(не)самая плохая ведьма Анери Рим Милли учится на зельевара и твердо знает: проблема не в ней. Это зелья какие-то нервные. Одно взрывается, второе расцветает прямо в котле, третье заставляет всю очередь в столовой отвечать в рифму. Единственное, что у Милли выходит безупречно — это любовные зелья. Поэтому она тайком торгует ими в кладовке и копит на выкуп родового дома. А еще ее обещали в жены наследнику богатого рода, который даже не удосужился узнать ее имя. Когда одна заказчица просит приворожить именно этого жениха, Милли решает, что это шанс расторгнуть помолвку. Она старается так, что у «женишка» вырастают рога. А потом ее очередное зелье превращает в камень любимого профессора, и вести пары вместо него приходит ректор: дядя того самого жениха, холодный, педантичный и невыносимо умный. Ой! Простите, господин ректор! Оно само! Вас обязательно ждет: 🧪 ведьма, у которой все валится из рук, кроме любви 😈 рога разной ветвистости 🪴 говорящая мухоловка, которая сама выбрала себе имя 🐈‍🔥 крылатый кот, который пышет пламенем, когда рад 🎠 ярмарки, кареты и ограбление каравана ❄️ ректор со стальными нервами 💘 любовь без зелий. Почти. ==================== Глава 1. Не имя, а диагноз Мир назвали Сальдо еще в те времена, когда торговцы подбивали итоги, а магам было нечем заняться. Что-то берешь, что-то отдаешь, и в конце все должно сойтись. Сходилось не всегда. Говорят, когда-то в Эфесе жил Герой Меча. Он отвоевал эти земли у всех, кто на них претендовал, а потом еще столетие отвоевывал их у собственных потомков, которые считали, что дележ был несправедливым. Рядом с Героем, по тем же рассказам, все время находилась безымянная травница родом из тихой лесной стороны, которую потом назовут Фолиа. Она лечила его войско, кормила его коней и, судя по всему, была единственной, кто мог сказать ему «хватит». Перед смертью Герой произнес слова, которые потом высекли на камне, вышили на знаменах и неправильно процитировали на трех тысячах свадеб: «Пока кровь Меча и кровь Травы идут рядом, Эфес не знает ни голода, ни войны. Когда расходятся, приходит беда». С тех пор прошло много веков. Меч висит в оружейной, Трава растет где придется, а слова на камне по-прежнему считаются очень серьезными. Особенно теми, кому они выгодны. * * * В ту ночь, когда все снова пошло не так, я варила себе зелье для успокоения нервов. А то этот дергающийся глаз мешал читать состав зельев. Обратите внимание: себе. Не клиенту, не на оценку, не для кого-нибудь из тех, кто приходит в мою кладовку с честными глазами и просьбой «чтобы он наконец заметил». Для себя. Потому что наутро у меня был зачет у профессора Тума, а у профессора Тума, как известно всему третьему курсу, имеется замечательная привычка пробовать результат на язык. Рисковый мужчина, нужно сказать. Ведь кривыми ручками не всегда варилось добро. Да и не всегда съедобное. Поэтому нервы следовало успокоить заранее. Желательно до того, как они успокоятся сами, вместе со мной. — Три капли лунной мяты, — сказала я котлу. — Щепотка сушеной ромашки. Один оборот по часовой, один против, и без глупостей. Котел булькнул. Мне показалось, что вот-вот и все обязательно получится! А не как обычно... — Вот видишь. Мы же умеем договариваться. Мы не умеем. Это выяснилось ровно через восемь секунд, когда содержимое котла сменило цвет с нежно-зеленого на цвет, который в приличном обществе называют «неожиданным». Потом оно зашипело. Потом задумалось. А потом вежливо, без лишнего шума, взорвалось и ушло в потолок. Потолок, к его чести, продержался недолго. Через мгновение в нем образовалась дыра размером с хороший поднос, через которую на меня смотрели две звезды и один любопытный сентябрьский воробей. — Ну конечно, — сказала я пустой лаборатории, стряхивая с волос что-то липкое. — Конечно. Кому нужна эта ваша «ясность ума»? Точно не мне! Я буду вариться в этом котле переживаний до векового юбилея! — я яростно всплеснула руками, лишь больше разбрызгав жижу. Под столом что-то зашуршало, мохнатое, крылатое и очень недовольное. Оно чихнуло, и в воздух вылетел аккуратный язычок пламени. Я, не глядя, накрыла его тряпкой и затоптала, не переставая стряхивать с себя зелье. Это был обычный вторник. В смысле, ночь вторника. — Милочка, — раздался из угла голос. Голос был женский, чуть скрипучий, с хорошо поставленным презрением в интонации. Такие голоса бывают у директрис пансионов и у людей, которые давно убедились, что окружающие не справляются. Я медленно повернулась. На подоконнике стоял горшок. В горшке сидела венерина мухоловка, которую я в прошлом семестре пыталась «слегка подкормить» собственным эликсиром роста. Эликсир, как обычно, сделал что-то другое. Мухоловка вымахала до размера хорошего кочана капусты, обзавелась парой молодых листьев, похожих на веер, и, судя по всему, глубоким внутренним миром, которым стремилась поделиться с каждым, у кого были уши. — Я все понимаю, — продолжила мухоловка, раскрыв одну пасть, как раскрывают веер. — Молодость. Эксперименты. Тяга к познанию. Но вы могли бы хотя бы предупредить. Я села прямо на пол. Колени отказались держать. — Ты снова меня ругаешь, — с укоризной сказала я. — Какая наблюдательность. Должно быть, сказывается учеба. Все же она призвана развивать твои мозги. — Да что ты вообще сама умеешь? Ты же…— я запнулась. — Растение, да. Только давай без драмы! Уверена, даже Фырк бы уже научился такому простому рецепту. — она выпрямилась, насколько позволял стебель, — Кстати, я тут подумала: «Мухоловка» — это не имя, а диагноз. Я долго размышляла в темноте, пока ты мне тут шпарила свои недозельем, и пришла к выводу, что мне подходит нечто благородное. Прошу обращаться: мадам Гортензия. — Гортензия… это же другой цветок, — осторожно заметила я. — Вот именно. Но зато как звучит. — она взмахнула листьями. Я молча кивнула. Спорить с тем, кто совершенно уверен в своей правоте в три часа ночи не хотелось. Совершенно. Тем более, она была права: звучало. — Я запомню, мадам Гортензия, — выдавила я. — обязательно с «мадам»? А может еще кличку тебе какую придумаем коротенькую? Тензия. Или просто Зия. Что думаешь? — Милдред, — прервала меня мадам Гортензия, точно строгая воспитательница. — Не нужно коверкать мой выбор. Если ты все же забудешь — запиши. Это то ты умеешь? Под столом кто-то громко чихнул и довольно мяукнул. Мадам Гортензия вздохнула: — И зверюшку свою тоже подбери. И, думаю, вам пора. Хотя, — она сделала паузу, — Для начала бы прибраться. Я предпочла сделать вид, что не расстроилась, лишь достала артефакт с заклинаниями, в котором хранились необходимые мне силы и призвала бытовую магию, что очистила следы моих двухчасовых потуг за несколько секунд. Но это не было панацеей, как так исчезло только неудачное зелье, все остальное пришлось устранять ручками. — Ах, Фырк! Как я завидую, что у тебя лапки! — сказала я питомцу, свернувшемуся в углу. Потом я разобралась с дырой (прикрыла ее афишей с прошлогодней ярмарки, там как раз был нарисован красивый квадрат неба), собрала осколки и убедилась, что у меня нет ожогов, было уже почти утро. ---------- Глава 2. Рифма - не повод для паники Меня разбудил голос, который читал лекцию о режиме дня. — …и вот поэтому, дитя мое, спать лицом в стол вредно для осанки, для кожи и для зачета. Особенно для зачета. Ты меня слушаешь? Я приоткрыла один глаз. На щеке отпечаталась конспектная строчка, во рту было ощущение, будто я всю ночь жевала сушеную полынь. Комната выглядела так, как выглядит поле битвы после того, как обе стороны договорились, что проиграли. — Нет, — честно ответила я. — Так я и думала. — Мадам Гортензия повернулась ко мне всеми листьями сразу. — До зачета сорок минут. Дыру в потолке ты закрыла какой-то ненадежной тряпкой. Находчиво, но неубедительно: она уже отклеивается. Я посмотрела вверх. Афиша с красивым квадратом неба и правда медленно сползала с края дыры, открывая настоящее небо, которое было серым и вот-вот было готово разразиться дождем. — Сорок минут, — повторила я. — Это же много. — Это очень мало, если учесть, что ты еще не умывалась, не завтракала и не вспоминала, где лежит твоя мантия. Мантия обнаружилась под столом, рядом с теплым, мохнатым и сопящим. Я аккуратно вытянула ее за рукав, стараясь не разбудить Фырка. Разбудила. Из-под стола донеслось недовольное «мр-р», и оттуда выпорхнул клуб дыма. Крохотный. Приличный. Утренний. — Фырк, — шепотом сказала я. Ответом стало сонное чихание и еще один клуб дыма. — Он тебя любит, — прокомментировала мадам Гортензия. — Поэтому иди и учись, чтобы потом заработать много монет и накормить его чем-нибудь вкусным. Я не стала спорить. Закинула мантию на плечи, сунула в карман горсть орехов и побежала. Взрыва, к слову, никто не заметил: на этаже зельеваров по ночам что-нибудь взрывается примерно раз в неделю, и стены давно воспринимают это как колыбельную. Академия Эфеса просыпается шумно. По коридорам течет поток студентов с заспанными лицами и колбами в руках, где-то хлопает дверь, где-то кто-то кричит «только не в лицо!», и почти всегда уже поздно. Я неслась вдоль стены, прижимая к груди конспекты, и мысленно повторяла рецепт. Три капли мяты. Щепотка ромашки. Один оборот по часовой, один против. Все это я вчера делала. Результат вчера висел у меня над головой в виде дыры. Значит, сегодня надо варить что-то другое. Или то же самое, но по-другому. Или то же самое, но очень быстро, пока оно не поняло, что происходит. Или…да кого я обманываю! — Милли! Я затормозила на полном ходу. Из-за угла вынырнула Бэт: подруга, компаньон, главный бухгалтер нашего маленького тайного предприятия и самый практичный человек на третьем курсе. Рыжая коса, чернильное пятно на подбородке и неизменный блокнот в руке. В блокноте у Бэт хранилось все: заказы, должники, обещания и мои грехи в денежном выражении. — Ты опоздала, — сообщила она вместо приветствия. — Профессор Тум принимает с девяти. Сейчас без десяти. Ты знаешь, сколько стоит штраф за опоздание на зачет? — Нет. — Три монеты. А за дыру в потолке? — Не знаю. — Пять. Соседка с этажа ниже весь рассвет жаловалась коменданту: ей на кровать упала штукатурка. А за пятно на двери кладовки, где ты экспериментировала с «ароматом свежести»? — Это не пятно, это следы творчества. — Два. — Бэт торжественно записала что-то в блокнот. — Итого десять монет. Мы же договаривались: из твоей доли. — Бэт, у меня нет десяти монет. — Знаю. — Она захлопнула блокнот с таким видом, будто поймала меня на преступлении. — Поэтому записываю в долг. Я не жадная. Я инвестирую в будущее. Это было правдой. Бэт копила на собственную лавку, маленькую, с вывеской и колокольчиком над дверью, и каждую монету считала лично, с уважением и без снисхождения. Меня это устраивало. Человек, который так относится к деньгам, не продаст друга за кошелек. Продаст, конечно, но дороже. — Побежали, — сказала Бэт. — Там очередь. Лента из студентов на зачет к профессору Туму тянулась вдоль всего коридора третьего этажа и веяла страхом. У третьекурсников такая атмосфера перед любым экзаменом: неуверенность, чернила и надежда, что проверяющий окажется добрым. Отличный рецепт. Хорошо, что мне с этими ингредиентами ничего варить не нужно. Тум был добрым. Это лучшее, что можно сказать о человеке, который пробует все зелья своих обучаемых. Я встала в хвост. Бэт встала рядом и открыла блокнот, видимо, чтобы подсчитать, сколько ночей мне предстоит провести без сна, чтобы расплатиться с ней. — Нервничаешь? — спросила она. — Нет, — сказала я. Очередь замерла. Потому что в этот самый миг в моем кармане что-то булькнуло, зашипело и торжественно произнесло тонким голосом: — Ты нервничаешь, это видно, это даже немного обидно! Я замерла. Бэт замерла. Вся очередь, от первого до последнего, обернулась ко мне. Пузырек. Тот самый, что я сунула в карман не помню даже когда, не глядя. Позавчерашний остаток зелья красноречия, которое должно было делать меня убедительной на защите, но почему-то сделало убедительным сам флакон. — Ой, — сказала я. — Не «ой», а «ну и ну»! — бодро продолжил флакон. — Я к зачету тебя веду, и все будет на ура, пока не придет беда! — Простите, — сказала я очереди. — Это не я. То есть я, но я его этому не учила. — Ты отвечаешь, ты отвечаешь! — не унимался флакон. — Ты молчи, а то собьешься! Тут случилось неожиданное. Парень из середины очереди, высокий, с чернильными пальцами и очень серьезным выражением лица, тихо произнес: — Ну и дела, а я не спал полдня, и теперь мне не до сна, и вообще, где здесь весна? Он сам испугался. Прикрыл рот ладонью. Но было поздно: следом за ним заговорила девушка за его спиной: — А мне бы кофе, мне бы ночь, и чтобы дальше небо могло помочь. — Тоска, — кивнул кто-то третий. — Уйдет ли эта зима? — Это что за рифмы? — возмутилась четвертая. — Мы же не решаем логарифмы! Через минуту вся очередь, не контролируя себя, вела оживленную беседу в стихах. Чем дальше, тем хуже. «Печка» рифмовалась с «овечкой», «экзамен» с «вахтером», а «профессор» почему-то со «шнурком». ---------- Глава 3. Борода в цвету Аудитория профессора Тума пахла старыми книгами, чаем с чабрецом и многолетним терпением. Под потолком висели пучки сушеных трав, на подоконнике дремало чучело совы с отклеившимся глазом, а за преподавательским столом сидели двое. Первым был сам Альберик Тум: круглый, седобородый, в мантии, которая видела лучшие времена и, кажется, не раз их пережила. Он листал ведомость, напевал что-то под нос и выглядел вполне довольным. Вторым был профессор Орвин, заместитель ректора академии. Студенты звали его просто завучем. Завуч сидел чуть в стороне, ровно, как линейка. Темная мантия без единой складки, ухоженные руки, тонкая вежливая улыбка. Перед ним лежала записная книжка в кожаном переплете, и в нее он, похоже, записывал не оценки, а поводы, чтобы придраться к студентам. — А, мисс Эверхарт, — улыбнулся Тум. — Проходите, проходите. Не бойтесь, у меня сегодня прекрасный день. — У вас каждый день прекрасный, — тихо заметил Орвин. — Вот именно, — не смутился Тум. — Это называется «правильное отношение к жизни». Я переступила порог, и Фырк в моем капюшоне завозился. Из-за плеча высунулась морда. Золотистые глаза обвели аудиторию, остановились на Орвине, и морда, не меняя выражения, медленно и очень внимательно уставилась на завуча. Орвин чихнул. — Прошу прощения, — сказал он, достал платок и отодвинул стул на добрый локоть в сторону. — У меня аллергия на шерсть. Это не личное. — Я могу его выкинуть в окно, — предложила я, зная, что котенок вполне долетит до комнаты сам. — Не стоит, — замотал рукой Орвин. — Просто пусть сидит подальше. Я пожала плечами. Ну нет и не надо. Фырк не двигался. Он продолжал смотреть на завуча без намека на пар из пасти. Потом перевел взгляд на Тума, чихнул, и в сторону профессорского чая отправился крохотный язычок пламени, который нагрел остывшую чашку до приятной температуры. — О! — обрадовался Тум. — Спасибо, друг мой. Как раз вовремя. Орвин что-то записал в блокнот быстрым размашистым движением руки. Профессионал по сбору компромата. — Итак, — сказал Тум, закрывая ведомость и полностью сосредоточившись на мне. — Задание простое: зелье для ясности ума. Рецепт вы знаете, ингредиенты на столе, время двадцать минут. Прошу вас, мисс Эверхарт, без излишнего вдохновения. — Я постараюсь, — сказала я, разминая ладони. — Именно это меня и беспокоит, — шепнул Орвин в блокнот. Он что, тоже наслышан? Хотя… он, наверное, и составлял тот противный листок в коридоре. Бррр… подумаешь, чайник! Я подошла к котлу и разложила ингредиенты: мята, ромашка, капля росы с утреннего листа и щепотка того, что в рецепте названо «терпением», а в лавке продается как «сушеная пустырница». Три капли. Оборот по часовой, оборот против. Вчера я делала то же самое, и результат все еще красовался у меня над головой в виде дыры. Но сегодня все будет иначе. Сегодня я никуда не спешу, никому не угрожаю и ни о чем не думаю, кроме «жениха», нависшего над головой карательным мечом. Это была ошибка. Я подумала о договоре. Снова. В самый неподходящий момент. Подумала коротко, даже не о нем самом, а о том, как он лежал вчера под письмом отца, пахнущим мятой. Черт! Содержимое котла вздохнуло. Натурально вздохнуло. Тяжело так. Точно ему пришлось тащить ящики с драконьими яйцами на верхнюю башню академии по винтовой лестнице из шестисот ступеней. Потом покраснело. Смутилось? Потом позеленело. Позавидовало? Потом, будто передумав, стало прозрачным, как слеза, и по аудитории разлился запах свежей мяты, мокрой земли и чего-то неуловимо теплого, как мамин суп. Ох ты ж… — Мисс Эверхарт, — осторожно сказал Тум, поднимаясь со стула. — А это точно «ясность ума»? — Ну, рецепт тот же, — пробормотала я. — Просто… оно, кажется, немного эмоционально. Профессор подошел к котлу, принюхался, зачерпнул ложечкой немного прозрачной жидкости и, прежде чем кто-либо успел сказать слово, отправил ее в рот. — Профессор! — вскрикнул Орвин. — Зелья не обманешь, — спокойно ответил Тум, закрыв глаза. — Только пробой. Он помолчал. Причмокнул. Фырк в капюшоне напрягся и запустил коготки в мое плечо. — Любопытно, — произнес Тум. — Очень любопытно. И тут я заметила то, что в первую секунду вызвало панику в моей душе. В белой бороде профессора начало что-то шевелиться. Сперва показались маленькие зеленые побеги, потом нежные бутоны, а потом, с тихим шелестом, как будто кто-то развернул пучок невидимых лент, борода профессора Тума расцвела. Натурально. По щекам, по подбородку, по всей ширине распустились крошечные ромашки, между ними пробились листочки мяты, а на самом кончике пышным пучком качнулся колокольчик. В аудитории, кажется, замер даже кислород. — Ах, — сказал Тум, ощупав подбородок. — Вот это да. — Профессор, я… — начала я. — Мисс Эверхарт, — торжественно перебил он, — я двадцать лет пытался вырастить мяту на подоконнике, а она проросла только у вас в зелье, — хохотнул Тум. Через окно, увидев такую красоту и явно на запах, влетела пчела. Покружила над бородой, выбрала самую крупную ромашку и деловито уселась. Тум аккуратно замер. — Не двигайтесь, — шепнул он сам себе. — Дама работает. Орвин, не отрываясь от блокнота, быстро и аккуратно записывал и явно что-то нелицеприятное. — Ясность ума, — продолжил Тум, и голос его стал мягче, — налицо. Просто несколько… на лице. Но в целом, должен признать, зелье сварено безупречно. — Вы шутите? — вырвалось у меня. — Ничуть. Пропорции идеальны. Температура идеальна. Время выдержано до секунды. Результат четкий, устойчивый и повторяемый. Только вот… Он поднес палец к бороде, потрогал ромашку и мечтательно улыбнулся: — …оно не про ум. Оно про что-то другое. — Про что? — не поняла я. Тум посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. Таким, каким смотрят на загадку, ответ на которую давно известен, но все никак не складывается в слова. ---------- Глава 4. Только легкие чувства Наша несанкционированная лавка располагалась там, где ей и полагалось: в кладовке за аудиторией травоведения, за стеллажом со швабрами. Официально я помогала с хранением ингредиентов, и профессор упорно делал вид, что не замечает потока студентов после занятий. Стеллаж отодвигался. Если правильно нажать на третью швабру слева, он со скрипом уходил в сторону, открывая узкую комнатку с крохотным окном, с низким потолком и запахом сушеных трав. Внутри помещались стол, два табурета, маленький котел на спиртовой горелке и полка с флаконами. Завхоз сдавал нам эту прелесть за пирожки с капустой. Бэт каждый раз приносила ему ровно шесть и называла это «арендной платой с учетом инфляции». — Почему шесть? — спросила я однажды. — Потому что шесть дней в неделю он их ест, а на седьмой о них думает, — ответила Бэт. Над столом висела табличка, написанная ее аккуратным почерком: «ПРОДАЕМ: СИМПАТИЮ, СМЕЛОСТЬ, ВНИМАНИЕ. НЕ ПРОДАЕМ: ПОСЛУШАНИЕ, ОДЕРЖИМОСТЬ И "НЕТ, НЕ ХОЧУ". СДАЧИ НЕТ». Первые две строки придумала я. Последнюю Бэт. Первый клиент этого дня пришел в половине пятого. Он постучал так тихо, что мы решили, будто это мышь, и продолжали пересчитывать монеты. Потом постучали еще раз, виновато. — Войдите, — сказала Бэт, не поднимая головы. В щель между стеллажом и стеной протиснулся высокий худой парень в очках, с огромным конспектом под мышкой и лицом человека, которого ведут на казнь, но попросили быть вежливым. — Здравствуйте, — прошептал он. — Мне… мне сказали… — Садись, — кивнула я. — Что случилось? Он сел на краешек табурета и начал говорить, глядя в потолок. Выяснилось, что его зовут Лео, что на втором этаже библиотеки каждый день сидит девушка в зеленом шарфе, что он каждый день заготавливает фразу и что за три недели не произнес ни слова. Ни одного. — Какой фразой ты хочешь начать знакомство? — спросила я. — «Привет», — выдохнул Лео. — Просто «привет». Я репетировал перед зеркалом. И перед окном. И перед дверью коменданта. — И как дверь? — Промолчала. Я потянулась за блокнотом и тут заметила, что Лео напрягся, глядя мне за спину. Капюшон на моей спине зашевелился, оттуда выскочила мохнатая тень, сделала по комнате круг, едва не снеся флакон с розовой водой, и приземлилась Лео прямо на голову. Лео застыл. — Это Фырк, — объяснила я. — Он не кусается. Он успокаивает. — Меня? — Всех, кто нервничает больше необходимого. Расслабься, он сейчас замурлычет. И действительно, через пару секунд раздался урчащий звук. Довольно громкий, как маленький мотор. Лео, кажется, на полвздоха перестал бояться неизбежного будущего. — Хорошо, — сказала я, открывая блокнот. — Значит, так. Я могу сварить тебе зелье Первого Слова. Оно не заставит ее влюбиться. Оно вообще ничего с ней не сделает. Просто час ты будешь говорить так, как будто разговаривал всю жизнь. И каждый раз с очаровательными мисс. — А потом? — А потом ты уже произведешь впечатление и дальше будешь выкручиваться сам. Это самое безопасное, что я сумею для тебя сделать. — Три монеты, — вставила Бэт. — Три монеты, — повторила я. — Завтра заберешь. Лео выдохнул и почесал ухо. Фырк, не переставая мурлыкать, вдруг чихнул, и из носа вылетела крохотная искорка, подпалившая угол конспекта. — Прости, — сказала я. — Это значит, что ты ему понравился. — Я… спасибо, — пробормотал Лео, глядя на тлеющий угол так, будто это комплимент. Вторая клиентка явилась через двадцать минут, в синей мантии и с таким выражением лица, будто собиралась объявить войну. — Мне нужно, чтобы он меня заметил, — сообщила она с порога. — Кто он? — уточнила Бэт, доставая карандаш. — Он. С боевого факультета. Высокий, с шрамом. Я три года прохожу мимо него в столовой, подкидываю ему леденцы, а он каждый раз смотрит сквозь меня, как через окно! Точно я прозрачная! Бесит! — Поняла, — сказала я. — Зелье Внимания. Оно делает так, что на тебе задержат взгляд. Не навсегда и не насильно, просто… чуть больше внимания, чем обычно. Дальше твоя работа. Но должна предупредить, смотреть будут все. — А если он посмотрит и не увидит ничего интересного? — вдруг испугалась клиентка. — Тогда зелье тут ни при чем, — сказала я как можно мягче. — Но тебе вряд ли нужен тот, перед кем нужно танцевать чечетку в костюме попугая. Девушка помолчала, потом кивнула, достала кошелек и протянула пять монет, не торгуясь. — Только пусть он не видит, как я ем пирожок, — попросила она. — Я как-то неловко ем. — Все неловко едят пирожки, — сказала Бэт. — Это лучшее, что можно о них сказать. От них всегда теряешь голову. Когда она ушла, Бэт посмотрела на меня и приподняла бровь: — Ты себя слышала? Ты ее почти отговорила, не пообещав результата! Ты просто золото, а не бизнесмен. — Я не бизнесмен, я травница. — Именно. Поэтому у нас пока только долги. Еще немного, и костюм попугая понадобится мне. Третий клиент не стучал. Он просто отодвинул стеллаж, вошел и сел на табурет, развалившись, как хозяин. Высокий, холеный, в мантии с серебряной вышивкой и с перстнями на трех пальцах из пяти. Лицо у него было из тех, которые кажутся красивыми, пока человек не открывает рот. Фырк, дремавший у меня на плече, приоткрыл один глаз и издал тихое «ш-ш-ш». — Говорят, у вас есть то, что мне нужно, — сказал парень, обводя глазами комнату, как будто выбирал, что купить. — Зеркало висит в каждой ванной комнате, — бросила я. — Мне нравится одна девушка. — Он лениво улыбнулся, не среагировав на мою колкость. — Она, к сожалению, не замечает своего счастья. Мне нужно зелье, после которого она не сможет мне отказать. В комнате стало тихо. Бэт оторвала взгляд от блокнота и посмотрела на табличку. Потом на меня. Потом снова на табличку. ---------- Глава 5. Не такая, как все Рынок у подножия академического холма работал по субботам и считался единственным местом в округе, где можно было купить рассветную росу, живого тритона и чужое мнение о собственных волосах, причем все три вещи по одной цене. Лунная трава у нас закончилась. Розовая вода тоже. Мед оставался на донышке, а кошелек Бэт после вчерашних ста монет, которых мы так и не увидели, выглядел как человек после тяжелой болезни. — Из твоей доли, — напомнила Бэт, протискиваясь между телегой с капустой и каретой, которая явно ехала не туда. — Все из твоей доли. — Я помню. — Я записываю. — Не сомневаюсь. Фырк привычно передвигался в моем капюшоне и дремал. После ночных перелетов и дневных бдений над всеми окружающими он имел на это полное право. Только уши торчали наружу, поворачиваясь на каждый крик торговцев: «Свежие жабы!», «Драконьи молочные зубы, настоящие!», «Подорожник, три монеты, редчайший!» — Это не редчайший, — сказала Бэт, остановившись у третьего прилавка. — Это обычный подорожник, который покрасили в серебристый. — Девушка, ваши сомнения обижают меня, — возмутился торговец. — Я бы ни за что… — У меня глаз наметанный, — прервала его Бэт. — Монету за два пучка. — Две! — Три за пять, и я никому не расскажу, что вы красите траву. Пока они торговались, я рассеянно смотрела на площадь. Дождь, который с утра только грозился, наконец передумал и ушел, оставив после себя блестящую брусчатку и запах мокрого дерева. По площади ходили кони, кареты, студенты в мантиях разных цветов и торговки с корзинами на головах. У фонтана посередине толпилась небольшая компания, и оттуда доносился смех. Громкий. Уверенный. Из тех, что слышно еще до того, как увидишь, кому он принадлежит. Я посмотрела. И сразу узнала. Тристан Рейнхарт, двадцать один год, факультет практической магии, наследник рода Рейнхартов и мой контрактный жених. В третий раз в жизни я видела его вживую. В первые два нас разделяла вся ширина двора и мое нежелание личной встречи. Теперь он стоял в десяти шагах, облокотившись на край фонтана с видом человека, который привык, что мир сам подстраивается под удобную позу. Высокий, широкоплечий, красивый той легкой, незаслуженной красотой, которую получают при рождении вместе с фамилией. Каштановые волосы чуть растрепаны ветром, и растрепаны именно так, как нужно. Глаза яркие, светло-зеленые, смотрят уверенно, будто заранее знают, что собеседник согласится. Мантия расстегнута, на поясе жезл, которым он, по слухам, колдует лучше половины факультета и даже не напрягается. Таланты, деньги и внешность достались ему так давно, что он перестал замечать их наличие. Как воздух. Улыбка у него была из тех, что продают в комплекте с мантией: широкая, обаятельная и ни к чему не обязывающая. Вокруг него стояли три девушки. Рыжая в зеленом, брюнетка с веером и третья, в очках, с охапкой книг. Они стояли полукругом и смотрели на него с тем выражением, с каким голодные смотрят на пирожок. — Твои волосы восхитительны, — сказал Тристан рыжей. Та порозовела и глупо хихикнула. Он повернулся (по часовой стрелке, как я заметила) к брюнетке. — Твои глаза поразительны. Брюнетка опустила веер и глаза. Он повернулся к девушке в очках. — Твои щечки очаровательны, — сказал Тристан с той же улыбкой и той же интонацией. Девушка в очках выронила книгу и закусила губу. — По часовой, — прошептала у меня над ухом Бэт, которая подкралась незаметно и тоже смотрела на эту сцену. — Как твое зелье. Один оборот, и все довольны. — Три капли и оборот, — согласилась я. — Только без мяты. — Милли, это же он? — Он. — Твой… — Не договаривай, — попросила я. — У меня сегодня хороший день, и я хочу его сохранить. Он повернул голову в мою сторону. Случайно. Просто потому, что мимо проехала карета, а он, видимо, из тех, кто всегда смотрит на любое движение. Его взгляд скользнул по площади, по кучерам, по торговцам, по мне. Остановился. Брюнетка с веером проследила за его взглядом, вытянула шею и ткнула в меня веером, как указкой. — Смотри, это она! — зашептала она подруге так громко, что услышали все. — Та, из списка. Из-за нее у меня волосы… — Передумали расти, — машинально поправила я. Тристан рассмеялся. Легко, необидно и очень снисходительно. — О, знаменитость! Это ведь про вас пишут на доске? Эвер… Эверс… неважно. Что-то там с «Эвер». — Это она сделала мне волосы блестящими на один вечер, а потом они… — начала брюнетка и оскорбленно засопела. — Я знаю, знаю, — перебил Тристан и повернулся ко мне с сочувствием врача у постели безнадежного пациента. — Бедняжка. Магия, знаете ли, не для всех. Вам бы, барышня, что-нибудь поспокойнее. Вышивание, например. Оно хотя бы не вредит никому. Девушки засмеялись. Рыжая в зеленом громче всех. Я открыла рот. В голове в этот момент пронеслось тринадцать ответов, и восемь из них были неприличными. Бэт наступила мне на ногу. — Не здесь, — прошипела она. — Не при свидетелях. Бесплатно в его сторону даже дышать не стоит. Фырк высунулся из капюшона, оглядел Тристана с ног до головы и фыркнул. Не пламенем. Дымом, густым серым облачком, которое сердито поползло в сторону фонтана. Это означало: «Мне этот человек не нравится». — Странная девица, — добавил Тристан вполголоса, но так, чтобы услышали все. — Ну, не такая, как все. И отвернулся. Продолжил разговор, как будто ничего не случилось, и три девушки тут же вернулись в орбиту его улыбки. — Он даже не догадался, — прошептала Бэт. — О чем? Что рядом с его фамилией стоит мое имя? — Я с трудом разжала кулаки. — Он ни разу не открыл договор, Бэт. Для него я неудачница из списка, у которой руки не оттуда растут и которой полезно скрыться в углу, подальше от его блеска. — Звучит обидно. — Звучит, как будто меня сосватали первому встречному ловеласу, потому что никакая другая семья на подобное не согласилась, — я устало выдохнула и потерла виски. ---------- Глава 6. Личное дело, дело личное (Дэв) Я люблю порядок. Это не черта характера, а мировоззрение. Порядок означает, что красная папка лежит слева, синяя справа, а зеленая там, где ее не найдет никто посторонний, и это тоже входит в систему. Порядок означает, что чай в моей чашке остывает ровно до той температуры, которая нужна мне, а не до той, которая нужна чаю. Порядок означает, что к девяти утра на столе нет ничего, чего бы я не ожидал. Но иногда порядок нарушают нестабильные переменные. К девяти пятнадцати на моем столе лежала папка, которой я не ожидал. Вчера я уехал на заседание старейшин и вернулся в академию только перед рассветом. Заседание было таким, какими они бывают всегда: двенадцать почтенных людей снова говорили про плохие урожаи, про стычки на границе и про Завет, который, по их мнению, «нарушен», и смотрели при этом так, будто нарушил его лично я. Я кивал в нужных местах. Потом мне предложили кофе, который был холодным. Я оценил честность их отношения. Кабинет ректора находится на самой высокой башне академии. Отсюда видно все: двор, площадь, холм с рынком и далекие шпили Эфеса. Сегодня была суббота, и рынок под холмом гудел, как потревоженный улей. С портрета над камином на меня смотрел Герой Меча, мой далекий предок, с видом человека, у которого тоже накопились жалобы и снова лично ко мне. Я в который раз подумал, что надо бы перевесить его в коридор. В дверь постучали. — Войдите. Профессор Орвин вошел так, как входит человек, у которого есть для тебя плохие новости и очень хорошие манеры. Темная мантия без единой складки, кожаная папка под мышкой, на лице выражение глубокого сочувствия. Он заместитель ректора уже одиннадцать лет, и все одиннадцать лет делает вид, что это то место, где никто и никогда не сможет его заменить. — Девериан, — сказал он. — Прости, что без предупреждения. — Вы всегда без предупреждения, Орвин. Это ваша не самая лучшая привычка. Тот коротко кивнул, сделав вид, что его эта колкость нисколько не задела. — Малый совет собрался вчера утром по вопросу бюджета. Мы не хотели отвлекать тебя от старейшин. — Разумеется. Орвин любит совещания, на которых меня нет. Он называет это «беречь ректора». — Попутно возник один вопрос, — продолжил он, и папка легла на мой стол поверх красной. — Студентка третьего курса. Мисс Эверхарт. — Что с ней? — Скорее, что с нами, — вздохнул Орвин. — За последний год академия понесла ущерб, который я не решусь назвать при ректоре без чашки чего-нибудь успокаивающего. Четыре лаборатории, дыра в общежитии, поток жалоб, студенты, которые разговаривают в рифму, и профессор Тум… — Что с профессором Тумом? — Вчера на зачете у него расцвела борода. Я посмотрел на Орвина, который посмотрел на меня с сочувствием. — Расцвела, — повторил я недоверчиво. — Подробности в папке, — сказал он мягко. — Должен сказать, девочка небезопасна. Я предлагаю принять меры. Отчисление, разумеется, крайняя мера, но хотя бы строгое предупреждение с испытательным сроком… — Я рассмотрю. — Конечно. — Орвин склонил голову. — Только прошу не затягивать. Для общего блага. Он вышел так же тихо, как вошел. Дверь закрылась без щелчка. Я посидел немного, глядя на папку, а потом открыл ее. Жалоб было тридцать семь. Я разложил их по датам и по типам. Это обычно заняло бы у меня около десяти минут и, как правило, успокоило. Сегодня успокоения не наступило. Взорванные лабораторные котлы — четыре. Общежитие, потолок — один. «Освежающий чай», оживший чайник — один. Оживший хищный цветок — один. Поврежденные мантии — десять. Преподаватель, получивший неожиданное цветение — один. И пр. Я перечитал список еще раз. Отложил от себя бумаги и потер переносицу. Это что за персонаж под моим начальством? Почему я раньше о ней не слышал? Три года обучения. Двенадцать зафиксированных происшествий, из них шесть квалифицированы как «опасные». Статистически она либо очень невезучая, либо очень старательная. Я отодвинул жалобы и взял вторую папку, тонкую, с зеленой лентой. Личное дело. Эверхарт Милдред. Девятнадцать лет. Происхождение: Фолия, род Эверхартов. Отец — Эдмунд Эверхарт, травник. Мать — Розалинда, урожденная… Дальше шла фамилия, которую я знал. Старый род, давно обедневший. Дом заложен. Закладная висит на нем давно, и висит прочно, как кошка на занавеске. Я откинулся на спинку кресла. Эверхарт. Я помнил эту фамилию не по документам академии. Я помнил ее по другому документу, лежавшему в семейном архиве Рейнхартов в плотном переплете с печатью. Я прочитал его целиком, до последней строки. Единственный в семье. Брат ограничился первой страницей, где значились фамилии и сумма, моя мать пробежала глазами все, но сделала вид, что не читала, а Тристан не заглянул в него ни разу в жизни, и это, пожалуй, было самым предсказуемым событием за последние двадцать один год. Формулировка в том договоре была неточной. Расплывчатой. Но при этом очень четкой. «Потомок Меча берет в жены потомка Травы». И вот она — потомок Травы. Комок неприятностей и непредвиденных результатов. Я посмотрел в окно и мысленно нарисовал ее образ. Она представилась мне низкой, пухлой с всклокоченными волосами и глуповатой улыбкой. Классическая простоватая студентка, о которой не нужно думать. В папке лежали тридцать семь жалоб. Совсем не думать — не получится. Значит, стоит познакомиться. Перед тем как закрыть дело, я пролистал приложения. Академия любит приложения: характеристики, оценки, пометки преподавателей на полях. Профессор Тум писал на полях много и почти всегда вопреки здравому смыслу. «Талант не развит, но любопытен». «Зелье не испорчено. Оно реагирует на ее настроение. Проверить, почему». ---------- Глава 7. Душнила Внезапное приглашение пришло в субботу вечером. Не обычная административная записка, а бумажная птица, которая влетела в окно, села на мой стол, расправила крылья и произнесла голосом, начисто лишенным выражения: — Мисс Эверхарт. Понедельник, девять. Кабинет ректора. Потом сложилась пополам и затихла. — Какая вежливость, — заметила со своего подоконника мадам Гортензия. — Ни слова о поводе. — Зачем ему повод? Он ректор. Хочет — пряники ест, хочет — решает глобальные проблемы. А хочет — портит понедельник обычной студентке! — Поводы нужны всем, дитя мое. Иначе это не вызов, а приглашение на чай. Хотя и для такого повод приличный сударь найдет. — С ректорами чай не пьют. — Зависит от ректора, — сказала она нарочито медленно. — И от чая. И от погоды. Иногда. Воскресенье я провела за репетицией оправданий. Осложняло этот процесс незнание, за что именно придется извиняться. К утру понедельника их накопилось четырнадцать, и ни одно не годилось. «Это не я» не работало, потому что это была я. «Оно само» не работало, потому что в академии давно считали, что «оно само» это моя фамилия. — Пойдешь со мной? — спросила я мадам Гортензию у двери. — Меня не звали, а без приглашения я не хожу. Это мой принцип. — Она повернулась к окну всеми листьями сразу. — Скажи правду, Милдред. Только не всю. Ее на один раз слишком много для неподготовленного мозга мужчины. — Он не мужчина. Он ректор. Ему не привыкать к потоку информации. — Я закатила глаза. — Эх, дитя мое, ты еще так юна и невинна. С мужчинами так нельзя. С ними нужна хитрость и глубокое декольте. — А это еще зачем? — Я машинально прикрыла свой вырез. — Чтобы привлекать внимание, когда тебе что-то от мужчины нужно, и отвлекать внимание, когда ты хочешь что-то от него не получить, — листочки Гортензии затрепетали. Фырк в капюшоне зевнул, показывая, что у него насчет приглашений принципов нет. Да и ничье декольте его внимание не привлекало. Кабинет ректора находился на самой высокой башне академии, на триста двенадцатой ступени. Я знаю точно, потому что считала. Это помогает, когда боишься и оттягиваешь неминуемое. Кабинет от коридора отделяла дверь из темного дерева без таблички. На таких дверях таблички не нужны: все и так знают, что за ними. Я постучала. — Войдите. Голос был низкий, ровный и очень спокойный. Таким голосом читают приговоры и расписание лекций, а также сказки на ночь очередной мадам, и разницы между ними нет. Я вошла и сразу остановилась, потому что под ногами оказался ковер. Настоящий. Темно-синий, мягкий, как мох, с серебряным гербом посередине. Я стояла прямо на гербе и чувствовала себя так, будто подо мной лежит вся академия. Вызов на ковер, подумала я. Вот, значит, откуда это выражение. Ничего себе, буквальность. Кабинет был большим, светлым и до неприличия аккуратным. Полки по линейке. Папки по цвету. Книги по размеру. С портрета над камином на меня смотрел Герой Меча, взирающий на всякого вошедшего, как на помеху. На одной из полок, между кубком и стопкой свитков, стояла старая закопченная крышка от котла. Я удивилась: сувенир от чужой катастрофы у человека, у которого нет ни одной собственной. Завидно. За столом сидел ректор. Я видела его раньше. Издалека, на церемониях, в окружении старших преподавателей. Но вблизи он оказался другим. Волосы белые, как первый снег, а лицо молодое: ему не было и тридцати пяти. Это сбивало, как фальшивая нота. Глаза серые, пасмурные, внимательные. Он был красив. Нет, не так. Он был великолепен! Ему бы позировать натурщиком на наших занятиях по живописи. Но я же была здесь не за тем, чтобы любоваться прелестью ректора. Он, кстати, смотрел на меня так, как смотрят на задачу, которую нужно решить до обеда. — Мисс Эверхарт, — сказал он. — Вы пунктуальны. Это ваше первое достоинство. Закройте рот и присаживайтесь. Я повиновалась. К щекам от стыда прилила кровь. Мандрагора пахучая, я что, правда настолько увлеклась, что позорно не проконтролировала собственную челюсть? Стыдно-то как… Ректор не сдвинулся, только сложил руки на столешнице. В голове мелькнула паническая мысль: он Рейнхарт. Дядя Тристана. Он может знать о договоре. Он может сейчас достать договор и отчитать меня за то, что я позорю их знатный род. Он не достал. — Девериан Рейнхарт, — представился он. — Ректор. Вы знаете, зачем вы здесь. — Из-за бороды, — сказала я. — Из-за тридцати семи жалоб, — поправил он. — Борода, кстати, недовольства у владельца не вызвала. Он открыл папку, лежавшую перед ним, и я поняла, что ни одно из четырнадцати придуманных мной оправданий не понадобится. — Второе число прошлого месяца. Лаборатория номер два. — Ректор читал без интонации, будто диктовал рецепт. — Вы добавили корень вербейника в кипящий раствор. Результат? — Взрыв, — признала я. — Совершенно верно. Рецепт требует вносить корень после снятия с огня. Это написано в четвертой строке. Вы должны были ее прочитать. — Я прочитала! — До третьей. — Четвертая была на обороте! — Совершенно верно, — повторил он ровно. — Вы должны были перевернуть страницу. Я уже собиралась возразить что-нибудь новое, но поняла, что возразить нечего. Он был прав. Он был прав раздражающе, четко и с датами. Душнила. Откройте форточку, я выйду. — Восемнадцатое. «Для блеска волос». Пропорция корня лопуха к настою ромашки у вас вышла один к двум. Правильная — три к одному. — Я знаю про пропорцию! — Тогда почему? — Потому что в тот момент… — Я запнулась. Он поднял глаза от папки. — Потому что? — спросил он очень тихо. — У меня дрогнула рука. — Не дрогнула. — Откуда вы знаете? — Потому что результат был слишком последовательным. Дрожащая рука дает хаос. У вас получился ровно тот эффект, который бывает, когда варят в дурном настроении. Вы о чем-то думали. ---------- Глава 8. Симпатия по заказу Утро вторника началось с того, что Гортензия отказалась оставаться в комнате. — С этой особой? — Она повернула все листья в сторону мандрагоры, которая дремала в горшке на другом подоконнике. — Ни за что. Она кричит во сне. Я к такому просто не готова. Мои лепестки от этого жухнут. Приличные растения во сне молчат. — Она же не нарочно, — сказала я. — Может, разговаривает во сне? — Она вопит, дитя мое. Я так долго не протяну и завяну. Я беру свои корешки в ветки и иду с тобой. — На встречи с клиентами? — Куда тебя ведут твои конечности, туда и я. Тем более, ты собираешься тестировать тот секретный рецепт. А я смогу составить тебе компанию и подсказать, при необходимости. Я промолчала. Рецепт «Нежность без обязательств» и правда лежал в кармане мантии, и откуда она знала, я предпочитала не выяснять. Пришлось нести горшок на сгибе локтя, а Фырка в капюшоне. Со стороны мы выглядели как передвижная ярмарка с одним участником. Кладовка за швабрами встретила нас привычным запахом трав и Бэт, которая сидела за столом с блокнотом и считала, что вчерашний день прошел не зря. — Отчет ректору: минус три часа в неделю, — сообщила она вместо приветствия. — Мой гонорар за беспокойство из твоей доли. Это три монеты. — Ты не должна мне ничего за беспокойство. — Я не должна. Это из твоей доли. Гортензия, водруженная на полку с флаконами, окинула помещение критическим взглядом и сообщила: — Здесь пыльно. — Это часть антуража, — сказала Бэт. — Это халатность. Они посмотрели друг на друга и, кажется, остались довольны. Хорошая перепалка в начале дня настраивает на продуктивную работу? Стук в стеллаж раздался в половине одиннадцатого. Тихий, виноватый. Я уже знала, чей он. — Войди, Лео. В щель протиснулся высокий парень в очках, прижимая к груди все тот же конспект с подпаленным уголком. — Здравствуйте, — прошептал он. — Простите. Я должен был прийти в субботу. — Ты три дня собирался с духом, чтобы прийти за духом? — уточнила Бэт. — Четыре, — признался Лео. — Я дважды дошел до двери и дважды ушел. Один раз потому, что у вас занято, а один потому, что я передумал. — Ты передумал? — Я подумал: а вдруг у меня получится и без зелья? — Он покраснел до ушей. — Но потом понял, что не получится. Я протянула ему флакон с розовым свечением. Он взял его двумя руками, как берут птенца. — Час, — напомнила я. — Выпьешь прямо перед тем, как подойдешь к ней. Ни раньше, ни позже. И не пей на пустой желудок: от корицы бывает икота. — А если я скажу «привет», а она спросит «а вы кто»? — Тогда скажешь: «Лео». Зелье подскажет остальное. — Откуда вы знаете, что оно подскажет? — Я сама его сварила, — притворно обиделась я. Лео поклонился, чуть не уронив очки, и вышел так быстро, как будто боялся передумать на ходу. Стеллаж закрылся. — Первый пошел, — подытожила Бэт. — Три монеты в кассе. — В какой кассе? — В моей. Пока без твоего заработка. Я как раз перебирала пучки шиповника, когда в стеллаж постучали во второй раз. Негромко, ровно, с паузой между ударами. Так стучат люди, которые репетировали. — Войдите. Она вошла медленно, боком, как будто боялась задеть стеллаж плечом. Невысокая. Серый плащ, дорогой, но скромный, застегнутый до горла. Темная коса, перекинутая через плечо. И шарф, зеленый, шерстяной, намотанный до самого подбородка. Зеленый шарф. Я замерла с веткой шиповника в руке. «На втором этаже библиотеки каждый день сидит девушка в зеленом шарфе». Бэт тоже замерла. Очень тихо повернула голову и посмотрела на меня. Я так же тихо кивнула. На рынке она была без шарфа, но плащ тот же, коса та же. Интересно… — Здравствуйте, — сказала девушка. — Мне… сказали, что здесь можно заказать… один состав. — Садитесь, — сказала я. Она села на табурет, прижав к коленям сумку. Пальцы у нее слегка дрожали. Несильно, но заметно. Фырк высунулся из моего капюшона, посмотрел на нее и сразу вылез целиком. Сполз по моему плечу на стол, прошел по нему вразвалку, оставляя зацепки от когтей, остановился перед девушкой и без единого звука перелетел ей на колени. Она опустила глаза. Потом осторожно, двумя пальцами, коснулась его ушей. — Он мягкий, — прошептала она. — Он эмпатичный. А вы нервничаете, — спокойно объяснила я. — Я не нервничаю, — сказала она и сразу покраснела, потому что нервничала очень сильно. Фырк замурлыкал. — Меня зовут Лавиния, — выдохнула она. — Я… у меня один вопрос. Мне нужно зелье для одного человека. — Какое? — Симпатии. — Симпатии, — повторила Бэт и тут же сделала вид, что ей очень интересно, что написано в ее блокноте. — Совсем небольшая, — быстро добавила Лавиния. — Я не хочу, чтобы он в меня влюбился. Это было бы… нечестно. Я просто хочу, чтобы, когда я рядом, он хотя бы смотрел не сквозь меня. В кладовке стало очень тихо. Только мурчание Фырка. — Хорошо, — сказала я мягко через несколько секунд. — А для кого? Лавиния сделала вдох. — Для Тристана Рейнхарта. Ступка выскользнула у меня из рук. Она была тяжелая, каменная, и упала не на пол, а мне на ногу, потом на табурет и только потом, со звоном, под стол. — Ах ты ж клоповница в чае! Больно-то как! — запрыгала я на одной ноге. Фырк подпрыгнул. Гортензия на полке дернула листьями. Бэт уронила карандаш. — Простите, — сказала я, держась за стопу. — Скользкая. — Вы… в порядке? — Совершенно, — выдавила я. — Рейнхарт, да. Интересный выбор. — Вы его знаете? — Видела несколько раз. Интересный… ммм… персонаж. — Минуту, — сказала Бэт, поднимаясь. — Нам нужно обсудить условия. Профессиональная этика. Договор. Подсчеты. Она подхватила меня под локоть и вытащила в угол между стеллажом с флаконами и полкой Гортензии. ----------