Она меня не помнит Ана Платэк Элиас Рейн — лучший архитектор памяти в городе, где преступления мыслей караются забвением. Его работа — стирать разум диссидентов, превращая бунтарей в счастливых, покорных граждан. Он верит, что дарит людям свободу от боли. Пока не встречает её. Она — лидер запрещенного движения сопротивления, пойманная при попытке теракта. Её память не поддается стиранию — она помнит всё, даже когда аппарат выжигает её мозг. И тогда Элиас совершает преступление, за которое его самого должны стереть: он прячет девушку в своём загородном доме и переписывает её дневную личность, создавая из неё того, кто будет смыслом всей его жизни. Но каждый день, ровно в 23:00, когда наступает ночь — она вспоминает всё. ==================== Глава 1 Элиас Наше время Как сказал один великий учёный: «Боль - спасение для заблудшей души». Моя работа заключалась не в том чтобы причинять людям боль, нет. Моя работа приносила очищение нашей планете. Я создавал из порочных сломанных системой грешников, новые личности, чистые и невинные, способные только на сотворение добра. Это была не просто работа. Это было предназначение свыше. - Меня зовут Элиас Рейн, я ваш лечащий врач. Я стоял у окна с личным делом пациента и время от времени поднимал голову, разглядывая его. Сорок два года, седые виски, татуировка повстанца на шее — символ движения "Рассвет", запрещенного три года назад. Мужчина сидел в кресле из белого пластика, руки пристегнуты к подлокотникам магнитными замками, на висках — электроды, подключенные к аппарату "Мизантоп-7". Пациент не сопротивлялся, сидел вполне себе спокойно. И куда только делась его активная позиция по смене неугодной власти? Он её уже позабыл, хотя прошёл всего час, - я взглянул на часы, - нет, пока только сорок минут. Пациенты никогда не сопротивлялись после первого часа, аппарат к тому времени начинал забирать периферийные воспоминания с их мозга. Это те мелкие детали, которые не связаны с сильными эмоциями: вкус утреннего кофе, цвет обоев в гостиной, звук дождя по крыше родительского дома. — Вы готовы мистер Каниган? Мужчина поднял на меня глаза. В них уже не проскальзывал страх, только безысходность. Он кивнул. Я нажал на кнопку. Аппарат мерно загудел, отдаваясь лёгкой вибрацией по полу. На мониторе передо мной начали появляться волны: мозг пациента открывался, как книга. — Начнем с периферии, — сказал я практикантке Диане, стоявшей рядом. Девушка лет двадцати, бледная, с широко раскрытыми глазами, в белом халате, который ей был явно не по размеру, смотрела на меня как на Бога. Да, обо мне ходили разные слухи. Интересно, что слышала она. — Мы всегда начинаем с периферии. Лица второстепенных людей, запахи, звуки. Мозг сопротивляется меньше, когда мы забираем то, что не связано с сильными эмоциями. Я повернул ручку, на экране волны стали рваными. Пациент дернулся, но ремни держали крепко. — Сейчас он теряет воспоминания о детстве. О доме, где вырос. О матери. — Я взглянул на девушку и увидел жалость на её лице. — Диана, посмотрите на него внимательно, вы видите как расслабляются мышцы его лица? Боль уходит. Мы не причиняем страдания, забирая его память, мы просто прокладываем в его сознании новую дорогу к светлому будущему. На мониторе появились новые волны: память пациента очищалась, превращаясь в чистый лист бумаги. Я вспомнил свой первый день здесь, десять лет назад. Мне было двадцать пять, я только что окончил Академию Нейрокоррекции с отличием. Мой преподаватель, доктор Арнольд, сказал мне: "Память может калечить человека, Элиас. Порой память - это глубокие раны души. Мы их зашиваем и дарим людям возможность начать всё заново, без боли, без страха и ненависти." На тот момент для меня это была единственная истина. — А теперь — ядро, — сказал я, показывая девушке на экран. Пациент закричал, это был крик человека, который осознает, что теряет себя. Я медленно увеличил мощность. Крик оборвался. — Он сейчас забывает, зачем боролся с Режимом, — объяснил я. — Через десять минут он будет помнить, что всегда был лояльным гражданином. Что его друзья — враги государства. И всё что было до, было не с ним. Диана побледнела еще сильнее. У нее были каштановые волосы, собранные в тугой хвост, и веснушки на носу, которые делали ее похожей на подростка, а не на будущего архитектора памяти. — Но... он же может чувствовать. Где-то в глубине души… Что если мы забрали у него что-то хорошее, моменты когда он был счастлив? Я повернулся к ней. . — А вы чувствуете себя счастливой, когда вспоминаете свою первую несчастную любовь? Или когда в вашей голове всплывает смерть вашей собаки? Я уверен, что даже вы, в столь юном возрасте хотели бы многое забыть. Я посмотрел на экран. Волны выравнивались. Пациент обмяк в кресле, свесив голову на плечо. Его лицо стало спокойным, почти умиротворенным. — Ну вот и всё, — сказал я, — отведите его в палату восстановления. Завтра он подпишет декларацию лояльности и вернется к нормальной жизни. Практикантка кивнула и вышла. Я снял перчатки, тщательно вытер руки антисептической салфеткой, последнее время я замечал, что слишком часто стал мыть и очищать руки. Они всегда казались мне грязными. Я посмотрел на часы. 17:43. Осталось чуть больше пяти часов. Мне нужно увидеть её. Спустя полчаса я ехал домой, город был чистым, тихим, идеально упорядоченным. Камеры наблюдения на каждом углу, дроны, патрулирующие небо, люди, идущие по своим делам с одинаково спокойными лицами. Никто не кричал. Никто не плакал. Все были исцелены. Мой особняк находился в уединенном районе «Гармония» на краю города. Я любил уединение. Оставив машину у ворот, я подошел к отдельному зданию за домом. Стальная дверь с кодовым звонком была довольно надёжной. Я был спокоен, покидая дом, эту дверь вскрыть практически невозможно. Лестница вела вниз. Я спускался долго, считая ступени. Восемьдесят семь. Я знал это число наизусть. Бункер был небольшим: одна комната, ванная и маленькая кухня. На стене — монитор, отсчитывающий время до одиннадцати вечера. Она лежала на кровати. Ее звали Рона, ей было двадцать восемь, но в полумраке бункера она казалась старше. Волосы цвета темной меди, густые, заплетенные в косу, которую я сам заплетал ей утром, чтобы ей было комфортно. Кожа — бледная, почти прозрачная, с голубыми прожилками вен на висках. Она спала, подложив руку под голову. Безмятежное лицо девушки — узкое, с высокими скулами и полными губами, каждый раз вызывало во мне смесь умиления и дикого желания. Руки пристегнуты к изголовью мягкими, но крепкими ремнями из искусственной кожи. На ногах — кандалы, прикованные к раме кровати. На ней была белая рубашка, которую я выбирал сам. Никаких украшений, чтобы ничего не могло поранить ее, когда она проснется. ---------- Глава 2 Рона Первое, что я почувствовала, проснувшись — запах его духов. Он разбавлял аромат медикаментов, въевшихся в мою кожу и волосы за эти два месяца. Часто я просыпалась от звука его шагов по лестнице. На ней было восемьдесят семь ступеней. Я считала их каждую ночь, когда он спускался. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Всё тот же серый бетон с трещиной в форме реки, которую я изучила лучше собственного отражения. Она напоминала мне устье реки рядом с домом где я выросла. Где-то справа раздался писк. Одиннадцать ноль-ноль. Я всегда просыпалась в одно и тоже время. Мой организм оказался еще большей тюрьмой, чем этот бункер. - Ну здравствуй, мой личный ад. Его голос. Бархатный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая раздражала меня больше всего. Потому что голос был приятным. Потому что всё в нём было приятным: и лицо и фигура и запах его парфюма. Природа пошутила, создав идеальную оболочку для человека без души. Судя по голосу он устал. Наверно тяжело быть Богом, зная что у тебя руки по локоть в крови. — Ты сегодня раньше, — сказала я, не оборачиваясь. — Соскучился? Он тихо усмехнулся. Я услышала, как он ставит шприц на металлический столик. — Ты же знаешь, я всегда спешу к тебе. Но порой приходится задерживаться на работе. Я наконец повернула голову. И, как всегда, на долю секунды замерла. Элиас Рейн стоял у кровати, и свет от монитора падал на его лицо. Тёмные волосы мягкими волнами падали на лоб. Высокие скулы. Глаза — серо-голубые, как расплавленное серебро, с слишком длинными для мужчины ресницами. Волевой подбородок с полными губами, которые иногда приподнимались в полуулыбке, от которой у меня внутри всё переворачивалось. От ярости. Точно от ярости. Он был красив. И это было самое худшее. Если бы он был уродлив, мне было бы легче. Если бы у него был кривой нос, гнилые зубы, сальные волосы — я бы могла ненавидеть его целиком, без остатка. Но этот ублюдок выглядел как античный бог, который заскучал на Олимпе и решил поиграть в палача. — Ты не спишь ночами, чтобы придумать новые шутки? — спросил он, садясь на стул рядом. — Сплю как убитая, — ответила я. — Ты же об этом заботишься, - кивнула я на шприц. Он посмотрел на ремни на моих запястьях. — Это для твоей же безопасности. — Ага. Чтобы я случайно не порезалась о твоё самолюбие. Уголок его губ дёрнулся. — Я скучал по твоему языку. — А я по твоему отсутствию. Он взял шприц и поднёс к моей шее. Игла холодная, как и всё в этом бункере. — Ты помнишь, кто ты? — спросил он, вводя препарат. Я поморщилась от укола и от чёртовой безысходности. - Помню. Рона Вир. Двадцать восемь лет. Лидер ячейки «Иглы» движения «Рассвет». Позывной — «Игла». Он улыбнулся. Искренне, как ребёнок, которому показали фокус. — Каждый раз удивляюсь. Он отложил шприц и посмотрел на меня. Внимательно, вглядываясь мне в глаза. И в этом взгляде была не только профессиональная заинтересованность. Это был голод. Как же мне хотелось выцарапать ему глаза. — Расскажи мне, — попросил он. — Как всё было. До нашей встречи. Я отвернулась к стене. — Ты же стираешь это каждый раз. Пытаешься убрать мои воспоминания, зачем тебе их слушать? — Потому что каждый раз всё иначе. Ты удивительно изобретательна в своей ненависти, - я увидела ямочки на его щеках. Глаза начали закрываться. Препарат растекался по венам, замедляя мысли, делая их вязкими. Но память — моя проклятая память — цеплялась за картинки, как утопающий за спасательный круг. --- Мне было двадцать два, когда они забрали моего брата Ариста. Ему было семнадцать. Он играл на гитаре, пел в подвале с друзьями, влюблялся в каждую вторую девушку в школе и писал стихи, которые никому не показывал. Он был глупым, смешным, живым. Он был настоящим. В тот день он пошёл на митинг. Я отговаривала его — говорила, что это не игра, что за это могут посадить, а я не смогу его вытащить. Он смеялся. «Рон, ты слишком серьёзна. Мы же просто пошумим. Плакаты, лозунги. Максимум — посидим в участке пару часов». Его не было три дня. Потом четыре. На пятый мне позвонили из Центра Нейрокоррекции. Вежливый женский голос сообщил, что мой брат прошёл «курс социальной адаптации» и готов к возвращению в общество. Я встретила его на пороге нашей квартиры. Он стоял неестественно прямо, в чистой рубашке, с аккуратной стрижкой. Улыбался вежливо и пусто. — Здравствуйте, — сказал он. — Вы, должно быть, моя сестра? Мне сказали, что у меня есть сестра. Я схватила его за плечи, затрясла. — Арист, это я. Рона. Твоя Рона. Ты помнишь? Ты помнишь, как мы в детстве строили крепость из одеял? Ты помнишь, как ты боялся темноты и спал со мной, пока тебе не исполнилось двенадцать? Ты помнишь свою гитару? Ты помнишь «Странника»? Он смотрел на меня с вежливым недоумением. — Простите. Я не помню. Мне сказали, что у меня была «сложная юность», но это всё в прошлом. Сейчас я чувствую себя прекрасно. Я принёс торт. Я тогда упала на колени прямо в коридоре. И рыдала, пока соседи не вызвали скорую. Через год он покончил с собой. Никто не понял почему. «У него было всё: учёба, квартира, будущее». Они не знали, что в его голове осталась только одна мысль — записанная в его подкорку компьютерная программа. Программа лояльности. И в какой-то момент она дала сбой. Я нашла его предсмертную записку. В ней было одно слово: «Пусто». С тех пор я знала, за что борюсь. — Ты снова плачешь, — сказал Элиас. Я открыла глаза. Его лицо было близко. Слишком близко. Он смотрел на мои слёзы с каким-то извращённым восхищением. — Это от твоего препарата, — соврала я. — Нет. Первое что ты вспоминаешь: твой брат. — Он сказал это спокойно, без эмоций. — Я читал твоё дело. Ты каждый раз начинаешь с него. Интересно. Я стираю память о нём, а ты снова её восстанавливаешь. Как будто он — якорь, за который ты цепляешься. Твои воспоминания никогда не начинаются с тебя самой. ---------- Глава 3 Я не ангел Щелчок поршня шприца звучит в тишине бункера как выстрел. Я смотрю, как мутная жидкость входит в вену на ее запястье. Рона даже не вздрагивает. Препарат подействует через десять секунд. Ее дыхание станет глубже, ритмичнее, а затем ее разум просто провалится в черную, бархатную пустоту. До завтра. До следующих двадцати трех часов, пока ее мозг, этот упрямый, гениальный, проклятый орган, снова не соберет по кусочкам свою ненависть ко мне. Я откладываю шприц в стерильный лоток и снимаю латексные перчатки. Кожа на моих руках сухая, местами шелушится. Я слишком часто использую антисептик. Мне кажется, что если я буду тереть кожу до крови, я смогу смыть то, что въелось в нее десять лет назад. Но кровь не смывается. Она впитывается прямо в душу. Я наливаю себе стакан «Макаллана» двадцатипятилетней выдержки. Лед звенит о хрусталь. Я делаю глоток, чувствуя, как дорогой, обжигающий торф растекается по пищеводу, но не чувствую вкуса. Я вообще перестал что-либо чувствовать. В нашем обществе, с руки великого Режима, архитекторы памяти приравниваются к лику святых. Или, как говорила мне та глупая практикантка Диана, к целителям душ. Они все верят в пропаганду о «чистом будущем». Какие же они наивные. Века протекают сквозь землю, а люди не меняются. Десять лет назад я не был святым. Я был просто напуганным, циничным студентом-нейрохирургом, который знал анатомию человеческого мозга лучше, чем собственное тело. И тогда ещё у меня была мать. Она умирала. Глиобластома последней стадии. Опухоль проросла в ее лобные доли, превращая некогда блестящего преподавателя литературы в овощ, который иногда узнавал меня, а иногда кричал, видя в своем сыне чудовище. Обычная медицина была бессильна. Экспериментальные терапии стоили миллионов, а у меня не было даже тысячи. Тогда я пришёл к ним. В отдел спецбезопасности Режима. Им не нужны были обычные хирурги. Им нужны были люди, которые понимают, что мозг — это просто биологический компьютер, и его можно не только лечить, но и взламывать. Я помню свою первую ночь. Подвал в старом секторе города. Передо мной сидел парень лет двадцати, член запрещенной ячейки. Ему оторвали два ногтя и сломали три пальца на ноге. А я должен был найти, где в его гиппокампе хранятся пароли конспираторов. Я не чувствовал жалости, у меня была цель и возможность её достичь. Я вводил препараты, стимулировал нейроны, искал болевые точки, которые заставят сознание раскрыться. Я ломал его личность, выдавливая из сознания парня, всё что мне было нужно. Медленно, методично, как разбирают часовой механизм. Когда он наконец начал выкрикивать имена, я понял: я нашел своё место. Потом были выезды с «черными» группами зачистки. Я шел за спинами штурмовиков в дымящиеся руины, чтобы на месте, под пулями, вырывать информацию из мозгов раненых повстанцев. Я был скальпелем Режима. Острым, жестоким и безжалостным. За каждую сломанную психику, за каждого стертого в порошок диссидента мне платили огромные, грязные деньги. Я переводил их на счета частных клиник. Я покупал для матери лучшие лекарства, нанимал лучших онкологов. Я верил, что если я стану достаточно хорош, если я пойму, как работает память, как она кодируется и стирается, я смогу найти способ стереть болезнь. Я мечтал научиться выжигать раковые клетки из коры головного мозга так же легко, как я стирал из памяти людей их имена. Я хотел стать Богом, который может переписать саму плоть. Но я не был Богом. Мои заслуги перед Режимом были настолько велики, что мне доверили создание «Мизантопа-7». Это была моя главная научная работа. Изначальной её целью было не очищение личности, а выжигание раковых клеток (но никто об этом не знал). Так я стал главным Архитектором памяти. У меня был полный доступ к секретным нейротехнологиям. Я научился стирать боль, стирать лица, стирать целые годы. Но я так и не смог стереть опухоль. В тот день, когда мониторы в палате интенсивной терапии выдали ровную линию, я стоял у кровати матери и держал ее холодную, худую руку. Я был лучшим нейрохирургом, лучшим допросчиком в истории Режима. Я мог заставить человека забыть, как дышать. Но я не смог спасти женщину, которая дала мне жизнь. С тех пор мир стал серым. Буквально. Цвета выцвели, звуки стали плоскими. Жизнь бессмысленной. Сейчас я живу в огромном, пустом особняке. Я пью виски, который стоит как крыло самолёта, и он кажется мне пресным как морская вода. Я привожу сюда красивых женщин — моделей, актрис, идеальных кукол с обложек журналов. Они раздеваются для меня, они стонут от удовольствия, они царапают мою спину и с жадностью сосут мой член. Я трахаю их жестко, без прелюдий, выбивая из них крики, от которых мне становится легче. А утром они уходят, и я даже не помню их имен. А потом я надеваю свой безупречно белый халат и иду в клинику. Я смотрю в глаза перепуганным пациентам и говорю им, что дарую им очищение, дарю им новую жизнь. Я нажимаю кнопки. Я выжигаю их души. И мне плевать. Абсолютно, стопроцентно плевать. Но всё чаще, стоя в операционной, глядя на электроды «Мизантопа», я думаю о том, как бы я хотел сесть в это кресло сам. Я фантазирую о том, чтобы кто-то — Диана, или один из моих ассистентов, или даже сам Режим — пристегнул меня ремнями. Я мечтаю о том, чтобы машина забрала запах крови из того подвала, где до сих пор сидел этот парень со сломанными пальцами. Забрала звук остановки сердца на кардиомониторе матери. Забрала лицо каждого, кого я пытал. Забрала эту невыносимую, звенящую пустоту внутри груди. Я хочу, чтобы меня стерли в порошок. Чтобы от Элиаса Рейна не осталось даже периферийных воспоминаний. Но я по прежнему по другую сторону от кресла. Я поворачиваю своё лицо к ней. Рона спит. Ее лицо расслаблено, ресницы слегка подрагивают. Сейчас она — чистый лист. Сейчас она принадлежит мне полностью, безоговорочно, как идеальная кукла. Но я знаю, что всё это ложь. Они привели ее ко мне два месяца назад. Очередная фанатичка, террористка, угроза Режиму. Я зашёл в комнату для допросов, ожидая увидеть грязь, страх, готовность предать своих ради спасения собственной шкуры. ---------- Глава 4 Особняк Ровно 23:00. Туман в голове начал рассеиваться, сменяясь знакомым, тошнотворным вкусом меди во рту. Я помнила всё. Элиас стоял у двери, лениво прислонившись к косяку и наблюдал за мной. В брюках и черной рубашке, закатанной до локтей, с расстёгнутыми пуговицами. На левом запястье — тонкий кожаный ремешок часов, которые стоили больше, чем моя квартира. Ни единой эмоции на лице. Ни тени усталости после того, что он делал весь день на своей чёртовой работе. Когда же этот моральный маньяк спит? Каждую ночь он сидит со мной, а утром уходит творить своё зло. - Вставай, — бросил он. Я медленно села, потирая запястья. Он снял с меня оковы пока я спала. Красные полосы от ремней горели, как ожоги. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Я провела рукой по волосам — спутанные, грязные, с запахом лекарств. Как же хочется принять ванну. - Какие у тебя планы на сегодня? — мой голос звучал хрипло, как у старухи. - Сейчас мы пойдем наверх, в мой особняк. - Ты решил сменить декорации для пыток? Я замерла, глядя на него. Он не шутил. В его серых глазах не было и тени иронии. Он был слишком серьёзен и это пугало. - Ты спятил, Рейн. - Возможно, — он шагнул ко мне и протянул руку. — Я открыл бутылку вина. А я не люблю, когда оно дышит слишком долго. Особенно «Шато Петрюс» восемьдесят девятого. Ты знаешь, что оно живёт всего двадцать минут после открытия? Как некоторые люди, которых ты убила. Я посмотрела на его ладонь. Широкую, с идеальными, ухоженными пальцами. Пальцами, которые вчера выжигали из моей головы лица моих родных. Я ударила по его руке. Он даже не моргнул. Просто перехватил мое запястье в воздухе. Сжал до хруста в костях. Боль прострелила руку до самого плеча, и я вскрикнула, не сдержавшись. - Не ломай себе руку, Рона. Она нам ещё пригодится. Он рывком поднял меня на ноги. Я пошатнулась — пол ушёл из-под ног, — но он придержал меня за локоть. Восемьдесят семь ступеней. Я считала их, идя за ним. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Винтовая лестница из тёмного металла, без перил. Голые стены. Через каждые десять ступеней — датчик движения, мигающий мёртвым красным глазом. Мы вышли прямиком в сад перед домом. Вокруг в траве стояли небольшие столбики фонарей, делая его почти сказочным, если представить, что я не в аду, я бы решила, что это чудесно. Особняк был огромным, два этажа с панорамными окнами во всю стену. Я шла за Рейном как скот на бойню, как-будто он вёл меня на невидимом поводке, след в след. На первом этаже было темно. Он не стал включать лампу, только щёлкнул выключателем у камина. Огонь бросил на стены длинные, пляшущие тени. Дом Элиаса Рейна был похож на него самого. Холодный, дорогой и абсолютно мёртвый внутри. Потолки — метров пять, не меньше. Огромные окна, за которыми чернел ночной лес. Полы из темного камня, мягкие ковры, в которых тонут шаги. Повсюду книги — настоящие, бумажные, с кожаными переплетами. В этом городе такие вещи вне закона. А у него их сотни. - Ты коллекционируешь запрещенную литературу, — я провожу пальцем по корешку старой книги «1984». Ирония режет, как лезвие. — Я коллекционирую то, что Режим хочет забыть, — Элиас проходит мимо меня, его плечо задевает мое, и по коже пробегает ток. — Это моя маленькая прихоть, Рона. У архитектора памяти должны быть свои секреты. Он ведет меня в столовую. Длинный стол из цельного куска ореха, накрытый на двоих. Серебряные приборы, хрустальные бокалы, свечи в высоких подсвечниках. На столе — блюдо с сыром, темный хлеб, фрукты. И бутылка вина без этикетки. — Садись, — он отодвигает мне стул. Жест джентльмена, рука, которого чуть позже введёт мне иглу в вену. Я сажусь. Он разливает вино — густое, темное, почти черное в свете свечей. Я не пью. Я смотрю на него через край бокала. Я провела взглядом по комнате. Камин настоящий, с живым огнём. Над ним пустая стена. На журнальном столике пепельница из обсидиана, идеально чистая. Полки пустые, все до единой. Ни одной занятной вещицы. Только в углу, на тумбе, стоит стеклянная колба с чем-то тёмным внутри. Я присмотрелась. Похоже на формалин. И в нём плавает что-то маленькое, бледное. Я отвела взгляд. - Боишься что я тебя отравлю? — он усмехнулся, делая глоток. — Если бы я хотел тебя убить, Рона, я бы просто увеличил дозу седатива на 2 кубика. Но дорогое вино я бы точно портить не стал. - Зачем этот цирк? — я скрестила руки на груди. — Ты мог оставить меня в бункере и пить своё дорогое винишко в одиночестве. - Потому что в бункере ты просто пациент, — Рейн поднялся и обошёл стол, остановившись за моим креслом. Я почувствовала его запах, от которого у меня мурашки пошли по шее. - А здесь ты — гостья. Мне интересно, как ты ведёшь себя в обществе. Воспитанная девочка из хорошей семьи. Или всё-таки волчица, которой ты притворяешься? Его рука легла мне на плечо. Пальцы сжались, впиваясь в ключицу. Больно. - Убери руку, — прошипела я. - Расскажи мне про брата, — его голос упал до хриплого шёпота прямо над моим ухом. Тёплое дыхание обожгло шею. — Как он играл на гитаре? Моё тело дёрнулось. Сердце пропустило удар. Один. Два. Три. Я считала удары, чтобы не закричать. - Пошёл ты. - Расскажи, мне какую мелодию он играл чаще всего, — он усилил давление, его ногти впились в кожу сквозь ткань рубашки. — Я стёр его из твоей головы сегодня утром. Но ты снова восстановила нейронные связи. Верни мне это воспоминание, Рона. Прямо сейчас. Я хочу услышать, как это звучало в твоей голове, когда ты думала, что больше никогда его не услышишь. - Ты мазохист, — я резко развернулась в кресле, чтобы посмотреть ему в лицо. Мы оказались слишком близко. Его колено упиралось в моё бедро. Наши лица разделяли сантиметры. — Тебе мало того, что ты убил его? Ты хочешь видеть как я страдаю? - Я не хочу, чтобы ты страдала, — он медленно провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Я хочу, чтобы ты чувствовала. Боль — это единственное, что доказывает мне, что ты ещё не стала одной из них. ---------- Глава 5 Рассвет Год назад. Подпольная организация «Рассвет» Тот кто назвал нашу организацию «Рассвет», был хреновым шутником. Мы не видели рассвета уже несколько лет. Единственным солнцем для нас были мигающие неоновые лампы под землей. Нашим пристанищем была заброшенная ветка метро, затопленная после Великой Чистки десять лет назад. Режим предпочел просто замуровать нижние уровни, оставив повстанцев гнить в темноте. Но они не сгнили. Они проросли, как сорняки сквозь асфальт. База «Рассвета» представляла собой лабиринт из старых вагонов метро, нависших над черной, маслянистой водой канала. Мостки из гнилых досок и украденного металлического настила скрипели под ногами. Воздух здесь был таким густым, что его можно было жевать на завтрак, обед и ужин: он пах бензином от самодельных генераторов, жареным луком, оружейным маслом и верой в светлое свободное будущее. — Ты опять зависла, — голос Брана вырвал меня из задумчивости. Он швырнул мне на стол грязную тряпку. — Протирай оптику, если хочешь в кого-нибудь попасть, а не отстрелить собственные ноги. Я поймала тряпку и усмехнулась. Мои когда-то нежные руки были в царапинах, ногти обломаны, на пальцах черная смазка, которая никак не смывалась. — Почему мы вообще называемся «Рассвет»? Мы же живем в канализации. Бран усмехнулся, сплевывая в воду. — Потому что, Рона, когда ты живешь в аду, сама мысль о том, что где-то там, наверху, встает солнце, делает тебя свободным. Режим может забрать твою память, твою жизнь, твою семью. Но они не могут забрать у тебя знание о том, что солнце существует. А мы — те, кто напоминает им об этом. Каждый день. Режим не убивал людей в привычном смысле этого слова. Их уничтожение было намного унизительнее чем смерть. Он залезал в их черепную коробку с тонкой серебряной ложкой и выскребал душу. Он не убивал диссидентов — он превращал их в счастливых, улыбающихся идиотов. По мне так лучше смерть. Я помню, как к нам вернулся Том. Раньше он был нашим связным. Он пришел к нам сам после жёсткой облавы в здании Совета. Том принес с собой отравленную еду, потому что в его голове больше не было ничего от него прежнего. Был только лояльный гражданин, который искренне любил Режим, смотрел на нас с любовью и просил сдаться. Нам пришлось убить его. Это было самым тяжелым. Наша работа была грязной, рутинной и смертельной. Мы ходили по краю обрыва и не смотрели вниз. У нас были «Кроты» — хакеры, которые сидели в сырых тоннелях и взламывали серверы памяти, стирая досье на наших людей за секунду до того, как их вычисляли алгоритмы. И были такие, как я. «Иглы». Те, кто физически выжигал дыры в их крепкой системе. Кровь за кровь. Разум за разум. Жизнь в «Рассвете» была лишена романтики. Это было существование на грани нервного срыва. Мы спали по три часа в сутки, урывками, на жестких койках в ржавых вагонах, под бесконечный звук капающей воды. Мы ели синтетическую кашу, которая на вкус была как картон, и пили воду, очищенную через угольные фильтры, но все равно отдающую ржавчиной. Но при этом… это была наша жизнь. Здесь, в этой сырости и темноте, мы были живыми. Мы ругались, дрались за последнюю банку тушенки, занимались сексом в темных углах тоннелей, просто чтобы почувствовать, что твое тело принадлежит тебе, а не государству. Мы плакали над телами друзей и пили самогон, чтобы забыть их лица. Однажды, после неудачной вылазки, когда мы потеряли троих, я сидела на краю мостка, свесив ноги над черной водой, и дрожала от адреналина и холода. Ко мне подошел наш медик, хмурый тип по кличке Хирург, и протянул флягу. — Выпей, — буркнул он. — И перестань дрожать. Ты пугаешь новичков. — Как думаешь, мы победим? — спросила я, делая глоток. Жидкость обожгла горло, но тепло тут же разлилось по стенкам живота. — У нас вообще есть шанс, Хирург? Их так много. И они чертовски умные. Они могут стереть нас всех, даже не вставая из-за стола. Хирург сел рядом, забирая у меня фляжку. — Рона, посмотри наверх, — он кивнул в сторону потолка тоннеля, за которым скрывался город. — Они построили идеальный мир. Там нет боли. Нет голода. Нет предательств. Но там нет и любви. Им не за что бороться. Он повернул ко мне свое уставшее лицо. — Мы не победим их в лобовом бою. Но мы заставим их чувствовать. Мы будем царапать их идеальную кожу, пока она не начнет гноиться. Мы вернем им боль. Потому что только через боль они вспомнят, что они люди. Я посмотрела на свои руки. На них засыхала кровь патрульного, которого я пререзала час назад в темном переулке. — А если я не хочу чувствовать? — тихо спросила я. — Если я просто хочу, чтобы все это закончилось? Хирург усмехнулся и хлопнул меня по плечу. — Тогда тебе не к нам, девочка. Тебе к Архитектору. Он как раз специализируется на том, чтобы делать людей счастливыми. Эти слова тогда ударили меня сильнее, чем пуля. На следующий день я получила своё первое серьёзное задание. — У нас проблема Рона. Режим внедрил новую программу. Они называют это «Архитектурой памяти». Бран бросил на стол передо мной тонкое досье. На развороте — размытое фото мужчины в профиль. Идеальная линия скул, холодный, даже не смотрящий, а сканирующий взгляд. — Элиас Рейн, — выплюнул Бран, и в его голосе впервые за все время я услышала ненависть. — Архитектор памяти. Он не просто стирает, Рона. Он перекраивает. Он может заставить тебя любить того, кто убил твою мать. Он может заставить тебя забыть, как дышать. Твой брат… Мое сердце пропустило удар. Воздух в легких превратился в битое стекло. — Что ты знаешь о моем брате? — мой голос дрогнул, но я вцепилась ногтями в край стола. Бран посмотрел на меня с жалостью, от которой меня затошнило. — Именно Рейн стер из него всё. Имя, лица, привязанности. Он оставил его пустой оболочкой, которая потом покончила с собой, потому что мозг не вынес пустоты. Он сделал это лично. ---------- Глава 6 Я иду тебя искать Свет в зале переговоров был неестественно холодным. Он не падал сверху — он сочился из самих стен, из прожилок полированного белого мрамора, создавая иллюзию абсолютной, стерильной чистоты. Никаких теней. Никаких углов, где можно спрятать мысли. Идеальное пространство для идеальных людей. Как же я их ненавидел. Я сидел в кресле из черной кожи, лениво вращая в пальцах тяжелую серебряную ручку. За массивным столом из цельного куска метеоритного железа восседал Совет Шести. Вершина пирамиды. Те, кто, по их глубокому убеждению, держал этот мир на своих плечах. Министр безопасности Вольф, чье лицо напоминало бульдога, перекормленного стероидами, сейчас вещал о необходимости усилить патрули в Нижних Секторах. Его пульс, судя по легкой вибрации сонной артерии, скакал как заяц, пойманный в силки. Он трахает жену своего заместителя, который сидит слева от него, я поймал его взгляд брошенный влево. Боится, что кто-то об этом узнает. Бедный, глупый пес. — Мы должны активнее зачищать трущобы, — закончил Вольф, вытирая пот со лба.— Не стоит дожидаться когда они облагоразумятся, я давно говорил, что их надо травить как крыс. — Мы не можем быть палачами в чистом невинном мире, который мы строим вместе с Режимом, — мой голос прозвучал тихо, но он мгновенно перерезал гулкий зал, как скальпель. — Мы архитекторы новой реальности. И мы не чистим улицы. Мы редактируем этот мир, стирая с него чёрные пятна. Шесть пар глаз обратились ко мне. В их взглядах читалась привычная, хорошо замаскированная смесь страха и раздражения. Да, они носили дорогие костюмы и распределяли ресурсы целых континентов. Но они знали одну простую, унизительную истину: их власть держится на иллюзии. Реальность создавал только я. — Элиас прав, — мягко, но властно произнес Председатель. Старик с лицом, высеченным из гранита. Единственный, кто не пытался казаться моложе и сильнее своих лет, и единственный, чей разум я не мог пробить без усилия. — Архитектура Памяти — это фундамент. Напомни нам, Рейн, на чем именно стоит наш мир, чтобы мы не забывали об этом. Я усмехнулся про себя. Старый лис. Он хочет, чтобы я повторил мантру. Чтобы они услышали ее и поняли где их место. — Наш мир, Председатель, стоит на иллюзии, — я откинулся на спинку кресла, позволяя себе роскошь вытянуть ноги. — Основатели, те самые мифические отцы-создатели, которые написали Кодекс сто лет назад, давно мертвы. Они думали, что создают утопию, опираясь на три кита: Силу, Контроль и Ресурсы. Я обвел взглядом зал, задерживаясь на каждом. — Сила иссякает как вода в пустыне. Солдаты устают, а патроны кончаются. Контроль слепнет. Камеры можно обойти, алгоритмы можно взломать. Ресурсы истощаются. Если бы Режим опирался только на это, мы бы уже жили в пещерах, грызя друг другу глотки за кусок мяса. Я наклонился вперед, опираясь локтями о холодный металл стола. — Режим стоит на четвертом ките. На Памяти. Человек есть то, что он помнит. Если вы заберете у него его прошлое, вы заберете его боль. Если вы перепишете его прошлое, вы перепишете его будущее, в котором не будет места неправильным решениям. В зале повисла тишина. Вольф сглотнул, его кадык дернулся. Я чувствовал их страх. Как же это было вкусно. Как это было интимно. Взлом чужого разума, проникновение в самые темные, постыдные уголки чужой психики, выворачивание человеческого мозга наизнанку — это было куда более глубоким проникновением, чем любое плотское соитие. Секс был груб, предсказуем и скоротечен. А вот заставить человека искренне полюбить своего палача… заставить его забыть имя матери и молиться на тех кто давал тебе право жить… Это была божественная близость. И я был единственным богом в этой комнате, полной самозванцев. — Красивая речь, Рейн, — усмехнулся Министр Пропаганды, тощий мужчина с лицом холеного аристократа. — Но красноречие не останавливает пули. У нас есть проблема о которой вы все знаете: организация «Рассвет». Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Слово «Рассвет» звучало здесь как ругательство. — Вчерашний инцидент на балконе, — продолжил министр Пропаганды, бросив на стол голограмму. В воздухе повисло искаженное лицо агента Корвина за секунду до падения. — Они стали наглее. Корвин мертв. Система безопасности Министерства дает сбой. Что будет дальше? — Корвин был медленным и тупым, — бросил я равнодушно. — Его смерть — это не такая уж и потеря. — Это удар по нашему престижу, Элиас! — рявкнул Вольф. — Они убивают наших людей! Они сеют хаос! — Они сеют хаос, потому что вы позволяете им верить в то, что они живы, — парировал я, не повышая голоса. — Достаточно, — голос Председателя снова остановил перепалку. Он смотрел прямо на меня. Его глаза были холодными, как лед на дне океана. — Рейн. Твои методы… не всегда эстетичны. Они вызывают вопросы. Но они работают. Он нажал на пульт, и голограмма Корвина сменилась размытым, зернистым снимком. На нем была толпа, уходящая с места происшествия. И в самом краю кадра, в тени пожарной лестницы, виднелся край жёлтого шёлка. — У «Рассвета» появился новый палач, — произнес Председатель. — Найди его, Элиас, — приказ был тихим, но в нем звенела сталь. — Вскрой его разум, и дай мне ответы на все вопросы. Я хочу знать, кто они, откуда у них ресурсы, и кто их ведет. И я хочу, чтобы к следующему заседанию Совета эта проблема была решена. Я посмотрел на размытое фото. На этот кусок ткани. И вдруг, где-то в глубине моего безупречно выстроенного сознания, что-то щелкнуло. Я вспомнил вчерашний вечер. Балкон. И совершенно крышесносный запах женщины. Это была она. Как интересно. — Я понял, Председатель, — произнес я вслух, и уголки моих губ дрогнули в едва заметной улыбке. Я встал, застегивая пиджак, и, не дожидаясь ответа, вышел. Дверь за моей спиной закрылась с герметичным шипением, отрезая меня от их страхов. Нейро-Архив был на два уровня ниже. Здесь не было мрамора — только гудящие сервера, и холодный синий свет инкубаторов. ---------- Глава 7 Невеста Наше время Голова раскалывалась. Свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, казался слишком ярким, а простыни — слишком гладкими и холодными. Я села на кровати, пытаясь собрать разбегающиеся мысли во что-то связное. Комната была красивой, но чужой. Этот дом явно принадлежал мужчине. Вся мебель из тёмного дерева, чёрное постельное белье и огромное зеркало на потолке. Почему-то мне показалось это извращением. Мужской запах пропитал стены, вызывая волну дрожи по телу. Дверь бесшумно открылась. Он вошёл, и у меня перехватило дыхание. Высокий, с тёмными волосами, спадающими на лоб, и глазами цвета грозового неба. На нём была белая футболка, обтягивающая литые мышцы и широкие плечи. Длинные загорелые руки спокойно лежали в карманах домашних брюк. Он был безупречен. Слишком безупречен, — я чувствовала это каждой клеточкой своего смущённого, спутанного сознания. — Наконец-то ты проснулась, — его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Только не пугайся, дорогая. Не пытайся вспомнить всё сразу. Врач сказал, что после аварии память будет возвращаться фрагментами. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Его близость была осязаемой, почти электрической. — Кто вы? — прошептала я, отодвигаясь. Тень боли — или чего-то более тёмного — мелькнула в его глазах. — Я — твой жених, Рона. Меня зовут Элиас. Ты попала в аварию три недели назад. — Он протянул руку и коснулся моей щеки. Прикосновение было прохладным и в то же время обжигающим. — Я так волновался за тебя. Жених. Слово звучало чуждо. Я посмотрела на свою руку — кольца не было. Он перехватил мой взгляд. — Его сняли в больнице. Оно было повреждено. — Он поднялся. — Пойдём. Ты должна поесть. Тебе нужно набираться сил. На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. Он усадил меня за стол, и его пальцы задержались на моём плече, поглаживая. Движение было собственническим, но в то же время нежным. — Где моя семья? Родители? — Я наблюдала за уверенными движениями мужчины, он поставил передо мной тарелку и чашку дымящегося кофе. — Твои родители... — начал он, и между его бровей пролегла глубокая складка. — Они умерли когда ты была совсем малышкой. Мне так жаль. Внутри что-то оборвалось. Пустота, холод. — Я... я не помню их, — мой голос дрогнул. — Я знаю. — Он присел на корточки рядом с моим стулом, заглядывая в глаза. Его рука легла на моё колено, большой палец медленно описывал круги по ткани. —Прошло много лет, и ты просто тихо их вспоминала, но сейчас тебе приходится заново переживать эту боль. Это чертовски несправедливо. Человек не должен чувствовать одну и ту же потерю дважды. Мы завтракали и Элиас рассказывал мне о том, какой я была. Я любила джаз, дождь, крепкий кофе с сахаром и ненавидела лживых людей и громкие звуки. Это было похоже на инструкцию к незнакомому устройству, надо сначала прочитать, чтобы понять как этим пользоваться. Единственная инструкция к моей жизни была в руках у этого мужчины, который по-прежнему казался мне чужим. Когда мы мыли посуду после завтрака, стоя очень близко к друг другу, я почувствовала электрическое напряжение между нами. Я ничего не помнила, но точно что-то чувствовала к нему. Когда он бросил полотенце на стол, за моей спиной, я почувствовала его горячее дыхание на своём затылке. Его рука медленно коснулась моей талии и скользнула ниже к бедру. Я напряглась. — Расслабься, — прошептал Элиас, и его губы почти коснулись моего уха. — Я знаю, это тяжело. Но мы справимся вместе. Он был так близко. Слишком близко. Моё сердце колотилось от страха и странного возбуждения. — Ты так красива, — сказал он, и его взгляд скользнул по моим губам. — А я так сильно по тебе скучал. Он наклонился, и я застыла, не в силах ни оттолкнуть, ни притянуть его. Поцелуй был требовательным, но не грубым. Я закрыла глаза и почувствовала как он прикусил мою губу до крови и тут же медленно зализал ранку языком. Это было неправильно и дезориентировало меня. Но не смотря на это, я почувствовала ноющую боль внизу живота. Я отшатнулась, тяжело дыша, надеясь, что не выдала своих эмоций. — Что... что это было? Элиас отстранился, и на его лице промелькнуло выражение, которое я не смогла прочесть. Он вглядывался в меня так, будто пытался найти во мне то, чего не видел. — Ничего, — мягко сказал он, проводя пальцем по моей нижней губе. — Это наши чувства. Так бывает. — Он улыбнулся, и улыбка была идеальной. — Не торопись, моя хорошая. У нас впереди целая вечность, чтобы ты всё вспомнила. -------- Год назад. Министерство архитектуры Бран лежал на операционном столе, пристегнутый магнитными замками к подлокотникам. Его лицо было избитым — левый глаз заплыл, на скуле зияла рваная рана, из которой сочилась темная кровь. Не смотря на это, выражение несломленной гордости не сходило с его лица. Он смотрел на меня с той самой упрямой, тупой ненавистью, которую я так хорошо знал. Диана стояла у стены, бледная, с широко раскрытыми глазами. Она держала планшет, но руки её дрожали так сильно, что экран постоянно мазал. — Доктор Рейн, его состояние... — начала она, но я поднял руку, и она замолчала. Я подошел к столу и открыл папку, которую мне принесли десять минут назад. Личное дело субъекта 847-Б. Настоящее имя — Бран Келлер. Тридцать четыре года. Бывший инженер-строитель, до Великой Чистки проектировал жилые комплексы в Верхнем Секторе. Потом его семью "очистили" за участие в протестах. Он сбежал в Нижний Сектор и присоединился к "Рассвету". Я посмотрел на него. Он дышал тяжело, но глаза были ясными и осмысленными. — Бран Келлер, — произнес я, и мой голос эхом отразился от стерильных стен. — Тридцать четыре года. В прошлом инженер. В настоящее время — террорист и убийца. Я перевернул страницу. — На твоем счету двенадцать взрывов городской инфраструктуры. Четыре уничтоженных дрона-патруля. Два убитых агента безопасности. И один высокопоставленный чиновник. ---------- Глава 8 Подруга Год назад. Подпольная организация "Рассвет" Радиоприемник захрипел, выплюнул облачко пыли и разразился шипением — в наших тоннелях этот треск давно заменял шум дождя. Я сидела на ящике с боеприпасами, поджав одну ногу, и чистила нож. Короткое лезвие с обмоткой на рукояти скользило по бруску: шшш. Шшш. Металл пах маслом и холодом. —«Северный ветер», прием. Субъект 847-Б. Перехвачен при выходе из сектора Четыре. Доставлен в Министерство Архитектуры. Конец связи. Я замерла. Нет, нет нет нет, только не это. Этого не может быть. Они поймали Брана. Нож выскользнул из пальцев и со звоном упал на металлический пол. Это значило только одно, его больше не существует. Он заменил мне отца, каждый шаг с того момента как я здесь появилась, он проходил со мной. Он утешал меня, когда я впадала в депрессию и не спала ночами. Он учил меня драться и пользоваться оружием. Он мог починить абсолютно всё кроме, кроме собственной жизни. Теперь от него останется пустая оболочка, которая через неделю будет улыбаться патрульным и сажать казенные розы на клумбах Верхнего Сектора. Я не помню, как оказалась на ногах. Помню только, как моя рука схватила тяжелый металлический кейс с детонаторами. Я замахнулась и со всей силы ударила им по столу. Фанера треснула, из щели полетела серая пыль и опилки. Детонаторы разлетелись по полу, звякая, как выбитые зубы. Я ударила еще раз. И еще. И ещё. Кто-то из ребят попытался меня остановить, — но я зарычала так, что он отступил. Я крушила все, что попадалось под руку: лампы, кружки, старые мониторы с треснувшими экранами. Я орала, но звук тонул в гуле генераторов. Моя ярость резала меня изнутри, превращая в один сплошной пульсирующий нерв. Элиас Рейн. Это имя стучало в такт моему сердцу. Он забрал моего брата. Теперь он забрал Брана. Он стирает нас, как грязь с оконного стекла. Дверь в кабинет Гормана Фрайдена была открыта. Я влетела внутрь, чуть не споткнувшись о порог, и остановилась. Горман сидел за столом, заваленным старыми бумажными картами, с загнутыми углами, обведенными красным карандашом секторами и пятнами от чая. В кабинете пахло машинным маслом и сигаретами. Под низким потолком гудели трубы. Горман был в вязаном свитере с растянутыми локтями и перчатках без пальцев. Его лицо пересекал шрам — от виска до подбородка, — а левый глаз был стеклянным и пустым до дрожи. Горман был основателем «Рассвета». Человеком, который помнил мир до того, как его накрыл бетонный саван Режима. — Горман, — мой голос вибрировал от ярости. — Дай мне возможность покончить с этим ублюдочным архитектором. Это всё о чём я прошу! Горман медленно снял очки, протер их ветошью, и положил на стол. — Сядь, Рона. — Я не буду сидеть! Он взял Брана! Я хочу перерезать ему горло и скормить его труп собакам! — Ты ничего не сделаешь, пока не получишь приказ, — тихо, но властно произнес Горман, мои ноги предательски согнулись и я упала в потертое кожаное кресло напротив. Из трещины на подлокотнике торчала серая вата. Я стиснула зубы. — Это же так просто. Лишить жизни его одного и спасти тех, кто еще не попал в его лапы. — Ты думаешь это просто? — Горман усмехнулся, и в этом звуке не было ни грамма веселья. — Он — нервная система этого города. У него биометрические сканеры на каждом шагу и личная охрана, которая прошла ту же «Архитектуру» и не чувствует ни страха ни боли. Ты думаешь, ты первая, кто хочет его убить? До тебя пытались трое. Их имена даже не вошли в отчеты. Ни осталось ничего. Только мокрое пятно на асфальте. Он наклонился вперед. Стеклянный глаз тихо сфокусировался на мне, и в нем отразилась моя перекошенная физиономия. — Наша цель сейчас — не верхушка. Наша цель — корни. Мы точим систему изнутри. Мы разрушаем логистику, срываем поставки техники, показываем людям, что Режим не всемогущ. Рейн — это крона дерева. Если мы уничтожим его, Режим ответит такой зачисткой, что от «Рассвета» не останется даже пепла. — И что мне делать? — прошептала я, чувствуя, как ненависть душит меня. — Смотреть, как он стирает наших людей? Ждать когда он придёт за мной? — Нет Рона, ты будешь действовать, но совсем не так как тебе хочется, — Горман протянул мне тонкий планшет. Корпус был потертый, на экране дрожала полоса помех. — Я помню, что Бран учил тебя последовательности. Порой дорога в тысячу шагов делает тебя ближе к цели, чем один прыжок. Я взяла планшет. На экране появилось лицо девушки. Молодое, почти детское. Каштановые волосы, россыпь веснушек на носу, испуганные, но умные глаза. Белый халат сидел на ней мешковато, как на вешалке. — Кто это? — Диана. Его личная практикантка в клинике. Она единственная, кто имеет доступ в его кабинет и в операционные. Горман сделал паузу, пристально на меня посмотрев. —Твоя задача — стать ей подругой. Втереться в доверие. Выяснить, что происходит за белыми дверями его клиники. Разумеется, она не скажет тебе ничего особо секретного, но со временем, она наверняка укажет тебе правильный вектор. Я смотрела на лицо девушки на экране. Она выглядела как школьница, школьница на службе у дьявола. — Я не умею дружить с девчонками, Горман. — Научишься, — жестко ответил он. — Я не хочу потерять еще одного агента. С этой минуты многое зависит от тебя. --------- Салон красоты «Эдем» в Среднем Секторе пах лавандой и дорогим отчаянием. В зеркалах с облупившейся краской отражались женщины с усталыми лицами и идеальными прическами. Мастер — худой мужчина с суетливыми пальцами и нервным тиком под глазом — закреплял на моей голове парик. Идеально прямые, пепельно-русые волосы. Мое лицо в зеркале стало чужим. Мягким, беззащитным и немного блеклым. Я замазала синяки под глазами, накрасила ресницы так, чтобы взгляд казался открытым и наивным. На скуле остался едва заметный след от старой ссадины — его пришлось замазывать тональным кремом дважды. ---------- Глава 9 Жалость Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в зеркальный потолок, вспоминая где я. Точно, мой дом. На мне не было ничего, кроме простыни, скомканной на бёдрах. Женская голова двигалась между моих ног ритмично и слаженно как часы. Её волосы скользили по моей коже, дыхание было горячим и торопливым. Я закинул руки за голову и позволил себе не думать. Мне хотелось кофе, чёрный крепкий с каплей коньяка. Я снова посмотрел на девушку. — Как тебя зовут? — Кэтрин. Я кивнул, словно это что-то для меня значило. — Кэтрин, у тебя есть жёлтое платье? Она замерла. В зеркале я увидел её озадаченное лицо, про мой член она на секунду забыла. — Нет, — сказала она, вытягивая голову. — Мне не идёт жёлтый. Но если ты хочешь сделать мне подарок, просто переведи деньги. Я куплю то, что будет сидеть на мне гораздо лучше. Она улыбнулась. Ей показалось это остроумным. — Соси, Кэтрин Кофе меня не подвёл. Я стоял у окна, пил его маленькими глотками и смотрел, как город просыпается под стеклянным куполом. Реклама на фасадах мигала мягким голубым светом, дроны скользили над мокрыми улицами, как сонные насекомые. Всё было отлажено. Всё было предсказуемо. Я часто думал, что моя жизнь похожа на старый проигрыватель. Каждый день что-то в нём ломалось, пластинку заедало. Но пять минут идеальной слаженной мелодии — и всё казалось не так плохо. Но только в эти пять минут. Потом игла снова сползала в трещину. В клинике стояла мёртвая стерильная тишина. Диана сидела в приемной у двери моего кабинета и что-то старательно писала в блокноте. Я на секунду замер, разглядывая ее. На ней снова были нелепые очки в толстой роговой оправе. Дужка была перемотана прозрачным скотчем в двух местах, и оправа сидела слегка криво, сползая на кончик носа. Но ей это, похоже, не мешало. — Диана, зайди ко мне. Я прошёл мимо неё, открывая карточкой электронную дверь. Кинул портфель на кресло, подошёл к шкафу и достал белый медицинский халат с бейджем. — Какая у тебя стипендия? — Небольшая, мистер Рейн, но мне хватает, — она покраснела, нервно поправляя очки. Я взял телефон, открыл приложение цифрового банка и ввел сумму, которая равнялась ее стипендии за полгода. Перевод ушел мгновенно. — Это твоя премия. Купи себе очки. Во время нашей работы тебе ничего не должно мешать. — О, не стоило, мистер Рейн… — Принеси мне список тех, кто сегодня стоит на запись. — Да. Конечно. Сейчас. Она вылетела пулей из кабинета, чуть не врезавшись в дверь. Я смотрел на закрывшуюся створку и думал, что она, наверное, единственный человек в этой клинике, который ещё не научился быть идеальным. Мне это нравилось. Спустя два часа я спустился вниз, в корпус восстановления. В каждой из тридцати палат находились пациенты, прошедшие очищение и адаптацию. Кто-то быстрее приходил в себя, блуждая по палате с пустыми, как небо, глазами. А кто-то лежал как овощ еще долгое время, пока тело привыкало к абсолютно пустому мозгу. Их лица были похожи: гладкие, пустые, будто кто-то вытер с них пыль, и начистил до блеска. Я шёл мимо стеклянных перегородок, пока не остановился у дальней палаты. Рик. Одиннадцать лет. Светлые волосы, тёмные круги под глазами, тонкие запястья, которые казались слишком хрупкими даже для его возраста. Он сидел на кровати, подтянув колени к груди, и смотрел в одну точку. Неделю назад его сестра стояла передо мной в коридоре и умоляла стереть память её брату. Я закрыл глаза и воспоминание вспыхнуло перед глазами. Я шёл к лифту, когда она выскочила из-за угла — худая, бледная девчонка подросток, в куртке не по размеру, с глазами человека, который для своего возраста слишком многое видел. Она тащила за руку светловолосого мальчишку с абсолютно равнодушным ко всему лицом. — Мистер Рейн! — Она схватила меня за рукав. — Пожалуйста. Пожалуйста, возьмите моего брата! Я отстранился от неё. — Запишитесь на процедуру проверки личности. Как все. — Нет, вы не понимаете… — Она говорила быстро, глотая слова. — Его… его мачеха. Она… — Девушка оглянулась по сторонам и понизила голос до шёпота. — Она делает с ним страшные вещи… Отец делает вид, что не слышит. А я не могу ничего доказать. Мне никто не верит. Рик хочет покончить с собой. Я не хочу, чтобы он умирал. Пожалуйста. Сотрите ему память. Ему уже ничем не помочь. Я хочу чтобы он всё забыл! Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Для меня это было нормой. Слова людей о боли скользили по мне, как вода по стеклу. — Клиника не работает с несовершеннолетними без согласия опекунов. Тогда она упала на колени. Прямо на холодный кафель коридора. Охрана дернулась, чтобы поднять ее, но я остановил их жестом. Девочка вцепилась в подол моего белого халата, ее пальцы побелели. — Пожалуйста, — тихо сказала она. — Он не сможет это всё пережить. Я перевёл взгляд на мальчика. Он стоял у стены, прижавшись спиной к холодной панели, и смотрел в одну точку. Губы у него шевелились, но звука не было. Будто он разговаривал с кем-то, кто стоял рядом и был виден только ему. Я знал, что по протоколу должен был отказать. По закону, по всем правилам этого города, где память давно стала товаром, а согласие — юридической формальностью. — Встаньте, — сказал я сухо. — Я заплачу. Я всё отдам. У меня есть квартира, я продам золото.. — Встаньте, — повторил я. Она медленно поднялась, шмыгая носом. — Я возьму его, — сказал я. Её лицо не изменилось. Она будто не услышала. — Что? — Я возьму его. Но вы подпишете документы. И больше не будете приходить, пока я не разрешу. Она кивнула так быстро, что чуть не потеряла равновесие. Я забрал мальчика себе. Процедура очищения проходила в белой комнате, где не было ни окон, ни часов. Только кресло, Мизантоп и я. Рик сидел, откинувшись на подголовник, и смотрел вверх. На его висках были закреплены тонкие датчики, похожие на серебряных пауков. ---------- Глава 10 Аукцион Маска лежала на бархатной подушке в моём сейфе — тонкая работа венецианских мастеров, чёрный лак с золотыми прожилками, напоминающими трещины на разбитом зеркале. Я примерил её, проверяя, как сидит. Идеально. Зеркало в полный рост отразило фигуру в безупречном чёрном фраке, белоснежной рубашке, бабочке. Всё как полагается в высшем свете Режима. Подземелье под загородным клубом «Обсидиан» было закрыто для простых смертных. Именно поэтому там могло произойти всё, о чём обычный человек побоялся бы даже думать. Я вышел из клиники и сел в свой автомобиль с тонированными стёклами. Спустя полчаса повернув в Зелёный сектор, я остановился у ворот посмотрев в ближайшую камеру. Раздался глухой щёлчок. Двое охранников в чёрных костюмах с красными повязками на рукавах молча распахнули передо мной дверь. Я вышел, поправляя манжеты, и шагнул в темноту. Рядом с входом в Обсидиан была лестница, ведущая в подземелье. Стены были из тёмного камня, освещённые факелами, которые давали мягкий, тёплый свет. Воздух становился всё гуще, тяжелее с каждой пройденной ступенькой. Пахло дорогими духами, алкоголем и возбуждением. Внизу меня встретил человек в маске павлина — золотые перья, усыпанные красными стразами. Он поклонился низко, почти до земли. — Прошу, сэр. Аукцион начинается через час. Я кивнул и прошёл дальше. Зал был огромен. Потолок терялся в темноте, мягко освещаемой хрустальными люстрами, стоимостью как небольшой дом. В центре — сцена, покрытая красным бархатом. Вокруг неё — ложи, одна над другой, уходящие вверх на несколько этажей. Каждая ложа была отдельной комнатой с мягкой мебелью и мини-баром. Публика уже собиралась. Министр безопасности Вольф сидел в ложе справа, его массивная фигура едва помещалась в кресле. Рядом с ним — очередная молоденькая любовница с огромной грудью. Дочь министра пропаганды, молодая стерва с идеальной фигурой и пустыми глазами, сидела в ложе напротив, лениво потягивая шампанское. Они все были здесь. Вся верхушка этого проклятого города. Те, кто строил утопию на костях. Каждый из них не был способен испытать и долю живых эмоций. Поэтому я и создал этот аукцион. Я был для них дилером чувств и пороков, и они подсели на эти эмоции крепче чем на какой-либо придуманный человечеством наркотик. Чем сильнее и ярче были воспоминания, чем грязнее были пороки - тем выше была цена. Я поднялся на самый верхний ярус, в ложу, которая была зарезервирована для меня. Здесь не было никого. Только бархатное кресло, столик с виски и панель управления. Я сел, откинувшись на спинку, и нажал кнопку. Передо мной появилась голограмма — список лотов сегодняшнего вечера. Я пролистал его, усмехаясь про себя. "Воспоминание первого убийства. Субъект — бывший врач, 45 лет. Эмоциональная интенсивность: 9.8/10." "Воспоминание первого сексуального опыта с несовершеннолетней. Субъект — политик, 58 лет. Эмоциональная интенсивность: 8.5/10." "Воспоминание момента, когда субъект предал своего лучшего друга. Эмоциональная интенсивность: 9.2/10." Как же это было пошло и отвратительно. Они стёрли у большинства людей их грехи, тёмные стороны и желания, чтобы те подчинялись беспрекословно. Чтобы они стали идеальными винтиками в их машине. Но где-то в глубине души, там, где они прятали свои самые грязные секреты, они жаждали обладать всем что уничтожали подчистую. Они жаждали чужих эмоций, потому что свои давно умерли. Я открыл этот аукцион три года назад. От скуки. Отчасти, чтобы посмеяться над их лицемерием. Я собирал воспоминания — самые тёмные, самые запретные, самые извращённые — и продавал их тем, кто считал себя выше всех. Я наблюдал за ними, как за подопытными крысами. Они думали, что покупают удовольствие. Они не понимали, что покупают собственное падение. Каждое воспоминание, которое они вживляли себе, оставляло след. Микроскопический. Невидимый. Но я видел. Я видел, как они менялись. Как становились всё более жестокими. Всё более параноидальными. Всё более зависимыми от чужой боли. Свет в зале погас. На сцене появился человек в маске дьявола — рога, хвост, красная кожа. Он поклонился, и его голос, усиленный акустикой, прогремел по залу. — Дамы и господа! Добро пожаловать на Аукцион Пороков! Сегодняшний вечер обещает быть незабываемым! У нас для вас приготовлены самые редкие, самые запретные воспоминания! Самые грязные, самые постыдные, самые... вкусные! Толпа зааплодировала. Я видел, как Вольф потирал руки, как дочь министра наклонилась вперёд, её глаза вспыхнули нездоровым блеском. — Начнём с чего-нибудь... классического! — дьявол щёлкнул пальцами, и на сцене появилась голограмма. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, стоял на коленях перед стариком. В его руках был нож. Старик кричал, умолял, но мужчина не слушал. Он втыкал нож в грудь старика снова и снова. Кровь брызгала на его лицо, руки и белую рубашку. — Воспоминание первого убийства! — провозгласил дьявол. — Субъект Эрик Ланс, бывший военный врач, который прошёл две войны. Эмоциональная интенсивность — 9.8 из 10! Начальная цена — 50 тысяч кредитов! Толпа взревела. Руки взметнулись вверх одна за другой. — Сто тысяч! — Двести! — Пятьсот! Я смотрел на них с холодным презрением. Они готовы были отдать состояние за то, чтобы почувствовать чужую боль. За то, чтобы на несколько минут стать убийцами. За то, чтобы ощутить, как нож входит в плоть, как жизнь угасает в глазах жертвы. Торги длились десять минут. Воспоминание ушло за два миллиона кредитов. Покупатель был кто-то из Совета. — Следующий лот! — дьявол снова щёлкнул пальцами. — Воспоминание отца, Рональда Ривза, который продал свою несовершеннолетнюю дочь в публичный дом — 100 тысяч кредитов! Толпа снова взревела. Торги начались. Один лот следовал за другим. Воспоминания о предательстве, о насилии, о самых тёмных уголках человеческой души. Толпа сходила с ума. Они кричали, визжали, аплодировали. Они были как дети в магазине сладостей. ---------- Глава 11 Нож Наше время Классическая мелодия ворвалась в сознание, отдаваясь в голове гулким, почти болезненным звоном. Моцарт. Музыка, пахнущая вековой пылью и высокомерием. Я взяла телефон с тяжелой дубовой тумбочки и нажала ответить, даже не посмотрев на экран. — Малыш, ты проснулась? — Да, Элиас. Его голос в трубке был тёплым и мягким, словно он улыбался. — Мне пришлось срочно уехать на работу. Прими душ и спускайся вниз, завтрак на столе. Я скоро буду. Если успею, вместе выпьем кофе. — Хорошо. Я положила телефон и ещё минуту лежала, слушая тишину. В груди по прежнему не было никаких чувств, только пустота, которую я старательно принимала за спокойствие. Сегодня ничего не изменилось. Никаких новых воспоминаний, кроме чёрного кофе и сексуального жениха. Душ я включила погорячее, чувствуя как замёрзли мои ноги. Пар заполнил ванную, огромное зеркало подёрнулось молочной дымкой. Я сбросила сорочку и на секунду замерла, разглядывая себя. Наверно, меня можно было считать красивой. Такой мужчина, как Элиас — с его безупречными костюмами, тяжелым взглядом и властью, сочащейся из каждой поры, — наверняка не стал бы держать рядом уродину. Мои медовые волосы, тёмные от воды, липли к ключицам. Светлая кожа с россыпью веснушек сияла в полумраке, будто кто-то небрежно бросил на неё золотую пыль. Высокая, тяжелая грудь, изгиб бёдер... Интересно, сколько раз у нас был секс? Почему у меня ощущение, что этот мужчина никогда не был в моей постели? Неужели я и это забыла? Рона, ты всё-таки идиотка. Родителей ты не помнишь, а секс с врачом надо было запомнить навеки вечные. Мой взгляд упал ниже. На бедре, сбоку, там, где кожа казалась особенно нежной, тянулся длинный уродливый шрам. Я провела по нему пальцем. Врач говорил: не форсировать память. Авария была недавно, а шрам выглядел так, будто ему много лет. Мысль остро царапнула и тут же растворилась в клубах пара. Я не хочу это вспоминать. Подняв глаза вверх, я почувствовала волну мурашек, бегущих по телу. За моей спиной, в отражении, стоял Элиас. Он смотрел на мою обнажённую спину, на изгиб бёдер, на мокрые волосы, его взгляд был тяжёлым, как каменная плита, ноздри раздулись, хищно вбирая кислород, словно он готовился к прыжку. Секунда. Другая. В глазах мужчины что-то щёлкнуло, будто включили свет. Уголки губ поползли вверх, взгляд смягчился, стал тёплым, почти ласковым. — Ты очень красивая, Рона. Каждый раз когда я смотрю на тебя, забываю собственное имя. Я схватила с полки полотенце и замоталась в него, прижимая к груди. — Не смущай меня, Элиас. Он мягко усмехнулся, и этот звук заставил мое сердце пропустить удар. Подошёл ближе, остановившись в нескольких сантиметрах. Жар его тела ощущался сквозь влажный воздух. — Ты так и не позавтракала? — Нет. — Значит, я успел. Заканчивай, я пока сделаю нам кофе. - Элиас провел рукой по моим волосам и вышел. На кухне пахло свежемолотым кофе, корицей и апельсинами. Элиас стоял у мраморной стойки, рукава белой рубашки закатанные до локтей, обнажали предплечья с рельефными венами и... татуировкой. Я не успела её разглядеть, как кофемашина тихо зашипела, и тёмная струйка кофейной пены полилась в чашку. Сегодня я надела лёгкое платье цвета пыльного мёда. Мокрые волосы я собрала на затылке, но несколько прядей всё равно выбились и липли к шее. Он обернулся, и его взгляд прошёлся по мне медленно, сверху вниз, как тёплая ладонь. — Прекрасно выглядишь, — сказал он тихо. — Садись. Я села на высокий стул. Наши руки встретились на фарфоровой поверхности. Элиас не убрал руку. Его большой палец медленно, с нажимом, прошёлся по моему запястью, находя вену. Кожа под его пальцем вспыхнула, откликаясь на прикосновение с пугающей, животной покорностью. — Ты дрожишь, — заметил он, не отводя взгляда от моих рук. — С самого утра меня морозит. — Странно. В доме тепло. Я выставил термостат на двадцать четыре градуса. Идеальная температура. Он подошёл вплотную и наклонился, почти касаясь губами моего виска. Тёплое дыхание скользнуло по влажной коже, вызывая спазм где-то внизу живота. — Тебе идёт этот оттенок желтого, — прошептал он, проводя пальцем по складкам моего платья. — Это мой любимый цвет. — Мне нравится. Его рука легла на стойку рядом с моим бедром, не касаясь, но так близко, что между нами остался только воздух, горячий и плотный. Второй рукой он убрал прядь от волос с моей шеи. Кончики пальцев прошлись по коже — медленно, будто он считал веснушки на ощупь. — Ты любишь яблоки? — Да, я думаю да. — На столе в бумажном пакете, я только что их привёз. Возьми нож и порежь их, а я пока принесу тосты и мёд. Элиас развернулся и направился к холодильнику. Яблоки правда выглядели восхитительно, крепкие, кроваво-красные с дурманящим сладким ароматом. Я оглядела стол и увидела на краю большой, тяжелый нож с серебряной ручкой и широким лезвием, которое блестело под лампами как кристалл. Я сделала надрез и увидела как нож соскочил, проехавшись по моей ладони. Линия жизни тут же наполнилась алой кровью. Я почувствовала гул в голове и отбросила его в сторону. А потом мир рухнул. Вспышка. Темнота. Запах меди и сырости. Чьи-то тяжелые руки держат меня за плечи. Хриплый шепот: «Спокойно, дыши, ты справилась..». Гул в голове стал оглушительным. Я неотрывно смотрела на заполняющуюся рану, на красные капли, капающие на платье. Моя душа тонула в леденящем тумане панической атаки. Я не могла дышать. — Что случилось? — Элиас подошёл ко мне со спины и взял мою руку. — Это всего лишь царапина, ничего страшного. Его голос пробивался в моё сознание сквозь вату. Я опустила голову и увидела как мои руки полностью покрылись кровью. Горячие слёзы неудержимым потоком хлынули из моих глаз. - Посмотри на меня — Элиас взял меня за плечо, - Посмотри на меня Рона. Почему ты плачешь? Элиас развернул меня к себе, заглядывая в мои глаза. ---------- Глава 12 Мышка Год назад Есть особая тишина в комнате, где у человека вынимают жизнь. Я говорю не о смерти, она всегда шумна и пропитана хрипами и агонией умирающего тела. А очищение звучит подобно вечной классике, в одном ритме с застывшим воздухом. Я люблю эту тишину больше, чем музыку. Меня это успокаивает, настраивает на нужный лад. Мой клиент — Артур Дельман сидел передо мной в кресле и смотрел в потолок, поджав тонкие губы. Тридцать девять лет, на руке часы стоимостью в год человеческой жизни. Он пришел с запросом, от которого у меня каждый раз скулы сводит от скуки: уберите из моей головы женщину. Словно пришло время выносить старую мебель и заносить новую. — Полностью? — уточняю я, натягивая перчатки. Пальцы входят в латекс с тихим щелчком. — Полностью, — сказал он. — Лицо, голос, всё. Чтобы ни следа не осталось. Я посмотрел на него поверх планшета. Он сидел ровно, дорогой пиджак не мялся, руки лежали на коленях, как у человека, который всю жизнь учился не показывать, что ему больно. Вот только под воротником пульсировала жилка. Часто. Мелко. Так бьётся страх, загнанный под галстук. Я считал это трусостью. Любовь — самая главная человеческая слабость. Они сами позволяют ей прорасти в сердце могучим деревом, оплетающим корнями всё тело, а потом приходят ко мне с топором. Они не понимают главного: аккуратно вырезанный человек оставляет после себя форму. Дыру в самом сердце, в которую продолжает наливаться чёрная тоска. Страдание о том кого не помнишь, может свести с ума. Он думал, что ему станет легче. Нет, не станет. И я не собирался ему это объяснять. Я укладываю мужчину и ставлю иглу в основание черепа, вхожу в контур. И мир раскрывается передо мной, как карта с сокровищами. Чужая память — это болото. Это взвесь: запах дождя, чей-то смех из соседней комнаты, тысяча лиц, которые человек никогда не осознавал, что видел. Я иду по этому дну, как по мелководью, и ищу нужный узел. В его голове слишком много места отведено этой женщине. Он думал о ней каждый день на протяжении одиннадцати лет. Я почти сочувствую ему. Когда датчики были сняты, я подошёл к панорамному окну. Город внизу лежал серой мглой, разделённой на два мира: огни Верхнего сектора, дым Нижнего, и река разделяющая их напополам. Я устало потёр глаза. Мой проигрыватель скрипел последние дни так, будто ему осталось совсем немного. Сегодня утром на мой стол упала папка, которую я запросил у департамента на Рону Вир. Мне нужно было больше информации о её настоящей жизни. Её родители умерли, оставив квартиру на юге Нижнего сектора. Относительно благополучный район. Долгов у девушки нет. Официальная работа — библиотека. Я перечитал эту строку дважды и почувствовал, как уголок рта ползёт в сторону. Как интересно. Убийца и террористка работает в библиотеке. Среди пыли, тишины и старых бумаг. Как мышка в норке. Я собирался как можно быстрее найти её. У Режима были конкретные планы на эту девушку, к их несчастью — у меня тоже. - Мистер Рейн, вы закончили? — Диана тихо вошла, переминаясь с ноги на ногу. Она явно куда-то торопилась. - Да, я закончил Диана, Переведи клиента в отдел восстановления - Мистер Рейн, если вы не против, я бы хотела отпроситься пораньше. - Да конечно Диана, закончи с мистером Дельманом и можешь быть свободна. У тебя всё хорошо? - У подруги день рождения, мы хотим сходить в клуб. - У тебя появилась подруга? - Да, она очень хорошая, - девушка вызвала внутренний лифт для пациента и толкнула кресло к выходу. Я смотрел, как закрываются двери лифта. Потом сел в кресло, провёл пальцем по краю папки и открыл её снова. Рона Вир. Сирота. Официиальная работа в архиве Библиотеки №7, восстановление рукописей и фолиантов, сектор Дельта. Вторник, четверг, суббота. 10:00–18:00. Я закрыл папку. Записей сегодня было слишком мало. Сидеть в клинике, смотреть в стену и поправлять периодически оживающий член в брюках мне не хотелось. Всё шло к тому, что скоро я начну дрочить на одно имя этой диссидентки, как подросток на портрет из запрещённого журнала. Дом Роны находился на границе Нижнего сектора. Скромное здание, неприметного серого цвета, как и остальные вокруг. Я проник внутрь без особых усилий. Замок был дешёвый, а система наблюдения отсутствовала. Внутри пахло пылью и одиночеством. Квартира была маленькой, но не захламлённой. Минимальное количество личных вещей, стопки книг на полу — старых, бумажных, с пожелтевшими страницами. Я провёл пальцем по корешкам. Философия, история, какая-то запрещённая литература о восстаниях. Умная девочка. Я сел в её кресло. Оно было продавленным, как будто она проводила здесь много времени, глядя в окно на серые стены соседнего здания. Провёл рукой по столу. Под столешницей нашёл тайник. Внутри — несколько фальшивых удостоверений личности. Разные прически, разная одежда и разные имена. Квартира не выглядела жилой, значит чаще всего она обитает в другом месте. Да я слышал о базе «Рассвет» в подземных тоннелях, вероятно там она проводила большую часть своего времени. На секунду я представил сколько человек находится в этом подземном городе, сколько мужчин находится рядом с ней каждый день, имея право говорить с ней и трогать её. Я потер шею, медленно выдохнув. Хорошо, теперь посмотрим как эта девочка справляется с обязанностями библиотекаря. --- Библиотека оказалась настоящей дырой, забитой старыми носителями информации. Пахло клеем, и старыми книгами. Администратор на входе с удивлением на меня посмотрела, человек моего уровня в городской библиотеке это как рок звезда на школьной вечеринке. Я снял пальто и засунув руки в карманы джинс, начал прохаживаться вдоль стеллажей. Запах старой бумаги и пыли всегда вызывал у меня легкое отвращение. Это был запах застоя, запах вещей, которые свое уже отжили. Я всегда был обеими руками за прогресс. Но сегодня, переступая порог аналогового архива, я вдыхал эту пыльную сухость так жадно, словно это был кислород. ---------- Глава 13 Шкаф Год назад Сегодня был мой день рождения, и я не стала скрывать этот факт от своей «подружки» Дианы. Ей эта информация ничего не даст. Поэтому я была удивлена, когда в конце рабочего дня раздался телефонный звонок. Диана с волнительным придыханием сообщила мне, что у неё для меня сюрприз. - Рона только прошу, надень какое-нибудь красивое платье на выход. У тебя же есть такое платье? - Эмм, да, что-то такое было, надо порыться в шкафу, - я наморщила нос и покачала головой. В моём шкафу висели два дробовика и парочка самурайских мечей. Есть ли там платье, я не помнила. - В восемь вечера я заеду за тобой, будь готова, отказ я не приму. Я посмотрела на часы, мне осталось ровно два часа чтобы найти себе наряд. Платье, которое я купила на чёрном рынке за пару тактических гранат, было цвета запёкшейся крови — глубокий, почти чёрный бордо, с открытой спиной и разрезом, начинающимся высоко на бедре. Тонкие бретельки грозили соскользнуть от одного неосторожного вздоха, а ткань струилась по телу, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Я смотрела на себя в зеркало и ощущала себя голой. Но выглядела я, надо признать очень неплохо. Жаль, что я люблю более удобную одежду. Да, это не так красиво, но зато очень практично. Диана, в сверкающем серебряном мини, довольно улыбнулась, оглядев меня с ног до головы. Она стала выглядеть гораздо увереннее с тех пор как мы познакомились. — Ты шикарно выглядишь, подружка. — заявила она, подталкивая меня к машине. — Кстати, мистер Рейн перевёл мне стипендию за полгода вперёд. Сказал, что я отлично справляюсь. Представляешь? Теперь я могу позволить себе чуть больше чем обычно. Поэтому сегодня мы поедем с тобой туда, где собираются сливки Верхнего Сектора. Мы должны отлично с тобой повеселиться. Я изобразила восхищение. Вот как, значит. Щедрый ублюдок. Клуб «Чёрная орхидея» возник в ночи, как мираж. Чёрное стекло и сталь, подсвеченные холодным синим неоном, облачённые в крепость, куда пускают только избранных. У входа — очередь из моделей и богатеньких маменькиных сынков. Честно, очень захотелось проблеваться, но платье портить нельзя. Может быть потом, когда его сниму. Внутри воздух был густым от запаха дорогих духов и текилы. Интерьер поражал воображение: чёрный мрамор, зеркальные потолки, хрустальные люстры, разбрасывающие острые блики, и бархатные диваны цвета ночи. Музыка — тяжёлый, чувственный хаус — вибрировал мягкими волнами. Женщины в платьях, больше похожих на драгоценности, и мужчины в безупречных костюмах, с глазами хищников, всё вокруг кричало: беги и не оглядывайся. Мы взяли коктейли — что-то с дымом и ягодами — и устроились у барной стойки. Я потягивала ледяную жидкость, пытаясь унять дрожь в пальцах. Внутри всё клокотало. Воспоминание о библиотеке вспыхнуло перед глазами: его запах, его взгляд, раздевающий меня до костей, его наглые пальцы, коснувшиеся моей руки. Я должна была чувствовать только чистую ненависть. Но вместо этого — горячая, липкая смесь страха, злости и чего-то постыдного, что пульсировало между бёдер. Настроение от этого было паршивым. — Ты какая-то напряжённая, — заметила Диана, прищурившись. — Расслабься. Сегодня мы пьём и веселимся! Я кивнула и залпом допила коктейль. Алкоголь обжёг горло, немного отпустило. Мы вышли на танцпол. Я закрыла глаза и отдалась ритму, позволяя музыке заглушить мысли. Тело двигалось само, платье скользило по коже, волосы развевались. Я чувствовала на себе мужские взгляды, откровенные, покрытые похотью. Но один взгляд был особенным. Обжигающим, тяжёлым, как прикосновение. Я резко обернулась, но увидела лишь танцующую толпу. Показалось? На миг в голове вспыхнул образ Элиаса — его тёмные глаза, следящие за мной из тени. Я зажмурилась, прогоняя наваждение. Вернувшись к стойке, я застала Диану в оживлённой беседе с барменом. Она была уже изрядно навеселе, щёки раскраснелись. Мы чокнулись шотами текилы. Диана опрокинула свой и тут же закашлялась, покраснев до кончиков волос. — Господи, — прохрипела она, — Рона, ты не поверишь, кого я вижу! Она подпрыгнула, выхватила из сумочки зеркальце и принялась лихорадочно поправлять макияж. — Кого? — я обернулась. — Диана, добрый вечер. Голос прозвучал за спиной, бархатный и насмешливый. Я медленно повернулась. Элиас Рейн стоял перед нами в безупречном чёрном костюме, который сидел на нём так, словно был сшит самим дьяволом. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, открывая загорелую кожу и тёмные завитки волос. Рядом с ним стояла девушка с невероятно-длинными ногами. Она повисла на его руке, словно боялась, что он исчезнет. Её ноги, казалось, начинались где-то у подмышек, а платье из тонкой серебристой сетки заканчивалось почти у пупка. Кровь отхлынула от моего лица. — Какое необычайное совпадение, — произнёс Рейн, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Диана, ты не поверишь. Сегодня днём я познакомился с твоей подругой в библиотеке. Рона, рад снова вас видеть. Он протянул руку. Первым желанием было вцепиться ногтями в эту холёную ладонь и разодрать её до крови. Но я, слава всем богам, ещё соображала. — Взаимно, мистер Рейн, — я вложила руку в его, и он сжал мои пальцы чуть крепче, чем следовало. — Это неожиданно, вы правы. — Мне стоит поздравить вас с днём рождения? — его губы изогнулись в ухмылке. — Желаю вам достичь всех намеченных целей. Ты даже не представляешь, какие у меня цели, проклятый ублюдок. — Благодарю вас, — я заставила себя улыбнуться, чувствуя, как его большой палец погладил мою ладонь. — Не будем вам мешать, дамы. Хорошего вечера. Он кивнул и растворился в толпе, уводя за собой «говорящие ноги». — Господи Боже, — Диана промокнула лоб салфеткой, глядя ему вслед с тихим обожанием. — Я чуть не захлебнулась от шока. Его очередная подружка. Ты видела её ноги? — Видела, Ди. Такие ноги трудно не заметить. Продолжаем веселиться? Следующий час мы танцевали и пили. Диана прикладывалась к текиле всё чаще и чаще, её настроение явно подпортилось из-за новой пассии шефа. Я же чувствовала, как внутри нарастает странное напряжение. ---------- Глава 14 Ликвидировать Двери из матового стекла разошлись с тихим шипением, впуская меня в аквариум с пираньями. - Рейн, мы каждый раз вынуждены тебя ждать. Мне начинает казаться, что ты получаешь от этого удовольствие, - Вольф ухмыльнулся, оглядывая собравшихся. Он был в отличном настроении. Вчера на закрытом аукционе он купил лот, который чуть не разорвали по кускам: нейрослепок с воспоминаниями отца о насилии над собственной дочерью. Тупой, похотливый ублюдок. У меня от одной мысли об этом сводило челюсть. Да, я всегда приходил последним. Не из принципа — просто ждать этих лизоблюдов было выше моих сил. Каждая минута в этом зале давила на психику, как бетонная плита. Совет Шести был полностью в сборе, за исключением Министра ресурсов. — Элиас, — произнёс председатель, кивнув мне и указывая на кресло,— мы заждались. — Прошу прощения, Председатель, — я сел, не спеша расстегнул пиджак, и положил планшет перед собой. — Неотложные дела. Мои неотложные дела - это чашка кофе с коньяком и горячий минет исполненный смазливой горничной, которая пришла убираться раньше времени. Я постоянно был на взводе из-за маленькой мышки-террористки, мой стояк Совет Шести никак бы не оценил, пришлось выходить из положения подручными средствами. Вольф дёрнул щекой. Председатель не изменился в лице. — Итак, перейдём к делам насущным, — сказал он. — Меня очень беспокоит Горман Фрайден. Председатель медленно развернул кресло к экрану на стене, на котором появилось фото создателя движения Рассвет. — Фрайден снова ушёл от нас, — голос Вольфа прозвучал сразу же, стоило мне сесть. Министр безопасности нервно теребил запонку, его жирное лицо лоснилось от пота. — Мои лучшие патрули прочесывают Сектор Четыре. Фрайден не показывается в городе лично. Он сидит в своей норе и держит в руках десятки повстанцев, словно они его марионетки. И все они готовы умереть за него. — Люди всегда готовы умирать за того, кто умеет правильно преподносить иллюзию выбора, — я откинулся в кресле. — Он не обычный человек. Он символ свободы для повстанцев. Не так просто уничтожить идею, если она уже пустила корни в мозгах диссидентов. — Достаточно, — Председатель поднял сухую ладонь. — Мы уже поняли что обычные методы сдерживания и устранения здесь не помогут. Министр пропаганды наклонился вперёд. — Нам нужна твоя новая программа, Рейн. Та, которую ты разрабатывал для городской сети камер. «Аргус», верно? Я посмотрел на него с ленивым любопытством. — Я удивлен такому вниманию к моим разработкам. — Нам нужны сроки, Элиас. Когда «Аргус» начнёт работать? Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы они начали потеть. —«Аргус» — не просто программа распознавания лиц, — сказал я. — Это нейросетевая настройка всех камер города. Она анализирует походку, микромимику, дрожь рук, социальный рейтинг, считывает биометрические данные человека. То, что мы когда-то называли детектором лжи, ничто по сравнению с возможностями этой программы. Через пять дней я запускаю пилот в Центральном секторе. Через десять дней — полное покрытие города. — Слишком долго, — отрезал Вольф. — Слишком долго для кого? — я поднял бровь. — Вы готовы рискнуть, чтобы поймать того, кто умнее вас? Вольф побагровел. Председатель чуть наклонил голову. — Сократи до сорока восьми часов. — Сорок восемь часов — это риск ложных срабатываний. Система начнёт видеть врагов в каждом. Вы хотите, чтобы город захлебнулся в бесконечном потоке задержанных? — Мы хотим, чтобы город захлебнулся в страхе, — спокойно сказал Председатель. — Страх — это ресурс, ты сам это прекрасно знаешь. Они должны бояться даже подумать идти против Режима. Им должна быть страшна сама мысль пойти против системы. — Хорошо, — сказал я. — Сорок восемь часов. Но за последствия отвечаете вы. — Договорились, — Председатель с облегчением выдохнул. — Теперь второй вопрос. Ты поймал террориста, который убил Корвина? С твоим умом и связями, я был уверен, что ты приведёшь его с собой на нашу встречу. Чистого и обновленного. В зале стало тихо. Даже Вольф перестал сопеть. Я почувствовал, как внутри меня что-то медленно сжалось. — Я всё ещё работаю над этим, — сказал я. — Это не ответ, — Председатель смотрел прямо на меня. — Что конкретно ты узнал? — Убийца — мужчина. Наёмник. След ведёт в Нижние Сектора, но там обрывается. Женщина в жёлтом шелке была отвлекающим маневром. Я проверил её. Ничего. Пустая база данных, призрак. Она не имеет отношение к Рассвету. — Отвлекающий маневр, — повторил Председатель. — Ты уверен? — Разумеется, они оставили её след, чтобы запутать нас, сбить со следа. Председатель молчал. Слишком долго. Я чувствовал, как его взгляд скользит по моему лицу, как скальпель по коже. Он всегда что-то подозревал. — Хорошо, — наконец сказал он. — Тогда посмотри сюда. Он нажал на пульт. В воздухе вспыхнула голограмма. Стол ожил, и в центре возникло новое изображение. Двое людей в полумраке заброшенного склада. Мужчина с шрамом на пол-лица, холодный, расчетливый взгляд. И она. Мое сердце пропустило удар, но я держал равнодушное лицо. На голограмме она была в черной тактической броне, волосы собраны, на лице чёрная маска, но эти глаза... Эти безумные, прекрасные глаза дикой лани, готовые перегрызть глотку любому, кто встанет на ее пути. Я бы узнал их из тысячи. — Это Хирург, правая рука Фрайдена, — голос Председателя стал жестче. — А девушка - один из лучших клинков группировки «Иглы». Имя неизвестно. Наш крот в их рядах передал шифровку. Сегодня в 19:00, они планируют операцию. Цель — устранение Министра Ресурсов. Вольф побледнел и посмотрел на пустое кресло Министра, который сегодня отсутствовал. — Хватит играть в кошки-мышки, — рявкнул Вольф. — Надо уничтожить этих тварей! — Мы пришли к единогласному выводу, Элиас, — перебил его Председатель, и в его голосе не было ни капли человечности. — Метод «чистки» и перепрошивки памяти для членов «Рассвета» больше не работает. Появилась информация, что в их рядах есть люди, чьи нейронные связи мутировали, и они невосприимчивы к нашему контролю. Это так называемый фундамент движения Рассвет. Их мало, так как это редкое генетическое отклонение. И соответственно, эта проблема требует совсем других решений. Эти люди не подлежат изменению памяти. Выявить их невозможно. Так что с этой минуты, все члены банды повстанцев подлежат полному уничтожению. ---------- Глава 15 Озеро 23:20. Тяжёлая металлическая дверь бункера скрипнула, разрезая мёртвую тишину. На пороге появился Элиас. В руках он держал стопку тёплой одежды — плотные спортивные штаны, объёмный свитер, тёплые носки. Он положил их на стул, и подошёл ко мне, ступая так бесшумно, словно его ноги не касались пола. - Как спалось Рона? - Охренительно Рейн, как всегда. Спасибо за беспокойство. Он достал ключ и расстегнул наручники на моих запястьях. Я потёрла кожу, на которой остались багровые кольца, и посмотрела на него с подозрением, готовая вцепиться ему в глотку, если он дёрнется. — Переодевайся, — бросил он коротко, не глядя на меня. — Пришло время небольшой прогулки. Я молча стянула с себя платье и натянула его вещи. На удивление он отвернулся, подойдя к сейфу с лекарствами. Сегодня он был не очень разговорчив. Надеюсь он не планирует прикопать меня в соседнем лесу. Я еще к этому морально не готова. Элиас вывел меня на поверхность. Ночь оказалась обманчиво тёплой, пахнущей сырой землёй и хвоей. Он усадил меня в синий внедорожник. В тусклом, зеленоватом свете приборной панели он выглядел как хищник, решивший немного порезвиться с добычей, прежде чем перегрызть ей сонную артерию. Его глаза были темны, как беззвёздное небо за окном. В них не читалось ничего человеческого. Только абсолютное хладнокровие. Мои колени свело от нехорошего, липкого предчувствия. Машина рванула вперёд, вдавливая меня в холодную кожу кресла. Мои руки были свободны — он не стал использовать стяжки, и это пугало больше всего. Элиас никогда не делал ничего просто так. Каждая его «ошибка» была просчитана на десять шагов вперёд. Когда он на секунду отвлёкся, глядя на мелькающие в свете фар тени, моя рука скользнула вниз, ощупывая пространство между сиденьями. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и холодное у самого основания моего кресла, отвёртка. Короткая, с тяжёлым металлическим жалом и пластиковой рукояткой. Сердце пропустило удар. Я незаметно, скользящими движениями, переправила находку в карман широких спортивных брюк. Пальцы сжались вокруг рукоятки так сильно, что побелели костяшки. — Куда мы едем? — мой голос прозвучал хрипло, но я заставила себя смотреть прямо на его резкий профиль. Элиас чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от чёрной ленты трассы. — Тебе там понравится. — Ты в этом уверен? — парировала я, чувствуя, как между нами снова начинает искрить воздух, густея от напряжения, как перед грозой. — Или ты просто решил, что мне пора разнообразить мои мучения? Тюрьмы тебе мало, мы расширяем горизонты? — Тюрьма только в твоей голове, Рона, — тихо ответил он. Мы молчали ещё минут двадцать. Слова были лишними, мы вели беззвучные дуэли, взвешивая каждый вздох, каждый поворот головы. Внедорожник свернул с трассы и поехал по грунтовке, пока не остановился у кромки леса. Элиас заглушил двигатель. Тишина давила на уши. Прежде чем я успела потянуться к ручке двери, он заговорил. Его голос был низким, лишённым эмоций: — Я могу сейчас связать твои руки. Наручники и верёвка у меня с собой. Но мне кажется, тебе пора почувствовать себя свободной, насколько это возможно в твоей ситуации.- Я замерла, глядя на него. — Смирись Рона. Сбежать ты не сможешь, в этом нет никакого смысла, — продолжил он, поворачивая ко мне своё холодное лицо. — Город пронизан камерами, как человеческое тело венами. Не пройдёт и получаса, как тебя обнаружат. И Режим не будет пытаться очистить твою память. Тебя просто устранят. Поэтому я предлагаю тебе другой вариант. Ты и я, без всяких оков. Беседа, вкусная еда и хорошее вино. Я моргнула, не веря своим ушам. А потом расхохоталась. Смех получился немного нервным, признаю. — Пикник в лесу в кромешной темноте? Ты больной, психованный ублюдок, Рейн. Если думаешь, что я буду с тобой есть и пить, глядя на луну.. —Ты предпочла бы вернуться обратно? — прервал он меня. Не дожидаясь моего ответа, Элиас вышел из машины, обошёл её и открыл багажник. Я слышала, как он достает тяжелую плетеную корзину и шуршит тканью. Спустя минуту он наклонился к моему окну, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от стекла, и он постучал по нему длинным пальцем. — Выходи, Рона. Я тяжело вздохнула, отстегнула ремень и толкнула дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, перехватывая дыхание. Я замерла. Передо мной расстилалось прекрасное, завораживающее зрелище. Огромная, чёрная гладь озера, неподвижная, как зеркало, и полная луна, повисшая над водой, отражающаяся в ней серебряным диском. Лес вокруг стоял тёмной непроницаемой стеной. Элиас уже расстелил плед на траве у самого обрыва. Он достал из корзины еду: хлеб, сыр, виноград, холодное мясо. Бутылку красного вина, два стеклянных бокала. — Я хотел предложить тебе нарезать хлеб, — бросил он, не поднимая глаз, — но подумал, что ты скорее разрежешь моё горло. — Ты абсолютно прав, — сказала я, подходя ближе. — На все сто процентов. Я села на край пледа, поджав ноги, и посмотрела на водную гладь. Луна гипнотизировала. Между нами воцарилась тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть. Я чувствовала его взгляд на своей щеке, тяжёлый, осязаемый. ----------