поставила на стол рядом с бронзовой лошадкой, и посмотрела на лошадку, и ничего не сказала. Она теперь всё время смотрела на лошадку, когда входила.</p><p>– Марта, – сказал он. – Ещё раз. С самого начала.</p><p>Марта вздохнула. Она рассказывала уже трижды. В четверг вечером – ему. В пятницу утром – ему же, второй раз, медленнее. В пятницу днём – Брауэру, который приходил на кухню и сидел на табуретке у плиты, держа шляпу на коленях, и ел её пирог, и хвалил.</p><p>– В пятницу в одиннадцатом часу – стук в заднюю дверь, – сказала Марта. – Я думала – молочник. Открываю – Август. В чёрном сюртуке, в том, свадебном, я его узнала, он в нём на похоронах Анны был. Порезанный весь. Бумажки на лице. Говорит: «Марта, ты постарела». Я говорю: «А ты нет». Он засмеялся. Даёт письмо. Говорит: «Молодому хозяину. В руки. Если нет – на стол. От неё». Я спросила – от кого. Он сказал: «Ты знаешь». Я дала ему пирога. Он ушёл.</p><p>– Дальше.</p><p>– Я поднялась сюда. Вас не было. Положила на стол. Под лошадку, чтобы не сдуло, – тут сквозняк, когда в коридоре окно открыто. Спустилась.</p><p>– Кто после этого поднимался на второй этаж?</p><p>– Курт. Он вам дрова носит. Лизель от Герстов приходила, записку от барышни Амалии принесла – вам, на четверг. Я сама положила, не она. Хартвиг – к хозяину, наверх, мимо. И…</p><p>Она замолчала.</p><p>– И?</p><p>– Хозяин звонил. В три. Велел Курту принести «Курьер» из кабинета. Из вашего. Вы его тут оставили утром.</p><p>Кристиан смотрел на неё.</p><p>– Курт принёс?</p><p>– Принёс. – Марта теребила передник. – Я не знаю, господин Кристиан. Я не видела. Я внизу была. Курт снёс «Курьер» и спустился, и пошёл к лошадям. Я Брауэру то же сказала. Он записал.</p><p>– Где Курт?</p><p>– В конюшне. Как всегда в воскресенье.</p><p>Курт сидел в конюшне на перевёрнутом ведре и чинил уздечку. Увидев Кристиана, он встал, и уздечка повисла у него в руке, позванивая пряжками.</p><p>– Курт. В пятницу, девятого, в три, отец велел принести ему «Курьер» из моего кабинета.</p><p>– Велел.</p><p>– Что ты принёс?</p><p>Курт смотрел на него. У Курта было широкое простое лицо, которое Кристиан знал с детства: Курт возил его в гимназию, Курт учил его править, Курт однажды, когда Кристиану было двенадцать и он сбежал из дома после похорон матери, нашёл его на насыпи у депо и не сказал отцу, где нашёл. Курт никогда ему не врал. Может быть, потому, что Кристиан никогда раньше не задавал вопросов, на которые можно соврать.</p><p>– «Курьер», – сказал Курт.</p><p>– Только «Курьер»?</p><p>Курт опустил глаза на уздечку.</p><p>– Господин Генрих велел принести «Курьер» и всё, что лежит под ним, – сказал он. – Под ним лежало письмо. Под лошадкой. Я принёс. Господин Генрих взял. Я спустился.</p><p>– Ты знал, от кого письмо?</p><p>– Нет. Там было написано: «Г-ну К. Ольденбургу». Почерк мелкий. – Курт помолчал. – Я догадался, господин Кристиан. По почерку. Я её почерк видел. На тубусе. Когда возил листы.</p><p>– И ничего мне не сказал.</p><p>– Господин Генрих сказал: «Курт, ты мне служишь тридцать один год. Это я тебе говорю. Не он». – Курт поднял голову. – Я служу, господин Кристиан. Простите. Я вам сказал бы, если б вы спросили. Вы не спрашивали. А в четверг вечером – вы спросили Марту. Не меня.</p><p>Кристиан ничего не ответил. Он смотрел на уздечку в руке Курта. На пряжке было выбито «О», и Курт её протирал каждое воскресенье – сорок лет, сколько Кристиан себя помнил.</p><p>– Брауэр тебя спрашивал?</p><p>– Нет ещё. Сказал – завтра придёт.</p><p>– Ему скажешь то же самое.</p><p>– Скажу, – сказал Курт. – Господин Кристиан. Ваш отец… – Он запнулся. – Он в субботу, на другой день, письмо из кармана халата достал. Я его вёз к Хартвигу на Соборную, он в карете сидел. Достал, держал, не читал. Потом обратно положил. Я в зеркальце видел. Он не жёг. Я точно знаю – не жёг. У него его… может, и сейчас.</p><p>Отец был наверху. Хартвиг только что ушёл; на лестнице пахло его табаком и камфарой. Генрих лежал на двух подушках, закрыв глаза, и когда Кристиан вошёл, не открыл их.</p><p>– Я знаю, зачем ты пришёл, – сказал он. – Курт – честный человек. Это я его таким выбрал.</p><p>Кристиан стоял у двери.</p><p>– Где письмо?</p><p>Генрих открыл глаза. Смотрел в потолок.</p><p>– Ты хочешь его прочитать – или хочешь, чтобы я тебе сказал, что в нём?</p><p>– Я хочу, чтобы ты мне его отдал.</p><p>– Не сейчас.</p><p>– Отец.</p><p>– Не сейчас! – Генрих сказал это громко, и голос сорвался, и он закашлялся, и кашлял долго, держась за грудь. Кристиан не подошёл. Генрих откашлялся и сказал уже тихо: – Когда Брауэр спросит – я ему отдам. Сам. Своими руками. Ему, не тебе. Тебе я… – Он помолчал. – Тебе я не могу. Пока.</p><p>– Почему?</p><p>– Потому что ты меня спросишь, почему я его не отдал тебе в пятницу. А я не знаю, что тебе ответить, чтобы это не была ложь. – Генрих повернул к нему голову. – Я двадцать три года отвечаю на вопросы так, чтобы это не была ложь. Я привык. Я научился. Это легко, когда не ты спрашиваешь.</p><p>Кристиан вышел.</p><p>Амалия приехала в четыре. Одна, без Лизель, в санях, которыми правил кучер Герстов – молодой, с чёрными усами, – и в вуали, и вуаль подняла только в прихожей, когда Марта уже закрыла дверь.</p><p>– Я ненадолго, – сказала она. – Папа думает, что я у баронессы Штайн. Баронесса думает, что я у портнихи. Портниха ничего не думает, ей за это платят.</p><p>Они сели в гостиной. Марта принесла чай. Амалия на чай не посмотрела. Она смотрела на его руку на перевязи и на розовую проплешину надо лбом, и смотрела так, как будто записывала в ту самую тетрадь без обложки, которую, Кристиан это знал, она вела в уме.</p></section><section><title><p>Глава 58. Стрелки не дрожат</p></title><p>Томас вспомнил в среду, в три часа дня, из-за апельсина.</p><p>Апельсины Риделю принёс Краус в понедельник – два, и Пауль один съел сразу, а второй берёг. Положил на подоконник, рядом с Штольцевыми яблоками, и смотрел на него одним глазом, как скупой на золото. В среду сестра Агата, протирая подоконник, уронила апельсин, и он покатился по полу через всю палату и остановился у Томасовой койки, у ножки, и Лина подняла его и протянула Томасу, чтобы тот передал Паулю. Томас взял апельсин в руку и вдруг замер.</p><p>Он держал апельсин и смотрел на него, и лицо у него стало такое, будто он подавился.</p><p>– Тома? – сказала Лина.</p><p>– Пахнет, – сказал Томас.</p><p>– Апельсин и пахнет.</p><p>– Нет. – Он поднёс апельсин к лицу. – Не он. Руки. У мастера руки так пахли. Не апельсином. Не знаю чем. Маслом. Хорошим. Он мимо меня прошёл, и пахло.</p><p>Элиза оторвалась от тетради. Она сидела у окна и считала – не втулку, втулку она больше не считала, – а то, что всегда считала, когда не могла думать: расход Кноппа за февраль, по памяти, строчку за строчкой.</p><p>– Когда прошёл? – спросила она.</p><p>Томас смотрел на апельсин.</p><p>– Перед этим, – сказал он медленно. – Перед самым. Он из пара вышел. От четвёртого. Снизу, где кран спускной. Он там на корточках сидел, я подумал – смотрит. А потом встал и мимо меня, к двери. И пахло маслом. Хорошим. Как у Йозефа в механической, когда он для стенда смазку брал. Я подумал – откуда у мастера хорошее масло. А потом подумал: Йозефов манометр там, внизу, на тройнике. Молодой хозяин велел не трогать.</p><p>Он замолчал. Лина взяла у него апельсин, осторожно, как берут нож у ребёнка.</p><p>– Дальше, – сказала Элиза.</p><p>– Дальше я пошёл посмотреть. – Томас говорил всё медленнее, как будто шёл по кирпичам и проверял каждый ногой. – К четвёртому. Майс кидал. Сильно кидал. Я говорю: «Ты чего так?» Он говорит: «Мастер велел, к обеду магистрали дать десять с половиной, пятый и шестой не тянут, пробуем». Я посмотрел на котловой – восемь и пять. Посмотрел вниз, на Йозефов, – восемь и пять. Оба. А Майс кидает. А котёл гудит. Высоко гудит, Лизхен, как пятый в понедельник, когда его до десяти подняли. Я этот звук помню. А стрелки стоят. Обе. На восьми с половиной. Не дрожат. Стрелки всегда дрожат, а эти – как нарисованные.</p><p>Он посмотрел на Элизу.</p><p>– И я понял, – сказал он. – Не понял. Почуял. Я крикнул Майсу: «Хватит кидать! Мастер там что-то крутил!» И пошёл к крану – посмотреть. А Майс лопату опустил и на меня смотрит. И тут…</p><p>Он закрыл глаза.</p><p>Лина положила апельсин на одеяло и взяла его за руку. Пауль на соседней койке лежал не шевелясь, глядя на Томаса единственным глазом.</p><p>– Сколько прошло? – спросила Элиза. Тихо. – Томас. От того, как мастер мимо тебя прошёл, до того, как ты крикнул?</p><p>Томас не открывал глаз.</p><p>– Минута, – сказал он. – Может, меньше. Я до крана не дошёл. Три шага не дошёл.</p><p>– Ты уверен, что это был мастер?</p><p>Он открыл глаза.</p><p>– Лизхен. Я его двадцать раз в день вижу. Затылок этот. Пальто. Он всегда в пальто, даже в котельной, один такой. Это был он. Я тебе под присягой скажу.</p><p>– Ты скажешь не мне, – сказала Элиза. – Ты скажешь Брауэру.</p><p>Она встала. Положила тетрадь на табуретку. Посмотрела на Лину.</p><p>– Не давай ему спать, пока я не вернусь. Чтобы не забыл. Пусть рассказывает тебе. Ещё раз, и ещё. Каждую мелочь.</p><p>– Я не забуду, – сказал Томас.</p><p>– Ты в четверг забыл. И в пятницу. И вчера. Пусть рассказывает, Лина.</p><p>Она вышла.</p><p>Участок был на Ратушной площади, в двух шагах от конторы Эберта, и Элиза пробежала их за двадцать минут: по Литейной, через Рыбный мост, мимо ратуши с отстающим циферблатом. На циферблате было без двадцати четыре. Значит, на самом деле – без четырнадцати.</p><p>Дежурил тот же молодой, с усами на спор. Он узнал её и встал.</p><p>– Комиссар у себя, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Только у него… Посидите, фройляйн. Пять минут.</p><p>– Нет.</p><p>– У него господин Ольденбург.</p><p>Элиза остановилась.</p><p>– Какой?</p><p>– Старший, – сказал дежурный и понизил голос, хотя в приёмной никого не было. – На носилках принесли. Двое и кучер. Сам велел. Комиссар хотел к нему ехать, а он – нет, сам. Уже полчаса.</p><p>Она села на скамью у стены. Ту же, на которой сидела в январе, пока протоколист переписывал письма Кристиана. На скамье было вырезано ножом: «Г. Ф. 1859» и рядом, свежее, «Курт дурак». Она смотрела на «Курт дурак» и думала, что Курт – наверное, какой-нибудь другой Курт.</p><p>Дверь кабинета Брауэра открылась через десять минут.</p><p>Сначала вышел Курт – тот самый, ольденбурговский, широкий, с простым лицом, – и придержал дверь. Потом двое носильщиков вынесли носилки. На носилках, укрытый пледом до подбородка, полусидел Генрих Ольденбург.</p><p>Элиза видела его один раз – издалека, в октябре, у литейного, когда он шёл по двору, а за ним бежал Мейер с бумагами. Тогда он был большой, прямой, с седой головой, и шёл так, будто двор принадлежал ему, – двор и принадлежал. Сейчас на носилках лежал старик. Лицо жёлтое, щёки впали, на виске – свежая царапина от бритвы. Руки поверх пледа – большие, с узловатыми пальцами, и на левой не было фаланги мизинца.</p><p>Он увидел её. Носильщики шли мимо скамьи, и он поднял руку, без фаланги, и они остановились.</p><p>Генрих смотрел на неё. Долго. Глаза у него были светлые, как у сына, только выцветшие, с жёлтыми белками.</p><p>– Варн, – сказал он.</p><p>Она встала.</p><p>– Вы похожи на отца, – сказал Генрих. – Не лицом. Как стоите. Он тоже вставал, когда входило начальство. А смотрел – как будто это начальство ему должно.</p><p>Элиза молчала.</p><p>– Я отдал ваше письмо комиссару, – сказал Генрих. – Пятничное. Я его не вскрыл. Он вам скажет. – Он помолчал. – Я его носил девять дней в кармане. Знал, что там. Не хотел знать. Если бы вскрыл – пришлось бы что-то сделать. А так – можно было думать, что вы просто пишете ему, как пишут девушки. Про чувства. Я двадцать три года умею не вскрывать то, что знаю. Ваш отец меня этому научил. Невольно.</p></section><section><title><p>Глава 59. Клапан номер сорок один</p></title><p>Клапан нашли в пятницу утром, в стене угольного ларя.</p><p>Его искали с понедельника. Министерская комиссия – инженер Кляйн, худой, рыжеватый, в резиновых сапогах до колен, которые он привёз из столицы в отдельном чемодане, и двое его помощников – разбирала котельную номер два по кирпичу, по листу, по заклёпке. Обломки раскладывали на заводском дворе, на брезенте, рядами, и каждый ряд Кляйн подписывал мелом на доске: «обшивка, верх», «обшивка, низ, сторона топки», «колпак», «арматура». Ряды росли. Рабочие, проходя мимо в столовую, замедляли шаг и смотрели на брезент, как смотрят на покойника в церкви, – не останавливаясь, но и не отводя глаз.</p><p>Колпак четвёртого котла был разорван пополам. Верхняя половина с горловиной, на которой сидел клапан, улетела вверх и вбок – через пролом крыши, через двор, – и упала на крышу склада моделей, проломила её и застряла на балке. Её сняли в среду. Горловина была пуста. Клапана на ней не было: шпильки оборваны, все шесть, и края обрыва блестели свежим зерном.</p><p>– Его оторвало раньше, чем колпак, – сказал Кляйн, разглядывая шпильки через лупу. – Или одновременно. Шпильки рвались от растяжения, не от удара. Видите – шейка? Тянулись, тянулись и лопнули. Значит, его выдавило изнутри. Значит, в момент разрыва он был закрыт.</p><p>– А где он сам? – спросил Кристиан.</p><p>– Где-то здесь. – Кляйн обвёл рукой двор. – Он весит четырнадцать фунтов. Далеко не улетит.</p><p>Клапан нашёл Йозеф. В пятницу, в девятом часу, он разбирал внутреннюю стену ларя – ту, из которой торчал лист обшивки, как нож из хлеба, – и, вынув три кирпича, увидел в кладке что-то круглое, тёмное, вбитое в раствор, как пуля в дерево. Он не стал трогать. Позвал Кляйна. Кляйн позвал Кристиана и помощника с фотографическим аппаратом. Сначала сфотографировали, как лежит. Потом вынули.</p><p>Клапан был цел. Почти. Колпак смят с одной стороны, восьмигранная гайка на макушке сбита набок. Фланец треснул. Но корпус держался, и на колпаке, на проволоке, ещё висела свинцовая пломба: «R &amp; C°».</p><p>– Кто представитель фирмы? – спросил Кляйн.</p><p>– Ваймар, – сказал Кристиан. – Он в городе. С понедельника. Ждёт, когда позовут.</p><p>– Пошлите за ним. Я вскрываю при нём.</p><p>Ваймар приехал через час. Он был в сюртуке, без рабочей блузы, и в цилиндре, который снял у ворот и не знал, куда деть, и так и держал в руке всё время, пока стоял у брезента. Лицо у него было серое, под глазами – синяки. Он посмотрел на клапан, лежащий на верстаке, который вынесли из механической во двор, и кивнул Кляйну, и Кристиану – отдельно, коротко, не глядя в глаза.</p><p>– Вы признаёте, что это клапан производства фирмы «Рейн и К°», установленный на котле номер четыре котельной номер два? – спросил Кляйн.</p><p>– Признаю, – сказал Ваймар. – Номер на фланце – сорок один. Он из партии. Я помню номера.</p><p>– Возражаете против вскрытия пломбы?</p><p>Ваймар помолчал.</p><p>– Нет, – сказал он.</p><p>Кляйн перекусил проволоку кусачками. Пломба упала на брезент, и Кристиан смотрел на неё – маленький свинцовый кружок, «R &amp; C°», – и думал, что из-за этого кружка два человека в земле.</p><p>Колпак сняли с трудом: его смяло, и резьба закусила. Йозеф держал корпус в тисках, Кляйн и помощник крутили ключом. Наконец пошло. Колпак отвернулся. Под ним была тарелка, шток, пружина – тугая, витки тёмные, перекалённые, – и под пружиной, вокруг штока, в гнезде корпуса, сидела втулка.</p><p>Латунная. Жёлтая. Толстая, в палец. Она потемнела от жара, по краям – радужные пятна, синие и фиолетовые, как на лезвии, которое перегрели при закалке.</p><p>Кляйн вынул её щипцами. Положил на брезент. Взял штангенциркуль, измерил длину. Записал. Измерил ещё раз.</p><p>– Два дюйма три линии и шесть сотых, – сказал он. – В холодном состоянии, после остывания. – Он поднял глаза на Ваймара. – Какая длина по чертежу?</p><p>Ваймар смотрел на втулку.</p><p>– Два дюйма три линии, – сказал он.</p><p>– Её повело. – Кляйн повертел втулку в щипцах. – Латунь при долгом нагреве ползёт. Она удлинилась на шесть сотых линии и не вернулась. Значит, в горячем состоянии было больше. Значит, пружину поджимало ещё сильнее, чем вы рассчитывали.</p><p>Ваймар не отвечал.</p><p>– Господин Ваймар, – сказал Кляйн, и голос у него был не злой, а усталый, как у учителя, который в десятый раз объясняет одно и то же. – Вы испытывали клапан с этой втулкой на сутки? На горячем котле? Хоть раз?</p><p>– На стенде, – сказал Ваймар. – Два часа. По правилам.</p><p>– А на котле?</p><p>– Не было котла. – Ваймар вдруг поднял голову. Говорил он быстро и тихо, как говорят в исповедальне. – Не было времени. Господин Рейн подал заявку шестнадцатого января. Клапаны нужно было отлить к первому февраля. Я считал втулку для стенда. Я думал – пружина слабеет на горячем, втулка компенсирует, на котле будет то же, что на стенде. Я не думал, что корпус прогреется целиком. На стенде он не прогревался целиком. Я не знал.</p><p>– А господин Рейн?</p><p>– Господин Рейн… – Ваймар замолчал.</p><p>– Господин Рейн что? – спросил Кляйн.</p><p>– Господин Рейн велел ставить на четвёртый, пятый и шестой обязательно, – сказал Ваймар. – Без второго клапана. Он сказал: «Пусть котельная Ольденбургов полностью полагается на нашу конструкцию. Это лучшая демонстрация». Я передал это мастеру Краусу. Письменно. Двадцать девятого января. – Он помолчал. – Я думал, это реклама. Я не думал…</p><p>Он не договорил. Он стоял, держа цилиндр в руке, и смотрел на втулку, и Кристиан увидел, что у Ваймара дрожат губы.</p><p>– Это была хорошая идея, – сказал Ваймар. – Компенсация. Это правда была хорошая идея. Если бы втулку сделать тоньше, в линию, а не в три…</p><p>– Вы её такой и считали? – спросил Кристиан. – В линию?</p><p>Ваймар посмотрел на него.</p><p>– Я считал в линию, – сказал он. – Господин Рейн велел в три. Сказал: тонкая втулка – это не видно, не продашь. Толстая – это вещь, её покупатель руками трогает. – Он сглотнул. – Я сказал, что в три будет перекомпенсация. Он сказал: «Котлы Ольденбургов пробованы на двенадцать с половиной. Пусть немного переждут – клапан, который не орёт по пустякам, – это то, что нужно Фогту».</p></section><section><title><p>Глава 60. Четыре минуты вперёд</p></title><p>Новости в эту неделю приходили под мост, как вода: сверху, по капле, через щели в настиле. Кнопп приносил из прачечной то, что слышал от Берты, Берта – от сестры у Герстов, сестра – от кучера. Томас приносил из госпиталя то, что слышал от Пауля Риделя, а Ридель – от лейтенанта с моноклем, который приходил к нему дважды и оба раза забывал, о чём хотел спросить. Штольц ничего не приносил. Он сидел у печки и слушал, как вода капает с настила в реку, и время от времени говорил: «Ну, ну».</p><p>В субботу, двадцать четвёртого, Кнопп принёс сразу три новости. Он сел на лежанку, вытянул ногу и выложил их одну за другой, как карты.</p><p>– У Рейна был обыск, – сказал он. – Утром, в семь. Брауэр, лейтенант, четверо городовых. Перевернули весь Затонский завод. Конторы, склады, стенд, дом. Крауса нет. Рейн стоял на крыльце в халате и курил. Сказал: «Господин комиссар, я давал приют многим, но мастеров чужих заводов не прячу – это дурной тон».</p><p>Это была первая карта.</p><p>– Эриха взяли, – сказал Кнопп. – Рыжего. Без клыка. В «Якоре», у моста, пьяного, в полдень. Он там с утра пил, на серебро. Брауэр его допросил прямо в участке, пока не протрезвел, – Брауэр говорит, пьяные врут хуже. Эрих сказал: во вторник ночью отвёз Крауса по верхней дороге на почтовую станцию в Гротте, на остмаркском тракте. Там Краус пересел на почтовых. Куда – Эрих не знает. Говорит: «Он мне сам велел не знать».</p><p>Вторая карта.</p><p>Элиза сидела у верстака, держа в руках карандаш, и не писала.</p><p>– На остмаркском тракте, – повторила она.</p><p>– В Остмарк или куда угодно. Тракт длинный. – Кнопп пожал плечами. – Брауэр послал телеграммы во все города по тракту. Приметы. Бритая голова, рубцы на затылке, рыжие ресницы, широкий. Говорит: таких много. Но рубцы – мало у кого.</p><p>– А Рейн?</p><p>– Рейн сказал, что Эрих у него больше не служит с Рождества, а что пьяница делает по ночам на чьих санях – он не отвечает. – Кнопп поморщился. – Сани, правда, рейновские. С клеймом на оглобле. Брауэр их видел. Рейн сказал: украли.</p><p>Штольц у печки сказал: «Ну, ну».</p><p>– Третья, – сказала Элиза.</p><p>Кнопп полез во внутренний карман фельдфебельского мундира, в котором он теперь ходил всё время, с медалью, будто война ещё не кончилась, и вынул бумагу. Сложенную вдвое, с печатью полицейского участка.</p><p>– Это вам, – сказал он. – Брауэр просил передать. Сам не успевает. Говорит: «Отдайте ей, Кнопп, вы её начальник». Я сказал: я ей не начальник, я ей фельдфебель. Он сказал: тем более.</p><p>Элиза развернула.</p><p>«Постановление. Графологическая экспертиза, проведённая экспертом Королевской канцелярии г-ном Хольдером 17–20 февраля, установила, что подпись „Э. Варн“ на расписке от 15.I.1872 выполнена не рукой Элизы Варн, а иным лицом, пишущим правой рукой, с подражанием. На основании изложенного, а также в связи с обстоятельствами, выясненными по делу о взрыве котла 14.II, обвинение в продаже чертежей с фройляйн Элизы Варн снимается, подписка о невыезде отменяется, залог в 50 тал. подлежит возврату внёсшему. Комиссар Брауэр».</p><p>Она прочла два раза. Потом передала Штольцу, хотя он не стал бы читать. Штольц подержал бумагу, посмотрел на печать и вернул.</p><p>– Пятьдесят талеров – вам, – сказала Элиза Кноппу.</p><p>– Мне, – согласился Кнопп. – Я их Цайсу верну. То есть в госпиталь. Это ж госпитальные были.</p><p>– Это ваши были. Вы их у Цайса отвоевали.</p><p>– Я их у Цайса не отвоевал. Я их у Цайса взял. Это разные вещи, – сказал Кнопп и встал. – Ну, я пошёл. В понедельник в восемь. Вы не опоздаете, вы раньше придёте, Берта уже записала.</p><p>Он ушёл. Элиза слушала, как он поднимается, – тяжело, на каждой ступеньке ставя сначала здоровую ногу, а потом подтягивая больную. Двадцать две. Дверца.</p><p>– Свободна, – сказал Штольц.</p><p>– Свободна, – сказала Элиза.</p><p>Она не почувствовала ничего. Она ждала этой бумаги месяц – с того дня, как сидела в дамской камере под надписью про ложки, – и представляла, как будет, когда она придёт. Думала, что заплачет. Или засмеётся. Или пойдёт к Пфайфер на Кожевенную и скажет ей в лицо. А бумага пришла, и она сидела у верстака с карандашом в руке, и в голове у неё было одно: остмаркский тракт. Почтовая станция в Гротте. Он сам велел не знать.</p><p>В воскресенье, двадцать пятого, они пошли в Кирпичную слободу.</p><p>Штольц надел венчальный сюртук. Элиза отчистила воротник от капусты – щёткой, а потом пальцами, по одной ниточке, – и пришила вторую пуговицу, которая отвалилась в госпитале. Томаса не отпустили: Зееман сказал – через неделю, на костылях, не раньше. Томас ругался. Лина сидела с ним.</p><p>У Майсихи собралось человек двадцать. Тесно: дом на столбах был в одну комнату с сенями, и люди стояли в сенях и на крыльце. Йозеф – с женой, маленькой, круглой, в чёрном платке, которая всё время держала его за рукав. Руди Хубер с рукой на перевязи. Два кочегара из второй котельной, которых Элиза не знала. Соседка в мужском пиджаке. Отец Иероним – он пришёл последним, опираясь на палку, и все расступились, и он прошёл к столу и сел, и прочёл молитву, короткую, тихо, так что слышали только ближние.</p><p>На столе стояла кутья в глиняной миске, кисель, хлеб, водка в бутылке без наклейки. И лопата. Лопату Майсиха не убрала – прислонила к стене за своей спиной, черенком вверх, и она стояла там, как ещё один гость.</p><p>Элиза сидела на лавке у стены, между Штольцем и женой Йозефа. Ей налили водки в маленький стаканчик, она выпила, и водка обожгла горло, и в глазах защипало, и жена Йозефа похлопала её по руке.</p><p>– Ничего, – сказала она. – Первый раз всегда так.</p><p>– Я не первый раз пью.</p><p>– Я не про водку, – сказала жена Йозефа.</p><p>Говорили мало. Йозеф рассказал, как Майс в прошлом году на Пасху принёс в котельную крашеные яйца, по одному на каждого, и одно не досталось – Винклеру, который спал, – и Майс отдал своё. Руди рассказал, как Майс однажды поспорил, что выпьет ведро квасу, и выпил полведра, и его тошнило в топку, и топка шипела. Кто-то засмеялся, и все посмотрели на Майсиху, и Майсиха тоже засмеялась – коротко, хрипло, – и потом заплакала, и соседка обняла её за плечи.</p></section><section><title><p>Глава 61. Папка</p></title><p>ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ИСПЫТАНИЕ</p><p>Папку дал Бах. Старую, картонную, серо-зелёную, с тесёмками, из тех, в которых в пятидесятых годах хранили счета за уголь. На корешке ещё можно было прочесть выцветшие чернила: «1857. Шпитц. Возчики». Бах вытряхнул из неё квитанции в ящик, протёр картон рукавом – новым нарукавником – и протянул Кристиану.</p><p>– Пустые папки у нас в конторе кончились в январе, – сказал он. – Всё на комиссию ушло. Эта – последняя. Ей пятнадцать лет. Она крепкая.</p><p>Кристиан складывал в неё три дня.</p><p>Протокол Кляйна о вскрытии клапана номер сорок один – копию, которую Кляйн дал ему сам, сказав: «Под мою ответственность. Подлинник – министру». Показания Ваймара, переписанные Брауэром, – про втулку в три линии вместо одной и про письменное указание Краусу ставить без второго клапана. Опись скворечника: гири с мелом, бутыль масла, клещи, ключ «Архив. 3». Копию обгорелого клочка – Брауэр не отдал подлинник, но разрешил протоколисту переписать слово в слово, вместе с пустотами там, где сгорело: «…ржите на семи…». Показания Тайха про письмо и два талера. Показания Томаса Варна про Крауса у спускного крана и про стрелки, которые не дрожат. Показания Эриха про сани и почтовую станцию в Гротте. Оттиск ведомости Лауэра на папиросной бумаге – «Рейну Л., за манометр нов. взамен повреждённого №4… Распорядился Г. О. лично».</p><p>И отдельно, в конверте, – пломбу с кривым «К».</p><p>Во вторник, двадцать седьмого, вечером, он понёс папку наверх.</p><p>Генрих сидел в кресле у окна. Впервые за месяц – не в постели. Хартвиг разрешил ему час в день, и отец сидел этот час, как часовой, прямо, не откидываясь на спинку, в халате, с пледом на коленях. Фикус из угла исчез. Кристиан посмотрел на пустое место.</p><p>– Марта вынесла, – сказал Генрих. – Сгнил. От молока.</p><p>Кристиан положил папку ему на колени, поверх пледа. Генрих посмотрел на корешок.</p><p>– Шпитц, – прочёл он. – Возчики. Пятьдесят седьмой. Это Бах?</p><p>– Бах.</p><p>– Он ничего не выбрасывает. Как я. – Генрих развязал тесёмки. Надел очки. Стал читать.</p><p>Читал он долго. Кристиан стоял у окна и смотрел на улицу. Внизу, на Кайзерской, фонарщик зажигал фонари – длинным шестом, по одному, и каждый фонарь сначала вспыхивал синим, а потом разгорался жёлтым. Кристиан считал их. Девять от угла до угла.</p><p>Шуршала бумага. Отец переворачивал листы медленно, иногда возвращался назад. На оттиске Лауэра он остановился и сидел, не двигаясь, минуты две. Потом перевернул.</p><p>Конверт с пломбой он открыл последним. Вытряхнул пломбу на ладонь – на левую, без фаланги мизинца. Подержал. Поднёс к глазам.</p><p>– Кривое, – сказал он.</p><p>– Шорш из инструментальной Рейна гравировал. По заказу Ваймара. Ваймар говорит – не знал, для чего. Брауэр Шорша нашёл, он подтвердил под присягой. Кох его уговорил.</p><p>– Кох?</p><p>– Мастер из депо. Брат Коха работает у Рейна.</p><p>Генрих положил пломбу обратно в конверт. Закрыл папку. Снял очки.</p><p>– Что ты хочешь? – спросил он.</p><p>Кристиан повернулся от окна.</p><p>– Три вещи, – сказал он. – Первое. Мировое соглашение с Рейном – расторгнуть. Он продал нам клапаны с конструкцией, о которой его собственный инженер предупреждал, что она опасна. Это обман. Шустер будет кричать – пусть кричит. Подать на Рейна в суд за двоих убитых, за котельную, за всё.</p><p>– Это я и сам хотел, – сказал Генрих. – Дальше.</p><p>– Второе. Сорок девятый год. Ты рассказал Брауэру. Под запись. Это пойдёт в суд, если поймают Крауса. А если не поймают – останется в папке у Брауэра. Я хочу, чтобы не осталось в папке. Я хочу, чтобы ты сказал это сам. Вслух. Не Брауэру. Городу. В «Курьере», в «Вестнике», где угодно. Что Штольц не виноват. Что Варн не виноват. Что манометр подменили за шесть талеров по твоему распоряжению. Что сталь была Брюкнера и что ты велел держать восемь.</p><p>Генрих смотрел на него.</p><p>– И третье, – сказал Кристиан. – Я не женюсь на Амалии Герст.</p><p>Тишина. Внизу, на улице, фонарщик зажёг последний фонарь и пошёл дальше, к Соборной, неся шест на плече, как ружьё.</p><p>– Первое – да, – сказал Генрих. – Второе – нет. Третье – нет.</p><p>– Почему?</p><p>– Потому что первое я могу. А второе и третье – это конец. – Генрих положил руки на папку. – Ты знаешь, сколько стоит завод сегодня? После котельной? После того как Фогт уехал, не доехав, а министерство приостановило заявку? Я тебе скажу. Ничего. Ноль. У нас сорок паровозных котлов в сборочном, за которые никто не заплатит, пока котельная не будет восстановлена, а котельную не на что восстанавливать. Вексель барона – послезавтра. Первого марта. Девяносто тысяч. Если барон его продаст Рейну – Рейн получит право взыскать. Взыскать ему нечего, кроме завода. Он получит завод, Кристиан. И всех, кто в нём. Йозефа, Руди, Баха. Твою котельную номер два. Всё.</p><p>– А если я женюсь – барон продлит.</p><p>– На год. Без процентов. Он так сказал на совете. – Генрих наклонился вперёд. – А если я выйду в «Курьер» и скажу, что в сорок девятом году убил восемь человек дрянной сталью и потом заплатил шесть талеров за ложь, – барон продаст вексель в тот же день. И будет прав. Кто даёт в долг убийце?</p><p>– Ты не убийца.</p><p>– Я велел держать восемь. Варн говорил – семь. – Генрих откинулся на спинку кресла, впервые за этот час. – Ты хочешь правды, Кристиан. Правда стоит девяносто тысяч. У тебя есть девяносто тысяч?</p><p>– У меня есть двадцать одна тысяча. Остаток материнского капитала. У Эберта.</p><p>– Двадцать одна, – повторил Генрих. – А остальные?</p><p>Кристиан не ответил.</p><p>– Вот, – сказал Генрих. – Вот и весь твой расчёт. Ты как она. Ты считаешь правильно, а итог не сходится. – Он помолчал. – Я не говорю «нет» навсегда. Я говорю – не сейчас. Сначала – Рейн. Сначала – поймать Крауса. Если Брауэр поймает Крауса и Краус скажет в суде про Рейна и про втулку, Рейн сядет. Тогда вексель Рейну не продашь – Рейну будет не до векселей. Тогда можно будет говорить и про сорок девятый. Тогда, может быть, барон…</p></section><section><title><p>Глава 62. Восемь сорок</p></title><p>Штольц не пошёл её провожать.</p><p>Он сказал это в пятницу вечером, когда она вернулась от Кноппа длинной дорогой, вдоль набережной, мимо третьего фонаря, под которым кто-то стоял – она не повернула головы, но знала кто, – и потом по Литейной. Штольц сидел у печки и чистил медный маятник от каминных часов с пастушкой, которой так и не приделал ногу.</p><p>– Я не пойду, – сказал он, не поднимая головы. – На вокзал. Я там был в сорок девятом, Анну провожал к сестре в Ханфельд. Она вернулась через месяц, а я с тех пор вокзалы не люблю. Там все врут. «До скорого», «напишу», «вернусь к Пасхе». Ты мне врать не будешь, Лизхен, а я тебе тоже не буду. Простимся тут.</p><p>– Хорошо, – сказала она.</p><p>Утром он встал в пять, раньше неё, растопил печку и заварил мяту. С сахаром. Два куска – ей в кружку, сам он пил без. Достал с полки свёрток в газете и положил на верстак перед ней.</p><p>– Это тебе. В дорогу. Не разворачивай тут.</p><p>Свёрток был тяжёлый, маленький, твёрдый. Она взвесила его на ладони и поняла по весу – как Йозеф понимал клапаны.</p><p>– Август. Это сова.</p><p>– Не разворачивай, я сказал.</p><p>– Это твоя сова. Отцовская. Она в депо стояла.</p><p>– Она под мостом стоит с февраля, и мне на неё смотреть надоело. – Штольц отхлебнул мяту. – Под ней талер. Прусский, сорок первого года. Корн оставил – на счастье. Он тебе в письме писал, ты мне читала. Вот и забирай счастье. Мне его поздно.</p><p>Она убрала свёрток в саквояж – отцовский, кожаный, с медными уголками, тот, с которым Готфрид ездил в Женеву в пятьдесят первом за швейцарским ящиком. В саквояже было всё её имущество: два платья, бельё, Монж, материнская Библия, жестянка из-под чая с письмами – Корна, повесткой шестьдесят седьмого года, двумя письмами Кристиана. Отцовские часы она оставила на стене над верстаком. Они отставали на полторы минуты в сутки, и Штольц знал, на сколько.</p><p>– Томасу скажи… – начала она.</p><p>– Сама скажешь. Он придёт.</p><p>– Он в госпитале. Зееман до понедельника не выпустит.</p><p>– Зееман, – сказал Штольц, – не знает твоего брата. А я знаю. Он придёт.</p><p>Она поднялась по двадцати двум ступенькам, считая вслух, как учил отец. На четырнадцатой обернулась. Штольц стоял внизу, у печки, с кружкой в руке, и Гайка сидела у его ног. Он поднял кружку, как поднимают стакан за здоровье. Она кивнула и пошла дальше. Двадцать две. Дверца хлопнула.</p><p>На мосту было пусто. Шёл седьмой час, светало. Мокрый снег кончился ночью, и булыжник блестел, как вымытый. Старухи с яблоками ещё не было.</p><p>До вокзала было три тысячи четыреста шагов – через Ратушную площадь, по Вокзальной улице, мимо гостиницы «Европа», где, говорили, Рейн каждый день сидел в вестибюле, – она не видела его ни разу. Она шла и считала, и на двухтысячном шаге, у ратуши, посмотрела на восточный циферблат. Без двадцати восемь. Значит, на самом деле без четырнадцати. У неё был почти час.</p><p>Грайвенбургский вокзал строили в пятьдесят шестом, и строили так, будто хотели, чтобы его приняли за собор: стрельчатые окна, башенка с часами, чугунные колонны в зале ожидания, расписанные зелёным и золотым. Колонны облупились. Часы на башенке шли верно – это Элиза знала от отца: вокзальные часы проверяли по телеграфу из столицы каждый полдень, и отец говорил, что это единственные честные часы в городе, потому что у них нет выбора.</p><p>Восемь сорок. Остмарк. Через Ханфельд, Гротте, Бельц. Девять часов в пути. Билет третьего класса – два талера семь грошей. Она купила его в среду, в кассе, у кассира с седыми бакенбардами, который спросил: «Туда и обратно?» – и она сказала: «Туда». Он посмотрел на неё поверх очков и ничего не сказал.</p><p>Билет лежал в кармане пальто, там, где раньше лежала отцовская тетрадь. Картонный, жёлтый, с дырочкой, пробитой компостером.</p><p>Она села на скамью в зале ожидания, поставила саквояж у ног. Напротив сидела крестьянка с корзиной, в которой кто-то шевелился и попискивал – цыплята, наверное. Рядом с крестьянкой – двое студентов в форменных фуражках, они спорили о чём-то, и один всё время говорил: «Но Гегель же…» – а второй перебивал: «Оставь Гегеля, он немец». У окна стоял офицер с усами и читал «Курьер». Носильщики с бляхами на груди катили тележки. Пахло углём, мокрой шерстью и кофе из буфета.</p><p>Она сидела и смотрела на вокзальные часы над дверью на перрон. Без десяти восемь. Без девяти. Стрелка двигалась толчками, раз в минуту, с еле слышным щелчком. Отец говорил: такие часы называются «вторичными», они сами не идут, их толкает электричество из главных часов на башне. Они не могут ни спешить, ни отставать. Они могут только остановиться.</p><p>В восемь в зал вошёл Брауэр.</p><p>Он был в штатском пальто и котелке, с газетой под мышкой, и вошёл так, будто случайно, будто ему тоже куда-то ехать. Оглядел зал. Увидел её. Подошёл и сел рядом на скамью, положив котелок на колени.</p><p>– Доброе утро, фройляйн Варн.</p><p>– Вы меня провожаете, господин комиссар?</p><p>– Я вас предупреждаю, – сказал Брауэр. – Это разные вещи. – Он развернул газету, но не читал. – Краус в Остмарке. С двадцать третьего февраля. Под фамилией Мюллер. Я телеграфировал в остмаркскую полицию, у них там свой комиссар, Хаазе, человек хороший, но ленивый. Он ответил: ищем. Это значит – не ищут. – Брауэр помолчал. – Вы едете туда, где он.</p><p>– Я знаю.</p><p>– Знаете, – повторил Брауэр. – Я так и думал. – Он посмотрел на неё. – Вы – главный свидетель. Ваш брат – свидетель. Письмо, которое он сжёг, – ваше. Если Краус узнает, что вы в Остмарке… Он не дурак. Он знает, что вы его видели у будки. Он знает, что ваш брат видел его у крана.</p><p>– Вы хотите, чтобы я осталась?</p><p>– Я ничего не хочу. Я – полиция. – Брауэр сложил газету. – Я хочу, чтобы вы знали. Вы любите, чтобы было точно. Вот вам точно: в Остмарке тридцать тысяч жителей, три вокзала, одиннадцать пивных у реки, и один человек с рубцами на затылке, который двадцать три года ждал, а потом убил двоих и не моргнул. Вот и всё. – Он встал, надел котелок. – Если всё-таки поедете – по приезде зайдите к Хаазе. Полицейское управление, Соляная площадь. Скажите, что от меня. Он вам даст человека. Ленивого, но даст.</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgCgAG4AwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+dhQaBQa6miBAacppoFOXHrQJuxKvIpaReBS0JiAinCgjNKBTABTxTRQKCthxWgDFOUgHmpMKelAEDChRU+welAj54oE2R7TSgYNTCNj2pfLI6ikwvYI+lTBCRTY1welWE4GaAbK/lkHkU4J7VbKhlzimrHjtS3ERKMUjxhhyKnZPQUir7U7DuVhEFOQKjkQ5yRV2Re4FRlc9aBXKLr7U3birjwnG4jjtURjBovYCFVqRBjtTkTngVIwynApibIzzTHXjpVhIiAMinMg2nigDNcEHmkAq48eR93ikWJfSgLkKKacFPcVLgDoKTdx0oDcgkWo8VPICaYFOeeKNwuM2n0oZanCj0pjr6CgLjUXpTymBTkGMVINuORmi4ysQelMKk1bdB2FMVB6UAVWQjqKjK8+lXymT0qNoPm4oEQKhPaldcNVhV2DpUTHcfSgdyLbRipCtPWPNAEGKSppE2moiKAInGTTCMVNimstAELio8fMKnZTUZFK47iHpRQRRSAkxSYNTbT60baoLk2kW9hc3LR6lqY06EISJTA0oLZAC4XnuefavR/DXwcPiLThqOjeMdKvLYtt3pFINrd1IIBBGRwRXmG0CvZf2VZnXWdetAxETQRSFc8bgxUHH/Aq4MdOpTg5xZ04WMZTUWVNV+CU+kWZvNU8YaNZWoIDTXAZEBPQZPc+lYQ8BeHAST8U/Cg4z/rWr1D9qJPO+HNskh3A6pD2/wBiSvnZLOEALsUisMHOtiIc7kaYmNOnPlsd6PAfhoH/AJKr4TP/AG0apYvAPh2WRYYvij4TeRzhV84jJz7/AFrgRZwf88xTJbOAxN+7HAzXU6db+Yw54LoezD9n3XW/5j+nD/tlJ/hXN+NPh3p3gy4jtdf8a6XDdyKHW2jt5pJdpONxCrwOO+K+nPCbs3hLRXc5ZtPtyT3J8pck18j/ABQM998U/El1cndIL5o1J7KuFUfgAK4MJia9eo4t7HTXowhBNLcwPl3NsO9Mna3TI9cdqdGuasJF0GOKlWJR0r2zzyuEPpUkcZNTrH7U9I8MCRQFhioR1FO8sMM1YRdxxip0RcdBSYGcY+1PjHFXmRfQVEU9BTAjA7CnhOM0bWHJFSAhkwOtNITZHtpu2plFIU7CmQ2RMBUYVWDDHQVOqZOKRowh4H1pNFph5e+3HT8az5Vw+BV8nAxUDRBm3UrFXIFXAqWJNxp6QlmAAq/b24VOgzSbEVGi4HFRtE3cVflTGOKj25pklLyj6Uwxe1XStN2+1OwFFoyegpnlEdavbcGlKA9qdhNmc0Z9KRkPpV54SegpjRHHSiwrlbb8uaYVqwykdRUbrQFyLGKcg6Uuxm+6M45NOQciloULt4piqc1OBxQFHpS32AiC4PNHBqUrSBMCmkJkDLUbR8VZK89KVVBOMUxXKbrwKeq8CrDRqOoo2jHFSVcgkA7jNQSIB0HWrojB7UpgXqRSuBnFB2ppWr0kQHQVWkXFFyiuwqNlNTsKaRTGVyKKmZKKBj8UoWpFjPSnhOemKBEIQmvW/wBl4GLxNrTEZzZL3x/GK8uVBjpXqX7Nh2+KtWTHWxX/AND/AM/rXBmOtBnThHaqjrv2lv8AknFn/wBhSL8/Llr5/VMHpX0B+0tz4BtCOh1SLB9f3cleGLF7VllL/cF4/wDilcR8U2aLET/7tXPKNNlT9030r0pPQ4j628Eq58I6KylQDptsSvQH90vX1r5e8er/AMXF8S/9hKbt/tGvqbwZuXwdoW4L/wAgu15B5H7la+YfGY8z4geJsZ41Of8A9DNeHln8aR6mM/hRMILipUQ+lSGPnNWbKzuLuUQ2sMk8p6RxoWY/QCvcukeYQImadsxXQL4M8WeV5v8Awj2obP8AriwP5day57O5trhoLqCW3kXhklQqw/A80lUi3ZMbi1uVkXkVMi8CneWB0p6RsWwKbaJs3sIIg3WlFuSc5q7c6dfWPkC8s57YzqXiEqbS656gHnFX9M0PWdQTfp+l3l2mcbooWIz9cYqZVIxWrGoSZhTwhABnOagaIA1t6lp2o6fKI9QsLqzY/dE8RTP0zUIQFcEVSkugOLW5k7CqkmliRmcHFai24/iHHrUgiAXgAU+YnlKbRIIwCoBHpVKYZatGVSciq7Q/NnHamOxQZDnpSpCzHHSryRrnpUvlADpSFYrwRKoxjmplABxRil6c0hjJ0+XOKrYq0zbgQajjiklkEcUbyOeiopJP5VWwmiuy01l4rQ/svUj00+8/78N/hUc9je26h57O4iQnG54yoz+NKM4t2uLlfYobCT0pyirSWl1Ku+G0uJU/vJEzDPpxSjT9QPTTrw/9sG/wq3OKdrk8r7FbAqNl9qmmhlicxzRPE69VdSCO/ep20/UMf8g+7/CFv8KJTit2OMW+hlyp3qFl9q1JtPv0jeSTT7tEVdzMYWwB6njpVAr+NSpJ7D5Wj3T9n6+8MjwK0Qe0XUI5pDqPmOokA3HYxz/Dtxz0znvmvLJrrwo/xckuFSL/AIRtNTG7p5W3I3Nx/wAs934bTxxXJz6bDdzLmIO7HAAXJJ9hW9beC/ERtht8O6lsHTNswz+HWuD6uoTlJy3Op1nOMYqOx658fb/w2Ph+ET7C16Zo/wCzjEylvvDcRjnbs3D05HtXhsY3LkU2TRlsr51ntHt5VPKSRlGH1BqyqhRhRit8HR9jC17meIqc8trDFTHUU0jFTJHNM2yGJ5X/ALqKSf0qT7BqB/5h95/34b/CuiUlHdmHK3sUytIBzV7+ztRxxp15/wB+G/wqMadqXP8AxLrz/vw3+FL2ke4/Zy7FWQZFMC1Ze3uFl8hreVZ+B5RQhsn2609dO1D/AJ8Lz/vw/wDhQ5x6sahLsQwkRqQwH41HLKvan39pqEKmWazuY416s8LKozwMkiq8NvdXGRb2s02373loW2/XFTzLe+g9b2aIpJSc4NVnJPU1fbTNTJ/5Bt6P+3d/8KplCrMrAgqcEEYIPvTjJPYbTRAy80uKm2CmuOaoZGaKeV6UUCLflHqBT1jHcVZROMU7y2HapbGVfLr079nJceL9Uz/z4qR9Q4/z+VefRRbs+1ejfAOLb4r1Phf+PJeo/wBsVxZj/u8jfCfxUdL+0cyyeCLFAeP7Uizz/sSe9eLKnA4r2f8AaB3S+DrJWP8AzE4//QJK8mjh4Gaxyr+AaY/+KV4owTgim3Nu3ltgcYJq+sC53cjHpSXa/uHH+ya9GWxxI+mvB4/4pPQ0LHH9nW4LHBA/dL7V83eLof8AivPEmwf8xOfP/fZr6N8Hn/ildIBKqBp9t0O04MS9uv8A+uvnvxQP+K18RN66nP8A+hV4eWP99I9XFq9OJm6fps2panaafblfNuZliXPYsQM/hmvW/iPpl34J+G6QeD91oTKkN9fL/wAfHltkZ39RliBx0zxjrXlEMl5a3lvfWD7Lm1kWWIkZAZSCMj8K6Txx8QfEfi7SF0J9HttOgdla6kWcyGUK2QAMDaMgHvXbi4VJVI8u3U5aMqcIO+5yOkXeraLdJqemavfW9yrbi3mswf2YE4YeoOf619CeKNJsvGvw+jvnhSO/awW8tJB1jYpvKZ7g9CPfPUV4GyeVH64r6N8Ff8iBowyeNKhHJ/6ZCscf+5cZR7muE/ec0ZHzbC6yorKeoBx6V638BNZtr/U7zSLjQNNtrq2g8+Ge3jO91BCsCWLNuyw6HHJ4FeRaWP8AQo69J+AJx45vv+wY/wD6NirpxyvQuYYZ2q2NP496lpOja9pWpXdudSvRbMlppxyI5DuyXlI/gBx8o5J9q42D4q/EmO4jukfShbIfltBaARgdgCDuA9ga3v2i41l8a6IWH3bF+x/v1w5WssHhoVKK5tTSvOUajse/+B/EGi/Ejwm63lhH5qZivrSUZMb9mDdcHqGGD17g15H438Pv4a8QS2IZpLWQebayt1aM9ie5BGD+fepfgxdzaf8AEeCOLHlajDJDInYsqF1P1+Qj/gRruvj/AGiyeGtP1QAF7W8CZ9EkUg/qq1zRcsNieTozV8tak5HkrnioxN1B6npT2OVxiq5Tke1e0kecSR3NjayCTUrW8uLXH7wWsqI6j1+ZSD9OPrXqV98PPBlv4bk8QNf6u1ilobvcJEyY9u8H7nUjtXk8oDIVIyCK9y1tCPgVLtwP+KfTt/0wWvOx85QcXF7nZhYxnfmR4TFNa3ZM1lbT21uQNiTSrI/1JUAZ/Cux+G2h+GfFN9Ppt8ms2d5DAJg0dxGY5FBVWwPLyDlhxzx34rjNPGLVPpXqnwet7XTfEItp0LapfWL3O3p9ntw6AZ4+85YEeyj1rbGT9nRvcjDxUqmpzXxV0jwx4Nu7TTbCPVb7ULqMygNcII403bQzYT5skEY46HmuPLZ9q7j4/kH4jWO1g2NLj7/9Npq4WQ5xV4G7oqTe5GJSjUcUhabIZRzDK8T4OGRirD6EUq8KTSde1dbV1YwPfvgZquq6l4AQ6pey3UlvdSW6yytudkUKRuPUkbsZPpXjfxM1TU9X+I+sR3l/cNbWdx5FvbiQ+XGFAGQOmTySfU16x8AB/wAUTMuVG7UZjycfwR15F40X/i43iL/sISV4uEglipI9LEO+Hiw8Hahqel+LdJksNQuIVkvY45Ilc+XIruqsGXoeCfpXtnxq1bUdL+GWr3+nXclrdIIY0mjOGQSTRoxB7Haxwe2fUV4bo4/4n+lt6XsH/oxa9n+O+0/CfWFU7sva+vA+0R08ekq8LCw+tGR8922+SFnmmllkc5Z3csxPuTzXsf7POp6jPDrVjeXtzeQ2zQtCJpC5j3CTcASScfKOOn515DGn7tcelep/AFdr67/u23/tWuvMYpYf0OfBt+1RgftCatqc/jiHR/ts6WNvaI3ko5Cuzlslh/Fxgc/1rhLWCa6u4bS3jaWeZgkaL1ZicAfjXY/HL5/ifK3rZw/+zVd+CGmx3Hi2bUZ1+XTosr7O/A/8dD/jj0qaVSNHCc/kVOLnW5TW16K1+FXgqO5s0hn8T35EEc7KHEbEEkoOyqMjPckZ4OK8j8zWbi8/tWbWL7+0Gff9o+0NvDeuc/8A6q9c+N2k3Ota9pIS/wBMt7ezt3bbd3awMWdsZCtzjCjmuKbw3OP+Yz4f/HVIx/WssHOE4c9R3bKxEJQlyx2PTvD0Np8SfhzbPrca/wBpR74WukUK8cqn74x0DAglenP0x4vqVrPp2pXOnXShbi2kMcgByMjuPY9R7EV698LrrS/DegT2ep69ogllummXyr+NhtKoBk546H/PTz34nT2N98Qby6067guYZ4YWZ4XDruCBeo4zhRU4Kc415Q6BioxlSjL7RzyPKjb4ZpYZB0eNyrD8RXbp4p8RwfBy5lXWLr7XHqK2cV0XJlEZAbG4856jPXFcUqGt65cp8JVCnmXX+nH8MOf6V34mnGTjfuc9Btc3oQeDPEHioeL9GSXxJqlxDLfQxyRS3DMjqzhSCCcdDXrvxn1bUNI+Ht9cadcvbXEjxwrKhwybmwSp7HGRn3rxnwlHjxdorZxjUbc/+RFr1b488/Dyb2uoD/4+K8zGQSxELHbhpXpSueFwvOMTG5meYnJlaRi+emc5znivcvgfqV/qHg+Vb67luntbx4UklYsxTYjAEnrjcRz2wK8RjjxGvevZfgSNvhS/5+7qDf8AouOt8zhFUbozwMr1LHnXxc1LUr/4i6hZXF7ObOz8tIbfd+7XMasTjpkkk5NVfA8OoP4ltZLK+exhtnFzdz7ysaQpyxc9MY4weOan8e29xffF7VbGzt3muZ5IVjRepJhSqvia6hsbaXwhpMhZEcHVLocG4lXpGD/zzQ9PU5NaUnF0Y047tGc1aq59i/40+JGua5eSWehXM+naShKLKpKyz+5bqo9AMH19uNVJMkvJvYnLMTkk9yferEMIiQIOgFK0bdhXXQoxpRtExqVnUepAQaQipwh7igR461sZXK+KKtiNT2ooFc1IYwWwFq0sIUcirqW0ONwXFMZQThQcA4zWaZpYgFuGXO7Htiu4+CybPE2pEMFP2IYJGed49DXICMgCu0+EQ8vxHf8AHWzA/wDHq48wf+zyOnCR/eo1vjkzP4QsVYhiNRjGQevySev8+9eZpGdoIGa9N+NS7/CtgRtUtqEZ2987JK8+hXalYZW70DXHfxSqEYdRj0qG4QmJv901oume1QyxHy2IHavSb91nFY+gfCLKPDOikLj/AECDPPU+WteCeIVEnjDxAynIOpTkf99Gvd/DDlfDukbf+fKHP/ftR/nHrXhWqMH8X66U+Zf7Rm/9CNeFla/fSPUxn8OJUWPb1PXgDuTXaweE7XRNBk8Q+Mb59OtIxn7PEoaZs9F54BP93k+uMVF8L7CC98VrJcLuFpE1wiergqqn8N2fqBVn9od5LnUPDljI7GBjLM69i6hAD+AY4+tdtfEOVZUY6X6nLToxdNzZyF14puJjIPC/hux06DolzdxLc3B/2hvyqH2AP1r3fwbcTT+BdJnupDNdTadG00hIO5jGCT9fwrwRFWODCLgBele4+Dp2/wCEL0pWGdunRDI4P+rH+T7Vy5hTUIxt3NsHLmk9DwPR4lNlGSK9E+B6BfGt7gf8w5+//TWKuB0YZsEb1HT0rvfg2dvjC84Jzpz9AT/y1irvxj/2V+hzUf4xD8fju8X6Nzj/AEKTg9fv1xrRsvWuw+OR3eNNG+UjFk/Uf9NBXLuuaeXy/cRHi9KrL/gAbfHOjt6T/wDspr0j48XIX4dtB0aS8gReep3bu3sprifhfYPdeMbe6CEx2cbyOe2WUoB9fmz+FS/HLWUvtV0vw7Ewdrf/AEq4HoSCsY+uNx/Fa4sSubGR5TejaOHdzk0wUz7U1lHapguABSMjMRjmvaSPNZVmT5SfSva9emP/AApGWMOpYeHlByvT/RxXjrxOYm+WvZbqzuNS+GiabaBfMudHSFAzADLQgcn64ryczdnD1PQwavzHjPhiC1i0yXXNSVXsbFRmEnBuZT9yEZ9SOT2ANdL8DprnUPiRqGq6jIJbq6sZWkYnaP8AWRcAdgOgHpiuV1m4t7+4h0nTHL6RpuUiYHi4mOPMmP1xhfRQPWuv+DKFfGE2e9hIP/IkVViFzUJSkZ0HaokRfHf5/iJZn/qEp/6NlrhpFJxXd/G0K3xBtcHONKQf+RZa43ys11YD/d4mWKX71lZRTgtWPKHYU5Ih3Fdtznsex/AksPBMqrxi/l/H5I68m8XLj4g+IOSc38h5Oa9Y+CZ2eDJ+OmoS8jr9yP8Az+VeWeJ13eP/ABAcdb9z+grxMK/9rkelX/3eJW0hP+J5p3/X5D/6MWvX/jrz8LtYTp89tz/28R15TpAxrem8f8vkJ/8AIi16l8apGk+Geq7g/wArW5+6cf8AHzH3HFGP/wB4gGF/gzPEY4v3a9+K9M+A64udcUEZK22AT1/1tefwJ+6XjtXe/BdvLn1rpytv1OP+eldWZv8A2dmOD/io5X4zYk+JcjKcj7JEM9zy1dR8A9pTXlJ+fdb5+mJMfyNcx8WFVviPLtXGLSEf+hVd+E2q/wBl+LZLSR0jg1KLZluhkXJUfkWH1IrnlB1MAkuxopKOKv5lf472iz+N7CWZdyvpy/mJHOP1H51wn9l2R/5YJ+VezfGXRW1PQ7TV7aIyXWmEu6c5aFvv8f7OFP0BryeNlYAqeK2yySlQS7GWNTjUbfUqf2TZnpAv5VYtbSG3UrEgXPtVlTxUl5DJaNElwux5IxKFJ5Ct90kdsjkZ7EHoRXf7sWcvvNFdlFauujyPh34dg6Nc31zc/UL8n9aypjxn/PStnx2pt9Q0PQGUB9M0xGnXPSWX5nHt2/OsarU5RSNKfuxkzP8ADPy+KdGP/T/B/wCjFr1H45Hd4AnA6/aIcD/toP8APFeXeHlx4n0f/r/g/wDRi16Z8Znz8PJ+MYuITjv/AKwV5+O/3mmdmE/gSPHkQeWv0r1v4HnHhu//AOwg3Hb/AFcdeVIh2LxXqfwX48OXvvfsf/IcdbZq/wBwZ4D+KZdr4h07TPjXqllfaZCj3axRJfFmZ1cxIVU5OAp6cAc4J9rfxj8KJd2R8R6ZEouYE/0tVXHmxD+P6rzz3H+6K4T4l25m+IutcbsPF+H7lK9U+GviU65oBivSHv7L91cZ/wCWqn7rY9xnPuD2xXBOMqEYVoM6oSjVcqcjw6JNwB/WpfLyMV0vj7w8PD+vN5CFdNusvbMfuoe8f4Z49voaw0A6Yr3aNWNWCnHqeTODpy5WUniKmmlKvPGT0FRmPHbFaklYCipilFMDdt5WkbbuAFX4VXG0qcE8kdqybdNrgCteBHbHzBCMZA6/WsZI1jqOWIu2xdgJBA3uEH5k4rqPBE2maI9xc32t6VDPNtVY/tcZKqM5yckcnHT0rnpbMSQ5Ay386yZ9FtJGIe2QMepxXJiaXtY8pvSqezlzHo/ja+0LXtCNlD4h0hJ1lE8TNdJtDDscc8gn9K4UxvGyxuYWLZwYp0lB/FSRVFND08DHkL+AxV+xtLa2I8qJV9cd6nC4aVBWvoOvW9q+a1hQlTRWXn7UkvLG2jk6yT3KJtA6naTk1YMDSSuVGQBnPrVSfTrW6cedGGPqR0rqne1jGNk7s9VsfEfhu3tIrdNd03ZEiogN5GcAADHX0BrzvxNYWD+IrvUtJ1bTLy3vG80pHdxh43I+YFSeQTk5GevT1x5dCsFXKQK3rmlt9GsUYMIBn0FefRwTpT5lI6q2IVRWaL/h3Wj4d12HVmikmsipiuFj+9sbB3D6FQfpmvSdfj8J+OdEhddXgJhfzYbmGRS0LYwcqexHUHHTtwa828tPL8vYNvTFZd34X06eXzGtgpPXFXXwntJqcXZoinXcY8rV0bOsy+GtAzDFqkev34+5bQKBGD6yMCePVQc/zHc/DvxVaa14fjh1G9t7fUYR5dzAWWMkjowXptIxjHTpXmllpdnYrtghRMegpl9o9jf4+0QhmHeitgnWjach08Qqb92JNqkOj6HdS6Xp+prqs2f3YiX5Ykzn52BIJxxgdepxwD1Xwi/5Gq8P/Tg3/oyOuTtNLtrNAsEaqPYV13wrGzxVc8dbFh/5EjqsTFxwsk3cVGzrJot/FdtBn1nTbG7vRYal5LSW1xcLiBkJAMbPn5TkAgkY7d655fDuqPyI7fy+vm/aYzGR6ht3Iq98Xo45/Feleaisv2N+D/vVyb+HdNkfc0A/CssBGoqKsy8TJKq7o7BPFOi+DtIlsdFki1nWrkgvJD80CN0GX7gdgOT325BritNs7iS7n1K/laa7uXMksjdSTWlbadbWqBYYlUD0FTgelddHDxpyc3q2YSqOWnQjEa4+7TtgUDAwatx27sm4D0/nTvLVG+dMiujmMrFJ7czAKj28WeC086RKPqWIr0PVdU0iXwdc6Ja+JdKjnOnG1jkF6gG7y9oOc9D+ma4W5sIbyPy5o1ZfcZrGg0Cwe/uYhboVi24IUY5BNcOJw7rtNvY6KNVUr2W5Hplj9jgWBhHuRQCUkVwfxUkfrXYfDiWy0rWZ9S1DU9NtFa2MaRzXkas2WVs4zkcL37msNLKG2TZCoUewqhcaXZTyb5IEZvXFdFSlz0+Qzpz5Zcx0nxQax1fX7bVtN1fS7oLbGCWNL2LeCGZgcbuQdxHGenuK5tIc02PRrFWDiJRj2q+EUDGKMPT9lDkFWnzy5im0O2ligeRwihNxzy8ioPzYgfrVwRK3UYHrUctsrjbkkemBW0pMi1z0b4fahoWheHFs77X9IW6edriRFvojsJwACd3JAHqa47XtHhu/FGq6ja+JPDZhurgyx7tTQEAgcEetc83h+zmbi2UH0xSSeH9OXH+jIv6159PCuFR1FLVnVOspQUWtjd0rRoo9Vs55fEPhxY4riORyNTjJ2hwTgdzgdK7H4i32h654Tv8ASLHxDoi3E5j2tLfIB8siOcnk9FOPevLW0WyX7ltGf+A1V/suxBINtHx7UVMLKpNSctUKnX9nFxS3Ogi0WOONQ2v+HDx21OOuk+Hs2m6Eb+S88Q6L/pXlhFjvkYgJvyTyB/F79K86bTbI9LdF+gqH+yrM9bdB+Fb1cLOrDlk9CKdVQlzWOu+JEFlqPica1peqaXcxNbrFLGl7EGRl3cgFvmBz2yc/hXMTRB49wZkdDlHU4KnsQfUVCml2kZ3JEgP0q2HC8da2oUHSgoGc6nNLmO68HfEWxKQ2XiRo7S8jAX7SR+6m98/wnHXPHvzirOreD/B+qF9R0/UIrNZcMxt5lMJ9wOQD9Dj2rza4giuM+agcHsRWa+gac7lvJA9hXHLL3GfNTlY3+tqUeWaudXrN/wCDfDU2zR93iTVRxErMGt4mH8TbRhiD/CCenOKq+A9QhtfG0GseI7hHeeR2eeTokpHysT2GeB6ewFZNpY29qAIolUD2qzOiSx+W65Bro+q3i1KV7nP7Zppo9T8cah4Uijttb1q4guZbIl7WNHBaduoG0H5hnkZ4/DNePrcXep6nd61fY+0XcrSED+Edl+gGB+FRJo9nFN5kcYBPqKvKmAABwKMNg/Y7u5dfE+02VjS8M2cZ1ywvLm+srO3t51nZp7mNCdjZChS27JIHbFdv4/vNG1/wjdabZa5pYnLJJGGuowGZWBxndxn/AD615lLp1rdNvmiVz6mo20TT9pX7OnPtUV8DKrUU07WCliVThy2JFtnDCAtCZB1KzIydP74O39a9H8AXOkeH9DeC+1vSVuZZzM6rexnbkKAMg9fl/WvPYrSKOEQqi7MYxjFVJdDtDIG+zpz7VeKwsq8VG5NHEKnLmOi8cW0E/ie91ez1LT7u0uVjJ8m6jZ4yqqhG3dkjjIxmsjSdQu9C1aLVrNTIEBSeLOBLGeq/XuPcVDb6VaQtvjiUH6VO64HTFaRw79l7OWpM8RefPE9L1rVvCPifw+1rPrllHDOBJH5syRywv2O1jkEZIx7kV5fe6c1hKUF7Y3sXASa1uEkDf8BB3D8RVefTbWd90kSE/Ski021t23RRKD64rLC4OWH0UtC6uIVRax1H4wKjcCpWpmK9Cxx3sQEUVKVFFOwXLY5AbP0rodAkjlj+faxHynI5ArlZpiqBR1xUUdxKv3XK59DWEoto3jJJnf3DwRbfmADHAxWfvVrhmHNYNte72w4x6c1rWVxHHIQrbge9RyFc1y6YSy7gvApqoauwsFdcsoVhnHrU8savGSq02xlaCQIowcEVoQRLPbMyRqrkc/LVOK1fzFDDjrW5YKogfnGcVlJ6XNIq+hzTq8blWGD6U1W2yDiuovtOiuocpgSjkGsSXTLgSBTGTzjNEZpoTpu5VBVgRjHP41YhhLRE78H3rTuNMFvp/nrGCwIBPoOuaxzK7XKnOKrmTBxaIJY2DlTT4oyBk1qPDEzbuvHNMaEE/KBRzWJaKToDitr4dq6+IJ5V4T7KUY9sl1IH47TVOSNEiCKCCRzkVSluPFqbl0/V7e3hY52pZxDn/vnn8a5sTGVSm4R6m1BqM+Zmp8T0kbxFpF4WHlNbSIpI7hgcfr/TtWYExzmoZ5/GlzG0V7rNtcISCFksoiAR3GV4Pv1rQsrGbyAZSC7EkkAAcn0HFGEjKlSUZBXmqtRyRDFFv42k/SntCIyQV5rUtrZohnHQZoliEuGZRnvjvXQ5mXKVbfPlECpEtw4561fitv3Y+QCmmBo37YqeYfKzH1Uz2No88NnLeOuMRRY3Hn3NcR4f8S6hN4l1Ty9PnufMKlYkZd0YHAJH8XUd6t+NfElvaW0ttJNJ9qjvC3MrYKrI3bO3I2jnHf1rhNL1aCLUZLrzwkjlWG2Qr8wI5zwfX86OYD2sWqlQWGM1RmtChJ6j6dKteF9TGsbha3cdzAqHLYGQcj/H1P1rQuYDHxJHkeopqd0HJoc26MuMfdPSlWJmHFaF7BkAopxnvT7ZFUdOa0T0J5SpFayEZYcGpltG3jAPBzntV+LazBMYBqacrDExbJBHGKzb1K5dCm6BV+RRwOtY10ZFlIPUdq12mV1wDg4qndopIcEE4wcVUE76kSZnsWK8cVXmQhSdv1rVt4Az8rxj1puoIqRHaMVezsSzDzzTH4UnrUpjIJzSFdwxitkZPUrh8jGKaVYNzxVr7PgZK05Ys9VphcrIuaeqEdRVhYgOi0FD6VIysy0mzAJq0IiaBE3amkJlUJupVi6VpQabdTLuigdh67ePzq7D4f1FkDCAn6VDqQW7KVOctkZCRYA4qURp3Faj6JfxLueHGO1QGCUcFFGPal7en3B0J9imYl7LTZF9qlm81BnaD7VC8rqMsg/WrVWHRkulJdCMqBTPLDUj3aA8xsfpUkdzBtyTtPoar2iewvZyRE8BXtUUsfy9KvFlchlIIqCUhnIByaoTujOZeaTZxViSM7uBTduPamTYrsvoKKWdjyi80VDkXylNuTmkUU4ihVJqdx26ksfQVbg8wbShxVeNasq2FAxQO5sWczyFdx+4OK6DSp955AYDrmuRtrjy0I9atQX8kbiSM8+naolG5cXZnXu6uxIAGD27Cn2vmMWUHKjvWKmqRSQDkLIRyKfaaisa4z+tZSg7GsZpM6O3fbhe9bUNqJY87Mg9ecVyUN55jKyMDjtXWaNqVosH7yYJJ0KtwD+NclSDijpp1FJlfVltlsp4J1PzLwAO49PSuSktkDb48kj1GK39bMt/Orhiq4x97K/hVC3jaMhCK0oq0SKivITR0fzk2nAz8x9BWnPbEBlG1wDyzdav6T9nSJlaMKxUBcd/b9aekU0kj7xgA4H0qZVLMuNPQ5ySzeafBO0Cr9tawxx7Ah8z1at17aNog0Zj3gcgioGQEjIzxipdRsfs0jHubYbASgOT2qKO3Y/dJGPWt9ofMQKqiovsbIwYjP8AI0KpZWYOmuhnyxnyJGJwFQk+wp0EB3Dd+FP8Wzwab4av72eFpo0hZSiL8x3fKDj0yefbNaWjeTqOnW2oRo8cc8YdFkXDAH1FVzEcpQZJOmOKTyiVwwzWpcQqmdwPHpVWKJHTHnBHBJx6j0oUxuJ5r43+G9hqs0t9aSLZ3D5klLkmJ2JyS3OV/D9a8o8PeHzf+Iv7KfemxyoIjzgc7SQTkDpz796+mdVt99qbdW+eb5QMdu5/z61414VhgtviZqExAEaln2knADsoPTrhWNWp3MnGzO48CeE9P8LrNLAbiaedQsjucDA9FHAH5n3roJdrnLDDDt6VeEBMRCsGdOpx1B6GqklrMpJZSPehNMpIiWyM6rnoowBVaS3jGAFxjrWxpatHOWI4AyavanawmLzvKJ284GOD/WoVS0rF8l1c5drdNm5HAx696z7ieR4hG7MSp7mrk+93YrHhSeOaz7g5bFdEDCZWYcjFPhjZyAKdsLdAPrQQ6cq2PettzJk+0W/LnqKrvtux5WMKOS3emSmWThm3VJaRuGwB1ot1FuR/2bHnqSPekms4ooywAyK1vs8hXOOfSs+/V9hUo1CeoNGS5z2qe3hAQSFSaclmxYNxt781f2DytoOKtsgovHEynC4NM8k4+7VwQcE+lK8Pl7fmJyM/SgCksYHVa0NHvNCspmN3i4mTG0NgKh69Dyah21Be2NtdDMqfN2YdazrRc1ZMunLldzqoPGGnrP5pgi9gNgAH4s1JdeOraRpJEih4UKD5qj+Qrz2bQp/vW8+T2zVCXTNUQhSkxJGeDkfzrgeEXU7Vin0OvvPEolZW3QLgY/1rf0rIutZQqxDQrn0LVgNY6grFTHIGHXKn/DpTJLa7jx5isM9ODWiopESqtmlLqalcbk5/3qifUCxADrwP9qs4xXBI+Rjk46U1re63sqxTMVPO0ZrRRRk5Msy3nzZMgP4H/ComulJyHb8M/wCFNSw1KRtv2SXOCfm4/n+FXbfw/dOf9IlVAfQZrZQfQzcl1KQvzE2Y5D9MGr+mTtOWJRs4yW7Vbi0e3gVh99ipAJHSks7OW2LBmUjtjvWsU1uZSaa0HsMiq8nQgdTVx12Rs5IAAxzVaNM4ZuSacpdBQj1K2AvU0VNMoAziioNCoIh3FIF9KtFCOopjRnvWiJsRgYqRackWT71KsLA80CsNUVIqvxtp6xnsKnWJljzjmk3YpIjhQ8dM1bRRjk4qOIfKrAHDAEZFWVQtjjmkMltJmjcelaS3TMM5rPSFsdKsiEqgYmolFPcpNo2bTUpIrYwxqG39Se2KvWqteTRrEoMncD0rFswu8fNW1azNbfOrbcdTgZ/KsZpLY1i2zRu7a4s41bCtkZIx0q7BfM0UTPEjZPPOKg0y4W7t2VrgeZuOQ59+1ZOs6nFo2ny6leSYghALbBk5JAAA9ya5pU7vU357bHS+ZG6O8bfKGKsO61J9jVYcB1LZGMHgg9we9ea/DnxbZ6hc3li32hZbu6eeESSl8AjO3nGPukivRIHu5JEjRuuFUY6Cs5RsaRlzFzT7JjOrliB3Yrirz24lXB+9/CR0UfSpoGlCZeFy3qOhqlq2o2OiWEuoX9z5NtGMuzHJ+gHc1jJN7GrStqee/HXTbuSx0uFNQFtaTTlJY2wFZuMMTnPHPHvWz8LNMuLfRZreXVVvIYZVSEqQwUbFY4IPT5unYg14z8T/ABg/jTV4rgwG2trQFbePf8xVjnc+OM+w6c9a3/hX4n/4Ri4laeNpobvyxONxLDH3WXJx3OR3wORXR7GpyeZzxqwcrWPZtRt2RsMwO70rPEG1wyDPqO1bsFxDqFtFfWrrJbyqGR16EVW1EbIGK8O3Cj1P+c1mpWNXHW5gXiNJBd3O5h5cJjUg9+mf1zn3ryfw3ozxfFDUrU3Mx+zSO3OCz7VLY565xXstzbCNLS0XA3SgsB0OBlgK848MbW+Ouown7rTyhvceU1XzmconoNuDHAsiffQbSfVf8R1/OnNNLjeZMk9iBgmprSCWKM5cAhvLbsTjv+ef0p6W4hcRtyCMoccY9Pw/lU8yQ1Eoojt++UK3ZgvpUl3Osw8hN7ZGOT6dq0/7MU23nQlkfvtB5H51z95E0cpZGyR1HSjmUnoVytFe4t9sTF8AisaW13HcoJrelhuZmKyLt6ZyMcY61D9im3+WoyT6V0QnbqYTg3sYKwtuK7TT3tXZMgfWtWXT5oZDuRyM8nsKsWls8h2xRlj9K1dVJXM1TbdjI0mwWe68qRXIKk5XqD61snQ4Y4tsZYH19637LTUsY1PBYjDEDnrnikuZ7UrkOy+zLiuaVeU3eJtGkorU5iSB7dzG+TjuRjNZ8kRuJyNvQ4zmtnUpUlcsm3HbAqjGDG4cdutdUHpcwluUnsvLBVcZquYXVsYrfWDf+8PQ8gd6RrZd6kDJ7+w9ar2hHs7mXBbSOcGI/lU5sVZWUjtWogESsw64wKicFlcgfw80nJsrlOduoPLm8pOQBQLfdHyMHFbCQITu25OKrXETeYcDitIyM5KxliMjHFNu/MS3YoCXwSnBPNacMIzllouERjgVb1EtDhb3VNRtr9ftMToNoBWPAJAJ/vVSu9cu3uYph5i+Vu2gsOCcjsO1egiICmNbxd0Q/wDAazcG3cfOecNqmq/Ltk3ZUA4YE5Pfj6dKs2kuszJI5+1AsvIFqTnHTniu48qNSdqKOewoIwKpRJcrmPp1ndhIpru4JfZ9zZgj9TViVSBxzVqViO9RDLdBmtVoZN3KcgwajYVPegoMkVXmO2QRNwwwW9vaiUhwjdla7y7rGPujk+5prqVA4q08QbL447UNA00YVR82Kzcluzbl6IzX5YL1oqWeGSCYK6npRU8yHys02smbkQkAdTtwB9aiXTmkcBFDevPSutuIfIsAI1DhxjJHfjn9KoJaZhkYtznIqVVLcLHPPYmF8EflQYsNgitSQNkjaSR6Ui2xcZZGBPtWilczasUYo8dqkdAsbO/CgZJq4tqwPCHgVFrMMcmi3UcjbV8psnOD0ptpIVirpjpLYQTI5YPGp57cVeiG3tVLwzpxt9IiXe8qkbhuOduQDj+v41piPJGKlO6Bqw6MBuMVKI3dCvA+ppI0IIOKkdWLcVQrD7eIxMuSDn0rWe7iktxCbdRgdcnk5rLiXADORtHcmrUBR32h1JHUA8iokk9y02ixa4jTCriuP+K+s6jBZJpMECPDeJl5vMB4U5KgZ4/h59zXZqgUZLEfhXmfxP1Lbr8NsLYgWsbAbyMPvA5A9KykkWmReENS1Lw9qyQi1inaN2DReYMnqCATwOh5z3r6Ks7cS2cTMjQSkAleDtbHTI/GvmCw1O5fXfPurRZS+/cMnad+ckZB6E/TpX0BbeIRJpdle3h+yreBQkcrYJZgSFyOOg9u1cs4NvQ6ITUVZnR2ZO7cwIbvn614l8fPGdrrAt9J0q4kkWJ2N4jWzqySqSMHPBIyfXtzXcz/ABC0Oz1xdGmmkMyKxd1UlVI52k+vX/JryLxBb6h4n8SrZtaJa3MszhA75BUs7gkgeh/lShBxd2VOopKyOMk82aVnIbYz7tgcDHPTr0rbhEsk8MrwXKqrq2InV8Y44VvUZ7d6z4966oYPMbaIweMDklv8K29Ta9i8Owva3HkkSltyD5gML8uc4xk56Z9+a0nORjCJ6v8AAnxRavFP4evrh/PJEttC1u4PfzOcYAztIzjqa9Gkiil1Msz7oIASUU9WPQ/Tj8wa8j+E+oR2msNJdyLC89oqqASBIxMXGPqR9K9O0CdptNaRyqytJh8njceR+JBBPuTXLKLbudUZaWLTNDJq0aKqr5UTH5iPlYn+ozXkXhVv+MgNSYEEPPPg9iDE1dpq0jfY7i7H94gA9wRx+XSuC8EIG+OV+kgXAeQ9Ov7s1o6do3M3PmZ608cst5PCwwJeV/2ccjHvncauMN9sFlMYdDzk5ww/z+VV9WJjmjlVhg9h2x/9ZjT7W3cXJGMB/m/Ef4j+VZctzbmHy6qkVpmJBgcMD0BzilaztLtzKY1z3wK534h3Eej+Gru/e0a4VWQMi46lgAeSPp+VdNaw7oYpkWQBlDEDsCMjkcflScEthqV9yz9jXyhuUDcMDjjisu4CR3QiVBgKMOOhrTNwyMys58vGME5GTVZ4Y/KFxG5O08ZqVGRfusrvpvmKJXK7AcsppZreO2gLWqxxDdnoAx/CpJdXgSNoIcO4x8xHSmQzLdpmVQoXBAGfT3quWXUluPQiivC0u24CqAMgj1rD1DMt1IynIzWzJCJJCoHFQT2IRTMSAOnXFbU7RMql2jCaByelWFsCPvDb3H0qnqvirQtNspbtr6B/KyMI4JZsfdAzkmvGvGHxV1e/h8i0jjtExktCzK+fqDgfrXSpPoctktz2TX9Y0rQ4WkuZsYXdgEf1/wAmuAu/i3DCSYdDaVP4T5+CR9MV4tres31xcLJczyTz8EtK5Yj0HPtisme8uLiQjzNm3sW5qlEhyse23fxmlj3pH4fCDadpNxu5/wC+aw4/il4huJ2ke5tLRMkhDCCpPpwCa8qltriQjFwW/p+VSWUs0DZfbMB2PWqFc+h/BnxJ0nWHFrqbxWF1jhnYCOQ+x/xxXYLLbXKNNbTJKgOMqc4NfK07K0QkVNrDnIHBFbPh3xPe6eQ6koB/y0jO1u+M4wGH1/Ori7Es+iZ3bfxxUJrl/Bvi2HWYUS5eNZSCA46Mw6g+h7+/PpXVEVtFpkEWTnhTTZG9qkDDpmoJXBBA9etMlyGbuTSMyheTVWRpEYgmo2ZiOeadibk0kiEkdR61UmmMQLKcClYkVWuXLLsIyDRYRUWX7RfRozfKWAb6df6U+Y5uXb+8c4plqrQ3MchXIVgatXUPzAhdvzED/P41nN2NoIdCQ8GzGWHTHpT4R5ZDMcDPWmW5MBLY56E+1RR3aSXHlvhYzwrHt9awlK7N4w6lXWHf7UJg7YIwKKtX9m7REgo6DBDqciip5kXZnQprOyJUdBJjoSeas/2lDdB/kCHjBHNYyxAjLCp4Itp+Tg1s4RRlzsmKANlcnJqSONpHwuatWb4Ty5I4yPWrcCwByFypYdewqb2Fa5QETp1rz/xxqk93qkumW8my1iARwD/rHxzn2Gf88V0PxJ1e80i40w2aSSBZTK+AuyQLwVz17/kfy87inur/AFqacxoXnaR9pJwpb0xz/Ok5aXBqzsdh4FmkhuhZOxZW7HnB7V3AihDBCPmIJHoQOv8AOvH4p9Xj1kShXkuLiVVY+aDlj+mPx712PgbWZ59R0jS2jlKrFOkjyLktnDZzntgD8/wmM7lch1pjVWyOlQ3VxBaQNPcSLHGvVj69hXQfY07Kv4VyHxM0ue80lktbhjJFlmt0IzIOPmI68YP5mrc7LUlxscP418SjVpIYtNluIYk42bSNxz1GKz/Der3ek6r9vlffIuV8snhjtI5HcVmSM+mPBdOsc+5dwRiePY9xx+hqpFKJbhpWysLyEkcnBPJ69evespSvqOKuepax4s+3+CSUeK31KWcIiRv82FKtuHr9K5LxF4mlvNUj1JbZILlI0AXcr9PX68+lV7yeC80+w0+Gxw8DsplhG6WbevQjPPKj6ZrCl8uNyI4kC92Y5LH1oUrhsaFpqqpdmcoWdlCbQygKQQeMn2Fb2na7fX19cs9yViSSGSFpWwIhH22ruABHseg4rnbSwuAkCx28fC5JIbJOf8j8Kt2iiKe4E9o82FzuiHKj1Iz0H9aXurYdpPco6/qz6t4gu71bZYhNKX2CTcoz17Dqc1pWPiC5hubO8WCFpLUARrIjMCB03DGD1rHtBEly/mDKMONy9c+lWo7e0WG4lMQdY2zxjJz6ZpVJaAkRC4ma+a72iH5Pmwp5x+Fb2ralIPCMOm+fuQS+cF8sqCWVQMH/AIDjFc5fWQSdCkQIddygEY+ox2q3f28MVmjmQQ75AMBuMgD9Oev/AOuplsjSKsad/c3myymiETNAPkMb9gF9f89a9L0XxNNe6Zp3mCa3uru+WWYEEB4yGZmHPQDIx2yK8kuftlmRJOizAxkK0gyVzjkH14p7a7LbTxxQkRtFA0Mm0D5ty7G69DsCrnrge9TFJscm4o9q8TeKbSyu0026STcPLeZhjapJDHP4H+Vct4Z1eyt/jDqWqRuZLVfMYSLyCCnXHevOjqUt1NumZ5GP8TdcjofetbQrpVuby8ndiNils4JJOB7VrOFrImEz6M07xBoesLI1lctJ9mkUsHjKEZOOh7HmtK0v/KtPJjZQ0LlVLDP3ScH8v518/eG/Flto2ozP5bXEckDI4VsY5GDn8P6V6JovjTQLnUEjS/UNJZCWSLYfkdAdwHqcAnjrg1EqEU7FqszivjF4xvdZ8SPpcXn/AGOzcLsPALgAkkd+SR+HvXV/CLxtcTWzeHriORpIVL25ZhwueV6ds559/YV5Jq9zZ3niS8uoUkEEtw0kWU6gucdfY96634c38Ok+KrZpoZEini8n7rE7iB6DnkCnKMOW1iIykpXuezS3F5MdrSqVPUHp+NSiYQrsaTcp6+WDiqYvbFroWsd7btORu2bxnFLIp6Gs+VGvtGzPuJHt7p/Lkc7uvPUVatlM6ASSsqDrzzTjpssjF94Cdy55H4VHqN5ZaRbyGeQsypnZGjO3TjKqDj8qd10BXW4ltqws79bKyje4kZd7FiAoH94kkYH615N8YfiVqseoNpdpBapbIHSVD8xZuh9sZzgY5646VwXjXxFJNq5vNP1K8F0y7J2WTcr8DOOeOd3tyMcVxMvn3Db55WdgcjcO9OME3cznUdtCe9vJ5ZfMd2UHdu3nkZqtczJHABbS89ypqhNJcSztGiOz9Gwuc1YW3a2JlB2SspBjI+YH1z6Vs9DFu4k1w2/DDJHfJ5/KopJICNqRqg+nIp9mizyMk2AR0ycVO1jFCPMbfIg+8B1piFtV8yISsxUpwGUZyPQ1bjjiJ3I0RJ7cZqKN4kXdbZGR91hlSPT2PvWfdzOJywhaJj1AGRQBpR3MQBt3BXuoznFQzoLeIvGxK5yAexrMaVpCNw6VciEwDM7bU2nLVQi3o2oy2d5HcW8jo3qrEEe/Fe0+B/FVtqFjGn2sySqAJIZG+YHHVT3GP6fWvB5ZYVI2uxPqFq5pF9c2OoQ3dvIW2tnI4z6iqgyT6fwrDcp4I6ioJBtOKw/AniKz1vTViSTE8eVKnjI6jArflQjqM10R1IaKcq7n64xUZXGasyDHIqFsU2iblaUdKgZM1bcd6ik+9kUh2K5QqOelWSyy2oY/61Dg+mP84FQv0qxY28sj7kXKjkjsfas6luU0pX5ivfKTZNNwCxCj9ayI1+YZ69K6DxL5cENtZDG6NNzEdy3T/PvWBHcxxM3yqSRgE9v/AK9cClzHc1YvW88sAMe5SrHJUnjpiiqIy53E5BoqrBc7JSqqAqjj1Gaq3Gr6bbicC4ikmgRnMQYBjjqKk1zUtJ05p4JbkRXJhLBHJIx7kf4968ZurmN7xiZSGZslhyDjPfqa3crnK3Y6W+8cai93mIxQrt24Az+Oa7XwTrzajpyyXrxxTeZ5a5YAucZ6Zrxm7SaO5cTAZB524IOODjHBHGTg1seH7uQXsd2wErQ4McSn72OB/nHrUNgpHY/GB7v7RYwvHElqVZ1fksSSAQQMYxgd+9cbp1hJJcKE3ncu5R5Y6fjWh4q1y81iSGK/KxtBHhcgc5P/ANYVuWlxps2q2P2WOTb9gCv8n3pMHJAHY+tYVKjRvSgpuxzl1blZVNrOxKtuO6MKRgZBqTw/q8umavaXkyl/KclVGcOCCDzg+9ad8sVu2+a5Z5niUSFhyCI2GOMgjkDg/XHSubmuLVpYP3hPGNwIAU5Pfn/JopVLq5VWHK7Ht11qiJqtlaRykPdW8jx5BHZSM5/H8a8Y8TX+pnULi91B5FmdsK4yqtjjj9KcuoXErrMJp3eEAI5dmMfsPTHWqOq682qQQ/2gpmuYjtEhPJUnIyO+PXrW0mc7KOnCW6ui7RiUMpLBj0/H36f5zW/p1roL+G7YmXZqH2uRZFIwoj2rsJPfnrx0zXKvc7bhsHYoc4APQfWpUMj5ZA21RliBnAyP8axqptaMcGX5lkh1doIpioXJDLg5wPWp7a1RL2ATmUROA5U8HGcg4/Cq1rOrtGEX5lOMsOgI61oazrEBMUUSh3iijTevHKjB5/Ck3LoaR5bXZ1vgLw9aa3f6hNOZ57K2UsESXYcEgZ75xnpx9RVI6a6R30Mglkkt0mXcygk7WAHX6msjQNUthZXOn2ryJLcKCuyQqFIYZ3Y6gjPAzzit/Rr2ZLSWWe4H2lEldvMPzbi4x7HqPWuKcpqTuddPklFWRyul6eja2IJj8qjcBwADnHJz05rsfB+h297a6g0sDu0MiKEWYK7HLDhNrbscHsPfpW54mt1l+Jd1qQt7UQLYW09wY41jUGSCM7sDA+83buad4B1iOzi1RY1glEl0xEjMMggOOG9PmPHrilOrOUdC6VGEZannepLJHOY5raZSqMY3bHzAnkgAexqG5s3ngubgplYoMMfQkOAf0z+FbOtSLdpa21uilo7GFQsaDLMQSc45JJPWsvXdTW0hmtLZ1n+0QReZggYYK2R7/f8A0reEpSiYTUYyJvFFux03TyE+Yhsnjnhayo7eRftLGeBHk4mBlwTg5weK0tS1O3vba1RJU3RJhhwMEhRUmkT2ylprjyyWeThRk4x8v/jxP5VcJNIiVpMTSIbRtAuYZ9OhnlaZSlzHegOuBym0jBB65JqnaKTbX8MUb54wCMnh1POM1ei8pdC1NU5/e59iDnFVNCtfPl+yrGB9omRFUsMckdSenUZpuUtZXBJXsigttK13GkoEKzYXe2dq5PU8UxfkQKrOr5JbDDFdVqWly2l9b2q3c6RGUfJv3AjJAIPpxVS7skuNYvY5pIQluoIJi5IxnouM9QM1pHEcy1IlQcdito86rGWuFizIyskikZ+XORjPuK1rAwi6vDayLBLIY/LYybQXIILZPC8n6YxWHcQskkYinT5XyAq5AJ+p47VPMr4YDyXVDhh05/Dp/wDqrTczehZ068lgv1uvNdTvyz7stnP4Z6f5zXr2g+NrPVtdOmxRkIUGyV2AycdwfWvBoJmD/Mcg10fhqaXTNatb0xl0ikDMAcHinJCUtT3TxDqf9k6Fd37EnyYiyqBnLdhivljxV4t1i7VH1C4uC10xcK2FVVPoMknP4cY68V7X8XPFNpbaVZpCoummhlYQBhkbkMYZieBjc3HU9ulfNMkzzzTm+YSXDuFRiwIXtj8sAVmlqVKWhKIkmPnQTbX7MMHJ9MUy71Rlj2bAsq4yQeG45rPlZ7WchXJzwwHAotoWnmYqu7jjjPJ9BWiRO5bsdsnz3NtJsPVw3IHrjr+VTGznifImd0AJXdz0p9voV3dMpKsu1Twx6/T86g1O4lhhSIPllG1v6U009hOLW5NFcW08ISRAsi8EgUBpoDlBvQ9QTkVlo6yqM/JJ69jVpJTGD50wUY4XPWmI0FuYxEWFttYcHk/nxWVdTSyykJz6AA/1p8d6qBtoGCf4icVHI0kimYMFXoBjBNGwmya3j2MGmIdgN21O31PSku7tp/k3GNAOi9D9ajhdlUg8565ps1woYjYhHfAxVCFitzINy9OgPpUsTzQZhYDnlWFMhulWM+Xww6j1qOSdp3X27VQNnUeCfEsmlXgaVfMgbiZBwfZgexFe/aRffbNOWTcJD03jjPcHHuCK+W7c4uDg+n86+jvhjbTyeD7WSQjL5Ixzx059+K1hLWxLVzeK7uKgnUAjFXI4XkyIxuPvwPzq/HokrBJGbJIztCZwO3XinKrGO7HClKWyOfYdjyKdDY3Fy223t5W9wuR+ddRDYWNtIGnFupUZxLIuR+Gc1Lea5p1naEQXDO/dYItqn05OM/rXJPFW2OiGGvuc8NDZOLiZUK8v8pwo9z61OjQWnlBspb7sgEZdvU/X+VU7/Wbm6bybO2W1Qn5ckO5/Tr+FRTBFTzJXeVm6u7ZL+v0HGPz9awnXlM6adGMHcydZka9uJ7gDaJHLBc52gngfgKyGiOdprUu3a4kEUC7sdT/ntUbRxphYmLuOp9KdJaEzauV4HMS42ZOMDNFXUiSIeZMy57AUV1xo3V2ckqqT0LXxS8NyXEkV8m0zMmxNkbMWYHPJGcegz6+1eNGCTDO7IpVgpQsA3IJzjv8A/Xr1z4oePNQsdUgGhajHLatAGdVjDLz6nr0ryW/1Ka81Sa+uFjeSVtx4+X6Y+nFYU+a12Oq4p2iSKVmuYYUyzt8gxksfbFbugy6ZpOvXC38dw+yPKtCdhjlBB6EYwDkYIrmfnEvmQl1KtlHU4x+NQC6aSX5wzMecluc+tWzJM7LxTdLqWszX8aqqMiE7cHJ7kgHgnGce9dB4YtnPiCyjYyK32MMd2AwOD/n1965HTLizt7O6YS4cIjKNpP8AFk8jI6ZrbTxiE1uLU4bQs0VusBjlbhhjbngjqTmuTERclZHbQko6s7T4tJBHrE9ibazjnScs7LcGRiDDGw3Dt1Pfrkdq8nuVsYr0r54WEZw4GRjJ5pNa1ma51S6ufM3+Y7H5hu6/XPGKw3eRkKx9D1PFOjRajqTVrqUtDtPEcEVhpy3Gm3pubGeaRoWDbSQrELIV/hyD35xXKMyyoUjg/eH7u0e/NVFuXWLynZs9PbFXXEUVqpVvnbqe4raEOVWMJy5ihcQPHguQc1qaHqV3Z2s8ELt5VxH5coGPmXOf6ZqlZW91NcYRC4WMyNxnCgZJ/Ac16B4F1DwjaaZqkWt2VxdXU1rss2V+I5d3DfTAGT9e1FV+7tcKcbyOKaO7l3XMEEhhiIV5MEgE9AT2zg/kao3Usm8EtyTgj0rckvp7YTRW80/kSMBIinCyAZHY44ye3esWeG4uLjhAGOSu5uAB0H4VUboUy4okspUZcNsOVcj73HT6c1raRfz6zfOnlJG/zSSOFCL+gwMn6DJrEijupZNs7bECk5VQT+AJGefetHR7VhJKkKXskTbcKGBBYd8Z54B/AVjUppx13NadRqWmxr61qQu2+zmSVpPKjikMkgDFVAVV4z0CqPyq74GW3sdRF7NeSWQjnQJJuyBuzu4/iOAeMc1kNYyz6lPKiyxiONF/exlQx+YnpkemfwrY8MHbbW9kDHG1pN5i3ezM4kzgENnjGP1PrWHJaBupuU9SKz0a/eUyrpeoqGjZUZoXQiTBICnaAfu469/auSu4wLlVfd8xxwcV6vP4d0+GBp7u+vvLn+eQtwjnsTtxk5yc1xt3pmna5bNfWt0w1BZwqwYIEiAY8wt2bjLZ6k59aqlVigq0pNlnwt4QvdW026vLCyu7mK1XfKysMIM4GTjjP9KzGhtkumQ7olAcFmkDAnHGQF9cCtPQPFWpaFoWoaNDCsCXIRJyJWJlx2IzjH9cVg3hVmle43xrhgxCBldskcH8u5qYOc5XYpqMY6E0d2MOqyblOMHbkZB9D1/lV6wF2s01+Ft5PLkWb5iF+bg8hSMfp1rDk+zrCi2rvlVO/KkggAcg/n1wOnPPHQ2PiN4PB13onl2pS6kVizxjeWUHADdhgn8q1qXSsiKck3dj9W15Ly4hnE53pg58raMjsMk5A59Kh1HV41bUpkcSfaEUKc7TwVzx9KzdM0e71Ca2jhEY+0SMkZLDsASTnoMNnn37VBqWnwi7CQzRhmfaf7ue53URhTFKVRq5Hp93m4SWQZJGCc1uxGOOLU1BAaWYMBn73Xp61hXtjLp95PC6DzoJCr4YED15Gc/hUlnLLNcRx78EDAJ5A/CutHO2+petWEM6y+WkjLyAwOAfw9667Sr9NTlaOfyIJ5ZA5n5UZ7AjoBz6Zrlp5JQ2GiLkNtLFcHP8xV7TJ7ZY3jkP3sAMeg+o70SWgJh8W7u003TJrbzlu7uW4aJZU4wiAc89c447cnivFZnd2JOBnsoAH5CvUPF9hJqWpSbCGjWBpQP77YC4x7DnH+NebMAkoSXKoMK3Ht1/r+NZpWZo9SfTLSXUZvLUFnxnPWvTfCvhqzsokeRFeU9cjpWT4H0qOKC6kUiRUuCgcdGG0EfzrrbaRvNG0/X6VxYiq72R24ekrXY7WNLhOmXLxLtdEO1l+9mvMPENjtljIA2EHbuPbORnt7dq9liCtaMPUYrlNd0KeSCSGFYXiJLKJOoz0x6/SsqNVxerNK9FNXR5UkLREqxYDPABwfwqGWIBi5Oc10GqeHr63y4jBHovasKRbm2Y74seuMj9K9OE1I82UHHcZFsxlkUgdM05pS2MkZHRB2qLzHZsBRj6VZsYmmuI41XJLAGqk+pKV3Y0LDTJbuAs93bWatjaZWILfSqGoWUunTeXcQghuUdWyrj1BruNHs7db9jfSW5XzCuwsNwHbjg9Kb4k0jZot4q8pEBPDzwBn5sfUdq544hqSudcsMnG6OGijglX5W2H0qFR5Ux3DODTSAH4NK5JbJ6113ONliFTlZcjmvpL4SMIPB6i48yZ/N+UNxxtUn9SR+FfN0ZLLHsBbacEV7v8INS1PVLR7Oe0WO1tkxwNu5jg559h+tZzk1saUrN2Z6Lc6rNLsFvbQwxqMDauT+uaiMd9csftEs8rD+FmJAHqeau2un+Z+8LIqgZOT0+tWzNaxARRk4AxgDO76muWTudijYopp8McAJcAhcn5Ry3pVePS7eSbzHXdt7bflX368VqTX0aQkGOGMJ90soY/0rC1fVZrhfs6sfKBOe2T9BxVU6bm7IUqkYK7IdRmt4m22luMdC54De2Sen+frlyRXd11GAOwPH+FOYlehxWhYFXiJYc5zmutYVR6nNLFc2xQXS51i3TuIw3VFOSfr2/nUXlpGxCJtH161o6xO/kEZ6VlKyhAzHC9+5rWnBIxnUlJWItRKrDuJxiiuc1S9uHeSPcGBGMKaK0MkjldZjIudqywyRyZ2+W5bdt4ycnIP6c8VlzWbIu4SoVH3uowaIZHbPzcD+LvTf3x61hylN3HfaWSAxRsVHsaZaHc5Mjfu1HIHWmCZo5GAAIbGQakZPNQNDhD6Y60NK1gTsOuboLmGIYU9RnrU1uV8sRvuB9QcH/9VVre1cSF3QsR09qu27NHJ5kqqhzxkcGs3G+xSkVZrVwxLE7ST0pInMQeOMhd3U7scelWru581digY3cYqAWskr9PyXFUou2ona+gya3tftAPmmVduTgdDjOPz71YmkjOXWMMp+6SAOfzNPhtDF1TPakltpOCg3c9hTSVx6iBrtuJFONu0BQBkdB/KnNGscYMrbmyCAW6/UDFSMsrssCDYFGBk4zViOKVA/Y5zk/40XQyokbyzDyyFIHTJwPzqWaG6juEYPGcjnCqPX8adhi7/I3Tkr9alWdCFVlGVGMnrSsBUme4VWWSd0x2Hc1NZRzXEpRbmZJJJB8wY+nTioyk7TmV1xnoM1aspfJuVPlq21j2x/A1Jxuhp2JJRIjND9vnL7AcZ7DjP9aq6fPcQMZJJpQCpbaszLuI9SPWpXmje3keRR5yjknHT9Kw7VmaX5j0BNSqatYpzLaXuoXByuoXoQ9VaYtWjpKXENrcTRSsChGB5YbcR1ySP61l6XL5dxGpYINuMn1q5JdNDO8Y+ZWGSM9z3pSprZIIzaYlzG1veMTDAUkJO8s6FsdiM4pZJ55LJoHSUxuSdomDr+op2vySBImC+acdGPTg/wCIp1nIrQBZELALhcNjB9alIpu5UXyEi/e2znzMbm2beAQT0IH6VYtra2ms3ZDdKEY9Eyq4xjsT3NTSyp5aKZCrBeeMj8aiW5X7PcJGBtdg27GD2pWuLYnt2udP2SW93PmHJjZoXCox46EEcgY/Dv0qqYpd4WV0AX1cKf16VXAiZGBTGfpU8LktsadsHqCuaFBA5su2sUP2aVi8rTBx8v3hg55OOtBDw7JIkAk53ZXbx+P+FK1tp7Kii+Vnkh3OXh2hG9PfoOfeoIYXbEkchVh3LnGPzqlIlq5o29wfMXz0YhuYyQRz+NTQQxx3Z+RW+bHNT6Po2ramc2GnXMyIGyRASqYHqMfrxXX6R4G1reJLthaK64cqN5xxweNvb1olVUdylTbOVvbO4vWhFntW5U7U+UkuGxlTjt0P4VxHizw3PaPNaSIkV3bL5q/MCJFGAwGONw64zz7HivpnR/DllpcTXsEX2iYLhZWCjGeuMYH5DvWD47sP7Rs4nS2cXCg+RNGoJ5BUqScBlNYyra3RsqL6nkvwfge/s7uAys4wGWPB+Xb1w3TB3jjOeK667sfsFw9szL5i8MPQ46fXmtjwP4dPhqzllurCCOaSOQmbbgtnHGMAgZHT0ArhviN4tFvq13LbqZZ55S6c9ATn+tcdVOVSyOyjJQp6nUafJZIpW4vIY244ZsVFfXWmSPsjvbZ37BZAf5V5XYJd6nO011cgnjMYPH41qLdfZbjyFhQuOoUZP40pU1EqM3JXOwlt0kOVwawvEXhuO7tHkjULIvPABzXTeG4ZWhEsy4HpmptSkETMN2KUW4u6HOmpKzPDtQgezmaKRAoYY3AdPqO1bnhPSVuo/PilJAxkADOfQ96m8cQkagXRcpIM4/z+NbPw/SQWcgkUhc7w2OGJ612zquUDipUkqhV1jTY7fXhbtC1whhR0kXqwJwePY5q3qjtbeHLqAht4t3XDjkb2AUGtW1tJU1c38cTMyqIyCw2qPX9TWH43dL67FhbHgEPJ33MOma5I6yR2NWizzqYKJA4GB3qa2mjbCTLuA+6c06+tZbaRxNjrt4qsAB0r14u6PIlGxPayrDcrs79R2NewfDXxZdzz2ehRQKFdg7uq7crnJAwBXjsEaySFz2r0v4FteSeI40twFQHMp25baCCRnB449amUbjhOzue/2xC53rtHp1/MUl1LHhjHEpcfxDIxUsqKmMDrVS7RVjyoxRGkr3Zo68ihcPIwwzc5zWfOvzZIrTaMsc1DPajG4EmumKUdjlnJyMuRctmtG0UeVtUYx+tQrEGfJ7VW8QXDWOjTzopLcKMds1QolDVdUjuI2gh+8GKvz6VhajeSw2GQ2MnCtW/4f0MGH7XcyFmmQEKvG0HBxWN4/iW2itY440WPnHHOc8jP40kNsraFpsku6aeMjcflzx2z/UUV0+mI39m22VA/dLwOB0FFXYm54i+IUJjbP40kTyS8Y4zzzTfLcNh1KkHGDV22YAgrGxA4PHeuZsuwwWanDswHHSrsMciRBYUVwRxzwKmEUKbS5OeuP6VNbYnY+W+1QOfl6VNykiibcNFskcLjoQCarym3jlYzyYCL0xVjXbmGzVYzMCZAS7DqAB0+tczPNJdOCqbUHTt+J/xov2GkjXOoRDMcAHHTcuNw9faiXUJAuDMNvcrmuae6SFtqEO3c1egljlhHmKFUd2OM/wBaV31HexffVpmjCRyTjHQu/ApbPxLeWjA/aWIHRC3y/kc1RDRMuIuR9KrXFpty5YD2PGaQc1jprfxDeXI3PHaRjeCwjIUH8OBxU66owid/skz/ADYEjYAz9O9cMInUZPyg9M9fxp9re3MDK0chGz7uOxotYLncaVqFlf3JRkSL5STnnaevHPt0q5LZSy3IWICVyACUBP4/SuLXWUePFxaJI4BCPnBXjrx35NWbWS/t73Fvc/KgDbg/APbHqf6ZqXKSKSTOnaKaP5iQ6npt7YOOlVnTzWODzvwBRp3iC2mUW97M0EjMCrg4XOMbm4OM1oapZy2dyrurhSTjcQRg9CCOMfT/AOvVRmr2YShpdGbeWpTqw5BHHNVI4F2lh2GOhq9PcSmMJ8hHPTrVYvMlt90YJyTWqZle5n26b52LP908ZrQCJI5IK/d61StSFMjEDnPWrdqjvNhQMbcbiDgflU2GmWNQvi1uQ2wDbtxt46Yzn1p1m2y3Zbny08sZyE5zjI5zSXFs9oYJiIySw27VOBkdPm7/AMsfjUU94+4qy+Y2MAPyBnjgdqzKuWHvYI4cpsOQM5H+NNt7iKY+UFQhuoArJYbgQwwc9KsWtufMR4mG7Py7fWlKMbDTbdizHCPMZHDAj1HWtnS9C1PUTi1sDPGPvuWConplmwAfY13PhH4fRvp0WteLDhRzBaKdrOT03kcgewwfcdD097FeXiiCygjjsYgMRwqERffAzXLKrZ2R1U6F1dnma+G7CwKrqV+Z5+8NjHwvsZH4/JT9a6PSYrcFm0/SrO3z0eUGRifXJHB+laUmjWMZDXBGWJ8zbwVPpmn2to0bLNZQuxX7uWyV9D6f5/JOqmaRo2OitlnsYzJrNxIXwGSHdllBGctg+44qrda/DIcIrsFfCKzgY4znHbt/9aqU1rqlzI8s4JO4+Y4Ofrz3+go0zQL69nEVpCjM3XK8gepNRzRe5ootbE9hd3t9dCESuWboSxwPc+2Oa7f7NDFaRRibZEE3GQsAODgfnisu0vNP8P2Zht4IrzUCNrkjKJ7DH+c1m395JOxuLp8sei9h+HQU1rsTK4zxkkeqaTPp0NzJCXUr50R+Zfp+VeXa14Fa3t0e5vkv7oAlWMexmG5V5wTnlhzXf3WoKkgUsu3sqHk+59Ko38ry6bLIdq5dBgDnAOcZ69qqcLQbIpyvUUTxa/0O8gldomkUrlSEGCRWh4O0qdnQzLhONxyGZvb2rvLjygTI6Lk9az0jQuWQBGPTFcrqNqx1+xXNc1xcRWtvsQjIHJ9K57VLzzpTtNJepKGwefeqkaHzMntWaZpIkayiuY1MoVjjjIzVm1jS3iWONcYH50sJ+XFBYAk1spGDVjL8Q/bSENnO0W84ZFHDY6fzNZ+maTcK5lul+bOSzHrWxqLI0RJPI5FW7Q+daKQvB75ovYL3OH8S6VlnuEQv7Ek49eK5OS1lWRkI5UZNet3NsHPlsOD2rHutGjYbQWXnPHeumlXaVmclWk2zzoRXMcZlCHZnBIr2b4I2EmlO2vXs8VtZsjIHmO1X5HGWxnkfofx4/ULa0sLEpcMoVgRjHLVyt3fSTS8SSsEG2Pe5OweijsK7IPmVzlnHkdj7BW4iubZJ4XSSN8FXRsgg9waim2vER1xXzto3xD1/S/DSaTDMsaxlvJkCgybSSep9yfwr0z4L+JbvXrC7tb+cz3cDLIpY/MUbOR9AR/48K2Rm9TsgMVHdEhMA9atXCusnzpt/CoZdrLjqa0uSyiE9KxvHG4eHWB7uveuh246jmsH4gnHh1jjrIP60XFYveFdh8O2JC43RAnnvXM/E75UtvYsf5V03gYLJ4Ys2I/gx+prn/ipGuy328df5iqQmjX0n59Hsm9YE/lRTvDq7tAsSR/yxAoo5hcrPImtI5ETACgL/AHecVNtSKM7GDRqetSRzNzlT+PFYXii8WGCaGJWyCAzZ4UnP9P51ys33LFze7HeK38sDuWb7x9gapTapLbLunmL+qqANg9vWuahmkmkKA4jHtnNQX+zeqoVOO6jFQyti9r2oJqGpxzxwrHHtAKL696py3rykopwG60yygeRWYYAIwMmgRrBlSN799vIoERogDZFTq3ZnyPQmmZLpsDKrDtimLCQw3BsfShgalpc7WCoIx+FaKNA6b5yGcH8KxUyFAjAJ75qzAQBwc+uTRcdizeJbyybYy7NjsOB9apuieYIVUAL1PrU0l4mzyYl+ZuGYU7bBBBgyoZCOrN938KZLKj2QiPmkkKOtdF4Ss49Uk+yzNt81wAc8ljkD+tc+rG6uCFztH8RHQetdb4esHtNctYoQ37yRGAPUDIP8v51jVnZaG9GHM9Sx458C6r4ZFtNcxedplyoMUwQZU4GVbjg45+nvmtTT2hu/Dxg80SpbBhtzkx+uPUZA/DivZtFgh8V+F73wlqpDxTIRBKesTj7rD6HH4ZHevENE06/0O9ubO6V4pYJXilicfxgkFevIBB7Vx0azqWv0OqvRUNupnXCbZDiq0lwzRshC4b0FXZTtIU8joR6io4jALk5h3p3DEgfoa9a9jzStYh48yJEjY53SY2j/AB+lOE6NEhk3M2eNowAB6Af1qK/YIxaIqFHG0Gq7s5IB5pBYtNL5sTxlSAPnTDfd5HPNVoXuFmfEgJBwcnFTQHYxbrwQfoaaq/6a5HI4wakaYttZ3E8gWNQ7E4AU5JJ6AV718NPDFl4fsk1nWEjudYdQYo8BhbDHr034784yK5rwdoK6VaWl5cRxjUr3BQtwYUJ4wPU9z+AxzXpRSWSQLG6qOeOgAB7fQfoK4q1W/uo76FFfEyr4j1NLiaJPLMUar8sYbIJIH5cYqHQ01BT5sl39niftuwGwCenf9aqeJdSs7HUFCWy3ciqoSIuQgP8AtY5POeKytU8TyabA9zdGPf0hhCA7+DkZOcDkf5xXKoSex1uSW50N0bGQmWaOa7MYJ3kCNB3yQCf51jT+NbO1cRPLYIB0SPMmPwU15TrWv6lqk2bu6lkQfdj3kIv0ArOgLK4ZTiuyGEvucMsZ2R65cfFO3jfbFZxHHBIiOCfXkj9RioL/AOKU1wv2eGQwRMAGgjhQBsevPP5V5ZcHdNmpoYJHt3JXGDitfq9OJlLE1GdkvjyYyMC8ox6KF/lmo38Ty3svlu/lIe4OK46MlmWJhtI/Wprfht3p2xzW0aUVsZSqyZ2cJXCqZMk/nW5FIv8AZUnmzRxoZU+d2wMYY/n0ribaVFbeDyOh9DWm0bahB5MqkqCDkHH41FeHNDlRVCooTUmNv/Eei2tw8bymd8cBF6H3qroTteCa4jQrDvwg9fXAp8vhexawlNtCwumOVcE5J9COhzVK3vEsbd1lu7eNlOCu4Zz74JrzatFwPUhXU9jdktxIuG4rJkjCyfSm6XrwupPmSVYycByh2t9CetTXbxs+5eM9qxs0W5XGx8DFVrm4Ee4H86cZSilgeO9c7rGoDBUNknoK2grmE5DtRv8AMghXqxwADXT6KjfY40PBxXC6au6cOxyzdz2rvtJ2xxAswCquSScAe59B70S0dgi7EsyfNlioH8RJ6VzHifxBbWbG2tHjkmBG8kZCf59KpeMfE4lD2tm2IuVaQdX+ncD/AD9eHkdwxVmyw6/Wuyjh+rOWtiL6RJtWv57yRpZ5jJK/8R7AdP61FBGbcCSQZY9Fogh8lfOnO5z91aY8jO25utduxyNjiWY7m6mur+HHiKTw94ltb/JMIbZOg/iQ9fxrlVdj15qwisVV1BB9xQwPr2K4tr20gu7dxLBKm+NweCCP/r1E8EaxbzxXkvwP8XxxqfDeoylQzZs2Y8A909s9R759a9XYTyABkKpgnJqee240rlDWJXj0y7lgOGjhdgffFY/xDVv+EZRm/ikQg468GtHxEsseiXXlOBlcNn+7nB/nXPeJnupPC+m28xSQSxLIGydwwB/ie1Uppg4tGt4BuIYfCNh5siJvkaJdxxltx4rH+KYJe1Hop/8AQhWLZyuNJgtfLt4/KlMgZ87yeuMj8fSr3jS+gv4LZ4pZpHEAMpcYAYtzt9qfMKx1XgxFfwtYn1Q89h8zUVleGL9x4VNtHbrJNbAgo77chix7jIPtRRzjSPN4SxjG6uQ8Zbhe+SV+Rvnznqa626uIreHfy5zgKo5JrndVMmrh1aBEEQYmTKkj1/yDWTYzl4ZmSIxj7xIAq1p1lJclpHHyqcMDVS5jMEq55xyOMVdGpbNpj+UZLEfX/wDUKlgQXFyXmlEYwmAo59KhCqo+ZsVEjOzk56nNS3I3sDHQkA90hCqRknuc1btkeWMLE4Zh0U9azVWTOCePerlorCQZaP25OaGBfeKVV2mFQfbAqpcyeWpDTLk/woKut5bRZMyZ/wB//P61QleNZAE8tyf4iQR+lJMZV81/4EA9SODVmOHywN4+YjJz2pokijXADPJ0Yk8D8KsaVbTX15GrHJc4Gf4R3pt2VxLV2NLw1aNd3YKwPKIzuC4wox3J9K9P8J6ahefWtQdVEYKq5GFCjjj2rB+HVnsWeG5TO1Q+OxGfT8a6m/8AsphT7fIxtIQPLgBwn/AsfeP1rzq1Tmkejh6Vlc1tE+IvhbRdaikmuJiit8zLESMd/f8ASl+Mv9m3ep2XijSZFkt9WthJuXu6/KTj3G38c+tee6rqVjqFxb6fb2MMjFuUSPAjHbLdAevHPTn0rp/GaJBoXh+32KgjtHjAQd95LAfmtTRSjNF1m3B3ONkTzMttAxVR2O4qT3q3NuRSFPfFUZ1MkgUcE9zXqpnklO4U+YSOlWo7dnjQh1Ygcrg5qK5iaEHcQabbXBDYJxVdALywAw7SPn/hqz4ZthN4is4px+7Em6QeqqNx/QVmzl0nDjgHp71o2F4tpqtveDJRWBYeqngj8s1DV1YuO6PW4UQaoj3C48p1G7sRniupuHmshO0ifuydg6bvbGfxrk7WdZVWG5VpVKjy5B1x2PuOa7gWh1PSYhDcI+1VZ1IIONo6eteXN2dj1YbaHLa7ptvPf22qWrB4JEG/GflkHbr3GD9c+leceNy82qPGrSHy40VVz6qGP6mvWFtb3TJHBKSwSAeZDIpw69x7fz4z1rL1/wAEJqnl6loMgmljGJLSR1DgnoQ3AP4+wznitKM1GWpnWg5LQ8iWFVVlnXBdcAjg5qM2pjPEyV0+q+FfEiSySS6PqIC8Apbsy4+q5FZGoaTdW8atLFIuRkb4yp/Wu+M09medKnJMyZH8q4DMNygZ+WrQuOMAnGMin20ccb4nXJPtVqOCNgWTG3GNo61V0TZozkG6VWbOc5qyCBcE7cZHFNbMTlOpBxz6VZniKwJMYwpIGMH/AOvTuIfbNsCvIMDP4VtWF3F52Y2YJgbgfWsWxSCWApITuAyBnjNSQ5jb5aA2OnW4UjKDJHQ+lY2u6TZwW8d7aaV5s/zM5Rux5GFP49PWpdPuZQwBZSB6nFbVtMXxsOM9azqUlNWZrSqOLucpaambq1CmEbB/CF4FNkBiQuxO3sD2rU8TarbQ3zoYkQhEGQoBOAP8P1rjdY1aW7kWCzR3YnACjPNebGnJyseg6kbXH6tqiqxiRs/SsBmeWcZJYtXZ+G/A9zdEXWsOYFfrGD+8I/p/Oql7pWjQahcT6fI6WNvgyyy5ZVJ9D3yc4H9Oa35HEw57lPR7IKplnYRoBuZj0VR1P/1qo+IPEBuIDDECtmmNoJ5mOOp9uuB/PrWb4g1z7Xi2t0KWkZykZPLn+8/+FYd5IwlEbHLKAW+pHNdNKh9qRhUrX91DjLIMzyHL/wAI9Kls4QkTXEvPTaO7VHZQPd3Cxfwjlj7VZvGBOB0xgCtzCxTldpJC7Hn+VCg9hmgKSelTwKFHTrVC3EVSMZGDUq5wPnYD68U+UKEMjnaoHVuPyqkWM7AHcsfYDvSvcbRdS/8AJkRomd5FPBXgrX1L4A1q81HwZp13qKwT3M8AMh3A8hjjOO+MZr5WjtguTHgj1auh8G+LdX8LXq3Gn3OACN0TrujfvyDxn3qJQbLjJRZ7zq95/aOiXkjQwxbHVcZPPI5rl7u9iGm2cSzDK2gR1Ck8g5Hb6e1RaN4xttY02W3t7hYJ5WV3hYgk47g9xRHEkccobY+YD1HTjt/nrTUbDc7lXU7y71HUmubi4EkkiF2eQhd2B/M4/lVK6mN6yL5axkIEUIMgkd/XJqzLaNMCwDkRr8xXtWn4XEWkeItPuroL5YR5PmYMMFWxwMkdO/qKG7ISV3YzvDsiW948epSNHakZcquWyAwGBx6/rRTtc1cvreoy2EjrDcyMdhAGVPYjkUVLjKWpScY6Hn/iKaSCaNQflIPPp/nNc9NqTJKsan5CcEe1a/ioSXF3JDGd0dsiu/qcnBrlblCJOSp+hpyVnYg1JRLex+YNkcZOGbGCR+dQT6Z5W3B3bzheev8AhUEczqqqDwAB+HepEuizFHO2Icj3IHSpAiYbWIA4HBHrUTNk7QMD9aYXbOR1pwww5VifUUAPUL7/AJ1PA58wLvK/QCqwEin5V/OngkD5jj6daGhXLUlqrYJkcjsc1A0MaY+cDPpy36dKuacgl+eQZjUgFDnBJ6Z9asXKbZPLdUKEEAAdPfjp9KlyszWMOZXMp2UcKPxrpfAkbNq8IQfOT8vsaxm06XaCE2x4JPtW34OZ7a5S6XB2su0DqTuFZ1JpxLpwalqen6bpynxRBHCCsf2V2lwe3ygfy/WruteFodQjYfaJUz2U9frUPh66aGWW+n5uJsAjP3V9K6AavHKgV06d/WvLc9bnsU4aHPWHh29ESS/ZYkW1wgcDbuXPQjp+P866G8soL3TGstQUNEcsrL96J8Y3Kf5jofyI09O1aO4tBYyxplTlXACn6H1rKubhI7swmZUA6E9KlVJJ3KdKNrM858RaTc6TcmObDxsxMUq/dkX1Hv6jtWHO373pXpN54j0ppptPaGK/tgMzk/dAHdf9odu+e1ecScHcRnNeth5ucdTxMRSVOVkQXGGgIBGT61nAMG6citNhvdU2gZJ6CleEKmxF+YmupOxzsWCaLYgcBj6kdDSXLxl+OKg8kr/rQRj0pjZLZNK1wbsdv4N8TxwRrYai5WMHEE20EJ/ssPT0Pb6Yx6Dp/iC4tbaIiKGa3kXKNG/3h04I4+teEgZ4q5bX91aJi1nlt8nP7tyP0rnnh03dHTSxMoqzPonTNQ0/UoUQ3CQM2P3c7Ywe+G6Efjz6Vpf8I/dW6faIJp228qyjA/PNfO8HiLWXKxf2jcKg7K+3+Vd54Y15ZbBMNIkqDMihsbjnGcjpnOfY1hUw0krnTDEKTPaPD+qyzyfZrspDME2lj0fAPXHB/wA9ar+IfD+sPIbm3QxOFy8cbkqwHopP6d64awvLwS201tfXEqSyAHe+7Bz0wc8jP0/Q16Z4T8Vw32px6PqcRaZ+I37hh6f561zNOBupKex5O+gaV4hvHtLu0TTrsgqlzbR7QrdMOgwCOg4weevavPvFXh++8OagtrdADcN0UsZJSRfUHH5jtX0v4q0uCW8Nza2gS4ebDhuS2OGPGOe/415b4n8nU9bvNGnIEbyu0cuMeVKeVb2HY+2a3pVpXsYV6ScdDx66Zmn3ndu6Et3q1bSwN5cMq7k2nJzxz6irOni1sNTLaxbSuBlJEUDch6d+ODng1mcGeR4l+UngHsK9JLmPNJZCLe5aIEOAw5z6YNarvGyosYIZzjkVilCO3NXIfNBQPwQcg1aiJs1bYPGSjxKT61p2sy5RSMEGs0qW2OJWJxzVywH79T1xT5SOZoualpdhqWwXsO/HAYHBH5f1q5o+k6VpwX7HZopHViSW/M9Khdzxx0OasT3dtYWMt5dyiOFBliew/rRyR7FKbZzvjLxFaT3TeHbGeMXRbbOJG8vvwATgHIOSPw9a848eahc+dFpsLuLGNQ6IWBDykDfIfUkjjPbFQ+O9Utdb8Qy3+nwOm8hV3H5m/wBrH9KqazeNeaVYrLta4geRJJAc7hhCMn25/OuZw9+5tz3jYy7FQ8xeXBSIb2+np+eKrbi8pZuWc5NXFGywfaf3kz7enVR/9c/pS6Zb+dcBUO8Dl+PTnHvWrIL0bG0tSiD5mPzH29KpO5eQZHWrN65Z8AYqG2iZ5eO1LYLD4YwWxippEjhGW6Dk+1TBMAYGD0BrOunaacwqQQv3vei9xBLuu33sSIl4RcdqcoVe1T7MIqjjjp6VGUIHNNMGhVftnilK8DYM5pixsx4qQKwFVcQ62nltZllXIYcgg4P513vhTxQs5W31F1DEbVm6A+x9/euEiKEFZGAPpREuwAB1/Ohu4HtS3qpa3cbW9s3mrwzoSyncD8uCAOnofpVHV7tZ3jkWKFNtt5RWNQBkDaSevJ7/AFrivDuvvC621226E8BjyVP+H8q6h5VnVWQqy44KjqKcYxbuDm0U5RjaVUKevFFagsmdVbHaituUycrnE3aPZXX9prEJ4XUpcR4528c1zWqw2LzySWsgWM8ordfp7V3S4Ebsp2qFy2RkGuL1yF7mVruK3AiQkMU6d+n0/mK5pKxtEwyNj5/hFNZt30qzGIlAjkIYMM5HaoSipIRu+X+GoTKGMNrYPSl3MvSnsglUspG7NNGdoU9RTAlWYFQCOaaGBOdmPemMCoyQfwppcngcUWFc1tFCy3Bhd1RZOhP97Bxz2Hb8q6ZtBknlIt0Xcx6M4UgYHHJGPyrkLI/Ltx0wf511+j69qGn48yBLuAKFDMMuBjsfxrirqV7o7sO4tWZamSb+yhb3Vr9nmQbAcg+Yo5JGPWpPB1lH5G+RAJFbbyMkAEflUOo65BeXEcUNoUUvud364IxitnQCv9oSlTuRyD+gFc7cuXU3STd0dIkTZ6VKituAxViDDKBiphGPQVys7YS0G2xZGypq7eaZaajAWmDiQHKsrYqugxVHWbnVERYtNMasDuZ3PQewxSK5jI8ZaTDp9pZC1kjUFSk8YYbg+4kHHXBXAye4Ncm6ZOTW7fWISxFzJqklxeyynzYZEwFHZg2eff6/ljyDFexhY2po8XFu9QrSpsKspwc96Gzkkkk9sVJKDJgAd+tQvvRzuHy9jXXY5CG5dihznmpLVElCoXHHPPBNL5YcZPQVbtlhXDlF54BxS2EMFrFIjMqhQOhHeq4h/dF93QZxip5Ukdsx7QSScAYGc1vaP4X1nUNPa7itWREOHaUiNcHPTdUuSRag5bGdoMEGfMnKuHBG0Hkc9662ws44Y0to4zCjsSrZOW49e+MGobHwbdSssJvLONlGCAXbP/joGPxrvNI8K21lbrFe3k15Kq7gQnlhB6c5/pWFWokjenRlexQ8MFzNdRKP3ewvn+6wIAP611/g/RLttRtb6+YWqCZWiEpxI5ByoUenv0qXRLrTNKge2srLypJD88ijc/4knP61tWpitpGuysckxGIzycepB9ea4Kk+Y7qVOxteIbz7P4YnvoSpuoywUO3GHOM14bp3nPqzSyMZCGJZz3bPX616J401Epot5CjfM+wc98MDx+ArzyBhp9i2q3GERQdvPJI9PrkCroxbV2KpJbHD+KAJPEeokHrO5P1JJNZLKykheferlxK1zdyTPjzJWLO2OpJzTIYj8xcdDgV7MI2VjyJzTdyCEOzYIrUgiby1JHI70R24wGRecdKswrJ5iqwPTJFVYyuWI1/d5/2atWSOu1gOakhgKAHjGO9TxAbsZB+lMEtS3bxrKuSKp+JZNNtdLkbVY4ZIypCI6glj7UmuaxDoOkm7eNicgKccZ9z27/lXkXivxHc6xK1xOwXAAWNemKznK2hpGJn3rFG1Ke3j+zwvII8LzkkklPp7/Sq0BhbTQgDNMpJ2KMA7gMlj2A4qzdPDDALVo/tU7FZpEB2pEzAbh6k8L6AYPXiqFxMyxYUKG4XC1je7NBlwfOMcMecIoUY/X9c1qaci2tuqjBeRSwb+v5AVWsLVWYRs3zsfn44UVPqFzLBH5iRBk3FN2OBjoPbihgQtGzOS+fwqeBQJOoGO1ZTalcs4YFQB/Djip4NQjdv367M9WSh3A0ryfyLZpl69F9zVLTotkRkbktyajvJRd3McMZ3RIM5HetCJdkarjAUZJoAYFIXc/GelKqKfvZPrT2Jk+bsKkhjH33wFAzz3pXAjwuMKhz7UxkZm2oPm75qZGZyxClVPQGiV0gjwGwTzVJ3E0QSwso+Zlz3IAP8AOmAIRgcn8qDclwQ3Q9DVRncSDHY1QmWVb5xtkAcdVNdP4X1YQzLb3J+RuhznbXJMdzZxirEEgYDb95Oa1TsRa57DFOGQAHcB0NFcV4Q1l0uVs7lyyvwjE/dPp9KK0UyHEvSRF7F0HVgR+lZ1hambSgoXKKdpHfjr+f8AWtropPYVTlikhVpLWZo2Jyy/wn39q52zY4Ke1YztMmMrIdyMwBAH17/rWfdJukPlkso7ldp/Kuw1HT1edJ7yGWENw8sa5X2J5qlqttYWbRPYXSSMPmf5Q5Pbp/n/AAzsUcyFZVwBmnbk/ulT+dWb61uYQJHQpuUMQRzz0qnIecMgGO4oAGII60BcMDkH6UBMqTnp2o6Y4p3AsWR/fgeoxXbeHkJPkTAnA4PAyK5XRbYytuIJDcCu/wBAtPMtYy/D84OK4sRI68NG4uq6LFDA0qDaW5qnpty9pKBICp9fWuvnQzwheipy3OST2H4f5NYOpW6C5YCuLnb3O1xS2Nex1mJsZOD9a1be/jf+MVwxgVeRkVZthdAAxPwPWp5L7FqaW53SzhjhWGaT7O8hLbhz61yKTalEdxZT9GqxFrV8nyvGrD/eFNUZ9hutHubnjzR4NNstIu7OTzIbiFlkBwCJVPzdOxBGPp9K4aducV0OsatJeWNvb5bCMzknpuIA/TFc3JGwc7jXr4aDULM8nEyUqjsN7Z9KbLulxntUi56EV0ng/wALXGvXIVhstwx8yTPQAc4J9B1Pb36HWbUVdmCi5OyMHR9PvLy9S3trd5i3VVBPHr7V2uk+CZLkhLsJEiAthnChR3ya6cWdlpsP2fTkSG0jXkn778evqevtmsq7e7uvvGRU/hCqQCK5JV2zthQ5VqK1ppumnyNOt4Z37vGOD9T1P41asmkmR438qJkX5Y2ZgM4AzgcZ47+tQW2jHaJDJKpP95sn866PSdOuoUjcCYmRgBM74x2xuI5zn/8AV2xnNm8IWNfStHubG133aQxzEBkbywGTPXLDn061JcaW1z5IFwdpJyAc5OeOnQe5rWhntY28qaSzuJB1wRkceg/z1rgvir4l+w6JPpdoZEnuzHEZAcFY337yB1zhMemHPfFZq73Km+VXOi0nVPDLXpsjr2lyTocCBLpGeRvTr1HpWhfzNKdkEa8dT1H0r5m1vToo132yhJQAy7eB07V6l4Q8aTXXhO3SMPJcR7oHmcj58HhmI6sQRnpzVuk5bGcayW50niu+s2XyJTuWI7mJfagOMc9zjngEV5p4n16bVXW2jIW1j4C4xuPrjsPQfWrPiCeWYnzbh5cg5BOBn1ArDhi/fLXdQo8quzhr1uZ2iRJAxfd2q29uwjDYrRktGFv5nlnbnGcUttEZWCEcV1nLYNKtt8LSsBhRxVmFWLs7Rkrt6jtV2COMDy9nygcVE4kFpNGgx9fqKhzsXyEkS+ZbM+CCOADT7ODLZ21asYVNuFyAzirEEfkHaR8w60e0sPlKWs6fBeaJdQ3jKlu8ZDlui9w31BrwJLSKS5k8zP2W1+9nrI3YAe+PyHvivT/iz4hUWhsrOQFdw349Rg9fbI/HFeXyswsobHIXenmSu3cnkZP+6FwPrWUnzO5aREZDLp24yqss8zPM7+g6fh1P4022tthEzBvm5TIwcetWYYYJCoUM0EQHmORgsf7vtz+XvVpS1xKsYXChfn9do/l2qShkSrFbjLsGlbP0X/P8hUMsjS7rYnETHOPf1/L+VWLsh5N6sCCMADtjiq4ymXxzRckoz24tlf5C46BsVHDao4Hqa0lkYxMGAZepBpscKDc8RA+XLKeMfQmrTFYbZWohOe9XbgBIFyfmaoImOUVGLKRk5qS4dZpEUdFOCahu4C26gjLdB1p6yeblh9xTge9QStiBkzgu2B9KkLKkKRr1A5pWGLLceWCcisy6kMj5JzU0hcsRjOaILKWc4jQ/jVrQlkMWSowOlShCeVA5p8kXkKYz1pLZtsgJPFVcQ0piTBqa0jKzbsfKenvUsiI77hyCKUJJxs444FO47FglgN6ZDKciircZHlAHiincDtTDGYjFxuxUbRoI/LK5yMGrDxiO9QKdyOuc461M8Shshc1lzFtGShlt7MIyuwXjco5IHQ4z/Ws46et+pE6M25sR7gAAfU44rpPLAcfL1qQxqyFSOf4cdQarcRwOteGp4wkYudzEYBOdnHbPr/nmsG/0K7t4fMnZUUd8Eg/TAr1e9uLdLUtLCrkcbT3P+e9Zcem3895Bd3awzJkfuckBB7evapA89n0mdYYnmMNvuQlQRgkD+tVpbBRsC3MTlmACg849a6n4po66xHKqbEMAG3k4HPJ9M56fT1rkbSXypd+1Wx64yPcUIDpdI0/YyRjJA6+/tXdaPb+XEoIriNA1+0jgYXEbl1JweMEdua9B0yaKe2SSE5R1ypyD7duv4V5uIUr6no0HFLcssAsRCis+S2JYyPyT/KtQqfJYD0xUTJlAveuQ69yja6at3IUK4jUFnbuoHen3IQBRGoRR0X0FbkUSWmheYw2y3j4U/wCwvJ/XbWTJGxXaB1r0cHC65mcGLm0+VGZINwwBUJix2q+0YRsCoLlsJ90mvQsjhuUpxtUGqE5bzckcVpOQ6AFahZFJ57U1oQx/h/Tn1XUorZMgBgztjOAP69vxr2mC1j0vRU0+3jVXlUcDghB0GfduT9PeuZ8F6bFpWixajcMgNyDIuWGdo+6cD8T+NauoahfXhhhgOxSu0FTy/JI57de1edXq88rHqYam4x1Lz2+nWyJNfXqmQBj9nQEsOw49frjj61lPqunpcZtdOa6bnMs0gUjB6kAH+dT6i+nWmFkhDME2LHGRu92PU59643XL9g4t4gFRfvADr7VlTg5uyNKlRQV2dNN42MEg8iwtXlHDOpYY57Nu/lWVeeLbuabzfs8e/GNzyO5/MmsFd7RGQbSe/rTrFYpc+avfArtVCC6HFLEzZ0GmeJ9Qabc8UBcAAFYRgDntXN/ECO4vbuK/lmeQum1WboHUkqPxBb8frVlyIZ98XykDFWZLq3ntiNQwICP3h4PHXIBxzx6jnFN0YpXJ9rJ7nK2kKSWkkUwlbcMkKOFXufc9QAOvNb3hi0ax0oxYKmRt4BHT5QMfhjH4VlpotxretxnSlvRBLDgBpRuZSdyljjIzt3ZOeADntXcHwpr9skglmsJ3jCACVpWG0gYIO/OOvT0NZU5JPUNWc5c7ZZjuO49zSxWqOwVRgn2NXp7K5hu/sl7btZT7ju3co4HJKMMA4HY4OPXBNOuLcR3n+jzCVQowQMH8R2P/ANautVovQydNrU0LiFFtBAMMrRKCwPfHJ9vrVLS1Ed9LEMOduB8vJOe1NjkkSUOGOe49RSRownEw5bOc+9VqhaG9p1ust7bxXDpFHzliMcZNVtRt1N5KkRLxiQhWA6jPWnQTRtOrzsSygYVjxmlW7uEuXLbTuyCMcD0rJ3uXpYdGFWbcmCFAHAxWP441Ka20lY4Nscsz7AR1x3rcs0EjlWrhPixqKw3mwNgQxlFHu3U/lx+JokCPP9XKXV40attgtYyzsRktz392J/D8Ky9SuWvNSWGNcbWIHGMk9Tjt+ZwMVeYwDQJZXkKyXMocp32g4Gfy/Wq+nxGO0abG2WfJT2Xufx/p71KYN2FkVVQW8bAIv3m/vHuanAMNqSD88owp/wBmq8K+ZNHApB3n5mHb1/rUtw++4YjhF4Ueg9KBESjaCMcBaZOTuCJzxzTmb5s4pSuTkDp1+lMQ2FCAVbgmqWozjcYIT8o+8fX2q1eXAhQqmGdhjHpWcqfISfvE5NUhNl+zGyDe54AOKj093edmLcYqaYBNNz6rVawYJFz1PFFtBMtR/NeCPpt71LO0fUHoMfWoNPGI5Z2Krk7VyfzNaej2a3+9ApbjPA6UhpFG3KiUSMu7HYng10FraXd6gaRhFGoJ2oMbf161S1nTobF1EJYkjqF4z2r0HwXBC9htkViwHU4OPTrxmhyKUTgtU0q6iZ3QPIAMHHPBNUoNJuJUBSCQ8gHIxg16vPp1ttyquMdc9xWW8MNuSccilzBynGS2C2cUSSRkk8cdqZHFlmWNenWuluLWKaUuCyZ7ZzWGhVLpkVT15YjHSqEVgoDFJODjiinXMcstydqnHYniiqJO0McjXNsiHBZa22hKRxluSV644NUUgcX9nx1wP5V1b6ZdNa2sj7xGMqCw4B69fyrjnU5TujT5jnWRVJBUHio0UBwG4961Lu0MbHeP/r1F9mwARzn61rGaaMZ03cx7+HdMZHGY2+99a1NkMlkkSNtcLx71OsODtkwq4ySe1eeeNfE88V9NBpcojgVMF41UFj3IP9RWi1MpKxn/ABB1Yx30+k2xYdPP3pgk4XgE9R8o6981xGHViNvQZqzcSSTTNJK7F2Od0mM/n3pkY5Eci7kHTB5H0q0iRYGYoWB2qRg+1athqM9ncRSRHDRNlPYZ5H45P5n1qkttsKneWVuhjapHuoASjZUjlCwxn2qJpS3Gm1sen6D4mtL5VE5SB2I3fNwmegJJ5PB/SugihaS6VAPrXiMchCefG5yScj29D7V3PhPxgzTRx38lsrycJIx27SOMEEY56/pyc151fDdYnfQxPSR0/iLxDbx+KItEYqUgtkVQqEhZGyxOR7Edu1WiFaNXjcMjfdbkA15xqNvLqvjvUL52eNFuQNw6naAMj06V2nh155La6W5kLeTNiJQ+FWP+8BjHXrg5yeRXTRXIlE560udtli5XGQBzVK5QiIlq15I0MW5jVC7CvAWOeOmDXWc9jKYBWXjjuKsWlo13qVraxYzPKsY/4EQP61XbOQT0q1ps7299b3KdYZFcfUHNW9mJK7R6Xr7eS7WKxBIbdmQKTn5gcH8ugq3IxvfCBWFUWe0iLEquC6AdTjqQP5VXmjivEDl+SgwccMv96r2mRmyvrYwSttIO3IJzkdP59a8ax7UdjhJplt4muGGQg4X1btWFcutxEwOWcsSX788/1rqviTavavZwwQ4s3VpUYA7WY4yM+q8jB7MPWuMgDFsBsZr0MOvdPMxD9+w6GbyoypPzD3/xq1b3CrGNgXOc81SW3Z5jmr0VqXlVYxgkjBrpsc1yaRjIQwVgOxIxmrL20z2lxJAiSPHGSqvjBOMjg/SojBIJfKC53NhR7kiud8QeI543cF5QFUIqAH5gBgd/6VhiKvs42XU6cPTUm3J6I9Y+E01te3sxjmhFxE4SQlNwCmC22A8jtHIPbFdt4o1G10azOsJY3V1BGAskdqolV09QBjp16YxkZ5r5v8CeIr3w/qcWuW4Dm3YrqEPUsmSwcevDY+gPODX0XofifTfEWmvd2U0VxEdirDEp8xN2AxIPXn6YAweRgcZtyoq6zoMWq6DAq2hee4HmSTMTGI25bcFIznOABwQO/HPkNvfnS9ans9Qh5j+RlHB69h+eK9s1OdWeRPIkliBUy7coB33qfrj9e/X55+IN9ZXfxAmNq7tATjeCfmOeeT1wc/nSa0ui4b2Z3CRW86+ZA++I/cfbjcKWOHMi44wc/WqHhK4X7MICMbAWHP8AD/8ArP6+xrZWNgoY8ZrtpVPaRuc1WnySZG1sZJ97gbfQGrmossssZREQBMYUVVG/qDkVo20ZuYFQIN3qOtUZjbd1gi89j8sYLMfbFeC/ETV2vr2eRj/rHyeeD16e3avXfiVetpHh8wgiOe7baozkhR1P614Hdv8Aa9XEbtlA3I9hzSZT0Nmwhhk0bZJKwVo1MgwDtUHkD0Jxj8aztRmaSVtvy56gdlAxge1aqIYtNjtyVBYCRx3wSCB+AycnjnFYk9zbo/8Ao6h5c/N3Uf41KEy3YItvay3JGXbEaeo7k/y/Wos4/GpbglI4oCcmNfm/3jyf1OKhC7mFBI4AuQB1NOlkS2hMj8noB6/5NOKqELt/CM/Ssi+uTdTALkxrwKaVwYyLzLi5Mh5J61KTiUJ74qaONYYdy8NUUI/fBs1okSyxfNi1EYqpCcKqe9T3jbuPaqg4p+QG5pNnJqF4IIfkjiX5mPQV1w0loLdFsn2Bjhu2DnNZngsRi3lWP+PGTzgcV6NFHYp5Ecg/dBPnP8TD61hN6msUc/4X0C71i4aCVFCx5yzDjHvXcWWj2mi2JBkeXBLH5Bk/Srnh2ezH7u2QJldoAHBJGevepdVYLbndwpBBbuDWdzRI5y5la5t1eMY4yef8+lYepfvMj/CpYYpU1CZEQPETkfNgH61ZSzd4WMgCnOcE1rEhmPBYtGSzMSG6ZqgmmB79jKG2dOOlb1wx8vAHCtikdlG36VaRmzEubWOFu2B0yaKXWW3t8gJ7cUVdhXOkkuZJJ7N3OSu0Z9hwP5V113q909hDYxTFLfcXEbOMZ243Y9/euPa0jbH+lQrg5+4w4/LpWB4g8UQ2du9vYS+ZcH5UkjbgZ78iuGdPn2O6NVRVmdzqGr6bbPbreXUEBL/N5kgXP0B61H4k8S+HtNA23CSuVBCQOJM5Gc5HA7V4fe3Ekr/ab2cyt1wWzmoQkkyLmBIhnIUfeYVrHDp2bMJV29Do/E/i3UNUleJEaGDsinr9fX88VzDpLKcOxBHbqPz71KsmGZUSSTacE9s+x6mmxgMSM9OoroSsYNt7kDQ4b95zjv2p5jUplVzj0qcrg8/cPGPSlRGhYnHyHqafMKxBZy7XZZFJQ8Mv9R7806dgqkSCN0cfIT3/AB9R6UsyEkug47Gprba8OJsGInJGMkH1xUNX1GmZ0SSxlTvCK4yFPQewoWSMc48t/wA6nurWWHMWRsyGAxlT6Ed+mORTU+zKYTcwO1usgLFG5Iyc1NikdDZXGoPp4u4BFJcXJdriQyDzSqcjaCcnp254xXonhq6s7zSIIrSXcUQAgggMB7V554ctDEt9FGivcRw77UyAHyhnO5c8HnjPqy4qbw3cS2sUJYsodj5ZBwVcdfpkZI9wRzms1a5Z6i0Sr0rMubZ1hINVtK8RPKfs98ELjo4GAwPQ/wCf/wBaxeI7NpWhv0NjIuM+Y6lSPUHPNbKViWisYXHamxJ+/coxTaM8d61kktbhhNbyJNGejKcg1HNBvw8Y4aqc0SkdL4Suzf6esBdBd2vAyT8yHgfrx+VdEkN75KXFozKytuPUDHqM15hZXE1heLdwOY5Yj8pHvwQfb1Feg6Jraanbmayk+z3ijL2wO5WH95c9R+eOfx4K1Np3R30KulpM6KC7GoaYdP1GyRo8kjAIcEnhlYdx7jHrXMar4RvYbnMNsl3E3KMQA/4jn9CRV2z1zVbOcrI8cgcbdrwg59qup4ltmYCeJYR/0zyoB9cc5rOM5w2NZKE9zk4dK0zbIsqXEEyjKmIjGc985z+GKqy6ZNEXuYnWeJBklBggepXqPryK9JB0XWbTO/Eg/ikY8H6jp9awb3S5bWY/Z523Dnk9vUHitqeIlszCph49DiXiaUY+4WBw2M4PrXBa3oGpy3i2pjZy+du0ZDDrnPavV9Us0DebHGIyOGCjAJ9aydVumsbRriOLzlXG8Y5AyORWlVc0ebsZU/clynC6V4P18os8FxbwOvCkSE5X0IxWiPDGtabJ9s0zVorG4BBfytyxk+uDnnr0xRqXjGGzH7lGBPUkH/CsOXxjdTymX7Jcup6HbkVxxlUkdvLTN/VdT8dRWJfUH+06e8YDypNJhF/vdc89BkEHp3pYPC2s6roNpqXkXKRQZQyLa4jYscgA7h+XP1rnJfGV2to1tB543DDLKMAj0JB5/wDr1v2XxR1GKJYpra42qAMwzwo2R33eQW/WtbNrU55WUtDUtIr7QrtILy3ntbhH3Dzl25PYEZOPfPFdhby/brZJ449mchkznY3cfTOa87h1u91ycyXIFtGwOW84yzNyeN54X3KqD7812HgPUoxqCaTLLiKUN5XOQG649sj9aKb5JaCknON2ba2/l7VJ5bNWbCJc4/unI+orRuLXD4Tn1qpqRXTdPnuZTnau5ex9hXY5pmHIeR/FzVmufEjwA747SPaST/Fz+vNeZ6PH5moPcuwjhgUvIx7DoB+JrZ8X38s2o3EhYku5Yk98/wCRWDbo72axRoWDSlnx6ADH8zQtUZvcsX99LfOVh+SIE7mIwznPOfQe1S6VaxlI3PEZOTnrxzTbOFZYwIug5b6Z/wDrVYAWNJj5i/vAECL0AJ5/kKAI5ZS7lz1ZuPpTrXmfae1QykbsA9KWRzBb7zwT0J6miwrjNZuyE8hCQSdxwao2URLgk4FR/NI5PUk1fto2yEH51aQmyZwrREVTUlTyKvSDYjDvnFV1T59xGVpqQrXGONxzmrOnadLqNysFsuCAMn2z1qZYxON5wi9+M81q+HLqKw1SMoh2yMFJz09DUtlKJoaT4e1OFX8vfGVXo8ZH5muotdK1m5tNsdvJcqvG8KQFwAMZNeieDtDju54rm6jd4pZFVQOnTPPrnj9a7XVrKyHmQpIEI/hUBQCPYVyyqe9Y6IU9DyXTNOutPBaSVY5I0DeWrdM+9a08zz2ADjnnnPWuj1V7CB2CnzbjaVYiPHHp04rIn8mWFfKeMjvz0pqVxuJzptmiXcq9QCarySFwNv4itm7RUhYl1OPTnisSGSFYXZjzurWJlIplVV2UgnnJzVC9kVcxklW7Y9KdqUjvKZImI56VmTK8tyHbcPU1ojMmWMH5sk/Wiqc1+sR2/wAPeiqJDx3rphgNlBLwRl8dQD0H4/4Vw6E7BPMTv6op6AHv+NJqlw2oanI5J8ssXpinzH3HhARn+lEY8isVKTlqTKERfNmGcngGrEBaT943APSqzqJZR6CrQKxQqe5OKbRAwbEjZYx93JOKFgKWn2gbePmz657GmW3zCfHRgQDU8J32bQYJDLzikURI6MQRv2OOh7HPb9aliRo55In57kHt7fWoYCHWNOiMhQj3GOf6/WpZZZHg3u5cj5STycjj/Ci4BNCYiGBJQ8j/AApsS5bAIyanDCSJSCWBH5GgQlsuhC7fvjIyPf6UhEkKrJD9kucHdxE+MbTn7v4849D9azb6O4ig8n5mTpgrggD+fer9wMKCcNGepBqfzHu7dlRQ9xGPmDDmVezfUd+/f1wiit4cupEDWouGZyD5QkZvlJABKqDg8DBBzkY444uXMbW1nDaK0kcyOZDleFPGCM8+v+c1jy2yNc73XaVIPHetLSY4/IeCaVfL8zdCVXlmIOV54HbqaylHW5SZrw3SmKOUIdh4IH8DZwQfoQf096vXcdvqmn/ZJisWoRDdE3G1x2P41mWCLDdGzkPEvzjBGVdfT6jB/wCA1ZnD+YYgyG4iYmJ06MvUqP5j8u4poZm6Jrt5pE5Sa2ZkRtkhTBUH1wAADXpWl3NvfxR3FtKHQgHjtkZryPWt/wBt+07ivnnJZTjDjoa634f61B9rQXbMOBG+R8rehPoRzz3yaqUdLiT1OhvSAJk7l8imWCNG8bB2RlOQV6/hWjqMayXbhgOeRgds1JqcAtkhaO3dGMeSztwW9uOBWbnpY0UbO5N/wlF1avFBc20V5GxwXICyj/gWOfxyferLeINPdtkjyxuCABIgbr/tLyfxFcrqjt5kLDjPNVnDSPuJz+FP2UWrh7Zpno2n6rpjxqbS8UXHpkqD7DOM1qrqtyF2vZRNt7sCCD2xg15np7q+UZsE4APXP+cfrXV6TeO1usE7hnHEbt1AHY+wrGdJI6Kddz0OnW9tdTtntJ4UgmwSCOhbJ/LtXI+IFSHTLvzlyioR9c8ZrogMWwZhhh1qkRHKoaUA5LKQeQef/r04/C0Oa1TPJYdGN1dR3FwAYAxIXs/19q25NS0wJGkyJHsGCSgFR61drI5SyQRQw5QRgYK4OOffisey0j7VN9q1QCRxykOcqvuT3+lczNost6xqnh+WAxRvEX7EYrnETTZixkOwf3l7fWuuudb0e2J328CN3AXv3rmNQ1DS7+7Eot0ZQMbVHJ+hFODJmkW9Hu5TCsbv5ix5KjAUDPH5nGT+J9zoQ6g1pf212gIaKQMMHpgg/wBKxNPkKIymXqNwQgDGCe+c9/T/AAqa6ZpJo4lTd8w4yBnn3q1uZbI+jnkjeNzE258AjgEY9feuD+LOotp2iQwK4D3LEMNw4A5Oeas+EPGNvq8zQmCWxvICUe3lwSpHYHvXn3xsvXuNbjjZyVWAcD1JJrphGxzzkea6nMJJWcfxMSadpwkW3aEOVWTlsDnA61SvGyR7GrZdxa28UQy+zAPoc8+561vaxincuXFxFbQbVC5xglfT0qN3ItIgP4ssP6fpVY2zRfOx5HVcc1ZlQPcLx8qjav4DFSDFhjzGZJBwPvGqF9cefJ8vCJwBU+pXGyLyEOCTzWfErMcDmqQi7bxYiDAck5qzbEZOTjPIoQAQAe1QRHMgXoRQIsuxduelIGBfYeKRvlpsQyxJ9aBmzoGmXWqs1raJn1Y/dA9T6V1eneBhBdrtuZJtoBJKEAsD6f40z4XTmNntIVWS4mnjCKRksOQTjv1FfROh+Ari+upp9Xc2kEAUrtAeRmPJUkcDGOevOK5qlXldjenT5lc5r4d6rdy3a2k1iLYB/LUlSFCjPzc/rjpXSeII7xdQmaPc4wM5IBHWprvyNMthb6dBI8MMhYeYoJznOQecHPeoLu5DoEigIaZf3gJIKHvXM5XdzqtZWOcvo/MlYyLgtyOawr6A25ITGDzwc102r2jRTEDltu5R6iubvyxjk8wld3GSOBW0GZT0KL3sUdmzSMNu0ggnHUVx098X80RcBc89QfpU3iW6SBBbROHJ5Kg9BXNSyuqny1Yhh27V0xOaUi99pkVSCSR1602Sd1QOTnJxjvVCDzZGRFB59RSSyuk+G7HHSrSIbHGJpbnev5UVatiHbcvX0opiOBjV9qqOrHLH29Kt7VjiEa888moAQyYX73U+tPLBUyTVN2ESQtibbUupB1j+U/dPNP0GwvtRn8rT7Sa4lPZFztHqfQe5r0PQfho8u2TWJgTjJt4j09mb+g/Osp1YwV2zSEG2cH4fsrq+UQWlvLM57IpOOO/p+Ndz4V+Gt8ql9XnWGNuWWNhlc+rHgfhkV6PpOladpUAtLC0VBwNsY6/U9Sfck1vWWj3FzKJr1mhRSCsQxkj/ANl/GuGripSXunXCglucr4e8E6QLqOCx0u0dY3/eXc8Ym2e43Z59AoGao/H3wJJY+GLPxDDbQRyRyMl6IYlThv8AVlgvVvlwx5yXHYCvYdLWDT4oxDDGFQgoqHgH1Pqffr+PNber6ZaeI/Ct7o1yA0N5AytxyG7MPocH8K5o15Rmmb+xjKNkfC2nSBoyhHK/y/8ArVcliTasq/eGdw9RVbWNPuNG1S80+7Upc2kzRSjphlJBx7ehqxYN5y/vRuxyCeufrXsfErnlllIYvsgik273+ZSGzx2BHY9aqfMkuFJWWIhkb3HepXGzBBKgHqDgCpp1JKFj8468U0MhnIu7QyqgjbcAVzjYx9Oc4PUZ9D6Gq0M7W4aKdGw5DbwuQBn5j7duRz+dWlItpGkI3xyArLGejr1xn1GMg+op1xCqqskGXjYBlONuVPfHY9QR6gipYDpJ/nVEnRpY3LK6EEAg8YPcf41ss8N3BFqVtHtdcOy5zxnkeuQcjj0rmwoChQiq6PncoPzZwOe38q09KuPJE8bLuKP5gAHIVuD+Rxx/tGk0VcZ4htBPaLPBtk8zqqno3t9RWLp1yYbpwG+WaMNn1Yfyrp7iZftMkTDbv6MO/uP1/KuTvomsdReNuQSSp9j1qkyXoemeHdRa50tZBNJuICORzkDp+hFbms6glxYxqr3LSIgUmQDHAx7n0/zivPfAkrTRT2/9zDD6Zwf6V1l3GQhUHOKTgmWptKxDcfvI4SeoGCfXFEQAzkZqTT7aaaP94jMoGRgd66PSNGa7lby2RI0G6SR+ij+p7Y9alyURKLk9DL0iya6v44YUYsTk4GcAck/hXaaZpmzAuYmVDwcAFh/hTNNkjspwthHhQMNJtyz/AFPStO81RNPtZJbxgSpwkY6sfp9e/tWEpcx10oqG5R1q5W0s/JwhQHK7TyOn49q5uLUZhMhf5yRknOP5VR1G+kvbje/IH60ttIgfbIM56VrTpNR1MatXml7pY8TeUtidRt4A0wAWYqOSo9fYcfQCuLubo3BYW0jqWBBAFdtfKq2E7KMbV3Z44xznv6ehrJbw/b3un28tsBBceWuWxw3HfHf3rKpR1ui6VWytI89uNIuZ5pJny2DjJ7nvVu20aWPDbAT3FaV5bz6dd+XdoUI6Hsfcdj9aYupqc5PUYrFqS3NrxlsS6fAkjtGZNqgA8xjdnkjDdemfT3qtcp/prg7QIz1A/WoxeCOYzb4AccHnzMfMCM9MdM9/u4PWo1maRWzzJMwVRnqTwKa1FJ6FHUdVurHXbK/t5mSfyYyW9wWUH6bdv1xTvGGvLrV4LxojFIYlV1zkbh1I9qyfFlxHLqzCI7o41WJT67R1rODlon3eua74R904JO7IpGy2a2bS3eK0+2vG3lqAu/HAJyQM9icE++KxoxvkCnucVvTF5ziUgGNBgKOoChRnnjoKJMSZXinS7liQj5hJk+6jk/yp12y26vKT04X/ABp9msYkaUJtYL1xgDPFZepXHnXHHKKMD3pLcZVkLOxZjkmr1ipVQD0brVNRk1e4CritGiWyw0bMuFHQ1Ja2bvcYRQN3qRkUljbzXFwIgGAz8xB5x61v6dpWGe5B5HABHGfWpbGkZl3YiCNFbkbRgjvVK3ULI24ZA7Vv6lcQ3AeOTbhF+XYcYNYxXfISAoJ4wo4qQbsejfAUaZH4/srzVmSC2iR2jdyNobHBP6ivr7R/IXSZZFki3P8AeVAOOev6dfrXgfw6+EjX3g/T7u6u5bGW5QMcJ86k5wCM+gH517PbSSabBBZ3Aa78sDbIyqHKjjJxjn8K87ESUpaHoUItR1HXAivLh41VVIH7tmX7wxkDFcHqt+kGqssqhsLt3RgYA/zmt/xhqEuoWsslhC8Ab5GJcAgAcn2HFed388NnYM8eJCDxubpjrkfWilG4VHyq5b8Sa3Gz/aInG7OxRjJJx2/IZrktQ1ISIUKIxBy249c1BdX0lzIkBPyl8nB4zisDxXBMbEeQS2cjg4yMV206djlnU5jltQnkmupGLuCWIPzZ4zUlkDN8u3cTwo961fCWipewNc3kWYznyhnrz/8AWrpIbCCAAQxqgHoK2UTFnLXDwafC0cgLSMmCOmMisGZmd9zHJNdF4sIivR5gXMnQnn5aNA0Z223cu0oy/KnqD3pxWomU9Mt5WQbVZQw5PrRXYW1sigAqox6dKKvlC55ho/g7xDfTHFm8Yc/fmGwD8Ov5A13mh/DXT4Nkmt3hu2QYMMPyJ9CfvEfl9K6+JjalvPCLu6BXB59MCrkEiOwCxlwe54Ary5YictjujSiiXS7C1s7UW+m2scMQHEcSALn1OOv1rVttMeVT5s6RDuFOTVWCTGd7Kc+gwP581pW03yBQv41zttm8UkaFna21opaJAp/vdSfxq2sm7nHy9veqUUue1XohuQGosMgMzRPgDIre8N3eSIZPu5wATz+P/wCusO6gYorDlgMH3qXSn8tVCn51PSpki07Hjf7V/hU2Pie18SWcWy01RRFO4HyrOg9uOVwf+AmvI7GUxxA78Z68da+y/iR4eg8a/D+90cqDcPF51qe4lXkD8SMfTNfFSb4J2glBVlJVgRyCODXp4Oq5ws+h5+KpqM7rqbCbXYSgg+xH+f8AOKkjI3legK5QentVO3ddqvvVQeME1pJH5KNIwU7eUZTwR/8AX/wrqbMCvdKrwEFSwPQgd+/+fpTtJdRCbOUlRId0LMOFkxjH0PTPrt7ZqV5FDkxEAN94etVpE3RNn7rnOPQ0mBH5rrK4kU7M7Sv8Q/D0zmnW00dtcwSM+UlYxSeysNuffHB+q1Jeul5atepIv2iBljuFORweFc/XkH3GSctVywkmvdMgtL/U3s7aBW8rK7vMDYI2gkbsndkk461lUnZGkY3FuJlQyW986iWM7XZckjgEHjvyD9RTdZsDqejR3EZU3NsNodTneOOKg1WW3le2mW7mleZGgmWSIKI2U9dwY5ycnGBjIp2n372c8kSnETryPU+v86cJXRMlrYpeB7hotWhAGVkkCMPUEEf/AF69NW2lExOMiuFsIFg8UwShVSNn85sD7rAcmvUNOjWa5WN/uHlgO4HOPark7IUVd2JNOtf3Cyzv5KH7oC7mcew6AfUj2zXSQSRJpRSC0EYkYM4kZizYHHAI+uPcVTEMbzH9w0WQSS3TH+SPalur+QyrHbImwZXOOuK45tzZ6EIqmghuJTKBFGiv22jbn2z19O9YOtJL9skgYbvmDvnqSRzXTOmn2elC6uJ0aVhkRLkFj04/KuSu2nllklICFzn5egHpWlJamFZ6FaRYY2LADcOgpqIWYuowRSLF822RgcetTxALwDlfTFdTZyWJ7l3XTyHz/qywIOOMevpV/QIN2kwqVLlAQWBGDg9uelUZNz2DguvKMOeoBB5x3rR8KQxjQo/meIruXbyCoDHC49qzuaWOK+M16bTSILSP5Hkl3Ejrx2rh7Vowlt57Z86JWD49uR/T8K2/jVP5mv2tmGLGODGCehJyf5isDT4zqfh9LaEj7fZggRE4aRMlgV9SMkEdht98RUjdDjJp6Fu+h4jCTu6EAjMW1MlQSP8AaIzjPsKcsy2ttJcMcMFKp7E8bvrzge59qdgy30zyThkgyryYADEEhQoX2C/zrI8R35YrFGqqoXoBUU6d2XOfumHdSGSZmJz6/WhGwjVGealA/cufSuxaHNcLMMbhQoyRk9fStVJw0SRqpJPJYYyfbI5/CsuwVjLlRzjA9qsyR3K3DKuPvHJQgj8Mdqlq4yzqMxS3kICqWbBAGCPr71kLzU12WCIpOetMiX5acUJsdGnIFWZBmPA7UxU+Ue9XYYVaPA61Yi1pKyNgxkq471uW8xRHaVi2B97tj2rJsy0CEDvUjXLGRUY4XOfrWbKTK1yxmujtQAH0rqPh5pVvceI7YXk0cMBPzs/TGeg9yMip4NNjk8p1GUfnGB0rf8D2lsPGmnw3yRpZmYBiY94GeBx35xWU37rNIK8kfYPhvTrd9Kgdo5BhVUBzhsL0zjHXOf8AIrmPE8EFzJcTXM7qkPzRxxuRjJGR29K68LHoeg2Vu809whB3u7gE+nQcYrzvx7r8UJSKPyFcuQG3Dc2M5GO/SvKhrKx6M5WRxFzqiieeCS48vBJIYk5+meneuI1p2e4VVlDqBu46nPqO3SmeJbt769e4ULgHGAKr2/llypTEjJluehr0YQszjqT5tACgMow249SRXPfEKOVYLRFGEbexGSTnj3rrraFZLYyMTkVzHxIlHkWikYIV+n1FdKkYNEfwyQ5uyWPRBg5I79j9K7NoNvf9K5H4TSGR75T/AHU/ma7mR1dSq01qTY828bXX/E4SLyk/cjr3YHmut0oCawhnceV5kat5Y5xXI+PlVdbOB1A/kK7Lw+rnRbViuP8AR4//AEEf/Wq9iSvrWLeyE24htwwBxRVTxZMYtOBYbsuP89KKoRetZolQlAOTkECrkd1JswDxWPHmJyhGAeVHpVmOXAANeK1Y9Ns3rWc4BJznrmtiK48qFZWPyA/P9P8APNcxbS/Lwat3t+IdOY7ovMx8iyjKt9fz6/SlJDTOzhdcqueW6Y6GtSylAwD6EVwvh/U5LuILDvlmtnyJJHOAOwA6dMgnrzXWWrGXaSQ5IBAHy59OprNqxaZr/K6lVYH6HpVeEJuzDKGCsVJHQmpY0mZxul2gjGxcFR756mmquIxJgKDhHAGNrDuP89MelQWbei3W3MR4UHIH86+X/wBpHwsvh3x/JfWkQFjq2bhCv3Vkz84+uTn8a+kbBxHOHIyBwfcVgfHTw3H4r8AXCwJvv9PH2m1/vNtB3Ln3GR9TWmHqOnUXYitBVIWPky1YbAp6dxWnBcjzAo4j7iufSYgjjNX45CoBPNeweXsaFwFViVcbf5VCJXZdsf8Ae5XPBA7/AFxVd5QxznIxyKhadlCyEAIDj7wyPwoBsuWR/wBNaX59jIUlCjqh4IP9O+cEV6d4L0TRp7y9YaqLGLTYS5upIP37AHAiiHIVh3brnOOwPm/hHUpYpHighhkd5YyGIOdwJC5/76P5+wrqNE8dX+nx6ZJDb2sB0545Ec2wYyMDuy+fvfMoPNeZinJysjuoRXLqSat4j1OPU7g6c32CA8hLjNwzEdN3mEgE9eB7c1gXt+2txPFcWVrZ6miear28flpcL3BQcBscgqBnGCCTkbHivXb7xbqMuoS2kbXl7IzytCgjDuWJJC5447e341m3GkanYXWmG8spbXfIpg3qRuBI5Geo96cKsIvQcoTmVjcsI4jtLOm0r+OM/wA69O8B3S3kckh+ZliIz+IH9RXj1zKiLIit8gkG0/Q5rt/hfqUUOvxwzn91dHYR6t/9c4ruqP3Tlg7TPVb5PsFmonODIfudCT357fSuYmv7gAtCI4cei5P5n+ldprVvDeqbi3ct5OQyjqBXGy2wSRo2BBB7jBrChZ6s6MQmnoV4LuZ3/eNvJ7tzT5XUkYOcnBqGSJg5CpitGO1RLdWH3t2AcV02S2OZNsotFGZD7VIINvLMFFOtIpn1CaIKCFAPT1rR/s6Qj96Me3ejmEotlRISysAecdMcGn+F2iGlDcWYiRgSWySc9c5960Sp8lYh1UcN3rI0FHWS7gITMcoICtnA+6MnsTtzjtU3HZnlPxdmZ/FsjqoUfKOO+FFYmiFBrNrdtKiLHMJJFZN/C/NjbkbgcYxmug+K9pKfEsoWIggK2P7+QORWFocQZ55THIWWPYAYgyjd97d6fIH5HPHFOTuhJO5oaheeVG8c7Hz4QEaJ2BKMqgYIAHAIPH0rmJmaRiznJPU1LKzSuxVAATk4HeojxVQjykOVyFeXA9alyBA4P97FLDGDMSewyKbOcRKB3yT+dW2JIl0/KsXGcY/WrakLww3M3JIJ4qrYqzW7kHGG9KnVvLOTUMZBfjMiDoKkt4huGRx2pt3yqNjvViIKYBg4I6irWxI+1tpJ7jYnQck/jWlFbLDmMNl/TFQab5kZLQqzMw/Kt2y0ye/lEvlhCowWFJsaVzIjO7PbFXtOtVc+dIM4GQP8/hVjULFoI3i8plYHKuTwK0bC0lIhDBQCACAOtJspIia+d4okxjy+hz1rX0m7mgntbrcGkt5EkBI67Tnn8qtQ6NDsdmQYCnkngHtW/wCGfDlpfadDvmjVpLdZMkHqVzgcfrWE5xUTWEG2fUF5eadfeE7TUbd2FtNbq0IdcNt28ZHYdz9a+X/iJqsmp+JbBRGryW805+dBlGx259wfwrb1P4qeNrXwfePBd6JbWmnP9jjtlsixcIccsT0Iwcjrg15n4Y1a48QeKUN6FDt5srGPgcgHGPqMfjXPQppPmZvUk7WNQrcMxaORirHOSeprVjW3sYfNuplkaRlj5wcEnG3kj1/St6GwM0a/ZoGyi8gDPFcP4jN28c65QRR6oiBPLHB65zXUmYOLW51drCqWpiTuzYH45/rXHfEtcC1Xr8rf0r2DTvDguIjK9yBGrYJCk5HpXlvxljSG9t4kyVWJsNnrzUwqKUrIqVKSjdmf8IF3Xd8oPJgGP++uteh2llLDOrSoDGf73Gf/AK/Nef8AwSCnWbxWOP8AQyR9Q6V6/GkMwVX+ZlGM1pKXK7ERjzI8X+JChfEbhei7Rj6qK7rwkqyeF7N2HPk7Se/BI/pXEfEsf8VNcDLHDL1P+yK7PwIf+KTtHPIAYEe+9q0TukZtWbKPj2KOPQcxnOJBniipviIUPh5gEdQ0gwcdTzRVJktGOXMkSyD7y8N9akSTOCKzbOfDAN91uD9fWrsfySMnbORXl21O5M0bZ/3g4rWspMOAe1YkXNaFrKNuAORSKLdrOLDWi68RTg8Z4z3H9fxHpXZaXMjswRwdhyD/AD/x/GuD1QhtNkZ2RXQho+2T6frWn4W1O5MEYRDhPu7MBRx0J6n6Dj+dZtDTPQY5WWQfdCFSGJ657AUjyI00irk7wCxOQvAwfrx/Ksn+1kESi6jZCSrLszyR2PHTjt+VX33XeFhCmIj755Bz0H+fX0rNo1RftJiS8bDMinH1960LO427gVOxsBscg5zXPnpE8zszKfLlBHoMg49OprVgkZoxnn+nOMUrFHyb8Y/DLeE/Ht9YpHttJm8+0x08tucfgcj8K5RZmIwO1fSX7SXhn+1/BsesxJvutKbc2B96FuGH4EA59Aa+ZehGDXrYeftII82tTcJFgyEAYNR3DZhbHtURLZHPekVsqR6uBW5jcnsZ/Jnbnbu7jqD2NdT4Nks11y1l1xTPpLS+XIyvzGDwGHuOP8muPSURSFjGj5GPmB49x710FypjVPsA8qMW6tcCVt6yNxz09xjr7E1yV48x006lj0bX49FTxL53h+Jxaj5IYtpMkmFxnBzg9+D64qLVvE0/9lDUdbuJLq5SEW+mxStuIx0YZP3VIz1xxj+LjhoNe1rSrCKGC9jVnGfldZdoB457HIPftWRe3k99em7upZJp2GGd2LE/nWEcJdpms8TZWET5gkZHBJY1raZczJcqVIUZGSOMHtzWBOwLrxyoxWzaFGeNWBGMMzA9a7nHSxyJ63Pe9A1aWW1tbpiqSyxqSCflPr9P8a1o9Oh1NJGZvJnXOPmByfT8eawbS1EqobRcRxr9MAe/atDTp5baYyBsqF+7+IrmlBR2OuFRS+MWXSWE6KhDoBgbOfzpHtlEoQndkZz2/wD1e9a0s9rJGJPLIc9s96qtOrfegTj3PSpU2PkXQy9Ftlk8UXVvE0TyqAcqh3EAAfhXQT2dwku2dWT5Tgleo9ayfCggf4jXwltxIoiJOX4xhc4Pf/H6V3OpRJIGEeJAvUgjr1xnv0qKlRqSRVOn7tzmJ7HCbkZePUEf571ztlAtv4zubAi3T7RH5iBVKs46knsedwHfj6Vu+AmF1pkqSZZUuXHGSMfe9f8AaqPxdYy2E1tr1qXZraRfOQhSpUBgM8FhksQSP71Q6rTsX7JNXMzxHoOnaqskN9AsmRtWQDDp7g9q8Z8VaG2gGfTXcyyFiytu+UAgBTjPDj5+vZhjrX0NrF5pn9kjV42QwSqpVQw37jxtwe+eD75rj9E0kajDe3+qwbxfsQI3C/c49CR7A55Cqfat6VW61OedOzPn+NHRmEhUgdwaieLC7t2ce1d/468ET6LMbuAPNYuflk2HK+zf0NcTInGBXXGSexyyi1uVYR99v9moJeoHoKvKm2J2+grPkJaQmqJsaOnqi2FwzuVOCyADO8jHHXj1zzSuFKFcZB7kU2MMtvFDnHG4kd854z9KsxJucDhgTjbk0gIhC04SMcbe9XvsyJ0BOe7DmrljGHYnoF6ACrlvaO90G3ZUdsdaLjDR7bykaQgAgcV12k2we2EjqVTAG7GD3/xrM0+233S/KGx6jpXUkQ2WnXE0yoI4oi3TpgdR6VLZUTntRNlbW7S3c28AlUXHJNZP9r3lyQkcS2ir3xkge+fSrWmWEWr6Xq2rXMh+1W8aPEqEbcFgMEdQACfStZtOsIZrqEWbeXDa+esjsTyUibb2HBZvwYcVhKqk7G0YnPx3uqbN/wBuYsxLMSCMkn2IrX0TxRq1mFjtI422Kq+VIm9GUYAAxgjtwf8A61a0EENvc6jH5EVvFAkm2a1iBaNRcwqPTLAM3vgjNGrvqkaXFtJcKuzXDA8aNthVM546fIGGc49KxlU8i7NLcydUu2l8Hay4ZVZrpZtgHzYYqPrnqOvaqnwavJl8d2ruEk2WzooZRwAhAql4kns57rU5LeZvnuZGUKDhlPzDnp2rE0O7Wx1BLvLhowTGUOCHwdv4Zxn2zXTTjeJk5Wlc+mb/AFJA8SyW4CuSAseQBXjHivUY/O1K32PvXVfNG1htK88Vo634i0/U9S0+e9k1G3HlSNi1CDB2gjaT0Oep7DpXEXskk0k8ksqs7OGJDnJ/xqadLluVOfMfSFlqeoJbSwNaTRIQHQOoBA7/AIV5R8Zi32+2AGcwH9WNbFl48mv/ABhGix3LWbwGAW8Y3nIXd0B65B6dutcf8RNW/tnVHuBGyQRwoFRl2sBgkg+4JP8AkUU6Vp3sOpVvG1yX4KlR4odXPBtHyPX5kr2F2ia2LQOEdfv4GAv1rxD4V6hFYeM7CW4Tfbz7oZgBkhSOo9wQK9a8LeJrN9R12GWWOG3iul+ziRgrkFQmMAnuvbuTVVIvm0FTa5dTyz4gXUFzrdxcW8qSxmUEMp4IwOa7X4dSW914NKJKjvAzllB5U5JBP1rgPFEcS3175UQSP7S4QD0ycfpXU/DG9NppXlLCHEk0rN6fKqcH65HPattomP2jR8fu0vhRnOBkpwB7Gin+PJoJ/BcTxZ5dNwxyDsJ/KiiLugkrM8w8Kaqt7F9llkzNHwP9oetdVDI0sW5jl4z19R/nNeQ2c8lpdLcxnDK2R7juK9G0bUY7uGK4iOVIBYfzH4VzVaai7o1hO+h1Fu+cMDwauwSbGDZ4yAayIHAfHVTytXBKiRbmbAP6msDdFTVLyW4upAqFABtGR0Geuccd609J1JzKUV0TO1gCRheCDlQSTxWLM6zfI0fmNH90cFgp/T+dS6Uzm5SGS3YJjC+ae/uO/FIDv7eaKdDLbGWe5AJZnBwozzgD7vU8/kTXYWN3aS26GGRSNudoOSB/nNec6BftM6xkebMOEj2jaMDAbHT+tdZopuobtopHSISDzRGijGSeTng5GP1HpWMzSLNy9w8YYttX+Ljn2P4HB/Ol0+Um32j5Sp5Gc8/4f/Xqm81ssrW/mEPOC208kgYz/Tr61m2E1yJGd3G4SkZxgnp17Z9z61BaOouFiu4XtZ0V4pY2idGPDA54r488e6DJ4Z8X6hpEikJDITCT/FGeVP1weffNfXiHayo4A3HIUjkkfyryH9pfw493ptp4kto8y2n7q5I6mMn5T+DHH410YWfJO3cxxELxueBuwohUkryAC2c+lJz3qSMZU+ykivV6HnjCuAG3I24Z6dKmSe4lDRliwfk5P3cckgfhSKnlb/mD8YyAcfyp8DFXRkcAquASSPT/AANRKK6jTa2LF5dvMVU7VCxqrKqBRgfQc+vrmq6nCFj9aSY7ndsj5jjio7lsIEzjP8qaSSshbsdboZXLk8dq3tGQuh3Ljy+BnuMVg2RO8dgOTWgtxIC3kOuR2zSauCZ7T4I1NJ9NTT5nUTRqAnGC6jv9cY/Kuqt7OTeFkjYemRivBvDd9q0V7Ey3BjMbB0J6gg9vTsPxr6ivrq20JFm1GJZnZQuwEZ6cnkjjr+YrjrT5HY7KEeYxLyzNvavJIfL2qSp255Ck/wBKu2+nb7RLpTuV1DJx6+35VqeKdV0G68IJNaQwm4kfy2iaXLqGRhkgdMcGt66vfD+i/DTT7y6jEMt7ZKqMjE7nERIHfGcY/GuKdSV1ZHbGEY3TdzynwhAp+J8sEq7VLyK/04zXpUttaG2vri1nYJal0cg5xgcdPWvMvB+q2n/C2lv7iFGhmllJDOQqkqe/BPt05rvLDWbddL8ReVEsUX2mXC4GHyvHXPv7c1rWjJyWhnQcZRepifB4XJ0G/SGMOUuyclCeSq4yR06V0l7p96TcW02mxzwyIQysmdw9x3rlPg3DeT6XqohuWijR0eUg4HQ8/gBXY+CpJ73U55pdUinihkMf7nllJ5H04zn3FY1rqTZdJ80UcangTT0BuXjuSikFIGA2Y2bNuSu4rjtmrtvqTwXElpPZxRNGisAwUEgkrwD6bTXe3Memv4ie3Mtwsn2YTNEWwoCsQW+vPP0rkvFOo23/AAkeo2cZLp/Z1qySgg5JklzyOnDCinNvQqpBJXOc128tZzc6avzKLYnDAnLc8HA6d68V8WeEntIvttlGzwNy6gEeX6/gP05r2Kxs45vEWtJHLLKiWYZWih3En5eoyMDnrWS0OHhQtlckHjrkV6lJKK0PNqvmPALxCmY2Hz7ycfSs8xliFA5NdZ4xitR4mvEtohHDHM4UA5HXHH5VzSqy3CKBnnFbpXOdliIkQKGGG27RxSxboiMH69qswSkAxBwFJwRtBzgg/wAwKJl+b5AGHqRSegyfT5W+1Rj+Fjgj2rufDmkpcSB52/d/8s1B59s1keD9FTUZhPPI0ZTACgdfXP616LYRw2ZjjjiIPCndxj8aiTsXFEo8KJBJHcvIq5QEAHIFc98RGkt9EFmkTbriVULAErgc4z6nH867aO7iuZGQsrMqkkk4yc4NeY/ES/v4NYWxnMLQxkXEQ2kZOSOc9ehFSpFtWMvRtS1DTbOe3tIYE+0RhJX8rcWQ4O3BOMEgHgdQKtpf+Ibhvn1DyG+6SqpFztUchQP4Qo+gHpWZZ6lePbkq8MSblywjGeBjqR/I0pnunlkXzrgvtJCxttGD9KxcdblRZfubO/Dl5tQuLoNty/ms6t+J+n+cVWu7O2WdgJFIVV3MWAGcc9cd+PwqF0ZkUSjOzJGTnJ9/WiKKERNJJChTOTx0zx/Wlyg3cp39vbiYeU4I8snqDng+lZewqykkYBzW9LFHHE8sW0xhGAIHqKwv3THLOfwrqhsZTWpdmkvJVRnBdV6E8j8+lQJdT7WWQKc+oBpLO5lt0fynba2NyEcYq/DcrLHscxexZeR/ga0Rncq2N/eWU6XNrL5br91hnKnuMirEmrXFzAyTzM0uzbknt2psXktJ9mniQMfuzqWz75xxUc1oNxRoyZe2x/lI9elNpCuXPDV1Jp2rWd0savJG5IRuh4I/rXYeGtRjudV1WACGGS52yK5GFTEgOM9hyPyrg8NFtntjIQh6MQSD7/0OK19J1aSFLufT4pd88O1ymN0YBBJPHTj2qWikyzq7PKkpkDAtKzhiDhscHHr17cVJ4cv7zT1821n2NggcA9cZ/QViS3t08Xkl53QncVZjyef8T+danhe7SKK8WS0WbzECAnOU5zkc8HihK45Gjf6pfXeiGCcmQCRSjbsYGCMY/Gis2YAzJCMhVi5BHfJorSwnK55zKwY8dq0/DOoGyvNjn91KQDz0PY1UaO3jBZld/QHNQSL5h3AqPYms5LnVgjKzues2s7PD5St868r7+1aUZjuIAHx8y5GR0NcJ4U1VpIVgc5kh6HPVa622mCyqF+6/I9q4JQcXqdcZcyLRtHT96sgd0HHOAfwFNtpZ5GaWcqHU8heBj1/Kp1k+XHWq00ixXCnHQhW+h6Uhm/pc8ltGJ0bgHBA7r/n/AOt0rqBL5litxbMXaBfMDZypGORnqQRzgVxdg0kheIsxjI7HA/Pr/Krun6hJFusZI8bG24D4UA5655OOenas3G5cWdLcai81st7ZxvJNAdxdhk46MMDoMdzjoOtXwhig+0b1ZpVB4P3fr+Z9q5fR5riZ57AyC2g5wqKRntjnB6DOO+a3bXyVtvssjZMbAhyADjHUnsc7vcVm1Y0udHa3wms43xhl+UtnkD1Hvn88UmtWsOsaNdWFxEWhuI3hkVh1ByMj+YrMso5IJBIygY5QMOffjtW60olty6jj+L29RUt2Ktc+Ode0240bVrvS7tAJreQo2R1A6EexHNVI1Cj5myMY+UZNeuftF6AEvrbxDBGNsh8i42joxyVP8xn6V5D5an7pCsG6nPpXr0qilFNHmVIOMmmS7m2lc9TxnrTogoEnzqPdgTn2FNZSF3Ec4HNOEYNvuLJnGec8c1ZBHn51UjAC5/Gq0zGSX+VWZP8AVlvbFVUO0Fv4s0wJ4Y2xuc7Vq3bSxxHctuZQOpDAY/xqpEksx6s3tV23iWM5njHl9N24/wBKQLQ09M1i1N9DdSExyoVO1+VbBB5/KvoLWvEWm+LjZy2Uqsq2xdwsZ8xJNu4o3qAy8EcYOa+c3tLaWJpbdDJtwSFfBx685rpvhtc/8TaK3huyqOG3LLxtwMjp9KxnTTlzM2hUa909YuLWOCwjkju1eQ7d0ao3GSeM4xxgH05qPxLq16+j2Oj3JcwxIkyKzZ4K4GPbGKoT3aW4aIzLMH7rnAIOM9s9/wA+1Zk06XFw7IVXaFHJI9v8TSVNN3ZXPZWRNaXA03xBDcnBMcocBhxxkZI7fjXYm9vp9P1gSRMITeGWYxxg7HOe/wBM8ZxXA38nm6g+XiJZyCV4H4d/z5rUtb6a2S8g3JJuOHCSKwJIIyMHnqeR0qpw5iYztc2PCF/Jptjfol/PbxXEYR1jH+tG3BBwR6/rWh4C1O8s7i+FtOsTeZEzM0gUcseevP4Z4zXM211PbwFY5Y9hZgURsnsSce+Bz7VV1PVTaJMBt8+QxELt4+UnsPas3RTvcuNVx2PRT4pnj8YvbzXEewabJD5pQtkhiQenU8DP/wCusOG+P/CR3KeeqLLYohDA8hWJC/1/CvPZdavJNYGqEIJVGFHOAMYx1rS0fVVutVzc7g8iFQyoRjnoOaccPGIpV5M6hTF/a+ojzx88e0bSQM4Xv3rL8QT/AGOzVfPWRx8ww+cAj2+tOlmCyzCGQbwMK2PYVha8W8okHB2ZJ+g4rZRsZSlc8/likup3mZvvHknkmqEdrJ9s2Y+YkAD9a3GaGN1B+bYQcdjVyK2aS8edPmBGAOmPxqkyTn5I4Y2IMPmA9DXSaPoMU9tHPKm0suQGHY9CRTtG0cXmo7ZkKrjcAw46967ttEmjtkw3C5/h7VEpFRRy/he3ubXXzDtPlDHI6GvUlt4ZLdnltiWIyCornnk07S4EnukVFlYIjMCctyamt/H1nL4jt7aVmjs7mBWVnCjbIWYHJDHA4HXn2xWEpXN4pFvSbdY55JUjLOV2hWGCDzmuF+MUKprthEkbAfYx0XjO48V6lqeq6ebVru0u4JURTvKuCFPp/nHavKfiZdrdTaPexNkyW7Ix+jZA/wDHqI7inscbatcTzIluhbaSu0AkcDknH+etaVrBdS3zW1uq/aZnCRqzhRuY9MnoBg9TWl8KxYtrUsmoBvKjspSpDooDFgBksQOhPTmp/tFqnjY3odIbc6juDvNtwuWxlkz0HcfhUyl7zRUIe6pGDGbkoolCsqRhiwVVOM456Z/+tTZLdprlI2XEaoXwZVQZLYzkke1bSXumf2MsMa2/nfZPLBKkt5m4HOcYzjNYeoyYuoJJCBtiGAMDqTQncTjYnnh8myuo1KMBGxwkgccr2I471y7KgkPysfoa6hpQ+mXGxMZRgeQf4RXL9ZsDqQMflW0GZ1Cd2j8vagP4gU77N5Uib3bnOMKKaysgAZSrdwRXaaJ4ck1FLYyXlraiW1eVWuEeMdUwM7SD97PpgGlUrRprUdOjKo9DjvKI/wCWjfiaYxnBDJKGI7ZzWraW4muZV8yKPy0J+c43cjge9VpFCTyLw2DjI6U41FLYmVNx3K0UlwkgfcoJ6jrmgSyI7ORg55AHFRODubHbNSR7Whx8xOM8VrczsX4plaOIBGBIbJ696t6PdCBmjIOHPaq9qUNurFkTbGTz3qzDLaR7W81Msobn3FVF2B6mvqNrH9rVo5pNogGWB29/w4orE1PWri6dy/lf3F4AwBz+PWiquI5iRYwgFxKqEfwjrVfFqzYSCWQ+oqwlvFGd0/72ZumeeaSYXDssSukZxyEHQelRuBUhlktblJog6FTwCeo7ivQdBvkvbQbG5wCPY1w8VlhWZm3N2BHWnaXey6bceas2QzDKjNZ1I8yNYysemrL5sAbcF3cHIzg9xS+T+6+chtvQbcVzTa9ZRgHBO/naR0P44496tWPiGPPlyjyxjIbIIP6VzOnI050dPaX4XGG+7+tTyXO+5Fyu/wC8OSBjB4PGfQDr6Vh208PnDZIj5+7tP3h+FahlyhQj5W6jPFQ0XGR0Nj5UjLJIxk2qMFchfqD1PQdMfU1vWFwkbKcckYUvxj2A7da4+0lYlZEULxgM45rasZVEglX52Ug7mPT8+BWckapnStulAdsqvdj1rX065V1WCJS/GCe341hwTm6hD5BX/Z6H6ev8qurI1rKpjyAwBOPWsZI1TG+LtFg1nw1daXPtPmoQG/ut/CfwIH5V8sajpGo6bu+22rxjcVyMMNw4xkd/rX16jLdWqzxYcZyf7p/x/wA++PIviBZ21lrQkuoyLXUU2sM/KZABkfiOfqK2pVXBWRFSiprU8ReR9m3GPr2oJjPliQ84Ab8K6PUPCOoSzy/2NbS3Vv8AeU9Wwe34Vgmxu/PZXgCNGxVlIwQe4I7V6UJxkrpnnzpyg7NEVxIixsoGcnrUVvHK7fu1B9yOKttbFSVcBcnIDevpViCA7SuXhkA4+XKH8ulWmQRRQNtLPKYxnn5goP5VNHHAhKPvkif+NXzj8KtW7IoHnKpK8OoBPHqKJlWzIkjXMZP8I4waQWK8X+jJ9shwAD8+zlW+oP8Aia2PDM9vHq8E8UqxRyMN2P4cdSD6YJrLkukjnW5iO+BztZCPun0NRvF9nLlHygbMfrzyMn/P9Kloo9bvbeXyzLtOwkckdQehH4VHA8UNtOJI1YtHhWPVT6ipdEur6Tw1bWpuXeIqrlGb5SRwDjFV76G4ZzIwjbgg5wcfpSvYohvIAgt5IZ4ZnlUMVQktHywKnI68Z47EVqaNpF3qF1BbQxo007BUXfjnp/Wsu3Vluco6ps5XIII9xxV+W8v/AC43N8z+UAkahiSoGMenFOTdtAVi7etHptvcWc1layTCQxs+870KkZ6HH/6vaud8RTNNqAYwiNREihU5HT68VPMXkkZ3JZmJJPqTUMqZviRK8bKmQUGSf88VMYW1ZV76CRatMtpPbtbWrebGkYYwgMm0YBB9T3Peo9KaSGeJdoVd5O4DnkY/z9aSSGVy2/ILkkkjFGhOw1gwPtaDALAj649/yq9ErkWd7M2dLdrliipw3Qdc/pTPFLG30yQE7S3y/wCfwzWp4bsEhRZC772BwAeBn/PNY/jf96oUZBBDEE55zzU81xtHHyWhZPNK4HetjRJYJI/JABkHX3rJs7vEskUsfmIwAI3Y711ngrQjqL3EyIITFEWUuevHI/LNEmkrsUU27I6LStLcWMcqDciDcWxya1kniZlgZtpK8DtWnpOnyWOirLcKiAgHa3RgRkfT8axNXuI0iFzZQp54G4gk7T9cdKwVRSOhU3Hc5X4gxxXNkLsQMrwSiHdk9ed2B0HauA0yxurmQi1VGKI8jBtv3V5OM9+enU16N4+uBDoM1t5UfmI4MilixXOTu456815zZXkkNnILeTaXUo5CknaSMjpx0pohuzN+z1O3s/Cd3aNb7LhyNrhFDE4PBYduPX1rDvLya5WzWQyFYt2xW7cgnHtVad5GlYPIzLxkHPp9Ksb2eaPgAqoUYBAAxz+dVoiXJsgs45nijEKbmbPG0sf1zV+SNzbQxbTu3BmBGBnB7V1Xwi0d9X10WsNtNczraSyIkUojb7pzyWH6H/Cn22nW0fxDjtbuzdoY7/ZJBJLjcAWyGbOAcjrnj1Fc06tptWOiFH3U7nJadblmhnbhWLBfwGD/ADqcWD3+p2toNiPNsjRnbCgltuSew5rp7NI4dBlH2GFtkM5EjPypM0Y3DnkgHHToSe3EnhWCH/hOtFeQQeVEYXcTNhSPMUHPXjn0NZuq0m0aRpq9rmP4l0aXRUntZntXZYly0DhlYmNTnI+v55rgIzm7TjoB/KvWfjFcRHxBfpBHbrG0cRXyGJXPlJnqB/8ArzXk4+WXPsP5VvhZOULswrpKVkaN4ItiMndmz/31Xp3h/wCI9zFHpdrY6V5kOmaW0EiNdBC+fKLFcj/plkL3B9q8mdtyY65/u81PZXdxCvlxylEYjKjpkEHPPfiqrYeNZak0q0qbujqvAut2mkeIru/vGKRPCRgRiQHMiNggjpgHn/GuevrmO41O5miH7t2yvy7f0qOzv5LWeaRYSfNheIqWOMMMZ98cH6gVVik/eMZOMjjg1VKlySuKrWco2RYsHtldmkYu3mYMYTIK4Jzn644xRY+YGkVXKxum2TH8Q3Zx+YFR2sAT9/I6qrH5eeopJpHclPMVUB4Ckc1ukY3LV3Lb7hbQYY8KWH0/xrOkT9+UJyAQBV3TYrRr2FJ3CIz4J3Dj8aivBbpfzxxAsRKdh35G3J5qhWuVNqsSSOhIopxwkTM6nBk9aKOYVirDucm4nZRgcAdRQkgeTEQIJ6k1HcuM+TGQAOuepNTkJa2wZxl25x6igB0+Y4eCSzEAECnAQW6CWdFU44GKbb3LFJJpI0U4+UdgPSoLRHuLkXE6tIewJ4FAD552kI8hChc8MwyT/hU1ppyyyZlLsw98UttH59w80gyqHatWjceWTtCnjBzQBHFAYZJY42ZAgy2D0rVsdZv4IWQTpKqY27l5Ue5B5rLR40hZpHVd5zk+nami5tvK8tJd5/3cUnFPcpSa2NSbWL25hH2efyi0m5SvdcY/+v8AjWlp/i3UreLyvLjuGzhGYEkge3frXPDZFaeYsiuFBITuvYDP64zUUUj+aH3Y3Ltx9BUeziP2kj0LT/iDf2kkyy2MEysQVCsVxzz65rofBviy+169uY7yGL7OgBXyx93PY5PI6e/NeQPcMqqpcHHpmu0+Gt3HDDctvC72D8AZPbJOfb/OawxEIxhc3oTlKaR7LY3pETxJGCQMruYKBj6ZqleaSNTkjOqRQXCRsGRNoKqQCM89+etYdvq0ibgX3Buoq6NZUdGxXmO56qUS5e2LRgLZMkbKOAwyPoPSvONe8Mpei6m1ARWeosd8Mq8g4GMH1B+nFd4+o+dmQyAk1Q1EW+oWr2tyAyN0IPKn1B7UQk4u4TipKzPFXWKSNXkQMTwQD0I4Iz9aitX+douhXiM+9XfEuiXXh+doHLz20jExXGODnnB54PP44zWC0zJK5ThuMeg5r2qclJXR4c4ODszXudrRsVG11AyPTNRGWKRTEzAowwcHvVSW8CkuwKM3Y9TVON3jDNjFaED7VA9veRk5XG78asW5MluIW5Y4GfXFMhaK3tGJXdIw9ex6/wAqv+HbC61G/igt4wZHIAUn8z9KTGme4+D9PS68M210x3ykbAqk9up6c/0qTW2sriOeGKGO3mDg4BJAXHI/r681o+DtL8XxaMbTRLeMQ2kT+ZJvjDBWADHLHJ4H4e1ctqdnqFs08k1pGBEQJCkgKjkcg9P/ANdckU3N6nY5JQVkWPGegXGjpYNdNEn2iFZlwwPyOAQf5/lUmoaRBHp1u9ncJ+/Chv3oJwQTyvX+EH2wPUVy3iDVLme8TMkxRUCgPLuGB247A5wPerA8VTJpsFsbVDJEuwS7jkrnOCOnWtZU6jSsZxnTTZ1mpaDHDoMWpwwskc2QuZQ+4qAGPtznj+fWsjRorOHVpZby0lubWKANKkbbSRn17daxovEU0kSwbWXhgTuJyDwR9McVVvrx5luZOHzABkEjjn3qXTqWtcHVhe6On8W21r9vlTT4HihEhVA5ydueOe/BrD022ig8TXsM37r7OqbhkdckY6065muryUtbB5MKG2ZJ2jnvnOMEVkWZkbWrlJRhvLX+I8YP1q4RtGxDkm7o7vTb3ZdJb+XkYwDn+lYniWxmvNSRIOQznJ9BnrU1l5n9prEs2f3RkUvncw4/Lr1rqfCmlz3+o5MYnkTB+ZsDk9TUN8qKjHndjn7X4dyLbRXm0oCwVpXGBz3/AM4rWuNJn0rStQuI22W0cbCSQjJAI4OPrivRDJ51usAhDKuRgE4Yg8846dK5b4kSGx0ue1luI7eGe2kLAgYZhjaOfc4/Guf2rk7HR7NQVyLRtQXWtHjtIrrcsW2Od1QfN8inA/PrVC6tVfSb8Wp3LaXP2aTjhXB6E074V614X0WITX2uxwSGbLI6bguIx827lf4SMDJyRXM/EnxxZXlnr2k6PfXNwt7qRuEnG5YyoVANucEHKnt0oi25WSHJrl5mc98SLyZfEk0KnCeWoYDoSCc4/IfiDWf4Ei8PyaqJNeuZrS1aGTbIiFi0gHCgc+vWsW8nuJ3a4nLu5wMsQeAAB29qWO9c24geIERyOyfIh5OAc5Ukj5V47fic7zg3HlOaMlzXLHildPi8UXS6TK01h57C2kYEF49x2nB5HAHWmJFMXjdRhSGYEcggMRmqzyE3G54B8oAAVVUYAx2H6963tKiW9uGYspHlkgCHG3kcYAA/KpvyJXLUeZ3RV0LU7rSpVutPvZbW6WMxl48ggEYI4qd7y+kvheGeZ7kymVpEVtxbB5yMVZ02whi3Xc1z9nVWxvC5JJ7Y9vWtOXTlmjhuY752j8tyWHy7sDj2xyfSsJVYpm0ac2c9Mfk3PJdLjttwMf8A6+aaxuUuhukmBZAOPTPOeeBxXQafaxXm63jnEjqMlSM9vTrUvi6C3tRA8KI8kyqQSfujLbhx7kD8Kj2sW7I09lK1zlrlXlRyBIcjncMc/maxtMdSgZTdHH9zg/nXXWViW0+6ncKWiViSSAcYxwO/bisDQLSS5ijjQfK0h3464wa6Y1IpXOaVOTdhHLTLIIxcptjZjvk44x71nC5leMN5kxBBA/efSuu1XS302Mx3KyIWiyuTjOVz+X8xXJtHCYY/mIfdzxWlKopq5lODg7MixLIxAkcHGeTUlvFNJwWYY6t2p7RB7kKjPjGcirEcolAghXKqcYHVj68f1rWUrGaRTmjkkZI0VywH8Z5+pq2mnCNMzsxk7xr0H1P/ANataCKeCEAtDCXXPznafw71G1nqUo3RzhSeyNwfxFRztl8hmLA+VIES44A8vP6k80+C0d5TIrKCGxjyhyfy6U2U3SzFBcTrKvLZkYD8OaaIblwX3yjqTknJ96OfzDlJb6wk2xAvljIFxs4BPtiiqqW9vNE63EhUhdwIPHqc5ooc7By+Rg2e2S4DyEDLZBPepr1/NnzjCgYxVcTII9iKMj2zUY8wnk4rpSMWWvMBVYx0PH0qRJDnYjFUUYz61XjkKEfIG+tNuJ3c7cBR7UCLvnlU8uM8HnNPMscUG+Q5bGAO5NUI2+X5QSfUmlWXa2XAbHr1osFxZPNnYPJwnQD0FWGkjUCKGJiR0fHU+tVZJmduBhfSkSaRSMMNo7DrUgWpJg0ZRd3PBJ9aBPhSNoyFxmqiyDDc5JPHtQGyTyBQO5ZZ2PQ13XhDeunJkbXbBJK8kdj79a893fMI0b5T29K6XTr252LBApwqfxN0I4x+hrnxMXKFkb0JJS1O6aWaIgmlW9LdTiuSGp38ajcAR65PFX7ad3f5jxXn+yfU9JVEzokvCpBWYY9KnS/l65H5VhdBmpreRyD5XLgcA9KhxsVzk3ifUXubE2F3BC0MvCsF6H1HuK8skmYS7jydu0e1dt4qv5J9Kmh2pFJbguHHXP8A+quCtfLMq+cSFNelhVaB52Kd5Dl3ytycnqT3NTbWdWZhtRevvWna6RdTNtsg8pZcnyx/OrWl6BqF5I8JheLYuQZIeM+ldJymRZQNJIqGNmZ+gUZ/yeles+CvC91pkaXV5AhnkTiNjyi+n1qr4I0FtJu2uNQVXkIPlBQDtz35749K699XvQ6EOwVBhQQKlpvYpJdTtvhzd3NrNfGOHcXtmX55tqr+oz+dcn4hTz5ZohMymQghRKMf/X//AFV03gnWbpLa7JDsyIcol00PbrwwyfbBzXNTSr9qEi2jv9OR+Z/znNctKLVVs6arTpqxzWraerGLczbkUIAxwMfX8ah1XRleZHhaEgoC2VQc/hj8/wA63dYuHvJFAtFhCJgBUJzyev8An096qSRlI1Uod5H3sDp6dK9Gz0bOHRPQvWWjwQaIJJEjMzOULp9xgQMADAIPrk81ympafI9xdxW4R1VACwOcHBbj04rqIXSSw8iRpGOeVDDbXCX0MUeryrEViidtoYoG+ULxx75rNRLudh4Fa/stDOrSSGCC8tpIg5TIkypBTJGO9ZXgyOxuvHl3DdyKENuxAIPzEFTjj6n8qzdJuGtvCkd15jllidin3fbGf89TWR4P1GG31gXV2+zEEnznk54I/UCocLJs0jPSx6dd6dar4302OMKqPZzvt3ZIKSJx/PFeseGY9PtbeI2tpiZ0DO23o5OQPTHWvG4NRJ8ZaPdpJAF+x3O0ythW+5z+PHFekWb6pfpbXEUcNvAI90vmygHAJzkds+/8uvDVeh1Ubbh4H8QweINOl1W5tRar9pmtw0igAYbrgE4wpXOe5NeTfGaz1QalqGox62bvTZryRVgVyQg/d5PHAUlwBz2NaPgrXrbTPgZq0jQLNcSapJHGocZXckQ3HuBkiuZvvEllqPhHW7a5SeO+uJYGhjK5QASFnAYfQdcdKzpwfPdGlSSWjORt7py0atcSySD5gGAfHJ9f/wBdPtYrq+umigDPO7n5Qq5J9Tnp2qbSdPuL++sYYBEr3LGNCx2rkEcsT069a7xLTRNAs9Zsba8hvNThvWVplGVdFRDlSOwcn8K7JVOV2OWMHLc4R9Owhm81JEIJJXjGDg9ffj8Ko2SGGbdJnoeAM9eldhaaXFN4Qgvopgz7pElQrgIQeCD361ifYfMvkR3VfkJBYHHH0z14rL26dzVUHcguIVubmW5ig8qGUM0ce4nYvJA/+vXc+BNNiu44ULLzExykxyMleuM8/l2ra8NeCtIvvBN5rNzq1rDd28Q2Wz8PLzg7eegBz/nNdP8ABGx0L7PcDUJrRCYH8osTksCeBj1968vEYptNHdh6Fn7xwMOgNPqWh2DPAv2i82LuHDEhMbieg5rZ8b+HbnSL/UrBhauLdZVBhJwR5Stkccg7hT/iEkLppVrpDYmE7spjIJ+WOPoeowMn8B+HT6jdeH7dri01XVTPeNHOocREFj9mTYSCTxkYrmVSSszr9nFM4HQdEg0+A6qt5ZXDTRKZIgjl4TIWHcY3DAPXHTmovESJd+KrRItsKLG5JcgDHU+2cnp712/jGLRtP0fTotMktpWu9KiZ9gIZHXDE/wDoQ7jrXJaxcabY+KY7vUDHDGLNmKAE7nO3AHB54z/gOmlOo5TuyZQUYWRi+IJLW2tL2L7XFIX4GzbktgZGBXK+Gr2bTtrQTNE+G3OpAIDKQf0JrX16/XVNbvLm2tnhgciRY8qcDYoySMDJwDWNZ2bNboy27twBjgdBXo0rctmefWcnO8TT8U6/c6s8Ms9y9y4gEfmMADgKAvc9AAPwrmIo5JIlVTn0UjkHvV1FQMqQxMv7tlJPfpS6fHcIgeNmjZTj5fvdAeO3f1zXVSSirI5qjcnqQT7I4BB5oEznDEjGF9K1dAsB/aNs3BWVS4PsP8isW7DefEzDBYEnryc+9dnoUew6SzrkfZ2x7/OaVeo4rQKNNSlqQ3+nNK3myJlCdsdQw6fPY3BMSEKfvDrk19OfCXwl4JvdKvm1dlNxG3USDaVZCcAY4714t4ugs49fmtdMiIt43KqSxJwOmefSvMhi5NnoywsdV2OE1axibUfPwAHTLED3H+NZMk1ys7oCqKcqAFHQf/rr0u88I6xd6XJq6WjfZIkCs5x1JGAOec8fr6Vw99a/Zp0U4BDDNdlCvGbtc5atGUVdGFqqhMMH4kjw6g8FsYBx+dFSa/j7TFHjHyZP5miupK5ytnOXunz2UjR3Fs0ZXrk9ux/z6VADXq/iPRZNTt4w7LA0X3WK5BXjr+XWufHgqeY7Xnj9sAiuw5jikbbngH61ETlydp/Cuo1rw9p+lIsDSvc3L/MOcKq9ya568Ea4jj/GlewFdnK4xwaQkt96kI4pM4FDYbmjY6W10qPGVCOcZZ+R+Aq2NGiD43yEjuMCoPDF0UuDbO3DnK+xrpfLJ+7zXPOUkzaMU9zNi0OB4m2vN8wx97pQugIFKiSQZ9QDW7poaRjETzjIrSjtcZJUknqSc1n7SRbgji4vD1w0hVVXbnAY/wCH/wBauk0bQxHGqLG3m9z61uQWe5cuzLnpitWwt2wu0bFHTb1qZVWyowRgT6DO0Z2Ddjrx3rHngu7Btvllk/u+n0r0+3gVFwv4+ppNR0uC5VjLGuOwxWTdzVaHmttfKeCSD3Bp1/qMMESSg7Tu27h296f400yC1kH2disjHoOqj61yeqXjpZfZZEfewGSQQB6/WnGm5uyCdXl3IvEF0ZruRIJj5Zxuwcjdjms+Ndpz0wefpTdhERcdu1WFQPMgz8si4r0IU1GNkcU5uTuev/Cm5stR0L7JJHvntuPX5D0/U/qK7NbSG3my1mSMY4YZrwzwVrUui6vFcE5iY+VIvsP8/nivZXuJborLbmHDJuVkG44xxj/P8qHEVy3cvbSyp/oax5XncQOffis6XyklZPKWQH7pOTj8iKmLXAZDcvK4KgK7PnAHYCrOjpYahPcxSTTK8RBL/wAJyO/U9vSpcuVFKPM7Gx4SZsS+VLHCPL+YGMnd39GHHvWRr9/b28cjI4LZwCGJPHtgfX8K1IG0+yW4Mdxp5Tymx9o+fseQw6V5x4v1K3u7ezlgukkVkzJGiEbWI6jPcVlBe+2aVHaNjqI900SStCTvUNkHI57Zqnr1zDplubmSOXqAV29M+9R+FNRg+xC2S6aWZBlw2eOeg9uan8cC4k8LXn7ohMJu/dnA+cflXS5s51ErQeIdNvvD86WqPHcW6s7qzdeDtI5xjBHOKwPEcmnW94klpMTaoqxq8hOWIUZ9D/nvXONBeWdu7ZeO2crG2CSjEjO0888c89Ko3e3ziTgr1Uo2Ofep5yrFpLu7bTjYQqzoVKlVBJOTnoPoapi0vERpfs022MZZghIUep9KkF1PLZMzIkmwdQpBznJGQRnv1qEyyqqMI2Kk5ZGkOMDt2xn2P5VPMNItvrc/m2EsXmq9nvwzSZLbmz6YHHHNeiaX8T7q5jFm+k3D3E0TkHzgqDliMDacqF+uT9a8yEzPdkBFiVTtCoplUngfxE8e+TSTRXTX5kYXLMjdVh9vrx1rNwi+ham4l621GZPDk2lQ2rsr3YcupJ5I+7geu3Prx7VJf2MyRFyyAyghUbcrcHnlhg4II4P/ANbHsY2LsqtKnz55AXkd+TU99cCJCqTzOflbk45z9TT9n2ByT3N/QboadarOiGbaWTl9rLkqc88AfLRpKC6mvbyTzlimlZfkUORkbsYyMk4+n5Vh2VxcSXCxQ3c/kt1G7Cn61Nb3luJHmleWIhzjy03jH5isZQbZtGppY6uG3iETWdvqJNuIlZVYbDJu9gSARnnJFLoTwf2pcfbIftEFseVimAbDHB29c9B2NYGnT6T9rjmlvJYCNrEmz3KDgdw3I/CpIZtPk1uSNbnME0m0ZmEajnIJJUjHX/GsZU9GbRrHSwzagkEXl6berudgjKh2EbGIwMcnjOR6Gni/1KztWe1vZbR1tiscYi8ouGTnBwAx5xjknIOKo3ukWrQxRxXNkVLHcy6qshIVeOAvGMdeeuO9Zl5bXVs0Mh1C48gruQhsDH+yC3OKwhh4yV7Gsq8om3aa19hk0jVLm5uroQynekYCOp2LuAOMk9FJPpWde6817dveXjzyFpJiGYAnBG1Ru4z26+lYl7dXLlfMnncGTP7wnknqevX/ABqO5uZJYkQvI0UIIjVmJCgnJwO3NaLCxaMpYmR6DZ+NbJZbK2jgieGFo0d5og2F4DDnIIO4/KemO+aypLyz8Q+LzFfW1wbZEkRDHMqbiCNpLFSB9MegFcdJqE8sYhLTMmSSHbd8xABPQeg/KkWaaSaWb5i0rbpMMRk0LBxi7obxblod1p+mSXOo3ccqMm+JNpI6jkZ9/wD61dbqDeCk+GunpYs8evRsWuQzLsAHHGOfT9fWvJrPUdRs55CJJovl79xnpyPc1YstRv41JubZ7jZjanlqBjuOnT29/rWNTDT5tWa/WIdES2lm1zehE2uzK2AD0qd9DntSjCNghYjdtOCQBnB7kelO8I3CwaxaSsm5FJ3qyjDc89K9v+IvibwTeeA9OtdJsrePV4kH2hoxhlIAByPc81nWrzjNQRUIKauz591yzkj1SOBthLQoQchuCgI6H3HWrVmJoJIMn5RC+0frS6m8MmtwhkaMrDuVsjBxkDtzwMVIzxrPbq7bVWE5bGeoNddm4K5grRkze1vWrZLDT4YZZI2d0DtyCwIOeR06D6jNOudTtrdGKl1wQRuP+sOSOPTqPriuW125t0S0MV0pY3EeVKkEc85+lJftJIiSBfMiVuJNjMh/Ssvq0bXNfrDPZbT4tm38CXXhFYo38xQA7sAR1JwMdjjnPp1rybVpY55riZl6ws8ZVt2GyCOnt/P2qk0Sm7UpMjqVLZCtwBj29/pSFUMJkDK6+WQGzjJC4PHX9Kqjh403dGdSu5Kxg6pJ513FJuBJiX+VFMvVBvUAUKPLzgf7tFd6jocT1Z6xdkxlQV+8cD61FfXcGnWLXM38K7tv94+nvWldXENxEkmFAjGW7duprzXxzrf2y5Fvbsdo4XB7+tboykc9rOpS3d5LcyNljyT2x2ArCfLscnk9BVy7OWW3zjbyxqpGu6UuOgqrWJGv8qBe9R4zSytuc0hNK9xpDo2aN1ZThlOQfeu10m6W5tI5h/EMMPQ964nNavhq78i7MLH5JRj6HtWc4aGkZHaRfuZFdeP8K37dllhWRT9aw4sSw8feH8quaTMI5zE/3WHH1rlkbJ3N23UEg4BNadorbeeM1kRzpC/AyPrVpr4rFvndYU7E9T9B1NZyNIm7A0SHBZWk7KD0qnqGoySN9mt8Fz1OeFFYUuozS7hHIYrZcksWwW9ie30H5muc1zxxDZRPa6OqvP0MoGUHt7/h/wDWIoN7DcktzQ8WT6fpEJa8k8++b7kYPPufp/nrXmVxPLfXgedjls49FHoP8+9Nnuri8uXnupnmmkOS7H9KbAMTDNd1GnyHHVlzMdImxSo7UQvtjSQAExtk/SpVHmTsnUkVDEpSZ4j/ABAgitbmaL08Y+1EIcrMu4fUd69P8BazBLoXlXMm2W24OBu3L/M4Of0rzMuDp1tIvWM/pnBrS8P3htL9lGCkilSGHHP9eKi5R3114rs1lUbXYDOTsxz26np68VVXVIIby+1FUVpHMZQOISBkDJ29eg6r+JzXL3gk84kADIB4+lMVZCoL1TVxJnaza8yGQweUhjGVcbTk/wDfQrnLy8tZJbATzxYWPD7BgDGeDgHnr2rN8l2372xk4HfmqtyJoZwpMoKDB3Db/SpKvc24NUsoLm7mhnZd4wvl+ZkEZ7jb6+9WtQ8S2d7anzxcNO3V2Vn/APHnkJ/SuYB9cD2J4qNhtxyD9KTC5sPqum+S6f2X8xOVYTKMcY6EE+p696gm1aPaJoLO1t3Chd0asrcd+oGffFUrZo3yqqUk7q3cfX+tU9U2r90YzU8qHzM0G1CQRtGiwlG/hMSnH0yDj8KcLq9PCXjIo7IMD9BSW20wbRFncv8AeNXNH025v7pre1BaTO4uxwqDuTQkFyilxdNJzLO2OSVfBY+vWjBk35Sc8ZGX6Y/+vmtCTRNTmhuJ5reaJkQlSMgHHX3rmmNzE5USP+dUkJstGME8ofxNRzAFQAuKfaXZcC3mCjccbyKW5XYxGQy44IqhElg/lwhgccH696igKvbyncF5IxTbY7kYAgYGeaihIIdfQZFS1dgpEqylXCiRtu0Y59qdvUg4dic9jStamNQZg8coPCMuARnv6flQPKMrLGpC5JGTk4+tLlQ1JomRwdwDOoA4BOeaktndSHErpyRuBIx9DVSIt58ylmKheM9qeoEikMKTgmUpl6/u3aONFup5Y1bKpLIW2gnt71WRifNwSoxxg0yKA+Tu2ZbfxTlAG/KuSfQ0KNhNtiwyycZkbHucitaG8hSBllv7ZXwThomz/wCOoazFtm4cnah4+YU2W1kZsrtK9sdaJK44ysaK2wubxnGoWMhK8sW2jnI4DAYP+NTaZZSMJSJ7bIYKx+2RocgdssMj3FZNtGyysOrLjIpYUQMEYElm49OprFw0saKRv6bYX6lpI7hExlgBcozD6YY1AJria+uE8uWYpty20k8juce1MsiltcRMswjYAZKICcYPJ55q9oGrRW2u6qZ5C8U3lAEx/fwG7Z46+9Y1Kbep0U5rZmfNF/xNrZJFGGRjwMdK1YWtTcR7oA8ZQhlDbSxIOOaq6rLbz+I9OaBoyoiboduMg8HOMnp+YrYudPuTYrdJb7UVDlyisPb+Hjj3NNsm2rRy/iUborT5cf6So+ZavT20u+JFdAzMcAPjJ2mm+KJ9lraQvFEjx3cbn90EGOcZx6/nV7ULlZL6xjOnWcq+a3yB2Ic7GwOG49ePSnzXQcutjJmE8d2sTzTDAddu84XBGR/LIqp5YjupjvAZIcA49gPy5Fa81vG2qiE2kduhikkCG4KbQNnfBJ78Vzk+oO/mxhE2Mdw4+YDgAZq4Lm2M5uxXaYNKDnLsuMc8D8aKhgBNwzcYAxRXRsc92d54j1ZYNNFvESHlXknstcFcTYZ7lj83RR7Vc1O6e5kdnbOT8vtWLcSeY+wD5RxWqRBEzHa0jcu1OVfKtct1bmo8brhF6jvUt84cBR0obCxTUFm4FOVC3SpI1McBkx1OBQvyrju1JIbG7cLzTPcGrF2mxcY5qIIdop2BHZ+HdR+0xJIx/eD5ZPf/ADxWvPd2ltEZJ7hIh1Bbv/n2rz61u7m03i3k2bxg8Z/nUM0kkrF5Hd29WbNYSpczNFUselx6xFtEliAcjIkfj8vWsvUfEdpayNJ5z3dyOFAPH0z2rh/tE5iEPmvsXooPFJjiiNFdQlVfQ0tW13UNULLNLsiP/LNSduP61nxjcv1pYY9yO2fuilth+89q1ilHYycm9x8EZVixGdpxTycTEjoRxUkBzJKO+MCoXGGFWJktu5W6R+2afegreiTs3So0XBXjp1p8ziRuvC8igZZtf9TNDjoxx9DzTYZttyhzweD/ALwNJbOBPub7rr/Wo5gUEgQ8o4cfQ1ANnZCb7RaxS54I6eh71asADMGDFnIIwT1rJ8MypLIYHPEi7l9iO1djotlCJGnC425xk8cetWBk3RmstRi322yLhjkcmrGsq9xeLG9khSSPIZRzn/D2ra1G3S/iZmhDPGvylT0rMtpppLe6l5E4T5d68Fcfp3/Os2i9jmdYsDp1zuMiu33lwOMHsaz54bmS1S+dQsbNgYU/rx/9bkVqSyvJqETX0LTqOXQPtyp7Zr0fybW/sJIpYEihkj2lSAAcdvpSuB40yvOjMqAkY59KZcuHtVEhBkHX/P5VvalYR2QnmhYCDA2gnJx+Vc1dbWcEN19ulVa6JZft5OEHynA7GvYvBelxafaxCK1kmeQBmzIuScHrzj1614vbyKIwD2r2bwDrdzqGlqTbQgwkplySHwAegrKrdR0NaVnLUqeLdWhgjuLI6TOsjKSkwOVHtwP615HONzuCcZr0fxzqWozW8kRurYx5zsUKScA++fw/+tXn4ms8fvInLHvkitKesSavxFR41CAc/Wn/ADvbspPzAd/SntLANu0ng55qSacbD86YIxwOauxncp27FAdy/wANNtyAzOWTJ42nPt36VYtjbHBuTNjo3lgZx7Z6VUlaJJWRGLoOhYc/jRYLl+Wd3wfKGf73mZG3tzVdd3nOwZRtOO/zfTPNT6bPGySW6wQuXHWSRlAGD6ED0/KnNe6dEEgayjLLnMsUp3E9s7gR+QH4VDunoi1axBBJIsspQ7dyEH3FXLVFMJkkkIJxtAXP6596rS6njCxxW4QLtAaFWPrknGT+NWtPWS7tS3yKQzYXgHoPT60WfUTaJF2qoG8/e71Ygt4nDEs7L1+Vuao7JETMi4+hzVizkkjKMYxIueV3bePrjim1oFy2ipHAFj3ME/hkHQ/SkdoyR+7R8f3lx/XFM0ieOdLlry6sYdgOwPI2W5PCjrx7+tPhvJA/lWzoHYEbI3596zZSLtvd2rL50tpy0ACKkuACONwHPX0P41WjbTo9slx9pV927d5IPH59KoiMTQvJEQjruDgDO45PPUj2/wA5qxFbXJiGy1aUAFsxozgAd+Oamxbl5GjcXunzapaJDsMTxsDvGzkZwc4561nadHLca5LFFAp82Ldw+SAGznp+FZ95NtuwxIR0jOBjkGr1nIsWu2syExboGRShwScEjrkGpaK5lLcsaxaTJqcCtG48whFO3uScCp7qyksrZpJllESDLHycH88ZrK8TtczTLdS3TSSABixbkDcBnHQA57cVYbX7270ua2nSExlRliig5+owOfpUtMpNLqVvEdxKsULs7uhlBBZicYzjH5/55qfVLq6mlsGa5m3rN8jFyxUn0z9awtcuHmktWmZiEgVRk5wB0xwKtG6jlhsR87mOQB8jAJ46cn0q1BWM3N3smS6hd3UF+8Unku/zAt5YXIIHXGM1Tlu2kRo2XCAZChjgcjtmptT8s6vMUUIm7IUPuHQdwef/AK9UcY833rSMUtiZNvclhkjVSAnJGaKjt9u4AjPFFVYi5E8vzFA2TiqrD94R6dfrT04haVup6VCMhCT1NaSJFQgB5MZ/hFMf5iB3NSNgRBRS2iAzhm6KMj60rgF38nlxH+FcmmR8yqCO9JMxkuWY+tLAMysfQUwEuWLyH0HFPC/u8HrSyhQyIByakmBDYxgdqVwICKVxiMY6k0SDkCgn5QD2piI0XJzinOPkNPiXEZPfrQwJOMUBcfac278Uy2+U/SpbUbYHLelRpwpoBj0Yrck9M0k5y5x9aYCTKpPYUkn3zSTC5Yc4gA7tSKMFR2NNQkhM9hSscMn+9TAklYqsY9CRU0Y8yTaR99MfjVe65BH90Z/WprR8mFj03YP0pN2AuaBeG2lhfHzRSDP07169bzwNbboyNrLkH1zXjFvuS5kjYZBGf8K9A8MXol0tCTzGNvTt2o3GbkMssc7KCAD61BfPL5MoY5U84XrULz+Ycq3HrUO6UNkMSO+aGhhp1hb3eorI8vRQCGXdn/DrW5cACeaJtxWUYIVse/SsxHjSMSbl3Dupwagv9VmST9yu52+82ccVFrlBrulxLZsq5KBcsD1JPTJ/z1rhdYsSpR4kXO3nH1revNSu5xKryttPGM1m3rlbIYUlz09qpEtmOsbgD5G/KvR/AuqalaQRo9s95GykqPtargY6ZYkAfhXArJK33cnHfHArpNA1O2gC/aI7mQgEeXHtyRjrk59u3NRVu46FUmlLUb4me5u90z/ZoI8MVDTqxPrgZyfyrlLlW3bQd2O6txWzreoTzh1kjbBbcPMYlu/4A89QBWBvz2/WqpxsiKkry0HLHk8hjz1FOmRUBVTn34pVB2g9Mn3pdgP3lY/hWlyCvtzj5hUhi3JypOO+KeY9vQAD0IqWMIA244O35cZ6/wD6s1LZSTIbKANLxIsfHXeF/nRLAHY48pmHfPX8jirECsyMS28ngdxUq25Vj5dsygnjPNQ5WKtcqRWErsoKgKSAWHIH61vabZCKAruDfMeoH9Gz+VdRpekatqnhB3tNFsmit5gZblpIxcdOFAY7yMY6DGR9aj07RmeyjMcJ+0Nn/WqipnPqW5HTkgc/SuV4hvqdUaFtTHn0tlR1mYcdCvI/Mfr6VXS1wAEUHFa7W1/YR/2gttBOkQLlHdWVgOoOGz0z0rJvtdtLi/fZDDZ28jDchldsDABAI4xx3556mrjUbJnBGJcRXMNlLIQqKrnJJ5znHH+e9UI725WVXeRpcdA+Ditlnj/4R+8RkuGbzRtAiATHBAZuv4cDgH1rGEcZKlgyB+gBBOPYd/wzWqdzJqxo2mtvbwyxi2jbzFYZGRjII96m0TUbGNwbvzWjwFG0ZIH0zmsAuHZmUpyeQ3Y1Pb+WoWRz8nqrD+XWhx0GpGrfXNk+qq4h8yLy2UiZtpJJPPBPQYx0qrNdEXFrN5jDaWUFTjgcfTp+FTXE9hPqxaOJraExrgFwzKwxnlQOuOoHTHFZklxIYgZD5nlPhd2c4yeM9aiwN2L+szxvexwm5dEeLEj8Ng5J4AOOoHp/LNax/wBRI63IbAIxtx3BqJ54mlWWVZFZf4kI/XpmpkuY2DKs7sNvClf6gVaQiKY+aV+UNhcAGnIQiqzIwKuDw2BgZqK4V1kUKCHYDFXbiGdbVBLGc8Yx34p9BERy9x5gI5AOAc/h+lXrXT5rkcRlQw4JFZywSjUBHnY2RwfoK7a1crEF2IW27cYoA5Ca1e2ujGSTxgHbjtRW+NPnuJmZo35OAw/rRTFY4u4kHCL2pvcA9MUxOXJNOkOATWhI0sS2KsjEcWT6Gq0QLEY6k1NdsNuwGgCJVJjL+tSQYWAv3JxUIc+XtNT7f9EQdMHJoYEcQ3Tgt/eq3cuDIuO1VxhXU/jTnPJY0rgMk5kBHpQ65i3dy2KkC4BY+lRryQvbrTAkIwAKSUhW6dqV8FlAINMuT84+lAkiVeIh9KiAIbj609OVA9BSDh/wxQDYzpIDTpQOtI/3gKVxgCgEgT7ook+7QnShzxQM+g/2fbDw14u0DV5de8I6LPLpzJ5ciRFGcFWOGwcfw9QB1rxLVtUGrX/nppen6bHjCQ2cRRAMk9ySeuOT2r2v9k8/8U34q+sX/oMlcppPgnWfBXgI/EK90oz37MosYnUMtirdLmRT1bptXBAJDHsK8uFRRqyXodsoOVONkTa7qnh/wt4Ss7LWPB+g3njCZvNkHlSItlEwG0SqrAGXHO0YxkZ54PNeFr6ObUyt40drb3Mg8wxRjESluSq+wJwPauOuZp7qee4uZWmnlJeSRzlnbuSe5Jrc8Fixm1W3i1DUP7OtmPzz+UZNp9doIJrsjH2acjmc+Y9Y+JFp4S0zU7O28J6sNQieDfPiZZRGc4X5lAGSOSO2B6ijwRpnhC/8Pa7eeINdNle2qFrWIyooIC5DbWyX+bKlR06cZBqn8TvCEPgjUbKzjvnvHuYDM7mMIAdxGAMn09ad4J8G6b4n8Patqx1uWCbTIGlltRbc5Cuy/OW6HYe1ZucfZKSkUuZVLWOejmDoH2KCeoPNQ3skWQy8VHpP2K7u4bbUtSOnW8hCmfyDKFJIHKgjj3rrfiD4D07whrNtb6r4iaGxeAO85tt80sm5gUjiVugABJZgBnrkgVrKrCEkmQotptHBXJzlsVTnZnXbk/gcV6NqngPRbz4f3Hi/wfrt1qMFoxW7gurcRuoGNx46EAhu4I6E9K4rwpot54l8Q2eiafsFxdPtVn4RAASWJ9AATVRrRkm10BwalYxfszH7oYfQ1paW32ZvMRIncjA8yNW/Rv8ACusbw/4RtPG7eDdQ1HW0uEuhZPfJbxCFZSdufL3ElMkc7gcHOKx/Hfhu68IeJ7nQ7uVJ2jCvHMi4EiMPlbB6dwR2IPXrShWjJ2B05JXMLUgJH+ZVDdyBjNUlhj/u16MfA2kz/C2+8cWfiCe5S2Ij+zSWQjYOZEVgSHbswIxXN+AtDtPEviGDRZ9Ul0+a5bZA62omUnBJDfOpHTjg/hQq8bNroJ05JpW3MFYwsbbY1b6j/Gu2u9G8ERfCOHWLXXpJPEbSAPYiZACxfBXywNy4T5t2ece/GP450SHwz4rv9BW8a7+xsqmcpsLkorHjJx1re1T4f6da/DMeNrPxA9+skqxrGtoYgDvKMCSxPBB7Dt1qKs4tRadrmkYO7SWx59ErtIMj860bO1tmOZSqkDK5ycmoAnPUj6iplxgBih9sjNaszQ0W0oztdBkY6/54qzH8sAi2DHdhg5P1xmhjFhRHboMDnLk8+vH/ANegOoUgpBz/ANMsn8M1nLUuJ1mh2kH2Xdc3mnxKFaUyMm58gHCcjAz6dzWl4XsNGuba4k1CDS75kjLJH9oW3P5AAlvToK57TL7Zp0ltAhYMuHOMDGQeQSc9K6XQddfT9MlWzt7yKaQAF4jsReeceufevNrQlqejRlFpXMS908WmreXb6aWGwnyTL5owR1yorjdb0mbS4kju1ngaf54BJFhXj5G4MTzyCOnbNdBrMk1q7tMu2UEv87KpyTycN169K5OXUbmXf5vlyhzkh14B46YxjoK66UW1dHJWlyuxn/bJ4R5KTSrFnJRXIBPrjpUSyqGDEKxBz8wIz+RxT3VGdRMpjHqqf0qH7MZGCxyxk+hJGK7VFdDmciRWXnagPBGQAw/UVs2A8Nm1Q3lzqcU6njyrZME456nntziufmt5YTh0I985FJG+3OQ34HFDp3CMrGjFPZCabybUyQ7MJ5soBXnqcY5x+FUdyIWKKDk55OcU2ORjIo3Hk4qeSJplDRp0JB+apUbA3ciV1cEH5T2Oc1v6DaW8UP2h1DGQgAkdR0rD8oxoFZXDc5+Wug8MDEBhn3AxZIUjgf40wubMegPMFu2fdg5UYBX8akttPS8bZuRFBGS3ftUsmppDbJFJcOyBRlf0p1lPb3UAS1wobqAoz7VIyPUdGtrbMsKZmwAPTHr7VDoFpcNdRm7A3kkHnpj3rfitl2oxuGGOgPQj0qRIoIJWCTM3OTkUDbGyFFygYYNFVLqUGU4HAoqkI8mhHLE9KbIeMU4HbE3uaj6EetWQSwDb8x7CopWy2alb/V4qAnJoAUDJAFXZSFiWMdSPyqlHksKtffegBkmFIA9MUv3gAPWmSH5jgcVJBywHpQJslk+4fpVdTlh9Kt3O3bhfTmqkWAxJ9KVwHdDRN80y/wC7SEg9DQfmdf8AdpjJYfuU0/eoUkDaKVuCKBMjb72adN0X6Uh++BSzdBQDYq/dFI3ShPu0g6GgEfQf7JsjReHPFUsZw6NEyn0ISSsv4A/Er/iYXPhPxbObyx1aVzHLdNvCzPncr5/hfPPofqaT4KeLPBHgrQtUtNU8QmS61Fl3C3s5SsSqrADJUZb5j27d8149rNpY2eoNHp+qJqEBG5ZUiePqTgFWAwcYPGRz1rzFQVWc1JdjvdXljGzOz+M3gSXwR4l2Q7n0i7ZnspmOcDvGx7sp79wQa4m1YpIVz3yK9z074h+DvFHwti8PfEHUZVv1XYssdq8jqU4jm3AY346+o9MmvHZdP0hdfS0j8SWr2R5N79nmAUZ6FNu7djsOPet6M5yg4T3RlVjG6cdme6ftNyBvEeibecWLD/x81F8CR/xSnj7/AK8B/wCipqxfjH4p8MeLb2x1HQtY82S0gaGS3ltpEZssCCrEbT3yCR+NWvhd4l8KeGvC2u2eq66I7jWoBEEitJX8gbHXLHABI39Bxx15rBRawqjbUtSTrt30PL1kP7rdz8wr1b9qvafHtjuXP/EvH/o2SvLLSCxfV0tZtYghtFIJvPJkIK99qbdxPtgDjr6938efE/h3xhq9vrWh6qZGgg8iS2ktpEb77HcCVwfvdyOlb1Yt14aGUWvZyVzd+Er/APFj/iBx/wAs5/8A0nrzTwXa6/feJ7GDwy9wmqEnyWhfaV45YnsAM5J4xmu2+H3iTwpo3w08QeH9S8QiO91lJAoSzmZYN8WwbjtGec525Huax/g54q0zwV44a/1F/tFjJA9s1xChOwFlIcKQGx8vPGcHp2rOPNB1GkW+VuGokunaXo/j22t9Y1271nWP7Rj+0m2X92JjKNwMz5LEEEHC+oznps/tMOx+J3/cPh/9CesfxFN4H03xc2v6Trd1rcbXv2uGxS0aHBL7iGlc9B7KScYyvWrvxu1zwx4n1yDXNH1e5uJ5LRIPsos2QR4Ytl3YjnDYwoPPOcdYhd1IyZdv3ckbOgH/AIxb8Rcf8v8A/wC1YK474Mn/AIun4f8A+vr/ANlNb3wy8XeG08Dax4G8WT3Fna6g7SR3kcJfYTt6qMngopHY5IOO9LwbfeBfB3jzTb6PWbrXI4pjvvGs3toLdSCN2zLPI/PTgDr83ZpOKqRa3JbT5HfYo/G8j/ha/iD/AK7p/wCikrrif+MVYB/0/H/0oeuI+LGqaD4g8bXut6Hqc1yl64Z1ltTEsWFVeCTlhxn7v511Uuv+EV+DSeBv+EjRtRjl87zfsU3klvNLlQSu7GGxnHvRKLdOGgQklOZ5oOv8a/XgVMCx6tms4MCep/A1atHZpPlVyfTOK77HKmT/ADDnP5U5Tk9P1pJCcYUEH0xURVx95SB68VNh3NWxnuApSOWcZHOyUhfxHetfQb6+aVbW5a6uYAcrAkjYJ7/LnGMVh6dJ5ASRTE5Bwysgf9CKu2+pRRXJW6slG3PRSoH4Ad/WuarDmdjopzVlcf4hia4kDzaSI1A2ZMewbh1HAGT9elcdcsI2ljV2iicYIGcV1HnQXMh8spGB0Eg3H88VR1DTQJHljuIWXeU+Qkg+4q6PuqxNV8zucszOAQrZA9RUIkYAjI59hWldRGMvmMc+p7VS8tSrHHQZ611p3OZohDt6/pUpVlYqyr+Iqe3SLzI02fxdc101rYxpZMXjXc2c5GabdgSOXs4YXvVDRtsBBOOa6L7ELa2DmHAZueelOh08wwu8hQ72P3RyRVm6tpTGxDNjOMEewrNspIxbm1LSC4dN2Wx9avRRO2XCFQe2OB9K2LDSd8G64YKmMjI7/wCc0+4tPKRd8mF7KByRRcbRz159oe5hjt0DhgV5/nWro9hJpyl5JQd7cgnp7CrUtvGAs0ZIyMkHBqGe4MUZc8kdPamI6JLlEUEKMgZ5rJ1S/wBh3k7Q69qqyXY+xZlmClxjNU7ia2lxbMS20cGlYofbXxlk+VyD3z0oqk8lvatjDDPSigVzkBzGSR05pijc4PangZXFInSrJHsQF5NQAZp0h5ApUHANADoBwT6DNSKcLk1GDhgPWlfJoAAPlJ9amiABzTMfugaWFtoLnt0oAW5Y9BxUS9KRnLkmkoExQMU+NvnGfT+tMp0HMrcdqAHucUjHpSTHLYpCcKBQDYN99TUkhyhqKnE5XFAhU4WlUcUiHjFSgfLQO5EetK/Dj6UP96k6utCQXJoxkUjjBzikTihj8re3NFguXbSTLA+2K0PlC5FY1qejVpqSUBppiYSDcc5FMw4OAhNOU4NSeYoBOaLEksMStGAcbvTApjxTBsCMEe1Rh23ZBxmrEcrgD5gaAuKVVUG4BTUZYdifyouN8g+/j8BUG2SP/lofqBSaHcHmYHDLkUjSw4zlwe4IqORj/fc/gKYrZ4Dr+IphctQlCpKqrAd24psig/wIPo1LDGHxuZCD6ZoljCnK4/CkMbGxRv4T+GaspODj92M+uSP5VT2nsCakDlVAAI+tIEWZftCjzQRtPfd/jUH2m6b5Q+VPpii4mRrdYyzFv4vQVDEAPVfr3pbFGhaymJC0iM2OvParls0UyiRPKCBtpDyAHt25OOeuKgglCxcxK4IwS2DioV8nY6rBuJ5BY8D8Kykrs0TsWYpGtpFkNvGwIyA27n8cjNMu5pxI7w221Sc4QsF/DmqsN3PbttCopXoMZx+farks09xIpkk2+yqAAPypqLQnJMypJEuBOJFmWTPy7VB/PNQQwHftMbc/3hitiGDDSCdFddvJxg0+RIEgViGX6N1qyWhkdpZi2STdGpA4wop4unRBExLkdx0IqkAXJKLlBwK3bCxVrMSt8uexHNU0CZb8OEzwkzqU2HAz3rVnhAiO0deaoxReRAGLFlPUnoKgmv8Ac6pn5FGMZqGh3JLy4YYCyFdowcp1FY89zcNdCRVLov3m6in6xcBI9y/lWN575xkgexppBc6SC4LwguyhcnC96palOpjdeFPUVTeVYkB3Enb19Kzb+eQoG81SuefWmK5He3Eroqb+A3Si3umRg5bLCm252gyseO3HWq9wwaQlVwDVEtmqtx5y7t1FZ9rIqpgnFFJoZ//Z</binary></FictionBook>
