Психологиня для Дикого Ирина Биларди — Черкни, что психопат адаптирован, и разошлись, — Он навис над столом, обдав жаром, и швырнул пачку пятитысячных: — Руки со стола уберите. Вы не на разборке в подворотне. — Опа, а мы с зубками! Ждал трепетную интеллигентку, а тут — цепная собачонка. — А хамов иначе не лечат. Привыкли давить массой и рычать, потому что на большее ресурсов не хватает? — Жёстко стелешь, доктор, — усмехнулся он с хищным азартом и развалился в кресле. — Раз отвалил бабки — отрабатывай, лечи меня. Теперь Потоцкий никуда не спешит: он развалился в кожаном кресле и передумал уходить. У меня осталось тридцать пять минут по регламенту, ноль знаний в психоанализе и опасный хищник напротив, которому явно понравилось, как огрызается «цепная собачонка». __________________________________ 🔥Герои из совсем-совсем разных миров 🔥Огненное противостояние 🔥ХЭ обязательно! ВАША ПОДДЕРЖКА НА СТАРТЕ КНИГИ ОЧЕНЬ ВАЖНА ДЛЯ ‍АВТОРА! ‍❤️‍ Не забудьте поставить звездочку 📚 И добавить книгу в библиотеку 👍 Проды - каждый день ==================== Глава 1 — Ставь свою закорючку, что я вменяемый, и я пошёл, — раздался от дверей такой густой, вибрирующий бас, что у меня в ушах тонко звякнуло, а ручка сама собой выскользнула из онемевших пальцев и с сухим стуком покатилась по полированному дубу. Дверь в кабинет даже не скрипнула — её распахнули с ноги или с плеча, впечатав в стену так, что на полке испуганно звякнули декоративные стеклянные шары. Я вскинула голову, захлебнувшись заготовленным возмущением, но воздух застрял где-то в гортани, превратившись в колючий, царапающий ком. В дверном проёме стоял человек-скала. Нет, не скала — целый чертов тектонический сдвиг. Плечи такой ширины, что за ними напрочь скрылся весь коридор, расстёгнутая тёмная куртка, чёрная водолазка, обтягивающая бугрящиеся каменные мышцы, и физиономия, будто вырубленная тупым топором. Тёмная короткая щетина, хищный прищур глаз и перебитый нос — деталь, от которой по спине мгновенно пробежал неприятный холодок опасности. Пол под его тяжёлыми, неспешными шагами едва ощутимо дрогнул. — Роман, я полагаю.. — выдавила я, запоздало расправляя плечи и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. — Стучаться вас не учили? Незнакомец даже бровью не повёл. Он подошёл к широкому столу хозяйки кабинета, за которым я сидела с чужим ноутбуком и распечатками технических чертежей, и опёрся о столешницу обеими руками. Навис. Настоящее солнечное затмение. От него нестерпимо веяло уличным морозным жаром и такой первобытной, наглой силой, что моё сердце испуганно заколотилось о рёбра, словно пойманная перепёлка. — Роман, — бросил он коротко, сверля меня тяжёлым, давящим взглядом. — Для особо впечатлительных — Роман Потоцкий. А стучаться мне религия не позволяет. Особенно когда меня силой приволокли к шарлатанам. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги с какой-то официальной печатью и небрежно швырнул его прямо поверх моих страниц с переводом немецкой гидравлики. А следом — толстую пачку пятитысячных купюр, перетянутую резинкой. Пачка глухо шмякнулась о дерево. — Вот направление, вот бабки за полный курс. Черкни, что психопат адаптирован для жизни в социуме, поставь свою печать, и разошлись. Без соплей, копания в травмах детства и дурацких тестов с кляксами. У меня от этой беззастенчивой наглости даже виски заломило. Внутри всё сжалось в тугую пружину. Этот громила разговаривал со мной так, будто я грязь из под ногтей. — Послушайте, Роман… — я аккуратно, двумя пальцами отодвинула от себя хрустящие купюры, чувствуя, как щёки заливает горячая волна злости. — Давайте начнем с главного: с какой проблемой вы ко мне обратились? — Не начинай, а, — поморщился он, словно от зубной боли, и шумно выдохнул сквозь ноздри, как разъярённый бык. — Макс, сука, удружил. Втемяшил себе в башку, что я слетел с катушек, раз разнёс чужую тачку в хлам прямо на парковке. Проспорил я ему, ясно тебе? Влез в дебильное пари. Уговор был железный: либо я отдаю ему свой «Гелик», либо хожу десять сеансов к «лучшему мозгоправу этого гребаного района», чтобы научиться эмоциональному контролю. Ну вот он я. Сижу, блядь, контролирую эмоции из последних сил, чтобы твой стеклянный стеллаж об стену не сложить. Каждое его слово падало с тяжестью свинцовой гири. Я чувствовала эту ярость физически — она гудела в воздухе, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Здравый смысл орал во всё горло: «Полина, скажи ему правду! Скажи, что ты просто переводчик документации, что хозяйка кабинета на Бали, а ты тут сидишь в ожидании курьера!» Но в глаза бросился его насмешливый, брезгливый взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз — на мои очки в тонкой оправе, на строгий пучок, на застёгнутую под самое горло шёлковую блузку — с таким снисходительным презрением, будто я была комнатной болонкой, осмелившейся тявкнуть на бульдога. И мой чертов «синдром отличницы» дал короткое замыкание. Обида и профессиональная гордость вспыхнули ярче любого страха. — Руки со стола уберите, — отчеканила я ровным, почти ледяным тоном, хотя внутри всё ходило ходуном, а пальцы под столешницей впились в ткань юбки. — Вы не на ринге и не на разборке в подворотне. Роман замер. На его квадратных скулах отчётливо дернулись желваки. Медленно, с неподдельным изумлением он убрал руки с полированного дуба, распрямился во весь свой пугающий рост и оглядел меня заново — уже с хищным, исследовательским прищуром. — Опа. А мы, оказывается, с зубками, — усмехнулся он одними уголками тонких губ. — Макс трепался, что тут принимает трепетная интеллигентка, которая будет вздыхать, поить меня травяным чаем и гладить по шерсти. А тут, смотрю, цепная собачонка сидит. — Цепные собаки обычно кидаются на тех, кто не умеет заходить в помещение цивилизованно, — парировала я, вскинув подбородок. Горло пересохло, но голос не дрогнул. — А судя по вашему поведению, Роман, слова «цивилизованность» и «воспитание» в ваш скудный вокабуляр попросту не входят. Вы привыкли давить массой и рычать, потому что на большее ресурсов не хватает? В комнате повисла такая тишина, что стало слышно тихое урчание ноутбука. Я увидела, как его тёмные глаза сузились в две опасные щели. Взгляд стал ледяным, пробивающим насквозь. Секунду мне казалось, что он сейчас просто возьмёт этот массивный стол за край и опрокинет его вместе со мной. Желудок сжался в ледяной комок, дыхание перехватило от накатившей волны чистого адреналина. Но Роман вдруг… глухо хмыкнул. Он шагнул назад, развернул стоявшее напротив массивное кожаное кресло, с силой плюхнулся в него и бесцеремонно закинул ногу на ногу. Дорогая кожа кресла жалобно заскрипела под его весом. — Жёстко стелешь, доктор, — насмешливо протянул он, вальяжно откинувшись на спинку и скрестив ручищи на мощной груди. — Ну давай. Раз уж я отвалил тебе бабки и убил сорок минут в пробке, отрабатывай. У нас ещё тридцать пять минут по регламенту. Садись ровно, включай свой психоанализ и лечи меня. Я весь внимание. ---------- Глава 2 За полчаса до того, как массивная дубовая дверь чуть не слетела с петель под напором девяноста килограммов первобытной агрессии, в кабинете царил идеальный, почти стерильный покой. Я сидела в одном из тех дорогих кожаных кресел, в которых городская элита обычно выкладывала свои экзистенциальные кризисы по тридцать тысяч рублей за час. Тихо шелестел ноутбук. На экране висел зубодробительный немецкий мануал по гидравлическим приводам — сто сорок страниц технических терминов, от которых у меня уже третий час плавились мозги и пульсировало в правом виске. Зажав в руке пластиковую лейку с длинным изогнутым носиком, я мрачно уставилась на фаленопсис на подоконнике. Орхидея выглядела так же, как я в конце рабочей недели: вяло, поникше и с явным желанием отбросить пару нижних лепестков назло окружающему миру. Внезапно смартфон на столе задергался, завибрировал с мерзким, настойчивым жужжанием и чуть не соскользнул на паркет. На экране замигало жизнерадостное селфи Элины в широкополой соломенной шляпе на фоне лазурного океана. Я перевела дух, смахнула зелёную кнопку и прижала трубку к уху. — Селезнёва, поклянись, что ты уже там! — вместо приветствия заверещала подруга с такой панической экспрессией, будто за ней гнались все акулы Индийского океана. На заднем плане сквозь помехи свистел ветер и доносился глухой гул аэропорта. — Скажи, что ты в кабинете! Пожалуйста, скажи, что ты не забыла полить моих капризных монстров! — Я здесь, Эля. И твои капризные монстры сейчас получат свою порцию воды, если перестанут смотреть на меня с немым укором, — вздохнула я, зажимая телефон плечом и направляя струю на корни. — Слушай, я доперевожу три абзаца про гидроцилиндры в тишине и сваливаю. У меня от твоего дизайнерского кресла уже копчик немеет, а дома меня ждёт неразобранная стирка и замороженные блинчики. — Не смей сваливать! — взвизгнула Элина так пронзительно, что мембрана динамика затрещала, а у меня внутри всё мгновенно подобралось в предчувствии катастрофы. — Полька, ради всего святого, не смей уходить! Сядь на место! — Так, — я замерла с лейкой на весу. В груди противно ёкнуло. — Что ты опять придумала? — Я ничего! То есть вообще ничего, это форс-мажор, я сама в шоке! — затараторила она, захлёбываясь словами. — Помнишь Максима? Ну, Ветрова, из строительного холдинга, который в прошлом году оплатил ремонт нашего ресепшена? — Господи, Эля! Я не знаю всех твоих Максимов и тем более кто там и за что платил! — Да не суть! Короче, сейчас позвонил Ветров. У них там какая-то идиотская мужская тема… короче, его партнёр влетел в дурацкий спор. То ли они напились, то ли на ринге сцепились, я не вникала! Но смысл в том, что этот его партнёр должен прямо сегодня, кровь из носу, явиться на сеанс психотерапии. Ко мне! Потому что Макс выкатил ему условие: только лучший специалист города, иначе спор не засчитан! — Ну так и флаг ему в руки, — пожала плечами я, аккуратно ставя лейку на подоконник. — Скажи, что запись закрыта. Ты на Бали, ближайшее окно — через три недели. Пусть пьёт ромашку и дышит квадратом. — Ты не понимаешь! — в голосе Элины прорезались почти трагические нотки. — Он уже едет! Макс лично записал его через моего администратора, а Людка, дура набитая, забыла внести это в онлайн-календарь и ушла на больничный! Понимаешь?! Он сейчас приедет! И если упрётся в запертую дверь, Макс мне кислород перекроет к чертовой матери, он инвестор половины моих программ! Холодок, зародившийся в районе желудка, начал медленно расползаться под ребрами. — Эля… к чему ты клонишь? — Полечка… зайка моя… — интонация подруги резко сменилась на медовую, вкрадчивую и до ужаса опасную. Так говорят с пациентами в остром психозе или с теми, кого собираются бессовестно подставить. — Ты же там. Ты сидишь в моём кресле. На тебе твой этот серый строгий костюм с дурацкой юбкой по колено? — Обычный костюм, — насторожилась я, инстинктивно одёргивая ткань. — Я в нём утром на встречу с заказчиком ездила. — Идеально! Очки на носу? — На носу… — Полька, спаси меня! Прими его! Просто посиди с ним сорок минут! У меня отвисла челюсть. Воздух в лёгких словно заледенел. — Ты с дуба рухнула?! — рявкнула я в трубку, забыв о приличиях. — Я переводчик технической документации! Какой из меня, к чёрту, психотерапевт?! Я даже кота своего успокоить не могу, когда салюты за окном взрывают! — Да не надо никого успокаивать! — взмолилась Элина, перекрывая гул турбин на заднем плане. — Ты не слышишь меня?! Он нормальный! В смысле, не буйный псих из клиники, а просто богатый, наглый мужик, которому до лампочки эта терапия! Он проиграл пари! Ему не нужна помощь, ему нужна отметка, галочка, видимость процесса! Он придёт, уткнётся в свой телефон, отсидит сорок минут, чтобы поставить галочку перед другом, и уйдёт! — Нет. Исключено. Это уголовка, Эля! Подлог, мошенничество… — Какая уголовка, ты с ума сошла?! Частная консультация! Никаких рецептов на фенобарбитал выписывать не надо! Господи, Поля, умоляю! Если он развернётся и уйдёт со скандалом, Макс сожрёт меня с потрохами! А у меня кредит! Ты же знаешь, сколько я отдаю за эту гребаную аренду! Я прикусила губу до солоноватого привкуса, прекрасно зная, как трещат финансовые обязательства, когда каждый месяц из тебя вытряхивают сумму с пятью нулями. Моя собственная однушка с ипотечным ярмом стояла перед глазами немым укором. — Поля… — голос подруги в трубке дрогнул, став почти плачущим. — Я тебе половину его оплаты переведу. Прямо сейчас, с карты на карту. Ты же говорила, у тебя платёж горит до пятницы? Я закрою два месяца. Слышишь? Только посиди с ним! Пожалуйста! Сердце глухо, тяжело ударило под ключицей. Два месяца платежей. Спокойных, без панического пересчёта копеек на хлеб и кофе. Это был запрещённый удар ниже пояса. — Что… что я вообще должна делать? — упавшим голосом спросила я, чувствуя, как земля под ногами начинает опасно крениться. ---------- Визуализация Полина Селезнева Обычная девушка, которая умеет блестяще переводить с немецкого, но совершенно не умеет вовремя прикусить язык в разговоре с опасными мужчинами Роман Потоцкий Владелец холдинга, подмявший под себя строительную логистику региона и крупный щебёночный карьер, а также совладелец элитного закрытого бойцовского клуба «Железный кулак» с миллионными ставками. По слухам в сети — бывший спецназовец, с которым конкуренты предпочитают не связываться. ---------- Глава 3 — Ну и долго мы в гляделки играть будем, доктор? Время пошло. Твоё оплаченное время, — усмехнулся Роман, вальяжно откинув голову на спинку кресла. Кожа под его весом протяжно скрипнула, и этот звук почему-то отозвался у меня в висках тупой, раздражающей пульсацией. Я медленно, заставляя каждую мышцу подчиняться железному усилию воли, опустилась на кресло. Ноги под столом мелко подрагивали, колени были словно ватные, но спину я выпрямила так, будто проглотила полутораметровую стальную линейку. В горле першило от сухости. Пальцы сами потянулись к дужке чужих черепаховых очков, поправляя их на переносице — чисто машинальный жест, попытка выстроить хоть какую-то преграду между собой и этим ходячим стихийным бедствием. — Начнём с регламента, Роман, — мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя в грудной клетке сердце молотило как отбойный молоток, отдаваясь в ушах глухими ударами. — Сеанс длится сорок пять минут. Здесь говорите в основном вы, я задаю вопросы, а вы — отвечаете. Если вас это не устраивает, выход прямо за вашей широкой спиной. Деньги можете забрать, я не обеднею. Наглая ложь про «не обеднею» обожгла язык кислой горечью, но вида я не подала. На карту была поставлена моя ипотека, а перед этим типом показывать слабость было равносильно прыжку в вольер к голодному тигру без защитного костюма. Роман прищурился. Тёмные, глубоко посаженные глаза скользнули по моему лицу, задержались на подбородке, скользнули ниже — по наглухо застёгнутому вороту блузки, под которым бешено колотилась сонная артерия. На его губах снова заиграла эта невыносимая, хищная усмешка. — Деньги оставь себе, купишь нормальную одежду. А то выглядишь так, будто тебя прямо из архива НКВД телепортировали, — хмыкнул он, лениво переплетая пальцы на груди. — Ладно, заводи свою шарманку. С чего там у вас положено начинать? «Расскажите о своих детских травмах, Ромочка, вас в песочнице лопаткой не били?» Внутри у меня всё вскипело. Горячая волна злости на секунду вытеснила липкий страх. В памяти лихорадочно всплыли дурацкие напутствия Элины: «Спрашивай про тело! Спрашивай, что он чувствует!» Я взяла ручку, щёлкнула кнопкой — резкий щелчок разрезал тишину кабинета — и уставилась в чистый лист блокнота. — Лопаткой, судя по вашему перебитому носу, били вас позже и явно не в песочнице, — холодно парировала я, глядя ему прямо в переносицу. — Давайте без дешёвой клоунады. Вы здесь потому, что не умеете держать себя в руках. Расскажите о ситуации с машиной. Что конкретно послужило спусковым крючком? Роман на мгновение замер. Взгляд его потяжелел, насмешка сползла с лица, сменившись угрюмым, давящим осадком. Было физически ощутимо, как пространство между нами сжалось, воздух стал густым, тяжёлым, словно перед грозовым разрядом. — Один ублюдок решил, что ему законы не писаны, — глухо уронил он, и низкие обертоны его голоса завибрировали прямо у меня в рёбрах. — Перекрыл выезд со стройплощадки своим корытом, бросил его посреди дороги и пошёл кофе пить. А у меня три миксера с бетоном стоят, смесь схватывается через сорок минут. На полтора миллиона попадалово. Мой бригадир подошёл, по-человечески попросил убрать. Он ему факом перед носом помахал и послал. — И вы решили, что лучший выход — разнести чужое имущество? — Я не решил, я сделал, — отрезал Роман, и на его челюсти снова заходили желваки. — Сел в погрузчик и смял его жестяную консервную банку к чертовой матери. Вместе с факом. Зато площадка освободилась, бетон залили вовремя. Вопросы? Я невольно сглотнула. Картина встала перед глазами так ярко, что у меня перехватило дыхание. Абсолютный, неконтролируемый танк. Человек, у которого между импульсом и действием нет ни миллисекунды сомнения. — Вопрос один, — я постучала кончиком ручки по столу, стараясь не выдать накатившего озноба. — Что вы чувствовали в тот момент, когда садились в погрузчик? — Удовлетворение, — оскалился он. — И предвкушение отличного хруста металла. — А в теле? Как это отозвалось в теле? Роман вдруг подался вперёд. Одним плавным, обманчиво-ленивым движением он снял ногу с ноги, наклонился через стол и упёрся локтями в край столешницы. Расстояние между нами сократилось вдвое. Меня буквально обдало волной жара от его тела — плотного, живого, подавляющего. В нос ударил резкий холод улицы, смешанный с горьковатой смолой. — В теле, говоришь? — вкрадчиво переспросил он, понизив голос почти до шёпота. От этих глухих интонаций по коже вдоль позвоночника метнулись ледяные мурашки. Дыхание предательски сбилось. — Мышцы забились. Пульс под сто сорок. Зубы так сжало, что эмаль крошилась. А в кулаках — зуд такой, знаешь… когда очень хочется кому-то лицо подправить, чтобы вежливости научить. — Он не мигая вперился в мои глаза, и его тёмные зрачки расширились, почти затопив радужку. — Тебе знакомо такое чувство, доктор? Или ты только по книжкам знаешь, как у нормальных мужиков кровь кипит? Я заставила себя не отодвинуться, хотя всё моё существо вопило о том, что нужно вжаться в спинку кресла. Воздух между нашими лицами казался наэлектризованным, как перед ударом молнии. Я видела каждую пору на его тёмной от щетины коже, видела тонкий белый шрам над левой бровью. — Мне знакомо понятие элементарного самоконтроля, — выдохнула я, чувствуя, как щёки начинает покалывать от разливающегося жара. — У вас, Роман, классический сбой гидравлики. Когда давление в системе шкалит, а предохранительный клапан сорван, потому что владелец слишком ленив или глуп, чтобы вовремя стравливать пар. Он моргнул. Удивление на его физиономии было настолько неподдельным, что он даже чуть отстранился. — Сбой… чего бля? Чёрт. Сметчик во мне снова пробил броню несуществующего психолога. — Эмоционального давления, — быстро исправилась я, чеканя каждое слово, чтобы скрыть панику. — Вы реагируете как примитивный механизм: перегрузка — взрыв. Вы не решили проблему с водителем, вы просто устроили дорогостоящий погром, за который теперь расплачиваетесь сидением в этом кресле. И судя по тому, как вы сейчас пытаетесь давить на меня массой, этот погром — единственный инструмент коммуникации, которым вы владеете. ---------- Глава 4 Замок щёлкнул тихо, почти вежливо, но у меня внутри всё оборвалось так, будто за спиной с грохотом рухнула бетонная плита. Я сидела, вжавшись лопатками в жёсткую кожу кресла, и несколько секунд вообще не могла заставить себя вдохнуть. Лёгкие словно склеились изнутри. В ушах стоял тонкий, противный звон, сквозь который мерно, тяжёлыми глухими ударами колотилось собственное сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Кончики пальцев заледенели до покалывания, а между лопатками по позвоночнику медленно поползла неприятная, липкая дорожка холодного пота. — Псих, — выдохнула я в звенящую пустоту, и мой собственный голос прозвучал чужим, сорванным. — Абсолютный, ненормальный, клинический псих. Я медленно подняла дрожащую руку и стянула с переносицы тяжёлые черепаховые очки Элины. На коже тут же заныли два красных вдавленных следа. Швырнув бесполезную пластмассу на стол, я уставилась на толстую пачку пятитысячных купюр, прижатую тугой аптечной резинкой прямо поверх моих распечаток про гидравлические приводы. Оранжевые корешки выглядели вызывающе ярко на фоне стерильного порядка кабинета. В этой пачке лежала моя свобода от коллекторов, два закрытых месяца просроченной ипотеки и спокойный сон без ночных кошмаров о судебных приставах. Вот только при взгляде на эти деньги к горлу подкатывала кислая, тошнотворная волна. Будто я не честно заработала, а стащила кошелёк у спящего в клетке медведя — и медведь при этом всё видел, просто решил пока не откусывать мне голову ради забавы. — Идиотка, — сипло выдохнула я в звенящую пустоту кабинета. Собственный голос показался чужим, шершавым, словно наждачка. — Господи, Полина, какая же ты непроходимая идиотка… Скулы до сих пор ныли от того, как сильно я сжимала зубы последние полчаса, а на подбородке словно всё ещё горел невидимый след от его жёстких, горячих пальцев. От одного воспоминания об этом прикосновении по шее снова пробежал предательский ток, заставив меня передёрнуть плечами. Я схватила со стола телефон. С нашего прошлого разговора с Элиной не прошло и часа — она звонила перед самой посадкой, значит, ни на какое Бали она ещё не прилетела и дрыхнуть в шезлонге никак не могла. Либо сидит сейчас в самолёте, либо торчит в душном зале ожидания, заливая панику игристым. Я ткнула в вызов по мессенджеру. Гудки тянулись невыносимо долго. Один, второй, третий… Если она сейчас включила авиарежим, я клянусь, найду способ достать её даже на высоте десяти тысяч метров. На пятом гудке связь наконец щёлкнула. В динамик ворвался глухой гул аэропорта, лязг тележек, объявление о посадке на иностранном языке и сдавленное, нервное дыхание подруги. — Полинка?! — вместо приветствия зашипела Элина так громко, что у меня заложило ухо. — Господи, слава богу! Тут вай-фай через пень-колоду ловит! Ну что?! Пронесло?! Он ушёл?! — Ушёл, Эля, — ровным, мёртвым голосом ответила я, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое бешенство. — Можешь допивать своё просекко. Дверь, правда, чуть с петель не вынес и орал так, что у твоих орхидей листья пожухли. На том конце провода раздался долгий, судорожный выдох облегчения, переходящий в истерический смешок. — Ой, зайка моя… я чуть не поседела, была как на иголках! Ну всё, выдыхай! Ты мой ангел-хранитель! Он свалил и мы можем забыть его как страшный сон! Я тебе прямо сейчас переведу половину… — Он не свалил с концами, Эля, — перебила я её ледяным тоном. В трубке мгновенно стихли все смешки. Остался только фоновый шум чужого терминала и напряжённая тишина. — В смысле… не свалил? — осторожно переспросила подруга. — В прямом. Твой «нормальный мужик, которому нужна только галочка» швырнул на стол оплату за весь курс из десяти сеансов. Отсидел от звонка до звонка, вытрепал мне все нервы и заявил, что придёт в четверг в четыре часа. И будет ходить все десять раз, пока не получит свою заветную подпись для спора с другом. Пауза затянулась. Я слышала, как на том конце провода Элина судорожно втянула воздух, а потом в трубке раздался сдавленный, панический писк: — Десять сеансов?.. Поля, ты шутишь? Какие десять сеансов?! У меня билеты через две недели! — Вот именно, Воронина, — я встала из-за стола, потому что сидеть больше не было сил: ноги гудели, спину ломило от напряжения, и я принялась мерить шагами мягкий ковёр кабинета. — Десять сеансов дважды в неделю — это пять недель. Даже когда ты вернёшься с океана и выйдешь на работу, ты не сможешь сесть в это кресло и принять его вместо меня. Если Потоцкий придёт и увидит вместо меня тебя, он будет очень озадачен. — Б-б-боже… — голос Элины задрожал мелкой, жалкой дробью, вся её курортная эйфория испарилась без следа. — Нет, нет, нет… Поля, это катастрофа! Если он поймёт, что его водили за нос, ты не представляешь, что будет! Макс меня сожрёт! Меня лишат лицензии и повесят мошенничество в особо крупном. Я в жизни больше ни одного клиента не приму! — Эля, послушай меня внимательно — резко остановилась я посреди комнаты, сжимая телефон так, что пластик корпуса скрипнул под пальцами. Холодный ужас первых минут окончательно сменился злой, трезвой ясностью. — Я тебя один раз выручила. По-дружески, потому что у тебя горело, потому что твоя администраторша облажалась, а я случайно оказалась в твоём кабинете. Но дальше — извини, подруга, но я пас. — Поля… — Не перебивай! — отрезала я, чувствуя, как к щекам снова приливает горячая кровь. — Мы подруги, да, я тебя люблю, но нельзя всё время прикрываться моей спиной! Я переводчик, Эля! Я сижу дома, перекладываю немецкие слова в русские и никого не трогаю! Я не подписывалась пять недель изображать психотерапевта перед мужиком, который при мне хвастался, как сминает чужие машины погрузчиком и ломает людям кости на ринге! Звони своему Максу, придумывай срочную операцию, командировку на Северный полюс, что угодно — возвращай деньги и закрывай эту лавочку! В трубке послышался громкий, судорожный всхлип. Элина явно металась по залу ожидания, потому что на фоне застучали её каблуки по плитке. ---------- Глава 5 Роман шагнул через порог, прикрыл за собой массивную дубовую дверь и прислонился к ней плечом, скрестив руки на груди. Его лицо выглядело иначе: на нем не осталось никакой ленивой вальяжности, скулы заострились, под тёмной щетиной ходили желваки, а взгляд цепко, по-хозяйски прощупал весь кабинет и упёрся в моё лицо. — А где стекляшки, доктор? — хмыкнул он, медленно отлепляясь от двери и делая два тяжёлых шага к столу. — Рабочий день закончился, и злая училка сняла маску? У меня внутри всё натянулось, как перекрученная струна. Без чужих черепаховых очков я чувствовала себя так, словно вышла на перестрелку в ночной рубашке: ни барьера, ни привычной защиты, только собственное колотящееся под ключицей сердце, от ударов которого мелко вибрировал шёлк блузки. — Устали глаза, — сухо отчеканила я, заставляя спину выпрямиться до хруста в позвонках. — И насколько я помню, Роман, мы попрощались до четверга. Вы что-то забыли? Следующий приём через три дня. — До четверга долго, — глухо уронил он. Он подошёл вплотную к столу. Снова навис, перекрывая свет от потолочных ламп, отчего по краю столешницы легла густая тень. В нос ударил колючий уличный холод, смешанный с горьковатым дымом и чем-то тяжёлым, мужским — таким плотным, что у меня мгновенно запершило в горле, а кончики пальцев заледенели. — Я спустился в паркинг, завёл тачку, — тихо, с угрожающей хрипотцой продолжил Потоцкий, упираясь костяшками пальцев в дуб, — и понял, что меня до сих пор трясёт от твоей наглой рожи. Сидит тут пигалица метр с кепкой и диагнозы мне раздаёт. «Примитивный механизм», «дешёвый пластырь», «не умеете проживать злость». Ты, доктор, пороху в жизни не нюхала, а берёшься судить, как мужику пар спускать. — Я делаю выводы на основе фактов, — голос предательски дрогнул на последнем слоге, но я тут же сжала зубы, возвращая интонации ледяной металл. — И ваше внезапное возвращение без записи только подтверждает мою правоту. У вас проблемы с границами, Роман. Вы не умеете принимать отказ и слышать слово «нет». — Я вообще хреново воспринимаю слова от тех, кто дальше своего душного кабинета носа не высовывает, — оскалился он. В глубине его тёмных глаз вспыхнул знакомый, опасный огонёк — азарт зверя, который решил не просто загнать добычу, а поиграть с ней. — Собирайся. Я моргнула. На секунду показалось, что я ослышалась. — Простите? — Собирайся, говорю. Куртку накидывай. Поедем, я тебе на практике покажу, как «примитивный механизм» работает. Раз уж ты взялась меня лечить, изучай пациента в естественной среде обитания. В груди что-то ухнуло вниз, обдав желудок ледяной волной. Мозг сработал мгновенно, выдав десяток самых мрачных сценариев: пустырь за городом, промзона, чёрный джип, из которого не выберешься, если дверцы заблокируют. — Вы в своём уме? — я резко отступила на шаг к окну, упираясь поясницей в подоконник так, что горшок с несчастной орхидеей Элины опасно качнулся. — Никуда я с вами не поеду! Это нарушение профессиональной этики и, на секунду, похищение человека! У меня через двадцать минут следующий клиент! Роман усмехнулся — коротко, беззвучно, только уголок губ дёрнулся вверх. — Врёшь, доктор. Причём врёшь бездарно, у тебя сразу левая бровь ползёт вверх. Я на первом этаже у стойки охраны журнал проверил, пока вниз спускался — твоя администраторша свалила ещё в обед, а на весь вечер в твоём графике прочерк. Пусто. Так что либо ты сама сейчас берёшь свою сумку, либо я забираю тебя как есть. В одном пиджачке. На улице минус пять, между прочим. У меня перехватило дыхание. Этот «тупой качок», как назвала его Элина, не поленился заглянуть на ресепшен и проверить журнал. Паника кольнула под рёбрами острым шилом, но следом за ней, как по команде, вспыхнула глухая, обжигающая злость. — Попробуйте только прикоснуться ко мне, Потоцкий! — прошипела я, вскидывая подбородок. — Я такой крик подниму, что весь бизнес-центр сбежится! Вы потом от полиции не откупитесь! — Ори, — равнодушно пожал широченными плечами Роман, обходя дубовый стол с такой обманчивой, хищной ленью, что я даже не сразу поняла, с какой стороны он зайдёт. — Половина оперов из районного отдела в моём клубе бесплатно груши колотит. Приедут, автограф попросят и тебя же за ложный вызов оформят. Я рванула вдоль стены к двери, рассчитывая проскочить мимо него, пока он не развернулся, но куда там. Пространство кабинета схлопнулось за секунду. Его ладонь перехватила меня за талию с такой лёгкостью, словно я весила не больше стопки тех самых немецких мануалов. Вторая рука в ту же секунду сдёрнула с вешалки у двери моё серое шерстяное пальто. — Пустите! Вы совсем рехнулись?! — выдохнула я, упираясь ладонями ему в грудь. Под тонкой тканью чёрной водолазки мышцы оказались твёрдыми, как литой чугун, и обжигающе горячими. От удара моих ладоней он даже не покачнулся — только глухо хмыкнул где-то над самой моей макушкой, накинул мне пальто прямо на плечи и, прежде чем я успела вывернуться или заехать ему каблуком по голени, сгреб меня в охапку и легко, без малейшего усилия приподнял над полом, перекинув через плечо. Воздух выбило из лёгких мгновенно. Пол ушёл из-под ног, потолок и люстра перевернулись местами, а юбка тут же предательски задралась выше колен. — Потоцкий, вашу машу! Поставьте меня немедленно! — задохнулась я от ярости и унижения, колотя кулаками по его каменной спине. Костяшки пальцев тут же заныли от боли — бить его было всё равно что молотить по бетонной свае. — Я вас засужу! — Ногами не дрыгай, а то каблуком мне почку отобьёшь, придётся потом в больничку апельсины носить, — абсолютно спокойным, ровным басом отозвался он, одной рукой намертво прижимая мои бёдра к своему плечу, а второй — подхватив с вешалки мою сумку и распахнув дверь в коридор. В гулком, выложенном керамогранитом холле, к счастью, не оказалось ни души. Но мысль о камерах видеонаблюдения под потолком обожгла меня стыдом почище кипятка: строгий «доктор» едет к лифту вниз головой на плече у собственного пациента, размахивая узкой серой юбкой. ---------- Глава Он не соврал. Тяжёлый внедорожник вырвался из подземного паркинга с таким рёвом, будто под капотом сидела свора разъярённых цепных псов. Вылетев на вечерний проспект, Роман тут же вклинился в плотный поток, перестраиваясь резко, нагло, без лишних сантиметров запаса. Встречные фары полосовали полумрак салона резкими белыми вспышками, выхватывая из тени его профиль — жёсткий, хищный, с тонким белым шрамом над бровью и расслабленными, уверенными пальцами на толстом ободе руля. Моя правая рука намертво вцепилась в ручку над дверью, а левая впилась в ремень на груди. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. — Вы… вы специально это делаете?! — выдавила я, когда мы на огромной скорости прошили узкое пространство между грузовиком и такси. — Вы пытаетесь меня запугать, чтобы вернуть себе ощущение контроля после того, как я указала на вашу эмоциональную незрелость! Это называется гиперкомпенсация! В салоне повисла секунда тишины, а потом Роман расхохотался. Это был глубокий, грудной, вибрирующий смех, от которого у меня в ушах зазвенело, а по позвоночнику против воли пробежала горячая волна. — Блядь, да ты неугомонная, — выдохнул он, бросая на меня короткий, блестящий от азарта взгляд. — Тебя в тачке на сто двадцати несут в неизвестном направлении, а ты мне лекции читаешь! Не ссы, пигалица, я за рулём с четырнадцати лет, ни одной царапины. — Не выражайтесь, — автоматически огрызнулась я, хотя пальцы на ручке побелели до судороги. — И я не боюсь. Просто констатирую примитивность ваших защитных реакций. — Ну-ну. Посмотрим, что ты законстатируешь через десять минут. Через десять минут мы свернули с освещённого проспекта в глухой, заснеженный переулок бывшей промзоны, где тянулись длинные корпуса из старого красного кирпича. Ни неоновых вывесок, ни одной яркой афиши — только тяжёлые глухие ворота, пара припаркованных у входа дорогих тонированных седанов и двое здоровенных охранников в чёрных пуховиках у массивной металлической двери. Роман заглушил двигатель. Внезапная тишина в салоне показалась оглушительной; слышно было только, как неровно, сбивчиво я дышу. — Вылезай, доктор. Приехали. Когда я спустилась на утоптанный снег, каблуки тут же предательски скользнули, но тяжёлая горячая ладонь Потоцкого мгновенно подхватила меня под локоть, удерживая на ногах с такой естественной, небрежной силой, словно я была фарфоровой статуэткой. — Вечер добрый, Роман Александрович, — синхронно кивнули охранники у входа, с нескрываемым, откровенным изумлением уставившись на меня — бледную, в строгом сером пальто, с растрёпанным пучком и сжатыми в нитку губами. — Здорово, парни. Макс приехал? — Так точно, в VIP-зале уже, с тренером перетирает. Имя ударило в виски тупым, ледяным обухом. Макс. Максим Ветров. Тот самый друг, который затеял весь этот идиотский спор, и инвестор Элины, который оплачивал ремонт клиники и знал настоящую Воронину в лицо. Внутри всё мгновенно оборвалось, рухнув куда-то в холодную пустоту под рёбрами. Морозный воздух вдруг стал колючим, обжигающим — я попыталась вдохнуть, но лёгкие словно склеились. Если я сейчас переступлю порог этого здания и столкнусь нос к носу с Максимом, весь спектакль рухнет за три секунды. Прямо там, на глазах у этих перекачанных громил — с позором, скандалом и реальной уголовной статьёй за подлог. Здравый смысл отключился, оставив только чистый, животный инстинкт самосохранения. Пока Роман на долю секунды отвлёкся, кивая второму охраннику и протягивая руку к тяжёлой стальной двери, я резко дёрнула локоть, вырываясь из его ослабевшей хватки, крутанулась на месте и рванула обратно — к тёмному выезду из промзоны, к проспекту, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Каблуки предательски поехали по раскатанному снегу. Я едва не завалилась набок, судорожно взмахнула руками, ловя равновесие, и успела сделать от силы три скользящих, панических шага. — Эй, ты куда намылилась, бегунья? Не успела я даже вскрикнуть, как железная рука перехватила меня поперёк талии прямо поверх шерстяного пальто, с лёгкостью оторвала от земли и рывком впечатала спиной в широкую, обжигающе горячую грудь. Я задохнулась, вцепившись пальцами в его жёсткое предплечье, пытаясь разжать стальной захват, но с тем же успехом могла бы ковырять ногтями бетонную сваю. — Пустите! — сипло выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая голос. — Я не пойду туда! Мне… мне нельзя! У меня давление, мне плохо, я домой поеду! — Давление у неё, — глухо хмыкнул Потоцкий мне в самую макушку, даже не запыхавшись, и чуть сильнее сжал рёбра, не давая дёрнуться. Охранники у входа тактично отвели глаза в сторону, старательно делая вид, что изучают ночное небо. — Не свисти, доктор. Секунду назад у тебя со здоровьем всё в порядке было, пока про Макса не услышала. Вы кажется с ним знакомы. У меня похолодели кончики пальцев. Признаться сейчас — значит подписать себе приговор прямо на этом грязном снегу. Продолжать брыкаться на тонких каблуках против девяноста килограммов тренированных мышц — просто смешно. Я замерла. Липкая, колючая паника вдруг схлынула, оставив после себя странную, звенящую пустоту и усталое безразличие. Внутри словно щёлкнул тумблер: всё, приехали. Из закрытого двора на шпильках не сбежишь, сквозь землю не провалишься. Будь что будет. Если суждено сегодня сгореть со стыда и отправиться под суд — значит, так тому и быть. — Просто не люблю посторонних зрителей на работе, — обреченным голосом сказала я, переставая вырываться и опуская руки. — Но раз уж вы всё равно тащите меня за шкирку, как нашкодившего котёнка, — разжимайте клешни, Потоцкий. Сама пойду. Роман секунду молчал, буравя взглядом мое лицо, словно проверял, не выкину ли я ещё какой-нибудь фокус. Потом медленно разжал руку на моей талии, но ладонь с плеча не убрал — тяжёлую, горячую, контролирующую каждое моё движение. — Вот и умница, — тихо усмехнулся он. — Не дёргайся, я тебя в обиду не дам. ----------