В процессе обновления! – Еще не поздно IV – Разбег в неизвестность Павел Дмитриев Миновал первоначальный шок, охвативший Петра Воронова после его «провала» из 2010 года в прошлое СССР… Тяжёлое колесо истории перескочило на рельсы новой реальности, и какой она будет — уже никто не знает. Но жизнь продолжается, на фоне быта и производственных интриг главный герой не устаёт внедрять компьютерные технологии XXI века в 1967 году. Сложностей на этом пути более чем достаточно, даже простейшие клавиатура и дисплей с трудом укладываются в сознании учёных и инженеров прошлого. Между тем обогащённая знанием о будущем часть руководителей страны окончательно консолидирует политическую и экономическую власть и начинает осторожные реформы. ==================== Глава 0. Море-песок Лучший способ удержать заключенного от побега – сделать так, чтобы он никогда не узнал, что находится в тюрьме. Ф.М. Достоевский Кап! Вода сочилась из соединения на боку бачка, ползла по стальному уголку и собиралась в каплю. Та неторопливо раздувалась, тяжелела и наконец падала в заботливо подставленное ведерко. Кап! И это в мое законное воскресенье! Слышно даже через закрытую дверь. «Держаться нету больше сил… Держаться нету больше сил…» Залез на табуретку, снял крышку бачка, посмотрел на идиотскую конструкцию. Вроде ничего сложного. Чуть довернуть пластиковый штуцер в уголок – может, и перестанет сочиться. Кап! Выкопал из инструментального ящика подернувшийся ржой газовый ключ. Ослабил контргайку, крепившую клапан к стенке бачка, подогнал губки и осторожно нажал. Еще немного… Крак! Легкий хруст лопающегося пластика, и сразу за ним резкий удар ледяной воды в лицо, потом – как будто попал под душ. – Черт! – выругался я, отфыркиваясь как собака. – Катя, дай полотенце, скорее! – Держи! Ты что вообще сделал?! Жена бросилась собирать тряпкой разлившуюся по полу воду. – Брось, пусть протекает, все равно внизу подвал, – сказал я, прикидывая, получится ли чем-то заткнуть трубу. – Там у людей вещи всякие лежат, – возразила она. – Неудобно будет. – Да плевать! Открывай везде холодную на полную, чтоб напор сбить. Я пока вырублю наш стояк. В подвале – даже удивительно – обошлось без новых разрушений. Перекрыл воду, вернулся наверх – и следующую четверть часа мы с Катей ползали по полу с тряпками. – Нормальные люди воду до ремонта перекрывают, – попеняла мне жена между делом. – Нормальные или советские? – огрызнулся я. – У советских вон… – Я ткнул пальцем в единственный вентиль на вводе. – Видишь, шток вместе с крутилочкой обломан прямо у корпуса? Даже ключом не ухватить… Да и ухватишь – не повернешь. Видать, приржавел намертво. Думал, она возразит: «Сантехника бы лучше вызвал». Но… не стала. Не потому, что решила пощадить мою тонкую душевную организацию, – просто не в ее привычках по каждому пустяку «специалиста» дергать. Особенно в воскресенье: сначала найди кого-нибудь живого в недрах ЖЭКа, потом уговори, да еще и поллитру выстави. Да она бы скорее сама полезла чертов штуцер крутить. Вот хорошо это или плохо? Да плевать! Сейчас надо скорее бежать в магазин. Арматура для сливных бачков, слава Сатоши, товарищу Брежневу и коммунистической партии, в продаже постоянно. – Катя, если соседи придут про воду спрашивать, объясни, что случилось, – попросил я, переодевшись в сухое. – А я в магазин, куплю эту чертову хрень. Простой и надежный план сорвался: на дверях единственного в М-граде хозмага висела издевательская табличка «Учет». Ехать в Москву? На электричке еще полдня прокатаюсь. Брать казенную машину? Рудольфа Петровича сначала надо найти – тоже ведь человек, тоже выходной. Стоп. А «Интел» мне на что? У нас в каждом туалете исправные бачки. И вентили пока что новые. Один временно отключу, сниму поплавок с клапаном. Ночь до понедельника институт точно переживет, а потом штатный сантехник все восстановит. Жалко, конечно, разорять подотчетное имущество, но я же его верну. Пока добрался до НИИ, нашел инструмент… – вернулся домой часа через три. Катя уже готовила ужин. Из кухонного крана шумела вода. Я заглянул в ванную. Под бачком сухо. На месте сломанного штуцера торчал новый, вместе со всем остальным хозяйством. – Так сосед сделал, только ты убежал, – раскрыла нехитрый секрет Катя. – Без воды-то плохо сидеть. Я перевел взгляд на зажатый в руке механизм. Поплавок послушно качнулся на длинном рычаге. – Совместная беда – залог дружбы и коллективизма. В следующий раз сразу весь дом отключу. Словно в ответ на том же соединении сбоку от бачка набухла капля и сорвалась на чистый пол. Кап! На следующий день, в понедельник, отдал ненужный поплавок институтскому сантехнику – пусть восстановит все как было. А сам отправился к Федору: пришла пора посмотреть, что у него получилось с вычислительным центром. По сути, шел знакомиться: в монтаже «Минска» я не участвовал совсем. Во-первых, дико не хватало времени: тема калькулятора жрала его, как военный «Урал» бензин. Во-вторых, хотел дать ему почувствовать вкус самостоятельности со всеми прилагающимися удовольствиями. Бывший хиппи за полтора года здорово вырос как организатор и руководитель. Увидел бы его кто-нибудь из старых друзей – не признал бы. Но была и третья причина, в которой я до поры не хотел признаваться даже себе: совершенно не тянуло делать этот «Минск» хоть немного своим. Не лежит душа к этим динозаврам. Умом понимал: машина нужна и как маскировка, и как тренажер. Но думал обо всем этом металлоломе с одним желанием: скорее бы он уже вымер. Освободил помещения, людей, деньги. Дал дорогу нормальным компьютерам, ради которых не надо содержать отдельный машзал, трех ремонтников и склад запчастей. Ведь как оно бывает? Тут подскажу, там договорюсь, здесь достану нужную железку. Потом обнаружу явную глупость и, конечно, полезу исправлять. Дальше буду ходить, следить, переживать: запустили? Почему опять стоят? План выполнили? В конце концов непременно окажется что-нибудь, за что я теперь отвечаю лично, потому что сам же все и устроил. Вот всего этого мне совершенно не хотелось. Другое дело – войти гостем в чистый машзал, тупо посмотреть на лампочки, послушать гул вентиляторов – почувствовать наконец этот самый «дух настоящего ВЦ», знакомый по старым фотографиям и кино. Увидеть все сразу, готовым и работающим, не зная, что при монтаже не сходилось, где чего не хватало и какими именно словами материли очередной блок наладчики. Хотя их слова я и так слышал… Весь институт слышал. Да плевать! Главное, строил и запускал Федор. Ему и гордиться: он теперь никакой не «и. о.», а главный инженер. Без малого двести квадратных метров, которые поначалу казались неприличной роскошью, после установки оборудования как-то потерялись среди крашеного металла. Вдоль одной стены – закрытые металлические шкафы. У противоположной, в два ряда, – ленточные накопители. Посередине – барабанный принтер и совершенно идиотский РТА-50 – рулонный телеграфный аппарат, который неведомый гений засунул в комплект вместо хоть немного похожего на нормальный инструмент «Консула». Рядом – считыватель и перфораторы. Ну и, конечно, царь местного динопарка: центральный пульт. На металле для него явно не экономили. Огромный, размером с два письменных стола, с высокой приборной панелью, усыпанной лампочками, как елка – гирляндой. Вместо праздничных огоньков – содержимое регистров. Хотя моргает точно так же. Ниже, на столешнице, тумблеры и кнопки. Одни выстроены длинными рядами, другие собраны в небольшие группы. Жаль, логика их расположения совершенно враждебна человеческому разуму. Но самым неожиданным открытием для меня стали ленточные накопители. Я-то думал, будут большие бобины, а тут за стеклами узких высоких шкафов складками змеились коричневые магнитные ленты. Механизм то и дело с резким хлопком срывал ленту с места, протаскивал десяток метров через головки и отправлял их в соседний карман, где она снова укладывалась как придется. Иногда, видимо, для разнообразия направление менялось на обратное. Я задержался, наблюдая, как вся эта неприятная коричневая масса шевелится за стеклом. К одному из шкафов прислонили длинный пруток с крючком. Я сначала принял его за позабытый монтажниками инструмент. Оказалось – штатное орудие труда. Если конец магнитной ленты уходил в карман целиком, его приходилось выуживать в самом буквальном смысле. Как работает современная ЭВМ, я, конечно, читал много раз, но только тут прочувствовал настоящую суть: ленты лучше всего сравнивать с дорожками на жестком диске. Взял порцию чисел с одной ленты, добавил с другой, обработал – записал на третью. Потом прочитал следующую порцию. А дальше еще сортировать, сливать, снова переписывать… Не зря в обычной поставке восемь лентопротягов… и ни одного дорогого магнитного барабана, который способен их все заменить. Эдакий «HDD для бедных» и, кстати сказать, не такой бесполезный: одна стандартная стометровая лента – около полумегабайта, если считать в человеческих единицах. Итого на весь комплект почти четыре мегабайта. Очень по-взрослому, учитывая неполные сорок килобайт ферритовой оперативки. Но размер, размер! Кругом воинствующая гигантомания: кажется, завод получает премии с кубических метров, занятых оборудованием. Рядом что-то начало с воем раскручиваться, будто пошел на взлет «Робинсон». Оказалось – принтер. Барабанное чудовище молотило электромагнитами сразу целые строки, да так громко, что не помешали бы наушники. Пошел дальше, потыкал пальцем в шкафы, послушал объяснения. Покивал с видом человека, который видел подобное тысячу раз. Да и то дело: что там, в сущности, смотреть? За дверцами – память, арифметика, центральное управление. Дальше – управление теми самыми лентопротягами и «мозги» принтера. Он тут страшно умный, в отличие от «Консула»: имеет буфер на целую строку. Только успевай подбрасывать данные, чтобы молоточки трещали без передышки. Если кратко: шок и трепет! Федора и Андрея, недавно принятого начальника ЭВМ, я поздравил совершенно искренне. Пообещал лечь костьми, но добиться премии. И для них, и для всех причастных. Предложил сфотографировать коллектив и завести летопись ВЦ – пока все помнят, как оно было. Выставил три бутылки приличного армянского. Ну ведь и правда молодцы ребята – вытянули такое дело… Глаза бы мои этот реликт не видели. Неприятные последствия запуска догнали чуть позже: отвертеться от софта у меня не получилось. ВЦ у нас по воле Госкомитета – побрали бы его демоны! – не простой, а кустовой. То есть должен обслуживать еще и сторонних заказчиков. А с ними надо договариваться: что считать, по каким расценкам, в какие сроки. И это уже дело директора, так что никак от сомнительной чести не отбояриться. Первым делом решил разобраться, какой прикладной софт нам достался вместе с «Минском». Ну как разобраться – позвонил по внутреннему Андрею, попросил зайти и заодно принести список программ. Тот явился с папкой, явно довольный случаем рассказать о своем хозяйстве. Я усадил его напротив и начал с шутки: – Ну-с, и что нам прислали в приданое к железу? – К «Минскам» неплохо дают, – ответил он с улыбкой. – Систему символического кодирования, автокод «Инженер», библиотеку стандартных программ… Он раскрыл папку, нашел нужный лист и положил передо мной. Я пробежал глазами перечень. Хотелось найти хоть что-нибудь, с чем можно идти к заказчикам: вот это уже умеем, несите ваши цифры. Но попадались какие-то вычисления стандартных функций, сортировки, ввод и вывод. – А что-нибудь именно для заводов? Для бухгалтерии, например? – спросил я, поднимая глаза от списка. – Смотря какая задача, – осторожно ответил Андрей. – Допустим, завод принесет нам наряды. Захочет посчитать выработку, начислить сдельщикам зарплату. – Взяться можно, – ответил он так буднично, словно делал это тысячу раз. – Посмотрим их бумаги, расценки. Разберемся, как у них считают, выясним, какие ведомости нужны на выходе. Потом программу напишем… – С нуля? – опешил я. – Кое-что у меня со старого места есть, – немного смутился Андрей. – Обработка нарядов, сводные ведомости по выработке. Но там под наше предприятие делали. Для другого все равно придется переделывать. Может, и заново написать проще окажется. Я откинулся на спинку кресла и задумался. Рассчитывал начать с готового. Пусть кривого, неудобного, с дурацкими ограничениями. Поругаться, разобраться, приспособить к делу. А тут предлагают написать нужное самим, пользуясь, как великим одолжением, не слишком-то и ценной библиотекой стандартных функций… Андрей помолчал, потом придвинул к себе папку и аккуратно выровнял выступавшие листы. Судя по всему, пытался понять, чего именно я от него ждал. Машину поставили, математическое обеспечение получили, программистов набираем. Все идет как положено. – А купить или как-то получить программу у кого-нибудь можно? – наконец отмерз я. Теперь он заметно оживился. – Конечно, только найти бы у кого. А там уж кто просто так даст, кто за бутылку коньяка. Но лучше самому съездить, посмотреть, как у них работает. По описанию не всегда разберешься, а иной раз и описания толком нет. Мда… Неприятные подозрения переросли в уверенность. Но выдавать весь масштаб своего невежества нельзя – я тут, со своим так и не включенным МИРом, непонятно почему слыву чуть ли не полубогом программирования. – Ясно, – подвел я итог. – Тогда начните со знакомых. Узнайте, у кого что работает, чем готовы поделиться. Если понадобится письмо от института или командировка – подходите. Он кивнул, потянулся за папкой. – И список мне оставьте. Посмотрю еще. Кстати, с программистами у нас как? Есть кого брать? Тут разговор наконец вышел на знакомую почву. Обсудили кандидатов, кому когда выходить, кого стоило бы переманить. Я пообещал помочь с переводом, выслушал жалобу на нехватку мебели и каких-то особо хитрых транзисторов, записал, что надо выяснить в Госкомитете насчет жилья. В общем, обычная директорская беседа. Поинтересовался, проверил, дал указания. Дальнейшее расследование я продолжил со стороны заказчика. Следуя правилу «доктор, вылечи себя сам», пригласил Софью Павловну, нашего главбуха. – Вот, большую ЭВМ запустили, – осторожно начал я. – Может, вам в бухгалтерии еще что-нибудь автоматизировать? – Так у нас же уже все сделано. Она посмотрела на меня с некоторым недоумением и даже опаской. Я на нее – тоже. И тут меня накрыло понимание смысла жизни. Дело в том, что еще год назад, когда у нас появился МИР и удалось более-менее наладить обмен данными через перфоленту, она пришла ко мне с просьбой «немного посчитать». Принесла несколько листов, объяснила, что откуда берется и куда должно попасть. Я посмотрел – классика под «Эксель». Табельные номера, фамилии, оклады, отработанные часы, какие-то коэффициенты. Формулы простенькие: тут сложить, там умножить, здесь подвести итог. Отказывать, конечно, не стал. Часа за два сверстал табличку, тем более что импорт и экспорт цифр с ленты у меня к тому времени уже работал для нужд чекистов. Договорились, в каком формате выдавать результат на печать. Первую ведомость она проверила, попросила кое-что поправить – и осталась довольна. Так и повелось: бухгалтерия мне перфоленточку, я ей распечатку. Потом они научились сами выводить с ленты на «Консул», и забот стало еще меньше. Принял одну, отдал другую – всего делов. Для окружающих, разумеется, все это считал МИР. Который я так и не собрался включить. Потом по похожему принципу подтянули склад, экономистов, нормировщиков. Где-то свести расход материалов, где-то пересчитать нормы, где-то получить итоги по отделам. Добавлял листы, подправлял формулы. «Эксель» переваривал эту возню быстрее, чем я успевал убрать палец с кнопки. Происходящее казалось мне мелкой помощью своим. Ну что там: табличку завел, цифры загрузил, результат отдал. Детский сад же! Серьезная автоматизация бухгалтерии, ради которой ставят огромные ЭВМ и набирают целые отделы, должна же представлять собой что-нибудь посложнее? Я же прекрасно помню, как выглядела и работала «1С»! В своей фирме я из «УТешки» – «Управления торговлей» – не вылезал. Вот чего-то подобного и ожидал, пусть в здешнем, доисторическом исполнении. Оказывается, вот это оно и было. – Мы ведь и в Госкомитете рассказывали, – продолжила Софья Павловна. – Как вы нам все быстро сделали. Другие еще только собираются, а у нас уже работает. И ведомости на загляденье – все ровно, аккуратно. Вечер перестал быть томным. – Давно рассказывали? – Еще в прошлом году. Они потом и подробнее расспрашивали: что считаем, сколько времени занимает. Я объяснила. А вот и ложечки нашлись… Я-то думал, что с «Минском» мне Глушков «помог». Подбросил машину, а в нагрузку – автоматизацию окрестных сел и деревень. Ну какие еще тут могли быть варианты? Оказывается, главбух просто похвасталась, как директор ловко устроил расчеты на МИРе. В Госкомитете запомнили: в «Интеле» умеют внедрять ЭВМ. Ну а дальше простая советская логика: раз умеют – надо дать машину побольше и поручить им весь М-градский куст. Что это за МИР и чего ему стоило обсчитать нашу бухгалтерию, там, похоже, особенно не вникали. Есть успешный опыт – надо распространять. Болтливый бухгалтер – опаснее шпиона. – Что же вы мне не сказали? – спросил я без особой надежды. – Так я же хвалила, Петр Юрьевич. И ведь не возразишь. Обижать ее я не стал. Что сделано, то сделано. Хотя некоторое зло, конечно, затаил. Так, игрушечное. Бухгалтер она хороший: сколько раз выручала, сколько полезного подсказала. Ну похвасталась. Разве могла знать, чем это нам обернется? Я вот тоже не знал. Зато теперь стало понятно, с какого конца браться за «Минск». Если перевести с советского на человеческий, от нас для начала требовался большой и очень медленный «Эксель». Вот что у них означает «писать с нуля»: прочитать цифры, пересчитать, свести итоги. Ну и вывалить на печать правильными столбиками. Никакого суперпрограммирования. Повозиться, конечно, придется, но с этим Андрей и его люди справятся. Ну а мне надо добиться другого: чтобы заказчики привозили подготовленные данные, а не кипу бумаг с предложением самим выяснить, где тут что. Придется сделать типовые формы техзаданий и бланки для исходных данных, приложить образцы заполнения. А еще – собрать из нашего железа демонстрационный комплект и водить делегации местных начальников. Показывать всю цепочку: вот ваши данные, вот перфолента, а вот готовая ведомость. Море-песок, море-песок, море-песок. И так до просветления. Интересно, ставка экскурсовода для НИИ предусмотрена? ---------- Глава 1. Выгодное дело После восьмого марта «Интел» окончательно перешел на осадное положение. То есть все второстепенные темы приостановили, всех свободных людей бросили на одно изделие: калькулятор. Просто потому, что задача оказалась сложнее, чем я думал, а проваливать срок… Ну, в Сибирь, конечно, не пошлют, тут чуть ли не каждое первое изделие проходит через перенос сроков. Но все равно проверять на себе не хотелось. Ну а я повадился каждое утро ходить по участкам, проверять, что сделано. Главное – маршруты выбирать разные, а то иной раз как войдешь в тему, так до вечера и пропал. Сегодня начал с мастерской. Тут выклеивали корпуса клавиатуры – небольшую опытную партию, пять штук. На меня косились недовольно: третьего дня выдал гениальную – как мне кажется – идею. Ввести функциональную клавишу вроде шифта. Чисто на будущее – чтобы потом добавить математические функции, не обрастая новыми рядами кнопок. Идея проста, а работы много. Переделать раскладку, шаблон отверстий, плату клавиатуры. Еще раз проверить, удобно ли всем этим пользоваться. Меня-то это не сильно пугало: корпусные работы шли с запасом по срокам. А людям обидно. Только закончили – директору-фантазеру опять какой-то блажи захотелось. Пришлось рассказать, сколько денег они сэкономят стране в далеком светлом будущем… Зря я на Шелепина тянул. У него-то таких, как я, целая страна. Дальше соседняя мастерская, но тут тема уже куда более серьезная: вся красота идеи модульности упиралась в разъемы типа ISA. Плата входит краем в розетку, сама розетка впаяна в основную плату. Ни отдельных вилок на сменных модулях, ни жгутов между ними. Не то чтобы это было чем-то новым, но… подобных разъемов в СССР нет. Причем нет их не физически, а ведомственно. Вон вычислитель нашего «Минска» набран из небольших логических ячеек с печатными контактами по краю. Но купить отдельно ответные колодки не удалось даже Федосею Абрамовичу. Просто в отказ – и все, ни за какие бартеры. Или на нас зло затаили, или им на самом деле самим не хватает… Впрочем, не особо и хотелось. Как ни похожи разъемы внешне, с обратной стороны у минских колодок – идиотские лепестки под пайку проводов. Под впайку в плату они не рассчитаны. А значит, для нашего калькулятора не годятся примерно совсем. Можем повторить? А почему нет? Когда мы делали сверлильный станок, Федор заявил, что легко сделает подачу пистонов под установочный пресс. Тогда я отнесся к этому с большим недоверием. Но он знал, что говорил: следующая партия пистонов пришла к нам не в мешочке, а… лентой. То есть каждая маленькая трубочка висела на своем хвостике неотрезанной. Соответственно, подача под пресс из невнятной, достойной робототехники истории превратилась в совершенно тривиальную операцию. Тут подход тот же. Пружинные контакты тоже можно штамповать и формовать, не отделяя от несущей ленты. Обратились на Московский электроламповый завод. Тонкой штамповкой там никого не удивишь: для ламп и прочих приборов делают детали и позатейливее наших пружинок. Пришлось согласовывать чертежи, заказывать штамп, подбирать толщину бронзовой ленты и тип гальванического покрытия. План? Сроки? Так волшебное письмо из Госкомитета открывает многие двери. Зато после отладки станочек за две-три смены «наплевал» контактов на несколько тысяч разъемов. Себестоимость самих железочек – копеечная, так что мы не экономили, запаслись на две пятилетки. Лить пластик пришлось у себя – в спешно изготовленной одноместной форме. Сборка тоже своими силами: уложить в пазы каждой половинки по гребенке контактов, свести половинки и склепать – сделать нормальную форму с защелками просто не успели. Затем отрубить маленькой гильотинкой несущие полосы. Но это все в теории легко. А реально… Мастер показал мне, как собирается наш замечательный разъем. Первые два контакта ровно легли в пазы, следующий пришлось впихнуть чуть наискосок. Дальше дело встало: контакты уже заметно расходились со своими гнездами. – Пластик усел? – предположил я. – Проверяли. Корпус по чертежу. А вот на ленте… Четыре сотки на шаге набежало. На всей гребенке больше миллиметра лишнего. – Неужели вся партия такая? – Ударил ладонью по лицу я. Вместо ответа мастер молча развел руками. Вынул гребенку, отрезал от ленты три контакта, уложил в пазы, затем взялся за следующий кусочек. – Вот так и собираем. В принципе не смертельно. Опытную партию соберут и так. А там будет время поправить. Но выкидывать столько годных деталей… Не, не. Так просто мы не сдадимся. Предложил сделать простенький штамп, который будет прожимать ленту в мелкую гармошку между каждой парой контактов. Расстояние уменьшит на чуть, но тут много-то и не надо. Хорошо хоть ошиблись в удобную сторону… Хотя, наверное, можно и чуть-чуть раскатать? Но пусть эту идею проверяет кто-нибудь другой. Нам пока хватает первой ошибки. Следующим ходом… Катя и обед. Тут никакие отговорки не спасают. А после, на сытый желудок, дошли руки и до Малина. Он, оказывается, еще с утра звонил, да меня не нашли. Теперь я сам набрал его номер. – Привет, Борис. Искал меня? – Искал. Ты микросхемы во вьетнамской корпусировке брать будешь? Я перестал перебирать оставленные на столе бумаги. – Уже и такая есть? – Вот, привезли первую партию. Пока разбираемся. Подумал, тебе интересно будет. Еще бы не интересно. Кто именно вдохновился моими рассказами о «желтой сборке» – Шелепин, Косыгин или оба вместе, – я не знал. Но нечто похожее во Вьетнаме, если верить прессе, они устроили. Начали с более-менее простого, но трудоемкого: с корпусировки. На словах пустяк. Кристалл уже готов, осталось приделать ножки и залить черной массой. Но Борис мне как-то показал, какой это «пустяк» на самом деле. Кристалл закрепляли, а затем под микроскопом соединяли его площадки с будущими выводами алюминиевыми волосками в двадцать пять микрон толщиной. Монтажница подводила наконечник ультразвуковой установки: прижать, приварить, протянуть дужку ко второму контакту, снова приварить. И так с каждым выводом. Нужны адская усидчивость, точная координация движений и выносливые глаза. Чтобы часами смотреть в микроскоп, к концу смены по-прежнему различать каждую проволочку и при этом не просадить за несколько месяцев зрение до очков с толстыми линзами. – А разварку они сами освоили? – спросил я. – Сами, конечно, – хохотнул он. – После того как наши специалисты туда приехали, людей обучили и оборудование наладили. Далеко, конечно. Зато возить микросхемы – одно удовольствие. Не вагоны металла, не станки с фундаментами, а несколько ящиков в самолете. На весьма скромный груз приходится уйма дорогой ручной работы. – И как у них с браком? – вернулся я к главному. – Для начала очень неплохо, – ответил Борис после короткой паузы. – Сильно лучше, чем ожидали. Только ты учти: первую партию собирали не спеша, под присмотром наших. Каждую операцию проверяли. Теперь надо посмотреть, как пойдет обычная работа. Вот ни капли не удивил. Как относятся советские монтажницы к работе с микроскопом, я много раз видел своими глазами. Глаза устают, работа однообразная, тяп-ляп… На соседнем участке деньги те же, а объявления «Требуются!» висят чуть ли не на каждом заборе. Так ради чего зрение гробить? У вьетнамок выбор работы, конечно, победнее. Но и они не железные. – Пластмасса та же? Французская? – Пока та же. Свою еще доводят… Казалось бы, уж пластмассу-то сделать сумеем. А мы уже успели пострадать: попалась маленькая партия таймеров со светобоязнью. В темноте работали отлично, под лампой начинались сбои: частота уплывала, синхронизация сыпалась. Оказалось, «свой» пластик пропускал свет к кристаллу. Вот попробуй найди такой дефект. – Ну если французская… – протянул я с деланным жеманством. – Тогда возьмем. – И добавил уже обычным голосом: – Да мы все возьмем, у нас же, кроме тебя, все равно никого нет. Борис рассмеялся. – Ладно, пришлю. Не пропадай. Пока разговаривал, понемногу разбирал принесенные за утро бумаги. Кроме прочего, обнаружился долгожданный отчет химиков по паяльной маске. С приложенными образцами. Эту тему я подкинул им еще зимой: выдал парочку распотрошенных плат-артефактов и попросил сделать такое же зеленое покрытие. Казалось бы, чего сложного? Не микросхема же. Но тянули три месяца, я уже начал переживать, что за секретные ингредиенты там замешены и где их добывать. И вот итог. Основой стала наша любимая эпоксидная смола ЭД-5. Наполнитель – тонкодисперсный кремнезем. Для красивого зеленого цвета добавили окись хрома. И все! Наносить - шелкографией. Вполне освоенная местной промышленностью технология: сетка на рамке, трафарет, резиновый ракель. Провел – и состав остался на плате там, где положено. Пожал плечами, черкнул записку Федосею Абрамовичу: подыскать небольшой станок для плоской трафаретной печати, сетку и ракели. Надеюсь, хоть эту чепуху не придется делать самим. Перешел к образцам. Один выглядел вполне прилично. На втором покрытие над дорожками пошло складками, местами приподнялось. Подцепил ногтем – отломилась зеленая чешуйка. Полез читать выводы. Оказалось, нагрев сама маска выдержала прекрасно. А вот припой под ней расплавился. Рекомендовали наносить маску непосредственно на подготовленную медь, а лудить потом только оставшиеся открытыми площадки. Признаться, я так и планировал и вообще думал, что маска как раз должна заменять лужение дорожек: дешевле, технологичнее и красивее. Но наши технологи панически боялись микротрещин в меди и лудили, лудили, лудили. Вместо того чтобы поставить производителя стеклотекстолита в позу пьющего оленя. Хотя тот текстолит, что попадает к нам, более-менее приличен. Последним на сегодня пунктом обхода стали Иваны. Заходил я к ним гораздо реже, чем к другим группам. Берег на сладкое… То есть не хотел лишний раз отвлекать людей от дела, да и, честно сказать, не очень понимал, чем они на самом деле занимаются. Ну то есть знал, конечно, – бьются с ядром и микрокодом. Но что именно у них уже работает, а что пока существует только на бумаге? Но сегодня был хороший повод – паяльную маску надо пускать в работу. А это и технологию менять, и фотошаблоны делать. Не на пять минут тема. В крыле электронщиков, как всегда, дым стоял коромыслом. Возле макета двое инженеров возились с осциллографом. За соседним столом сверяли схему с черновиком «материнки», заодно паяльником и скальпелем правили разводку. Еще трое сдвинули столы и разложили на них листы, склеенные в длинные таблицы. Один диктовал, второй записывал, третий время от времени останавливал обоих и заставлял вернуться на несколько столбцов назад. Чуть поодаль две молодые лаборантки азартно пластали рубелит. Под прозрачной основой лежал увеличенный чертеж; одна осторожно вела нож по красному слою, вторая подцепляла пинцетом и снимала лишнее. На пленке оставались дорожки и контактные площадки. Судя по знакомой раскладке, готовили оригинал платы для той самой обновленной клавиатуры. Всего одна дополнительная кнопочка-хотелка… а сколько хлопот для коллектива. Сами руководители стояли у доски. Между ними с раскрытой тетрадью торчал рыжеволосый и конопатый инженер, вчерашний студент, и, судя по страданиям на лице, получал выволочку. – Здесь исправили, – говорил один из Иванов, постукивая мелом по схеме. – А остальные примеры после исправления проверяли? – Два прошли. Третий еще считаем. – А до исправления сколько было проверено? – Восемь… Я поздоровался и кивнул на раскрытую тетрадь: – Сколько ошибок выловили? – Сегодня одну, – буднично ответил один из Иванов. Отложил мел, отряхнул пальцы. – Думаю, недели три на отладку и проверку всего набора у нас уйдет. Если ничего серьезного не вылезет. – А если? – Тогда дольше. Исправишь одно – можешь испортить другое. Приходится постоянно возвращаться к примерам, которые уже прогоняли. А их больше двух десятков: с нулевыми и отрицательными значениями, с одинаковыми числами, с переносом через несколько разрядов. Еще предельные значения проверить надо... Он кивнул на тетрадь инженера: – Восемь примеров уже проверили. Исправили ошибку – пришлось начинать заново. Пока повторно прошли два, третий сейчас считают. Вот тут я всерьез забеспокоился. Существовало два варианта выхода на презентацию. Первый – с микрокодом в красивом масочном ПЗУ. Второй – с чемоданом диодных матриц и длинным объяснением: «Вот сейчас отладим до конца и закажем в кремнии». А ведь после отладки еще маски делать, кристаллы выпускать, готовые микросхемы проверять. Терпимо, но как же некрасиво… Я живо представил, как морщится Косыгин и улыбается Глушков. Пока начальники решали, какие проверки повторить в первую очередь, за столом продолжали диктовать нули и единицы. Я оглянулся. – А там что делают? – Умножение проверяют. Оно попроще, но тоже времени требует. Иван подтолкнул ко мне поближе таблицу. В каждой строке – очередной шаг будущего вычислителя. Содержимое регистров, перенос, счетчик, адрес следующей микрокоманды. Все это люди пересчитывали и записывали вручную. Масштаб бедствия резко вырос. У Иванов десяток человек, сроки горят, а все силы разрабов уходят на то, чтобы самым идиотским образом изображать вычислительную машину карандашом. – Погодите, а почему вы этот шит руками дебажите? – Как-то неправильно повернулись мысли у меня в голове. – Собрать виртуалку под ваше ядро, загрузить микрокод, погнать по тестам. Внесли патч – весь сет заново. Поймали баг – поставили брейкпоинт, сняли дамп регистров. Хоть миллион раз подряд. У нас «Минск» на кой черт стоит? В зале повисла тишина. – А можно… чуть более по-русски? – наконец попросил один из Иванов. Я мысленно прокрутил сказанное. Мда… надо мне таблеточек попить. Успокаивающих. – Давайте по порядку. Я сел за стол и придвинул к себе таблицу. – Предлагаю написать для «Минска» программу, которая будет изображать ваш калькулятор. Отвести в памяти места под его регистры, счетчики и прочее хозяйство. А сама программа станет читать ваш микрокод и выполнять указанные действия: переписать значение, сложить, сдвинуть, выбрать следующую команду. Все строго по правилам нашего вычислителя и, конечно, с его ограничениями. – Значит, сделать моделирующую программу, – нашел понятный термин Иван. – Только ее сначала написать надо. И отладить. – Программисты у нас есть. Скажу Андрею, чтобы ваша задача шла самой первой. Заказчики подождут. А если вдруг кому-то что-то срочно понадобится посчитать – выручу на своем МИРе. Рыжий инженер похлопал глазами. – А если ответ неправильный? Как узнать, где ошиблись? – Значит, обнаружили баг. То есть ошибку. Тогда задаем, где остановиться, – это брейкпоинт – и печатаем, какие числа в этот момент хранятся в регистрах. Получаем снимок состояния – дамп. Причем никто не мешает вывести несколько шагов подряд: какую микрокоманду выполнили, что было в регистрах, что стало. По этим записям разбираетесь, где ошибка. Исправляете и снова запускаете весь сет – набор примеров. – Нам надо подготовить описание ядра и микрокоманд, – задумчиво произнес Иван. – Да позовите прямо сейчас Андрея и программеров – кто там у него посильнее. И все решите с ними, – оборвал я все сомнения. – Что тут думать, прыгать надо. Анекдот тут уже знали. Не вызвали дурку, а вежливо посмеялись. – Погодите, – подал голос один из сотрудников за столом. – А мы это все зря считали? – И дальше считать будете, пока программа не заработает, – отрезал один из Иванов. Ну а второй… второй как-то странно на меня посмотрел и спросил: – А что еще можно в ЭВМ заложить? – Платы развести, – вспомнил я P-CAD и тут же поправился: – Вернее, для начала проверить соединения. Посадите кого-нибудь из девочек за «Консул», чтобы библиотеку элементов наколотили на перфоленту. Пусть возьмут из справочника для каждого контакта, что можно и нельзя, ну там уровни, ток, напряжение. Потом введете список: какая нога с какой соединена. Машина быстро проверит, не оставили ли что нужное в воздухе, не соединили ли несовместимое. – Всех тонкостей туда не заложишь, – осторожно заметил Иван. – Конечно. Это не такая передовая магия, как мне бы хотелось. Но… Но! – Я обвел взглядом коллектив. – Нам нужна отдельная группа, которая будет вести цифровую эмуляцию всего, что вы делаете… Вот оцифровать бы сразу справочники… Накатать телегу в Госкомитет однозначно стоит. Пусть обяжут производителей давать цифровую версию каталога, причем в едином формате, а не кто во что горазд. И копию – зафайлить Шелепину. Пока эти ретрограды сами раскачаются… Без смачного партийного пинка никак не обойтись. Тут я понял, что меня опять понесло куда-то не туда. – Мда, пока хоть с тем, что есть, справьтесь! Про себя же подумал другое: у нас вакантна целая куча ставок техников и лаборантов. Если принять десяток девушек… Найти их в М-граде проще, чем одного толкового инженера, и дефицитная жилплощадь им не нужна. А с компом они, глядишь, высвободят нам двоих, а то и троих специалистов. Выгодное дело – автоматизация! ---------- ГЛАВА 2. Вопросы экономики В огромном кабинете Председателя Совета Министров СССР висела вязкая тишина, изредка прерываемая тихим шелестом переворачиваемых страниц. Несмотря на плавящую асфальт июньскую жару, собранные в складки бежевые французские шторы и шуршащие у окон заморские диковины «Daikin» исправно поддерживали комфортную температуру. На украшенном государственным гербом подносе сиротливо стояли чашки с остывающим чаем, на блюдце скучали небольшие бутерброды с бужениной. Но прерывать работу премьера, разрушая тишину хрустом еды, — немыслимое кощунство, и Виктор Михайлович Глушков терпеливо дожидался, когда товарищ Косыгин закончит чтение специально подготовленного исследования по эффективности планирования на промышленных предприятиях Советского Союза. Результат работы оказался неожиданно серьёзным, поэтому академика переполняла тщательно скрываемая радость. Он был уверен, что после осознания полученных данных у правительства СССР не останется иного выхода, кроме полномасштабного развёртывания «Общегосударственной автоматизированной системы учёта и обработки информации», или кратко — ОГАС. Главного дела жизни, из-за которого последнее время пришлось терпеть немало неприятностей. Ещё недавно казалось, что потеряны все шансы осуществить масштабный проект по автоматизации управления в СССР. Два года назад запрошенные на систему двадцать миллиардов рублей вызвали в Совмине, мягко говоря, резкое неприятие. Виктор Михайлович кожей ощущал несущийся за спиной неприятный шлейф смешков и перешёптываний, судя по всему, никто не поверил в реальность ОГАС и в обещанный экономический эффект «на сто миллиардов». Было обидно, но многочисленные попытки доказать собственную правоту проваливались в бесконечное болото комиссий и согласований. Потом из ЦК вообще прямо намекнули на то, что пора прекратить пропаганду идеи и для начала заняться чисткой сараев, в смысле — системами нижнего уровня. Однако осенью прошлого года ситуация резко изменилась. Сначала последовало неожиданное приглашение от Косыгина «сходить за грибами». Кроме премьера там присутствовал молодой журналист Пётр Воронов, который задал целую кучу странных вопросов. Только под конец разговора Глушков понял, что именно их сумбурный спор был настоящей целью Алексея Николаевича. После осторожного наведения справок поводов для раздумий прибавилось. Пётр на самом деле оказался не безобидным щелкопёром, а директором НИИ «Интел». Непонятного института в шестом главке МЭПа, явно служащего прикрытием для операций Комитета госбезопасности, причём — с прямым подчинением лично Председателю Семичастному. Особую пикантность ситуации придавали тесные — возможно, родственные — связи молодого «журналиста» с восходящей звездой советского аппарата товарищем Шелепиным. Но дальше ситуация запутывалась окончательно — не принимать же всерьёз слова Петра про миллионы ЭВМ?! Не успела погаснуть обида, появившаяся из-за беззастенчивого использования «в тёмную», как последовало новое приглашение в Совмин. Невозможно отказаться, если лично премьер говорит: «Ваш организаторский дар и математический талант нужен для проведения широкого исследования эффективности использования производственных мощностей в народном хозяйстве». Хотя Глушкову показалось, что этот проект Косыгин затеял — чувствуя свою вину — только из желания восстановить хорошие отношения с академиком. И особых открытий не предполагалось. Полученные результаты оказались чрезвычайно интересными. После просчёта математической модели на ЭВМ получалось, что при существующей системе планирования на каждом производственном звене надлежит резервировать не менее тридцати процентов мощностей для покрытия непредвиденных потребностей. Это непозволительно, даже дико много, и уже само по себе должно быть поводом для использования автоматизированных систем управления. При всём том Госплан смело закладывал в резерв лишь два процента, или в пятнадцать раз меньше математически обоснованного минимума. Удивившись столь значительному расхождению теории с практикой, Глушков запросил министерства: как они распоряжаются госплановским резервом. Благо, личный контроль премьера открывал любые двери. Ответ обескураживал своей простой логикой — указанные два процента немедленно догружались дополнительными заданиями для покрытия возможных в плане нестыковок. Окончательно утратив теоретическое понимание практических чудес и засомневавшись в своих способностях учёного, Глушков организовал массовое обследование производственных мощностей предприятий. Естественно, силами своих сотрудников и на условиях анонимности, дабы начальники разных уровней не искажали истину. И тут оказалось, что попавшие под исследование руководители — все до единого! — скрывали от своего начальства не менее пятидесяти процентов возможностей вверенного в управление предприятия. Средние показатели были близки к семидесяти![29] Наконец Косыгин перевернул последний листок. Тяжело, по-стариковски вздохнул, снял очки и на секунду замер, прикрыв глаза ладонями. — Ну, Виктор… — поднял глаза на собеседника. — Ты ведь понимаешь, что всё это означает? Ну кроме систематического вранья во всех эшелонах? — Существующее планирование неэффективно, — отчеканил Глушков заранее подготовленную фразу. — Необходимо срочно внедрять ОГАС, с его помощью мы в течение одной пятилетки сможем снизить уровень резервирования до десяти процентов! — А если подумать? Хорошо подумать?! — Было проведено моделирование, методика и результаты отражены в отчёте… — Ох, Михалыч, — устало перебил Косыгин академика, уходя от официоза. — Давай без этого… ты мне прямо скажи, головой ручаешься? — Если все наши условия будут выполнены... — Глушков отвёл глаза в сторону, не выдержав взгляда собеседника, и добавил чуть севшим голосом. — Всё равно производственники найдут способ обойти инструкции. Крепко их научили! — Понятно… — протянул премьер. — Ведь я с тридцать шестого на производстве. Директором фабрики успел поработать, понимаю, что к чему. Мысли невольно перенеслись в прошлое. Тридцать два сорта ткани делала бывшая Сампсониевская ткацкая фабрика под руководством недавнего кооператора Косыгина. Время было суровое, за срыв плана отвечали головой в самом прямом смысле этого слова. Зато карьеры получались головокружительные. За полтора года Алексей Николаевич прошёл путь от мастера небольшой бумаго-прядильной мануфактуры до директора крупного предприятия. И — если сказать честно — толком вникнуть в тонкости производства при этом не успел. Однако когда снабженцы смежников начинали всерьёз осаждать кабинет, молодой директор завода старался «войти в положение» и «изыскать возможности». Главный инженер, работавший на своём месте ещё с тысяча девятьсот одиннадцатого года, грустно опускал глаза[30] и молча шёл что-то собственноручно регулировать в машинах, выжимать из них «ещё чуть-чуть для народа». В результате годовой план удалось выполнить к годовщине революции. — Был и тогда запас! — не удержался Косыгин и сразу поправился. — Но ведь не такой огромный! — Нарастили жирок директора. — легко согласился Виктор Михайлович. — И потом, плана по валу… по валовой продукции не было. Натуральные показатели нельзя гибко перебрасывать по технологическим цепочкам, их резервировать сложнее. — Может быть, прижать их хорошенько, а? Как раньше? — осторожно намекнул премьер, с лёгким прищуром разглядывая учёного. — Ты что об этом думаешь? — При нём всё и началось! — не стал отводить взгляд Глушков. — Если за срыв плана к стенке ставить… жить все хотят, вот и прячут по сусекам всё до болтов, чтобы выкрутиться при любом промахе. — Так что ты предлагаешь по ОГАС? — как-то подозрительно легко вернул интересную собеседнику тему Алексей Николаевич. — Опять перейти на натуральные показатели? И сколько их нужно сейчас? — Несколько миллионов, не меньше. — Глушков машинально облизал пересохшие губы и потянулся к чашке чая. — Но это ведь не в одной точке планирования — можно распределить. Основные уложатся в сотню тысяч[30]. — Эх, раньше всё было куда проще… О, как хорошо помнил Алексей Николаевич путь, который прошла советская экономика за прошлые тридцать лет! Жёсткое планирование началось ещё при Ленине, с двадцати важнейших продуктов. К началу войны их было уже около пяти тысяч, а к моменту смерти Великого вождя количество подобралось к десяти тысячам, сведённым в тринадцать разделов баланса народного хозяйства[31]. И это только на первом уровне иерархии. А ведь в каждом отраслевом министерстве номенклатура как минимум удесятерялась — сколько разных деталей, к примеру, в одном автомобиле! Будь тогда на вооружении Госплана ЭВМ хотя бы шестьдесят пятого года — уже не говоря о ноутбуке гостя из будущего! — вероятно, всё ускоряющийся рост показателей продолжился бы и далее. Ведь номенклатура продукции быстро растёт, счёт уже идёт на миллионы. Производство усложняется буквально на глазах. Да что там, любой современный телевизор — воплощённый кошмар планировщика, требующий в реальности для своего изготовления подпорки из небольшой армии снабженцев и центнеров бумаги на согласования. Но вычислительные машины ещё не вышли за рамки экспериментов, поэтому в пятьдесят третьем Госплан сдался. И перешёл, по сути, от натурального планирования к валовому. То есть по сумме стоимостей произведённой номенклатуры. Никита Сергеевич вообще любил простые решения. Поначалу это действительно казалось спасением для захлёбывающегося в океане бумаг производства. Но директора предприятий быстро нашли лазейки в системе. При выполнении валовых показателей они безнадёжно провалили производство в «единицах изделий», да с таким треском, что Брежнев продавил прекращение публикаций полных стенограмм Пленумов ЦК[32]. — Послушай, Виктор, ты всё ещё не придумал, как обойтись только экономическими показателями? Ну примерно как сейчас, а лучше — ещё проще? Нельзя в математике что-нибудь мощное открыть? — Увы, Алексей Николаевич… Мы же разбирали всё подробно ещё два года назад. — Помню, помню, конечно… — махнул рукой Косыгин. — Но нам жизненно необходимо решить вопрос планирования без лишних сложностей. Иначе, боюсь, Байбаков[33] не справится. — Пока выделение фондов будет согласовываться в Совмине, ЦК КПСС, Госснабе и Госплане — это придётся учитывать в планах, причём — в натуральном виде. Без вариантов, тут никакая математика не поможет. — И как только в США без этого обходятся, — проворчал премьер. — Хотя там немногим проще, на биржах цены скачут, попробуй рассчитать всё. — Получается, что у них — ценовая конкуренция, а у нас — административная, — уловил аналогию академик. — Как интересно! — Ты смотри, аккуратнее! В СССР нет этих буржуазных издержек, только социалистическое соревнование! — Нет, это же очень интересно, можно применить стандартный метод... — Виктор! Применяй там у себя хоть что, но болтать не смей! — Конечно, Алексей Николаевич! — автоматически согласился Глушков, нырнув в глубины математики. — Получается, что можно использовать теорию игр! «Похоже, без краткого перерыва тут не обойтись», — подумал Косыгин, снял трубку телефона и, попросив секретаря принести свежего чая, поудобнее устроился в кресле. Ведь на самом деле выходило, что управлять Советским Союзом экономическими методами бесполезно. Какой смысл крутить руль машины, которая едет по рельсам?! Кроме снопов искр из-под колёс, никакого эффекта не будет! А если дёрнуть хорошенько — сразу в кювет! Административные «биржи» физически не смогут обеспечить гибкость и эффективность. В СССР согласования идут годами, а пришелец из будущего рассказывал, что биржи двадцать первого века — глобальны, и сделки на них можно легко заключать из любой точки мира. Даже программу показывал для управления активами на реальной бирже, операции там идут быстрее, чем каждую секунду! А чего стоит одна только супербарахолка «ebay»! В жизни бы не поверил в такое Александр Николаевич, да у Петра больше десятка сохранённых страничек покупок оказались в записях, попробуй поспорить. Есть ещё один аспект в раздутых резервах. Вот, например, что делать советскому директору, если, скажем, в сложном заграничном станке «встанет» уникальное устройство управления? Это же — проблема на полгода в самом лучшем случае! Работа для десятков людей, необъятная гора бумаг! Понятно, что любой разумный руководитель позаботится о том, чтобы приобрести заранее запасной комплект наиболее важных узлов и деталей. И будет по-своему полностью прав. Однако обосновать подобное в коридорах Внешторга — задача весьма и весьма нетривиальная. Опытные директора нашли выход из положения. Они приобретают не один станок, а сразу два или три. Работать они все не будут, но нужное устройство есть с чего снять, а значит — план выполнят и премии получат. А какая там отдача ц фондов - кому важно? Да и закопают экономисты эти числа так, что концов с собаками не найдешь. Нужна ли такая предусмотрительность капиталисту? Разумеется, нет! Несколько дней — максимум пара недель! — и любую запчасть привезут хоть из Австралии. Вон на «ebay» едва ли не пацан может в течение десяти минут найти нужное в любой точке мира, тут же купить с мгновенной оплатой электронными деньгами, и через неделю станок опять станет работать. Пётр ещё пожаловался: живи он не в России, а к примеру в Гонконге или Австралии — нужное устройство вообще пришло бы на следующий день. Даже показывал на страничке место под галочку «overnight». Таким образом, имеется факт. Никакие ЭВМ в ближайшие полсотни лет не справятся со всеобъемлющим планированием. Кто в этом больше виноват: люди или недостаток вычислительных мощностей — гость из будущего сказать затруднялся. Но в любом случае финал известен — косыгинская реформа в истории Петра безнадёжно провалилась. Сможет ли Глушков построить в СССР систему лучше, чем у капиталистов две тысячи десятого года? Премьер ещё раз живо представил, как по кабинетам Старой площади, Кремля и Охотного Ряда руководители разных рангов утрясают, доказывают, согласовывают, планируют, утверждают, подписывают кипы бумаг, а потом несут их в вычислительные центры. Ох, не зря Вознесенский[34] в своё время прощупывал дорогу к социалистическим ярмаркам. Какой умный был мужик, по праву стал академиком, хоть и ненадолго. — Я готов построить математическую модель распределения фондов! — неожиданно «вернулся» в реальность Глушков. — Что-то мы далеко от темы ушли. — Приземлил математика премьер. — Ты про другое подумай: зачем вообще что-то точно планировать, если это всё равно как минимум наполовину не выполняется? — В смысле — на производстве резервы всё равно догружают под обещания снабженцев? — Разумеется. Ну или простаивают, что ещё хуже. — Есть вариант прогнозирования по неполным данным, — оживился Глушков. — Причём с хорошей статистической точностью! — Только это уже не планирование выходит, а… — Косыгин на секунду замялся и, припомнив рассказы Петра, всё же решился отойти от привычных догм. — Регулирование! — В смысле? — поразился Глушков. — Это как в системах автоматики, что ли? — Примерно! Ну тебе лучше знать, как это будет работать. Глушков поднял глаза к далёкому потолку и отрешённо посмотрел сквозь великолепный хрусталь люстры времён царя-освободителя. — Не надо особой точности, и контролировать придётся всего несколько сотен, максимум тысяч интегральных показателей. Зато высокая скорость выдачи управляющих воздействий… в смысле — рекомендаций для руководителей… Виктор Михайлович снова замер, не донеся чашку до стола. Эту заминку премьер использовал, чтобы прикинуть, насколько рассмотренный вариант укладывается в коммунистическую идеологию в общем, а в частности — в постановления мартовского и сентябрьского Пленумов шестьдесят пятого года. Первая задача, а именно: перевод руководства промышленностью обратно на отраслевой принцип, с образованием союзных министерств — была решена удивительно гладко. За какой-то год министерства вернули себе контроль над большинством заводов[35]. Хорошее доказательство правильного и осмысленного характера реформ. Тут очень удачно всё сложилось, теперь речь шла о системе, которую можно централизованно регулировать. Если, конечно, Глушков сможет её создать. Продвижение хозрасчёта — как основного принципа социалистического производства — вообще являлось косметической надстройкой, которая позволяла заинтересовать работников предприятия не только в самом выполнении плана, но и в эффективности процесса. Дали директорам возможность за счёт прибыли формировать фонды развития производства, жилищного строительства и прочий соцкультбыт. Кроме того, через формирование встречных планов предприятиям заметно добавили права по формированию номенклатуры, ещё более сократили количество директивных плановых показателей. Более никаких принципиальных вопросов экономическая реформа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года не решала. После разговоров с гостем из будущего Косыгин понимал это совершенно отчётливо. Даже Вознесенский в тысяча девятьсот сорок девятом году, будучи председателем Госплана, сделал более смелое предложение: дать право руководителям предприятий продавать на рынке товаров на три — пять процентов от стоимости произведённой ими продукции. Но желающих повторить его путь в ЦК оказалось мало. Что до основных положений коммунистической теории… Косыгин за сорок лет успел пережить столько поворотов, что переход от планирования к регулированию казался не слишком значительным изменением. Для объяснения идеологам даже не придётся напрягаться, есть готовая формула: «При росте социалистической сознательности управляющих кадров у партии появляется возможность перейти к более эффективным и гибким методам руководства народным хозяйством. Больше подлинной инициативы на местах, товарищи!» — Есть только одна проблема, — переварил очередную порцию информации академик. — Цены неправильные. — Это как?! — удивился Алексей Николаевич. — В каком смысле? — Они — математически необоснованы. И сложны в расчёте. — памяти на ЭВМ много займут. — Ну ты даёшь! — Косыгин рассмеялся мелким стариковским смехом. — Не в бровь, а в глаз! — Почему? — на этот раз не понял премьера Глушков. — Сейчас как раз Совмин разрабатывает новые оптовые цены и держит это в большом секрете. — И каким будет принцип их формирования? — Ещё и принцип тебе вынь да положь! Будет тебе, Виктор, математический расчёт цены от себестоимости продукции с учётом норматива рентабельности. В СССР из-за отсутствия рынка цены были установлены в незапамятные времена приказом Совмина и ЦК ВКП(б). Когда-то кто-то придумал по стандартному русскому способу «пальцем в небо», потом долго и мучительно правили результаты. Кто-то жаловался и требовал увеличить, другие, наоборот, писали просьбы о снижении. Полностью цены последний раз обновляли в пятьдесят втором году. Более чем за десять лет накопилась целая кипа корректировочных коэффициентов и поправочных таблиц, что резко усложняло народно-хозяйственные расчёты. Но теперь — в отличие от всех прошлых «реформ» — экономисты предлагали внедрить расчёт от себестоимости, что должно было достоверно выровнять накопившиеся в экономике дисбалансы. Мало кто знал, что при всей внешней научности метод имел в своей основе умозрительную базу, опирающуюся в конечном итоге на «принятые за негласный эталон» зарубежные цены базовых ресурсов. То есть — фактически на пресловутую капиталистическую биржу. Ничего, буквально ничего более разумного советская наука придумать не смогла, да и по большому счёту это было не нужно. — Но тогда зачем вообще нужно устанавливать цены?! — немедленно возразил Глушков. — И правда… — от такого вывода Косыгин на мгновение даже оторопел. — Не, ты не путай! Себестоимость на разных заводах может отличаться. Или даже нормативы по министерствам. Да что там, у нас на многие социально важные продукты установлены полностью искусственные цены. — А нельзя это упорядочить с помощью более общих коэффициентов? Хотя у вас, вероятно, учтено при расчёте много разных тонких политических моментов. — Теоретически реально… — пришла очередь задуматься Косыгину. — Налог с оборота на предметы роскоши, типа водки, золота и меха, уже установлен[50]. Дотации на хлеб и молоко не прописаны, но это — технический вопрос. Думаю, что тут скрывать нечего, советский народ поддержит подобную политику Коммунистической партии. — Математика наука точная… — улыбнулся Глушков. — Но на самом деле для реального регулирования в технике всегда используются усреднённые данные. — Зато в бухгалтерии — сколько нужно, столько и будет… — пошутил в ответ Косыгин. — Может быть, ты прав, зачем нам отдельно устанавливать цены, если они всё равно жёстко привязаны к себестоимости плюс-минус пара процентов?! Собеседники замолчали. В кабинете уже стемнело, но люстру никто не включал. Каждый думал о своём, затронутые за несколько часов вопросы вполне тянули на небольшую революцию в области управления одной шестой частью суши. Или на расстрельную статью, если вспомнить времена всего лишь десятилетней давности. — Весь чай выпили, — наконец подвёл итог Косыгин. — Давай закончим на сегодня. Ты сможешь подготовить свой черновой вариант решения до конца недели? — Постараюсь, Алексей Николаевич. Только в самом общем виде, серьёзно тут надо не один месяц думать… — Глушков с силой потёр ладонями лицо и добавил. — Все планы перевернули. Но мне кажется — в лучшую сторону! — Да! — вдруг вспомнил Алексей Николаевич. — Отчёт считай секретным. Думаю, что с ним имеет смысл ознакомить только членов ЦК. Так что срочно сдавай все материалы в канцелярию Президиума[36] и делай соответствующие выводы. После съезда в СССР наступило затишье на несколько месяцев. Ведь готовились загодя, всё что могли — запустили в космос, построили, сдали, закончили. Фильмы выпустили в прокат, книги издали, по открытиям отчитались. Значительные достижения записали в подарки съезду. Обычными привычно прикрылись перед обкомами и горкомами. А тут ещё и лето наступило. На крымских госдачах стало не протолкнуться от поправляющих нервы партаппаратчиков и прочих видных деятелей науки и культуры. * * * Лучший переговорщик и снабженец страны Анастас Иванович Микоян никак не мог привыкнуть к новой роли Генерального секретаря ЦК КПСС. Чуть не полсотни лет, проведённые в тени более сильного лидера, невольно наложили на него свой неизгладимый отпечаток[37]. Но положение обязывало. Свою роль арбитра — в отношениях Шелепин — Брежнев — Анастас Иванович осознавал прекрасно, опыта старому коммунисту было не занимать. Присутствовало и понимание, что влияния «союза противоположностей», как называли за глаза Шелепина — Косыгина — Воронова, вполне может хватить не только для смещения с высокого поста, но и вообще для отправки на пенсию. Если не хуже. Нужно было лавировать между сложившимися центрами силы в ЦК, сохраняя дистанцию от любого из них. Конечно, идеальным стал бы вариант постепенного усиления собственного влияния и, вполне возможно, обретение реальной власти. Мечта оказалась необыкновенно близкой. Но Анастас Иванович не питал иллюзий — на восьмом десятке сколачивать свою группу поздно. Да и многовато компромата скопилось у «соратников», начиная от чудесного спасения из ситуаций, когда он пребывал в роли «27-го бакинского комиссара»[38] и организовал продажу ценностей из Эрмитажа, до подписей под расстрельными списками времён Иосифа Виссарионовича. Последнее было не слишком страшно при Хрущёве, то поколение партаппаратчиков физически не могло миновать кровавой карусели. Но «комсомольцы» в ней практически не успели принять участие, а документы на этот счёт в ведомстве Семичастного имелись во всех смыслах убойные. Основная цель товарища Брежнева была более-менее понятна любому в ЦК. Официально — вести СССР к новым успехам, свершениям и прочему торжеству коммунизма. Реально — без надрыва работать самому и не мешать другим по мелочам. Цинично, но что греха таить — очень востребовано на пятидесятом году Советской власти. Люди просто устали от метаний и страха, ЦК ощутимо постарел, средний возраст перевалил за шестьдесят лет. Но отказываться от постов никто не пытался, за каждым тянулся широкий шлейф соратников. Они же первые не поймут, затопчут, как промахнувшегося вожака волчьей стаи. И будут по-своему правы — при невообразимом выходе на пенсию члену Президиума оставят хотя бы дачу и спецснабжение. Но для обычного члена ЦК КПСС надеяться на что-то большее, чем персональная пенсия и квартира, не стоило. Триста рублей в месяц[39], — конечно неплохо, но… совсем не то. С другой стороны — истинные планы Шелепина были совершенно непонятны. Вернее, всё казалось очевидным ещё в прошлом году. Микоян даже немного сочувствовал «комсомольцам», наблюдая, как опытный Леонид Ильич последовательно вышибает из-под их ног опору за опорой. Неожиданно ситуация перевернулась с ног на голову — бывшие соперники стали соратниками. Непримиримые враги действовали в одной команде. Главное, что сам Железный Шурик изменился до неузнаваемости, стал намного гибче, ближе к людям, целеустремлённее. В нём пробудился настоящий дар предвидения. Куда-то делись политическая наивность и идеализм, а вместе с ними исчез так пугавший советскую номенклатуру сталинизм. По ЦК кто-то даже пустил несмешную шутку, что Шелепин не иначе как увидел призраков, словно Эбенезер Скрудж. Поэтому Анастас Иванович считал необходимым срочно «прояснить позиции» несколько глубже, чем это проходило при общении в коридорах и кабинетах Старой площади. И лучше всего было сделать это с Косыгиным, всё же почти четверть века в одной упряжке. В то время, как Шелепина Микоян почти не знал и по-прежнему опасался. А Воронов всегда был товарищем ограниченным и излишне прямым. Если что не так — упрётся, как осёл, нипочём не договориться. Случай не заставил себя долго ждать. Из-за нового поста Генерального секретаря ЦК КПСС, введённого параллельно с Первым секретарём, вышел небольшой казус с крымскими госдачами. Основную — номер один, построенную в тысяча девятьсот пятьдесят пятом в Нижней Ореанде для Хрущёва — Брежнев отдавать не захотел. Надеялся, что Шелепин поссорится с Микояном из-за президентской[40] «двойки» — заметно более удобной, однако не такой статусной. Но не получилось, Александр Николаевич с удовольствием остался в привычной «семёрке» Чаира. В свою очередь Анастас Иванович сделал жест взаимной уступки и выразил готовность в любой момент отдыхать в привычной «обычным» секретарям ЦК «семёрке», хотя бы и прямо в этом году. Подгадать свой отпуск ко времени косыгинского было несложно. А любимая Алексеем Николаевичем «пятёрка» граничила заборами с «семёркой». Поэтому летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года можно было частенько видеть премьера и генсека лежащими рядом на пляже или прогуливающимися по живописным окрестностям. Нельзя сказать, что лидеры СССР часто говорили о политике или экономике, скорее наоборот. Но порой там, где рядовые советские отпускники видели лишь повод перекинуться парой-тройкой слов, вожди походя намечали грядущий курс огромной страны. Нелегко отдыхающему миновать набережную Русалки в Мисхоре, получившую своё название благодаря выступающей из моря и сохранившейся ещё с дореволюционных времён бронзовой фигуре обнажённой женщины-русалки с ребёнком на руках[41]. Анастас Иванович знал — прошедшая война оставила в скульптуре более ста сорока пулевых и осколочных отверстий. Впрочем, с асфальтированной дорожки тротуара открывался вид только на уходящую в бесконечность пашню моря. Сама достопримечательность, как и плотно заваленная загорающими телами узкая полоска галечного пляжа, была надёжно прикрыта широкой полосой зелёных кустарников. Настолько плотных, что грязные пятна помёта чаек неряшливо лежали прямо поверх переплетения неровно остриженных веток. Внимание членов Президиума ЦК привлекло недавно построенное кафе «Русалка», которое радовало взгляды и желудки отдыхающих и находилось почти напротив одноимённой скульптуры. Монументальное бетонное сооружение с большим, вынесенным далеко вперёд открытым балконом второго этажа. От лучей солнца посетителей прикрывала крыша из коричневого брезента, закреплённого на ажурном переплетении металлических балок. — Анастас, ведь ещё в прошлом году этого не было! — удивился Косыгин. — Точно! — Микоян повёл по ветру внушительным носом, ловя аромат готовящейся пищи. — Не вижу, почему бы благородным донам… — … отказываться от обеда! — закончил со смехом Алексей Николаевич. — Смотрю, ты тоже читал Стругацких. — Пойдём есть! — отбросил колебания Анастас Иванович. Обернулся, махнул рукой остановившимся метрах в двадцати позади охранникам в сторону скамейки. — Подождите тут![42] Миновав три марша сумрачной неприветливой лестницы, члены Президиума упёрлись в небольшую — человек на двадцать — очередь, вытянувшуюся вдоль засиженной мухами витрины. — М-да… — тихо заметил Микоян. — Это, похоже, надолго. — Пойдём отсюда, быстрее будем дома, — поддержал премьер, разворачиваясь. Но манёвр не удался, зашедшая следом пожилая женщина с мальчиком лет восьми удивлённо вскинула глаза на одетого во франтоватый белый пиджак Генерального секретаря. — Товарищ Микоян! — Где?! — обернулся стоявший последним молодой мужчина. — И Алексей Николаевич! — Как… ой, здравствуйте! — по очереди прокатилась волна узнавания. — Так что ж вы в очереди-то стоите, идите скорее сюда! — громко пробасил пожилой толстяк у кассы. — Товарищи, потеснитесь скорее! — Проходите! — послушно отозвалась многоголосая очередь. Отказываться было поздно, единственным, кто явно не обрадовался визиту высоких руководителей, оказался смуглолицый парень на выдаче. — Товарищи, сейчас я вам сварю пельмени. Всего две минуты! — он сделал попытку броситься вглубь кухни между белой стеной холодильника и котлами, парящими на промышленной электроплите. — Постой! — удивился Косыгин. — А это что? Он показал на алюминиевый лоток, наполовину заполненный уже сваренным продуктом. — Так я вкуснее сделаю! — постарался оправдаться раздатчик. — Ну уж нет! — тут не выдержал Микоян. — Давай-ка нам всё точно так, как у товарища! — и он показал на всё ещё стоящего рядом у кассы пожилого толстяка. — Посмотрим, как тут кормят людей! — с серьёзным видом поддержал генсека Алексей Николаевич. — И, пожалуйста, побыстрее, не задерживайте! Вон какую очередь скопили! — Сейчас, сейчас! — развил бешеную активность раздатчик, наваливая пельмени совком в мерную миску на весах. — Вот, пожалуйста! — Ну как же так?! Ну-ка взвесь ещё раз! — со смехом оттолкнул тарелку Микоян. — Тут не две, а все три порции! — Кому-то ведь недовесишь потом! — строго добавил Косыгин. — Исправлю сию минуту! — из-под грязно-белого колпака по вискам скользнули дорожки пота. — Вот! — Спасибо! — с усмешкой принял еду Анастас Иванович. Под довольный рокот очереди члены Президиума добавили к единственному доступному блюду точки общепита по полстакана сметаны да компот. Заплатили по шестьдесят две копейки в кассе и присели за дальний столик. С балкона точки общепита фигура русалки была видна как на ладони. — Однако, кусаются цены, — заметил генсек. — Но место красивое. — Плохо, что это чуть ли не единственная столовая на весь здешний берег, — подхватил премьер. — Даже на краю мира, в Джакарте — помнишь, я в шестьдесят четвёртом ездил с Никитой — и то… там разных кафе и ресторанчиков на каждом шагу — сотни. И везде разное готовят. — Микоян задумался, припоминая события трёхлетней давности. — Хотя, конечно, дикие они. И антисанитария жуткая. — Пельмени невкусные, фабричные. — Косыгин разломил кривоватой алюминиевой вилкой выкатившийся из теста кусочек сероватого мяса. — Совсем как в рабочей столовой ЗИЛа, весной там перекусывал по случаю. — Вроде всё по ГОСТу… — куратор знаменитой «Книги о вкусной и здоровой пище» тоже занялся исследованием содержимого тарелки. — Но на такой природе хочется чего-то большего! — Не хватает инициативы у местных товарищей. Тут бы шашлычка, да под коньячок! — Вино есть, — кивнул Микоян в сторону соседнего столика, где небольшая компания доедала обед под явно принесённую с собой бутылку «Лидии». — Вроде не водка[43], но почему-то не продают. — К такому кафе надо бы частника. — задумчиво заметил Косыгин. — Ты об этом не думал? — Лёша, это серьёзно? — от удивления Анастас Иванович даже перестал жевать. — Совершенно. Ну чего страшного, если бы на этом берегу стояло с десяток частных или кооперативных кафе? — Ты, наверное, не слышал… — медленно начал Микоян. — Но тогда, в двадцать восьмом, я поддерживал правого уклониста[44] Бухарина и послеленинского премьера Рыкова. Хотя к правой оппозиции не присоединился. Закончил про себя: «Поэтому ещё жив, хотя это всё равно удивительно». — Даже так? — Косыгин не на шутку удивился, подобным в ЦК не хвастались. — Сейчас задумываюсь, — Микоян кривовато усмехнулся. — Может, надо было хоть закусочные оставить, чтобы унылыми пельменями по всей стране не кормили. «Если уж о частниках заговорил Генсек», — подумал Косыгин. — «Неужели прав пришелец из будущего, и единственный выход для спасения СССР — отринуть все завоевания Октябрьской революции, скатившись в вульгарный и пошлый капитализм с его частной собственностью? Списать в утиль тридцать лет, в течение которых партия и народ упорно прорубали туннель в глубь пустой породы? Может быть, ещё не поздно? Ведь были частники-артельщики при Сталине, и немало. Придушили их в последнюю пару пятилеток, имелась для этого веская причина. Но если подумать…», — и спросил вслух: — Как ты себе это представляешь? Ну… в смысле вернуть частника в экономику? — А что в этом сложного? — немного удивился генсек. — Мелкие предприятия, ну там сферу услуг, отчасти ширпотреб, пусть обслуживают частники, а тяжёлую промышленность им всё равно не осилить. Да и не отдадим мы её никому! — Анастас! Ну ты совсем как… — вовремя поймал себя за язык Косыгин. Чуть не сказал — Горбачёв. — Вот смотри, что из этого может получиться. Ох уж этот ставропольский балбес, ставший Генеральным секретарём в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году в истории пришельца. Вот так же решил от широкой души разрешить кооперативы. И никого рядом не оказалось, чтобы вовремя «дать в репу». Вроде всё так очевидно. Как этого не видели в ЦК тысяча девятьсот восемьдесят пятого года? Поверить сложно, как деградировала партия за какие-то двадцать лет. Или… да вот он, пример такого же генсека, прямо перед глазами! Пётр рассказывал об инфляции; о миллионах на банкнотах, как в Гражданскую; об едва не пошедших в широкий оборот уральских франках Росселя; о фальшивых чеченских авизо; о кризисе неплатежей и прочих преступных несуразностях. Он считает это суровой неизбежностью переходного периода и о причинах даже не догадывается. Не было этого в его учебниках! Хорошо хоть кучу разрозненных фактов сумел запомнить. Однако премьер СССР понимал картину намного лучше. Проблема в том, что экономика страны ещё с конца «двадцатых» была поистине социалистической. И различия не ограничивались пресловутой «формой собственности». Основная кровь экономики, а именно — безналичный денежный оборот, не подчиняется единому эмиссионному центру. Деньги при необходимости производятся любым отделением «Госбанка»[45]. К примеру, при задержке расчётов между предприятиями или при финансировании работы планово-убыточного завода. В общем, это система совсем не денежная в её обычном понимании, а, скорее, индикатор «донор — реципиент» в рамках государственного планирования. Такого не было и нет нигде в мире. Отсюда проблема фальшивых авизо. Предъявленное требование может погасить, по сути, любое отделение советского банка. Никого при этом не спрашивая. Более того: социалистическое предприятие в принципе не может стать банкротом, потому что любые его платежи должны быть оплачены банком. Если средства на счёту отсутствуют, то банк обязан автоматически выделить кредит и оплатить счёт. После этого предприятие заносится в картотеку, а банк ждёт, пока на счёт предприятия придут деньги. Если долг становится хроническим, то ставится вопрос перед профильным министерством, которое должно на выбор подкинуть предприятию средств из своих фондов, добиться списания долгов, пересмотреть цены или другие отраслевые нормативы, в крайнем случае — объявить предприятие планово-убыточном и выделить ему дотации. Такие вопросы решаются годами на уровне Совета Министров СССР. При этом приостановить работу предприятия из-за нехватки каких-то там «денег» никто не позволит. А вот наличные в СССР — не просто материальные купюры, монеты или запись в сберкнижке. Это принципиально иной вид денег. Оборот которых построен почти по мировым канонам, по крайней мере — внешне[46]. Есть единый эмиссионный центр, даже декларируется золотое содержание и валютный курс. Хотя воспользоваться этим обычному человеку весьма затруднительно, все равно, к каждой банкноте охранника не приставишь, варианты находятся. Не зря Никита Сергеевич ввёл высшую меру наказания за валютные спекуляции. Естественно, наличный контур нужно отделить от безналичного. Поэтому в СССР нельзя закончить товарную цепочку иначе, чем государственной сбытовой организацией, которая является своеобразной плотиной между системами учёта. Как только задвижка от этой плотины оказывается в руках частника — наступает коллапс. Самой простой и выгодной операцией становится обналичивание. Защиты нет даже в теории. Или жесточайший барьер, или едва ли не мгновенное обрушение экономики. После раскрытой перспективы Анастас Иванович минут пять молчал. Даже про компот позабыл. Наконец мысли полностью улеглись в голове нового Генерального секретаря. — Да-а-а! Знаешь, Алексей, теперь мне многое стало понятнее. Получается, не зря после Сталина — когда страх прошёл — артели прижимать стали? Я-то за этим вопросом не следил особо. — Разумеется! — немедленно подтвердил Косыгин. Он уже многое успел «передумать» за прошедший год. — Но сейчас это ставит нас в весьма сложное положение с реальным хозрасчётом. — Связаны руки со всякими кафе? — вернул себе хорошее расположение духа Микоян. — Чепуха какая! Социалистические методы в этой сфере далеко не исчерпаны! — Не спорю! — легко согласился Алексей Николаевич. То, что Микоян не обратил внимания на слово «хозрасчёт», даже обрадовало премьера. — Но совсем избавляться от частника не нужно. — Это как? Ты ж сам только что рассказывал?! — Пусть занимаются сферой услуг там, где вообще не нужен безналичный оборот. Особой пользы не будет, но остроту бытовых проблем для трудящихся они снизят. — Ты точно про быт подметил! — Микоян бросил взгляд на чуть уменьшившуюся, но всё ещё внушительную очередь. — Страшная вещь, вроде мелочь, а раздражает. — Пара частников продавала бы рядом… — Алексей Николаевич опять вспомнил рассказы пришельца. — Да хоть печёную картошку с разными начинками. — Ха! Скажешь тоже, такой дешёвый перекус против пельменей! — Анастас Иванович опять бросил взгляд на раздачу. — Может, ещё порцию взять? — Зря ты так пренебрежительно. Многим понравится, или не захотят в очереди стоять. — А желудки не попортят такой никчёмной едой? — озаботился Микоян. — Хотя… не всё же время таким питаются. — Вот именно. В бюджет копеечка пойдёт, очереди меньше станут, люди будут довольны. Что ещё надо? — Лёш, а почему до сих пор это не ввели? — осторожно спросил Микоян. — Ведь и правда, никакого вреда, только польза. — Ты ещё попробуй предложение мимо Суслова провести. Ревизионизм! Отказ от принципов! — передразнил Суслова Косыгин. — Сейчас, пожалуй, и пройдёт. Лёня упираться не станет, у него со здравым смыслом всё в порядке, Саша будет «за», не сомневаюсь. — Миша тоже против большинства не пойдёт, — уверенно заявил Анастас Иванович. — Если ты поддержишь, то я приготовлю записку. Обсудим на Президиуме и проведём на очередном пленуме. Когда он, кстати? — В начале августа вроде планировали… — Как раз, за месяц справимся. — Ладно. Пошли уже, а то охрана беспокоится. Два раза маячили бездельники, только что за рукав не тянут. — И то верно! [29] Подобное исследование действительно было проведено в реальной истории, но значительно позже, в середине 70-х годов. Не смотря на свое значение широкого резонанса так и не получило. Скорее всего, цифры были известны и никого из практиков не удивили. [30] В 1990 году в СССР номенклатура производимой продукции достигала 24 млн. наименований. [31] Количество показателей составляло 4744 в 1940-ом, 9490 в 1953-м, 6308 в 1954-м, 3390 в 1957-м и 1780(!) в 1958 году. [32] Полная стенограмма мартовского Пленума ЦК КПСС 1965 года (последняя из опубликованных) была выпущена небольшим тиражом в 50 тыс. (против обычных 300 тыс.) и была засекречена уже в конце 60-х, причем необыкновенно жестко, с доступом только членам ЦК. [33] Н.К. Байбаков с октября 1965 -- заместитель председателя Совета Министров СССР, председатель Государственного планового комитета СССР (Госплана СССР). Один из ближайших соратников А.Н. Косыгина. [34] Н.А. Вознесенский, с 8 декабря 1942 по 5 марта 1949 годы председатель Государственной плановой комиссии при Совнаркоме. Член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1950 году осужден и вскоре расстрелян по "Ленинградскому делу". [35] По большому счету, это весьма сомнительное достижение. Но, разумеется, не для Председателя Совета Министров СССР. [36] Канцелярия Президиума ЦК КПСС до 1953 года не зря называлась "Особым сектором ЦК КПСС или, еще раньше, "Секретным отделом ЦК ВКП(б)" [37] Выступая на XVII съезде ВКП(б) А.И. Микоян установил своеобразный рекорд восхваления - упомянул имя Сталина больше всех - 41 раз. [38] А.И. Микоян был в числе арестованных комиссаров бакинской коммуны. Каким образом он уцелел, по-прежнему доподлинно неизвестно.Официально считается, что его фамилию по ошибке не занесли в тюремную продовольственную ведомость (по которой в неразберихе составляли "расстрельный список"). [39] К примеру, министры получали пенсию в 400 рублей, зампреды Совмина и секретари ЦК 500. Простой пенсионер - около 40 рублей. [40] Пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР хоть и редко, но все же именовался "Президентским". В данной истории до 23-го съезда КПСС эту должность занимал А.И. Микоян, после - А.Н. Шелепин. [41] Фигура "Русалки" работы А. Адамсона была установлена в 1905 году, но скоро смыта штормом, в 1909 заменена копией по макету. В 1970 эта скульптура была опять смыта волнами, и найдена только в 1980. Сейчас установлена на "Поляне сказок" [42] Охраной первые лица страны в то время часто пренебрегали. При всех своих недостатках, партаппаратчики совершенно не боялись своего народа. [43] Антиалкогольная компания 1985 года далеко не первая в СССР. Особые меры принимали в 1918, 1958 и 1972 годах. По постановлению 1958 года не допускалась продажа водки во многих местах, в том числе - массовых гуляний и отдыха. [44] Интересно что "Правый уклон" получил поддержку зарубежом, расколов Коминтерн. Была образована "Международная коммунистическая оппозиция", после, в США, "Коммунистическая партия - оппозиция". Идеологические последователи - "Gruppe Arbeiterpolitik" действуют до сих пор в Германии. [45] Специфические кредитные функции банков были ликвидированы в СССР в 1927-1929 годах. Связывают эту реформу с именем Арона Львовича Шеймана, весьма интересной личности, которая еще ждет своего исследователя. [46] Объем эмиссии денежной наличности определялся в кассовом плане Госбанка СССР, который утверждался Советом Министров СССР. ----------