<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink"><description><title-info><book-title>Холод Дворцовых Стен</book-title><author><first-name>Анна</first-name><last-name>Лорейн</last-name><home-page>https://gigabooks.ru/tag/anna-lorein</home-page></author><annotation><p>Заключительная книга дилогии. Иногда самая страшная война начинается не на поле боя, а в сердце. Четыре года назад Кристина сбежала от мужа, которого ненавидела, уверенная, что навсегда оставила прошлое позади. Но время изменило всё. Максимилиан Грейвальд стал легендой войны — беспощадным генералом, чье имя внушает ужас врагам. Он готов пройти через кровь, предательство и смерть, чтобы вернуть женщину, которую так и не смог отпустить. Но за право бороться за любовь ему придется заплатить страшную цену — жизнью собственной матери. Кристина же впервые понимает, что любовь не всегда приходит вовремя. Теперь ей предстоит выбрать между мужчиной, которого она однажды предпочла всем, и тем, чьи чувства осознала слишком поздно. Тем временем при дворе короля Владислава начинается новая игра. Дворцовые интриги становятся опаснее войны, а сам король, разочаровавшийся в своем нынешнем зяте, готов сделать всё, чтобы навсегда разлучить Кристину и Макса. Когда любовь становится оружием, а каждое решение может стоить короны, семьи и жизни, победителей уже не остается. Перед прочтением этой книги рекомендую прочитать Первую "Холод Золотых Оков". В которой только начинаеться история главных героеев. ‍❤️‍‍❤️‍‍❤️</p></annotation><coverpage><image l:href="#cover.jpg"/></coverpage><lang>ru</lang><sequence name="Холод"/><genre>sovremennaia-proza</genre><genre>liubovnye-romany</genre><genre>istoriceskaia-proza</genre><genre>voennaia-literatura</genre><date value="2026-11-16">16.11.2026</date></title-info><document-info><author><first-name>FB2 Generator</first-name></author><program-used>FB2 Generator</program-used><date value="2026-11-16 12:39:06">16.11.2026 12:39:06</date><id>xolod-dvorcovyx-sten</id><version>1.0</version></document-info></description><body><title><p>Холод Дворцовых Стен</p></title><section><title><p>Пролог</p></title><p>Двадцать один год назад</p><p>Молодой король Владислав Аллериан сидел на своем монументальном обсидиановом троне, глубоко опустив тяжелую голову на подрагивающие ладони. В эту бесконечную, удушливую ночь он в полной, самой уродливой мере осознавал свое абсолютное, выжигающее изнутри бессилие. Какая страшная, издевательская насмешка богов! Несмотря на всё свое безграничное могущество, колоссальную родовую магию «Черного Золота» и непреклонную королевскую власть, перед которой трепетала вся провинция, в это конкретное мгновение он чувствовал себя самым жалким и беспомощным человеком во всем огромном королевстве Аэтерна.</p><p>Ему пришлось возложить на свою голову эту проклятую корону в слишком юном, едва допустимом для такой колоссальной ответственности возрасте. Его отец, грозный и несгибаемый правитель, внезапно и скоропостижно сгорел от болезни, когда самому Владиславу едва исполнилось двадцать лет. В этом крылась зловещая, пугающая ирония: могущественный маг, повелевающий силами, способными стирать с лица земли целые города, ветеран, переживший не один десяток кровавых, жестоких сражений и покушений, умер не от меча врага, а от банальной, нелепой горячки. Словно первородная магия, сделав их королевский род Аллерианов непобедимым на полях брани, взамен сыграла с ними злую шутку, оставив их организмы беззащитными и слабыми перед лицом самых обычных человеческих недугов.</p><p>Едва надев корону, Владислав, обуреваемый юношеским максимализмом и светлыми идеалами, вместе со своим самым близким другом, соратником и почти названым братом Кассианом Райаном немедленно отправился в масштабную поездку по отдаленным территориям королевства. Молодой король искренне, всем сердцем желал лично узнать истинные нужды своих подданных, заглянуть в глаза простому народу и сделать их жизнь лучше. Он клялся себе стать куда более мудрым, чутким и справедливым правителем, чем его суровый покойный отец.</p><p>Но все его грандиозные планы, государственные реформы и идеалистические мысли разом полетели к чертям в один-единственный теплый полдень.</p><p>Проезжая мимо безымянной, залитой солнцем приграничной деревни, Владислав случайно бросил взгляд на бескрайние угодья и замер. Там, прямо посреди работающих крестьян, стояла молодая девушка. Её редкой, самобытной и первозданной красотой король был намертво сражен с первой же секунды. В её облике не было столичной фальши или вычурности придворных дам, но грация, с которой она двигалась, завораживала.</p><p>Густые, длинные волнистые черные волосы тяжелыми шелковыми прядями рассыпались по её плечам, контрастируя со светлой тканью простой рубахи. Её бархатистая кожа была заметно загорелой от долгих, изнурительных часов работы под палящим полуденным солнцем на открытом поле, что лишь придавало ей здоровый, манящий румянец. Но сильнее всего молодого монарха поразил её взгляд — невероятные, пронзительные серо-голубые глаза, которые сияли на смуглом лице, словно два чистейших, редких драгоценных камня.</p><p>Владислав до мельчайших подробностей помнил тот роковой момент. Помнил, как спешился, тяжело спрыгнув со своей породистой лошади на пыльную дорогу, и властным жестом приказал личной гвардии во главе с Кассианом оставаться на месте. Он шел по полю наперерез колышущимся колосьям, уверенный в своем скором и легком триумфе. Владислав шел, чтобы лично поговорить с этой крестьянкой и ошеломить её тем фактом, что сам молодой, красивый монарх обратил на неё свое благосклонное внимание. Король был убежден: сейчас перед ней откроется величайшая возможность всей её жизни — навсегда покинуть эту нищету, уехать в его роскошный столичный дворец и занять почетное место его любимой наложницы. О подобной сказочной судьбе тайно грезили тысячи простолюдинок королевства, да что там — любая высокородная придворная дама столицы сочла бы за величайшее счастье и благословение возможность стать официальной фавориткой юного короля.</p><p>Но эта деревенская девушка посмела ему отказать.</p><p>Вместо того чтобы в испуге и благоговении рухнуть перед ним на колени, пачкая руки в земле, она гордо, с поистине королевским достоинством выпрямила спину и расправила хрупкие плечи. Без тени рабского страха или смущения она посмотрела прямо в глаза Владиславу Аллериану своими удивительно чистыми серо-голубые глазами. Незнакомка вежливо поблагодарила его за оказанную ей великую, немыслимую честь — и мягко, но непоколебимо ответила отказом. Юную девушку совершенно не привлекли ни его безупречная, благородная внешность, ни статус повелителя Аэтерны, ни колоссальное богатство и власть, которые он мог в один миг швырнуть к ногам обычной крестьянки. Она хладнокровно предпочла роскоши золотой клетки Орионтиса свободу своих скромных полей.</p><p>В тот роковой момент избалованный властью Владислав не принял и не сокрушил в себе этот отказ. Оскорбленное эго и вспыхнувшая, как лесной пожар, одержимость ослепили его. Молодой монарх приказал гвардейцам схватить девушку и насильно увез её в свой дворец, бесцеремонно вырвав из привычного мира и навсегда разлучив с родными. Вся запланированная поездка по королевству была немедленно прервана; милосердный правитель, желавший знать нужды подданных, уступил место эгоистичному тирану, ведомому слепой страстью.</p><p>Едва вернувшись в столицу, Владислав приказал слугам немедленно подготовить пленницу к тому, что эту ночь она проведет в его постели. Весь обратный путь, который занимал долгие дни, дался королю с колоссальным трудом. Останавливаясь на ночлег в замках верных лордов, он сдерживал темные, первобытные порывы и заставлял себя ждать, желая овладеть этой гордой красавицей исключительно в стенах собственного замка, как законным трофеем.</p><p>Когда девушку наконец привели в его покои, Владислав на мгновение лишился дара речи. Она стала еще прекрасней, если это вообще было возможно. Служанки тщательно вымыли её благовониями, одели в роскошное шелковое платье, подчеркивающее изгибы фигуры, и искусно заплели её густые черные волны в сложную прическу. Но золото и шелка не изменили её сути. Девушка снова не склонила головы перед венценосным похитителем. Отрешенно глядя на него, она прямо, без единой дрожи в голосе заявила, что он может силой взять её тело, но ему никогда не сломить её дух и не завладеть её сердцем.</p></section><section><title><p>1</p></title><p>Прошло четыре года. Полгода в сырых, промозглых казармах столицы, показавшиеся когда-то сущим адом, сменились долгими годами на передовой — в вечном дыму, холоде и крови. Здесь каждый прожитый день превращался в ожесточенную, изнурительную борьбу за выживание. Борьбу не ради славы или навязанных короной идеалов, а за банальное право получить из рук безумного тирана следующую, спасительную дозу лекарства для медленно угасающей матери.</p><p>Военный совет в полевом штабе северного фронта проходил в гробовой, давящей тишине. Закаленные в боях офицеры, многие из которых были старше Макса вдвое и прошли не одну кампанию, застыли вдоль бревенчатых стен, боясь лишний раз шевельнуться или громко вздохнуть. В самом центре душной комнаты, над огромным столом с топографической картой, испещренной жирными красными и синими стрелами наступлений, склонился человек, в котором сейчас едва ли можно было узнать прежнего заносчивого, изнеженного студента столичной Академии.</p><p>Максимилиан Грейвальд возмужал. Его плечи стали заметно шире, а походка и движения обрели ту скрытую, опасную, чисто кошачью точность, которая появляется только у людей, привыкших ежедневно убивать и каждую секунду быть чьей-то живой мишенью. Юношеская округлость лица бесследно исчезла: оно осунулось, скулы стали острыми, словно высеченными из гранита, а у левого виска, уходя в жесткие волосы, белел тонкий, рваный шрам — памятный след от магического рикошета в жестокой битве за Приречные земли.</p><p>Но сильнее всего изменились его глаза. В их глубине больше не вспыхивала былая, импульсивная вспыльчивость. Теперь там царил лишь мертвый, расчетливый лед и бесконечная, вековая усталость человека, который своими глазами видел слишком много смертей и сам отправил на тот свет сотни врагов.</p><p>На нем был тяжелый, идеально подогнанный боевой доспех из черненой стали, сплошь покрытый вязью тускло мерцающих защитных рун. Генеральский плащ тяжелыми складками спадал с плеч. Макс больше не носил аристократических украшений, перстней или золотых цепей. На его правой руке красовалось лишь одно-единственное кольцо — венчальное с крупным, зловещим черным бриллиантом. Оно оставалось его невидимой связью, его ментальным компасом и его персональным, выжигающим душу проклятием.</p><p>— Ущелье «Слеза Богов» стоит у нас костью в горле уже четвертый год, — голос Макса стал заметно ниже, приобретя холодные, вибрирующие металлические нотки, заставлявшие его подчиненных инстинктивно вздрагивать и вытягиваться в струну. — Мы буквально завалили все подступы к родовому поместью Райанов телами наших лучших штурмовых отрядов, но так и не сумели продвинуться вглубь к Загорью ни на одну чертову милю. Паритет. Мы полностью истощены, но и они держатся на последнем издыхании. Эта война на истощение превратилась в бессмысленное кормление северной земли кровью.</p><p>Он медленно поднял тяжелый взгляд на Адриана, который теперь, пройдя вместе с ним через все круги фронтового чистилища, служил его верным адъютантом, личным телохранителем и доверенной правой рукой. Черные волосы Адриана были коротко сострижены, карие глаза смотрели на мир со строгой, суровой жесткостью боевого мага, а ладонь, затянутая в кожаную перчатку, привычно и спокойно покоилась на эфесе фамильного меча.</p><p>— Однако король Владислав больше не намерен мириться с этой задержкой и требует от нас решительных, необратимых действий, — Макс с глухим стуком бросил на стол свежее донесение из столицы, скрепленное личной печатью монарха.</p><p>Макс резко выпрямился, расправляя плечи. Мощная, осязаемая аура его магии, до предела усиленная годами непрерывной боевой практики, тяжелой волной хлынула по комнате, заставив пламя свечей на столе испуганно дрогнуть и прижаться к фитилям.</p><p>За эти четыре года он заслуженно стал «Генералом-Тенью» — тем самым безжалостным военачальником, чье имя загорские гвардейцы шепотом и с суеверным страхом произносили в своих лагерях. Он приносил короне блестящие победы там, где другие генералы терпели сокрушительный крах, используя тактические маневры, граничащие с чистым, самоубийственным безумием. Но сейчас, глядя на карту замершего фронта, Макс кожей чувствовал, что чаша весов застыла в хрупком, смертельно опасном равновесии. Время вышло.</p><p>— Кассиан Райан прекрасно знает, что рано или поздно я приду за ней. Он укрепил родовое поместье так, что его не взять в лоб даже целым полком тяжелых боевых магов, — Макс медленно, почти гипнотически провел подушечкой пальца по грани черного бриллианта, чувствуя далекое, едва уловимое фантомное тепло, которое за эти четыре года на передовой стало для него единственным смыслом существования. — Нам нужен не глупый, прямолинейный штурм. Нам нужна брешь в их хваленой защите. Что-то личное, веское... Что-то, что заставит Кристину саму, добровольно выйти к нам за пределы барьеров.</p><p>Он замолчал, невидящим, тяжелым взглядом вглядываясь в детализированную карту ущелья. Где-то там, за неприступными магическими щитами Севера, безбедно жила женщина, которую он одновременно яростно ненавидел за сокрушительное предательство и продолжал любить до полного, исступленного безумия. Он знал, что за эти годы она стала сильнее. Он отчетливо чувствовал через пульсацию кольца, как в её жилах просыпается и крепнет глухая, тяжелая мощь, подозрительно напоминающая ту разрушительную энергию Черного Золота, что текла в венах самого короля Владислава.</p><p>Макс и сам уже не мог до конца понять собственную душу. Чего он хотел больше? Вернуть её себе и заставить вымаливать прощение? Или хладнокровно убить за все те измены, о которых он с точностью до секунды знал благодаря их нерушимой брачной связи?</p><p>Нужно было отдать ей и Даниэлю Райану должное — они продержались полгода. Полгода до той самой проклятой ночи, когда Макс впервые на своей шкуре ощутил всю издевательскую прелесть брака крови. Он до сих пор помнил, как резко проснулся в грязной палатке от того, что его венчальное кольцо буквально раскалилось, впиваясь жаром в кожу. Дышать было невозможно, на грудь словно навалилась многотонная каменная плита. Ему не нужно было ничего объяснять: именно таким изощренным, физическим способом древняя магия уз сообщала законному мужу, что его жена в этот самый момент изменяет ему в чужой постели.</p></section><section><title><p>2</p></title><p>Теснина Серых скал была дочерна залита свежей кровью и плотно затянута едким, удушливым дымом недавних магических разрывов. Последние бойцы элитного отряда Грейвальда «Крыло Грифона» пали, навсегда оставшись лежать среди острых валунов, и над полем этого жестокого боя воцарилась звенящая, пугающая тишина. Солдаты Райана, измотанные четырьмя годами бесконечной осады и позиционной войны, теперь прочесывали окровавленные камни с особой, приграничной жестокостью, добивая раненых врагов.</p><p>— Здесь офицер! Живой! Живой, ублюдок! — истошно выкрикнул молодой рекрут, указывая острием меча на полуразрушенную фигуру в избитых черных доспехах, тяжело приваленную к обломку гранитной скалы.</p><p>Макс был в ужасном, катастрофическом состоянии. Глубокая, рваная рана на боку похожа на сплошное промокшее багровое месиво, а правая рука безвольной плетью лежала на острых камнях. Один из загорских солдат, чей родной дом несколько лет назад был дотла сожжен карательными отрядами Владислава, с яростным, полузвериным рычанием высоко замахнулся тяжелым топором:</p><p>— Сдохни, грейвальдское отродье! За всё ответишь, за каждую каплю!</p><p>— Назад, дурак! — старший сержант с силой перехватил его запястье, вглядываясь в осунувшееся лицо пленника, густо залитое грязью, копотью и запекшейся кровью. Он грубо смахнул пыль с помятого нагрудника, где под слоем гари тускло блеснул личный геральдический знак. — Боги... Это не просто офицер. Вы посмотрите на этот герб... Это их командующий. Это сам Максимилиан Грейвальд!</p><p>Эта ошеломляющая весть пронеслась по поредевшим рядам северян подобно степному пожару. Солдаты угрюмо, с дикой смесью страха и торжества расступились в стороны, когда в плотный круг окружения на всем скаку ворвался Даниэль Райан. Его боевой конь тяжело, с хрипом хватал ртом воздух, а сам Даниэль выглядел как истинное воплощение первородной ярости и кровной мести. Увидев Макса — поверженного, истекающего кровью у его ног, но всё еще живого, — Даниэль соскочил с седла, даже не дожидаясь полной остановки лошади.</p><p>В его голове в это роковое мгновение не было ни военной тактики, ни строгих приказов отца, ни логики. Осталась лишь одна ослепляющая, пульсирующая в висках мысль: «Один единственный удар — и она свободна. Навсегда».</p><p>За четыре долгих, мучительных года безуспешных прочесываний древних архивов Загорья Даниэль и Кристина так и не смогли отыскать ни малейшей возможности снять брачные узы крови без ведома и согласия её законного мужа. Единственным выходом оставалась смерть Макса. Кристина, чуткая и израненная душой, всегда горячо уговаривала Даниэля не идти на этот шаг. Она искренне не желала смерти Грейвальда, втайне оставляя слабую, наивную надежду на то, что Макс со временем остынет и сам отпустит её через древний ритуал отречения.</p><p>Но Даниэль считал совершенно иначе. За эти четыре года Макс так и не снял кольцо. Он не разорвал их ментальную связь. Он с яростью осознавал, что его соперник знает о каждом моменте его близости с Кристиной. Макс сознательно терпел это чудовищное унижение, сжигал себя ревностью изнутри, но упорно отказывался прекратить этот кошмар для самого себя. А это значило лишь одно: никакие уговоры, мольбы или политические доводы никогда не убедят Максимилиана Грейвальда отпустить свою жену. Только смерть.</p><p>Даниэль выхватил меч. Сталь со свистом рассекла задымленный воздух, замирая в каком-то дюйме от обнаженного горла Макса. Пленник с огромным трудом приоткрыл свои холодные серые глаза, глядя на острие затуманенным, расфокусированным взглядом, а затем... едва заметно, презрительно усмехнулся разбитыми в кровь губами. В этой слабой ухмылке не было ни капли страха, ни тени просьбы о пощаде — только холодное, вызывающее торжество опасного зверя, который, даже истекая кровью в капкане, прекрасно понимал, что сам заманил глупого охотника в свою изощренную игру.</p><p>— Всего один взмах, — зловеще прошептал Даниэль, и его голос буквально вибрировал от многолетней, накопившейся ненависти. — Всего один взмах меча, Макс, и ты больше никогда в своей жизни не коснешься её. Ты даже взглянуть не посмеешь в её сторону. Ты — единственная чертова преграда между нами. И сегодня эта преграда исчезнет вместе с твоим последним ничтожным вздохом.</p><p>Даниэль высоко занес меч над головой, вкладывая в этот финальный замах всю накопившуюся боль, ревность и яд четырех лет томительного ожидания.</p><p>— Лорд Даниэль, нет! Стойте! — старый загорский генерал, до этого молча скакавший следом за наследником, успел в самую последнюю секунду намертво схватить парня за локоть, грубо сбивая смертоносный прицел клинка. — Одумайтесь, ради всего святого!</p><p>— Прочь с моей дороги! — яростно рявкнул Даниэль, пытаясь вырвать руку и безумно глядя на командира. — Он должен сдохнуть здесь и сейчас! На этой самой земле!</p><p>— Он один стоит десяти штурмовых полков, мой лорд! — старый генерал не разжимал своих железных пальцев, твердо глядя в обезумевшие от ярости глаза юноши. — Если вы поддадитесь эмоциям и прирежете его прямо сейчас в этой придорожной пыли, вы совершите роковую, непоправимую тактическую ошибку, которую лорд Кассиан вам никогда не простит! Этот парень — мозг и сердце всей северной армии тирана Владислава. Он — наш единственный реальный шанс выторговать у столицы выгодный мир или выведать планы их генерального наступления. Мы просто обязаны доставить его в замок живым и допросить. Пусть ваш отец лично решит его дальнейшую судьбу. Не марайте честь нашего древнего рода казнью беспомощного, раненого пленника, пока он может принести пользу Северу!</p><p>Даниэль тяжело, со свистом дышал, а его рука, намертво сжимавшая эфес меча, ходила ходуном от переполнявшего его яростного напряжения. Он неотрывно, с дикой смесью триумфа и глубокого отвращения смотрел на Макса, чье рваное дыхание с каждой секундой становилось всё более прерывистым, хриплым и поверхностным. Внезапно взгляд Даниэля упал на венчальное кольцо с черным бриллиантом на окровавленном пальце врага. В полумраке теснины оно тускло, издевательски мерцало, словно живое существо, безмолвно напоминая о проклятых магических узах, которые всё еще намертво связывали его Кристину с этим едва дышащим, полумертвым человеком. Этот вид обжег Даниэля сильнее, чем открытое пламя.</p></section><section><title><p>3</p></title><p>Кристина изменилась за эти четыре долгих года, проведенных в добровольном заточении в поместье Райанов. Из испуганной, угловатой девушки-подростка она расцвела, превратившись в потрясающе красивую молодую женщину. Её тонкая, почти девичья талия осталась прежней, но линии бедер и груди округлились, став более выразительными и манящими. В её осанке появилась горделивая плавность, а в плавных движениях рук — мягкая, зрелая грация. Летнее солнце Загорья оставило на её коже легкий золотистый поцелуй, заставляя чистые голубые глаза сиять еще ярче на контрасте с водопадом длинных волнистых черных волос.</p><p>Первое время после их побега Даниэль вел себя с ней безупречно, проявляя чудеса рыцарского благородства. Он свято соблюдал все негласные законы светского этикета: никаких вольностей, несанкционированных объятий или поцелуев. Ничего, что могло бы бросить тень на её хрупкую женскую честь. Несмотря на то, что они проводили вместе целые дни, укрываясь от бушующей за пределами гор войны, Даниэль держал дистанцию. Он стал её наставником, терпеливо обучая Кристину основам магического контроля.</p><p>Иногда, во время их уединенных занятий на заднем дворе, Кристина набиралась смелости и на несколько минут снимала с шеи защитный кулон. Ей отчаянно хотелось проверить собственные силы, нащупать пределы той темной, подавляющей мощи, что бурлила глубоко в её венах. Она хотела понять, сумеет ли когда-нибудь подчинить себе разрушительную родовую магию. Но прогресс двигался медленно. Единственным утешением было то, что эта колоссальная энергия Черного Золота больше не пыталась выжечь её изнутри и не убивала её при малейшем высвобождении. До истинного, осознанного контроля было еще бесконечно далеко, поэтому тяжелый кулон раз за разом послушно возвращался на её шею, усмиряя дикого зверя в её крови.</p><p>Однако если днем Кристина могла контролировать свой разум, то ночью её оборона рушилась.</p><p>Проклятое венчальное кольцо на её пальце продолжало жить своей жизнью, жестоко мучая её ночными видениями. Магия крови Грейвальдов не желала отпускать пленницу, раз за разом посылая ей яркие, пугающе реалистичные и откровенно эротические сны с Максом. Кристина просыпалась в холодном поту, тяжело дыша, а перед глазами всё еще стояли его серые, полные жара глаза, его сильные руки, очерчивающие её тело, и обжигающие поцелуи на шее. Она просыпалась на шелковых простынях растерянной и злой, чувствуя лишь одно непреодолимое, постыдное желание — немедленно вернуться в объятия своего законного мужа и утолить этот сводящий с ума голод физической близости.</p><p>В одну из таких душных, жарких летних ночей Кристина не выдержала. Раскаленная волна злости на кольцо, которое нагло пыталось манипулировать её телом и чувствами, на навязанный силой брак и на самого Макса, который — она была в этом уверена — прямо сейчас без зазрения совести делил столичную постель с Камиллой, окончательно лишила её здравого смысла. Ярость и неутоленный жар толкнули её на откровенно безумный, отчаянный поступок.</p><p>Она поднялась с кровати, решив сломать эту навязанную игру. В одной лишь тонкой ночной рубашке, едва прикрывающей колени, босиком по холодному каменному полу Кристина скользнула из своих покоев. Стараясь не шуметь, она добралась до спальни Даниэля. Тихонько приоткрыв тяжелую дверь, она проскользнула внутрь и бесшумно заперла её за собой на замок.</p><p>В комнате царил полумрак, разбавляемый мягким лунным светом, струящимся сквозь открытое окно. Даниэль мирно спал, раскинувшись на простынях. Где-то в самой глубине своей души Кристина понимала, что поступает эгоистично. Она собиралась безжалостно воспользоваться безумно влюбленным в нее парнем, чтобы заглушить фантомную боль от связи с Максом. Но, с другой стороны, она ведь тоже искренне хотела быть с Даниэлем. Она выбрала его тогда, у балюстрады. Если бы не этот проклятый брак, сковавший её по рукам и ногам, они бы уже давно делили ложе на вполне законных правах мужа и жены. Она устала бояться и уступать невидимому кукловоду на её пальце.</p><p>Кристина бесшумно подошла к широкой постели. Её сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она медленно опустилась на край матраса, протянула руку и начала мягко, но настойчиво тормошить парня за плечо, нарушая его покой.</p><p>— Кристина?.. — Даниэль вздрогнул, открывая сонные, затуманенные глаза и пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте перед собой. Но едва он разглядел очертания её лица, её растрепанные черные волосы и то, как лунный свет подчеркивал голубые глаза и изгибы её тела под тонкой тканью рубашки, парень мгновенно сел в постели. Сонливость слетела с него в одну секунду, уступив место тревоге и изумлению. — Боги, что случилось? Что-то произошло во дворце? На нас напали?</p><p>— Все в порядке, — тихо ответила девушка, всматриваясь в его темные, почти черные в полумраке карие глаза. — Я просто не хочу проводить эту ночь одна.</p><p>Даниэль опешил. Сердце в его груди замерло, а затем пустилось вскачь, оглушительно стуча в ребра. Он безумно, отчаянно любил Кристину. Каждый день, проведенный рядом с ней в поместье, был для него одновременно благословением и сладкой пыткой. Он держался из последних сил, сдерживая лавину собственных чувств, чтобы сохранить её репутацию, защитить её хрупкую женскую честь и не переступить невидимую черту. Разум парня отказывался верить в происходящее, отчаянно ища подвох. Он испугался, что истолковал её появление неправильно.</p><p>— Я не понимаю тебя, Крис... — едва слышно прошептал он. Его голос дрогнул. Даниэль подался вперед, пытаясь в густых ночных тенях прочесть выражение её лица, уловить хоть какой-то намек на то, что это лишь глупая шутка или сон.</p><p>Вместо ответа Кристина медленно наклонилась к нему. Расстояние между ними сократилось до предела, и она коснулась его губ своими. Это был мягкий, нежный и неторопливый поцелуй — ее осознанный, безмолвный ответ на все его страхи. Её руки плавно скользнули по его плечам, обвивая шею, и Кристина доверчиво прижалась к его груди, увлекая за собой.</p></section><section><title><p>4</p></title><p>Даниэль нехотя покинул спальню Кристины, чтобы успеть привести себя в порядок и смыть дорожную пыль перед неизбежным общим ужином со всей семьей Райанов. Едва тяжелая дверь за ним закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра за окном, доносившим запахи знойной летней травы.</p><p>Оставшись одна, Кристина медленно подошла к высокому зеркалу в резной раме на трюмо. Сбросив на пол легкое покрывало, она принялась внимательно, с нарастающей тревогой рассматривать отражение своего обнаженного тела. Следы его сегодняшней отчаянной, граничащей с безумием страсти отчетливо проступили на её бледной коже. Помимо резкого, глубокого укуса на шее, на бедрах и плечах расплывались багровые отметины — немые свидетельства того, как сильно Даниэль сжимал её в своих руках.</p><p>К огромному облегчению Кристины, большинство этих ярких меток находилось в тех местах, которые легко скрывала повседневная одежда. Но вот шея… Тонкий след от зубов Даниэля прямо на бледной коже спрятать было задачей не из легких. Девушке сразу стало ясно: в ближайшие дни ей придется носить платья с душным, высоким воротником-стойкой, которые она всегда искренне недолюбливала за то, что они сковывали движения и казались ей слишком чопорными.</p><p>Раньше Даниэль никогда — даже в самые упоительные минуты их тайных ночей — не позволял себе ничего подобного. Он всегда бережно относился к ней, боясь причинить малейшую боль или оставить компрометирующий след. Сегодня же всё было иначе. У Кристины создалось стойкое, пугающее впечатление, что у него возникла острая, почти животная необходимость заявить на нее права, физически выжечь на её теле доказательство своей власти. Ему было жизненно важно убедить себя и её саму в том, что она принадлежит исключительно ему.</p><p>Глубоко вздохнув, Кристина подошла к платяному шкафу и выбрала закрытое, темно-бордовое платье из плотного шелка. Высокий воротник, расшитый мелкими бусинами, туго обхватил её шею, надежно пряча от чужих глаз свежий укус Даниэля. Быстро уложив длинные волнистые черные волосы и бросив последний оценивающий взгляд в зеркало, она убедилась, что тайна её тела надежно скрыта, и вышла из покоев. Перед тем как спуститься в обеденную залу, Кристина решила заглянуть в комнату Лии, младшей сестры Даниэля, чтобы пойти на семейный ужин вместе с ней.</p><p>Лия Райан за эти четыре года разительно изменилась. Из угловатой, застенчивой тринадцатилетней девочки она расцвела в потрясающе красивую семнадцатилетнюю девушку. Пышные темно-русые волосы тяжелыми волнами спадали ей на плечи, а выразительные темно-карие глаза, точь-в-точь как у старшего брата, светились умом и юношеским задором. Живя бок о бок в уединенном поместье, девушки за эти годы невероятно сблизились. Кристина относилась к Лие с той нежной теплотой и заботой, как к родной младшей сестре, которой у нее никогда не было.</p><p>Подходя ближе к повороту коридора, ведущему в восточное крыло, Кристина внезапно услышала взволнованные, повышенные голоса. Она невольно замедлила шаг и замерла у каменной арки, став невольным свидетелем бурной ссоры между братом и сестрой, разыгравшейся прямо у дверей комнаты Лии.</p><p>— Даниэль, ты просто не понимаешь! — донесся до Кристины дрожащий, едва ли не плачущий голос Лии. Девушка стояла перед братом, упрямо вскинув подбородок. — Теодор чудесный парень, он искренне меня любит. И я его люблю! Ты — мой старший брат, отец прислушивается к твоему мнению на военных советах. Ты просто обязан поговорить с ним и уговорить согласиться на наш брак!</p><p>Кристина мгновенно поняла истинную причину разгоревшегося спора.</p><p>Теодор Хельльмарк, один из наследников влиятельного местного аристократического клана, поддерживавшего мятежный Север, совсем недавно официально сделал Лие предложение руки и сердца. Юная и влюбленная Райан тут же ответила ему восторженным согласием. Однако суровый Кассиан Райан наотрез отказался давать паре свое родительское благословение. Глава рода сухо аргументировал свой отказ тем, что Лия еще слишком молода, ветрена и не готова к тяготам супружеской жизни, а потому им с Теодором стоит подождать как минимум несколько лет.</p><p>Даниэль, всё еще выглядевший уставшим после долгой дороги, стоял перед сестрой, скрестив руки на груди. В его фигуре сейчас отчетливо проступала та самая жесткость, которую он приобрел на затянувшейся войне. Кристина затаила дыхание, вжимаясь в тень коридора и не решаясь прервать их тяжелый разговор.</p><p>— Я считаю, что отец абсолютно прав, — глухо, но непреклонно ответил на её выпад брат. Его голос, обычно мягкий в общении с сестрой, сейчас звучал по-военному сухо, не терпя возражений.</p><p>Даниэль упрямо продолжал видеть в Лие ту самую маленькую, наивную девочку с растрепанными косичками, которую он когда-то катал на плечах и которую поклялся защищать от жестокости этого мира. Он упорно, на подсознательном уровне отрицал саму мысль о том, что эта хрупкая девчушка давно превратилась во взрослую, расцветшую девушку. Девушку, которая всем сердцем стремилась вырваться из родительского гнезда и улететь в собственную, самостоятельную жизнь.</p><p>Стоя в тени коридора, Кристина почувствовала, как к горлу подступает горький ком. В этот момент она искренне, до боли в груди позавидовала Лие. Саму Кристину выдали замуж насильно, едва ей исполнилось шестнадцать. Никто не поинтересовался её мнением, никто не спросил, готова ли она связать свою жизнь с холодным, пугающим человеком. Рядом с ней не оказалось никого, кто мог бы встать на защиту её разрушенного детства, заявить во весь голос, что ей слишком рано выходить замуж. У неё никогда не было заботливого, любящего родного старшего брата, готового закрыть её собой от любых невзгод. Вместо этого в её жизни был сводный, чужой по крови старший брат — Максимилиан, — за которого её безжалостно отдали, как разменную монету в чужой игре.</p><p>— В чем же, позволь узнать, он прав?! — запальчиво воскликнула Лия. Она резко сделала шаг вперед, её щеки полыхнули пунцовым румянцем, а кулаки судорожно сжались.</p></section><section><title><p>5</p></title><p>Кристина резко, сдавленно всхлипнув, села на кровати. Грудь высоко вздымалась, она судорожно, словно утопающая, хватала ртом прохладный ночной воздух. Её кожа была влажной и липкой от внезапно проступившего холодного пота, а сердце в грудной клетке билось так бешено и неровно, будто пыталось пробить ребра.</p><p>Первым делом, еще толком не вынырнув из липкого марева полусна, она судорожно прижала ладонь к груди, а затем дрожащими пальцами коснулась венчального кольца на левой руке.</p><p>Оно было ледяным. По-настоящему, мертвенно ледяным.</p><p>Обычно едва уловимое, мягко пульсирующее тепло, которое служило невидимым, но надежным фоном её жизни все эти долгие четыре года, стремительно, буквально на глазах исчезало. Это угасание не было похоже на мирное засыпание или спокойствие; это было похоже на пламя одинокой тонкой свечи, которую безжалостно задувает ледяной сквозняк в огромном, темном и совершенно пустом зале. Жизнь уходила из кольца толчками, забирая с собой крупицы тепла.</p><p>— Нет... пожалуйста, только не это... — едва слышно прошептала Кристина в темноту спальни, и её собственный сорванный голос показался ей чужим, неузнаваемым.</p><p>Она вскочила с постели, не разбирая дороги в темноте, набросила на плечи шелковый халат и принялась лихорадочно мерить комнату быстрыми, рваными шагами. В её голове бушевал настоящий шторм. Холодный, расчетливый разум, годами учившийся выживанию, шептал ей ядовитые, убийственно логичные вещи:</p><p>«Прекрати панику. Это твой единственный реальный шанс. Если он умрет сейчас, в этих подземельях, Даниэль наконец-то будет счастлив. Вы сможете пожениться открыто, перед всем миром. Ваша связь перестанет быть греховной и порочной. Король Владислав навсегда потеряет свой главный рычаг давления на тебя. Ты наконец-то станешь по-настоящему свободной. Тебе больше никогда в жизни не придется испуганно оглядываться через плечо, ожидая того дня, когда Грейвальды придут забрать свою законную "собственность"».</p><p>Но израненное, запутавшееся сердце Кристины на каждую эту логичную мысль отвечало резкой, почти физической болью. Свобода, купленная ценой его мучительной агонии, казалась ей сейчас не благословением, а холодным, грязным пеплом. Четыре года в этом поместье она упорно училась быть сильной, независимой, пыталась выстроить новую жизнь. Но сейчас, когда ментальная нить между ними на глазах истончалась и гасла, Кристина с ужасающей ясностью осознала одну страшную, неопровержимую вещь: Макс за все эти годы стал неотъемлемой частью её самой. Навязанной силой, нежеланной, пугающей — но частью.</p><p>Если это кольцо сейчас остынет окончательно, если его сердце сделает последний удар — какая-то огромная, важная часть её собственной души навсегда умрет вместе с ним.</p><p>Слова служанки до сих пор отчетливо, зловеще звенели в ушах Кристины, полностью перекрывая заунывный шум ночного летнего ветра за закрытым окном.</p><p>«Поймали! Поймали самого Грейвальда, Генерала-Тень!» — восторженно, захлебываясь от счастья, шептала молоденькая загорская девушка вечером, расчесывая длинные черные волосы Кристины перед сном. Наивная прислуга искренне радовалась скорому, как ей казалось, концу этой затянувшейся войны, даже близко не подозревая, что каждое её восторженное слово вонзается в сердце молодой госпожи раскаленной докрасна стальной иглой.</p><p>Тогда, вечером, Кристина буквально окаменела перед трюмо. Её охватил дикий, первобытный ужас от осознания: Макс здесь. Человек, от которого она без оглядки бежала четыре года назад, теперь находится на территории этого самого замка, во внутреннем дворе. Но вслед за этим страхом в её душе внезапно поднялась другая, куда более мощная и темная волна — липкий, удушающий страх за его жизнь.</p><p>Вместе с ним пришла обжигающая обида. Даниэль ничего ей не сказал. Он скрыл от неё эту колоссальную новость намеренно, хладнокровно оставив её в полном неведении. Даниэль не посчитал нужным сообщить ей столь важную, судьбоносную информацию до того, как пришел в её комнату и потащил её в постель. Он ей попросту не доверял. Он побоялся, что её реакция выдаст её истинные чувства.</p><p>Теперь Кристине до тошноты стало понятно его странное, лихорадочное поведение в постели, эти грубые укусы и метки на её коже. Он безумно ревновал. Он пытался пометить её, как вещь, заглушая собственный страх перед соперником, который в это время лежал в цепях под их ногами.</p><p>Это открытие сильно, до дрожи разозлило девушку. Какими бы чувствами Даниэль ни руководствовался, он не имел ни малейшего права скрывать от неё Макса!</p><p>Изначально Кристина планировала стиснуть зубы и дождаться утра, чтобы прямо перед семейным завтраком вызвать Даниэля на предельно серьезный разговор, потребовать жестких объяснений и, если потребуется, выбить у него свидание с пленником в темнице. Но кольцо... проклятое венчальное кольцо крови Грейвальдов не желало и не могло ждать до утра. Оно остывало слишком быстро, безмолвно крича о том, что его хозяин на грязном полу камеры делает свои последние, предсмертные вдохи. Время стремительно истекало.</p><p>Кристина судорожно, до боли прижала ладонь к губам, силой сдерживая рвущийся наружу задушенный всхлип. В тишине пустой спальни этот звук показался бы ей оглушительным выстрелом. Она слишком хорошо, до мельчайших крупиц изучила за эти годы войны крутой, бескомпромиссный нрав Даниэля, его ослепляющую, граничащую с безумием ненависть к Максу. Теперь картина грядущего прояснилась в её голове во всей своей неприглядной, пугающей полноте. Кристина поняла всё без лишних слов, без долгих объяснений: Даниэль привез своего заклятого врага сюда не ради правосудия. Он привез его умирать. Медленно, мучительно, не в честном, равном бою на глазах у сотен свидетелей, а здесь — скрытым от чужих глаз, в темном, сыром каменном помещении, без единого глотка чистой воды, без обезболивающих снадобий и элементарной медицинской помощи.</p><p>Она медленно опустила руку от лица и вгляделась в свое бледное, едва различимое отражение в темном зеркале трюмо. В синеватых лунных тенях её голубые глаза казались неестественно огромными и темными.</p></section><section><title><p>6</p></title><p>Сырой, удушливый полумрак темницы едва заметно прорезала тонкая, сизая полоска рассветного света, пробивавшаяся сквозь узкую щель под потолком. Макс медленно, с трудом открыл тяжелые веки. Первая же неосознанная попытка сделать глубокий вздох отозвалась в груди резкой, вспыхнувшей болью, но эта боль больше не была смертельной, тянущей на дно бездны. Он нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям: удушливая, сжигающая лихорадка, терзавшая его всё время пути в скотской повозке, наконец отступила.</p><p>Он осторожно, стараясь не шевелиться, опустил взгляд на свой бок и замер, не веря собственным глазам. Из-под изорванного, окровавленного доспеха белели абсолютно чистые бережно наложенные льняные бинты. Больше того — в затхлом воздухе камеры всё еще отчетливо стоял едва уловимый аромат редких целебных трав, спирта и чего-то до боли родного, теплого, что его измученный разум не мог вспомнить сразу.</p><p>«Кто-то приходил», — громом пронеслось в его голове.</p><p>Последним четким, врезавшимся в память воспоминанием было искаженное триумфом лицо Даниэля Райана и его приговор оставить пленника без помощи. Макс был опытным солдатом и прекрасно понимал: его хладнокровно бросили умирать от кровопотери на грязных досках. В этой затяжной, жестокой войне не было места милосердию к вражеским генералам. Всё же, кто-то неизвестный рискнул абсолютно всем, своей жизнью и свободой, чтобы прийти в его камеру и перевязать его раны. Венчальное кольцо на пальце Макса слабо, но уверенно пульсировало живым, пульсирующим теплом.</p><p>Его тяжелые размышления резко прервал скрежет железного дверного засова.</p><p>Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и в камеру быстрыми, решительными шагами вошел Даниэль. Парень шел сюда с одной-единственной целью — он ожидал увидеть безжизненное, остывающее тело соперника, что триумфально завершило бы его личную, многолетнюю вендетту и освободило Кристину от брачных уз. Но вместо этого Даниэль Райан наткнулся на тяжелый, леденящий и абсолютно осознанный взгляд серых глаз Макса.</p><p>Даниэль замер как вкопанный, и его лицо тут же исказилось от дикой смеси шока и нарастающей ярости. Увидев безупречную белизну свежих бинтов на боку узника и учуяв характерный, горьковатый запах дорогого королевского регенерирующего снадобья, Даниэль побледнел. Его безумный гнев на мгновение сменился такой острой, сокрушительной ментальной болью, что у парня перехватило дыхание.</p><p>Ему не нужны были доказательства. Он догадался мгновенно, и это осознание полоснуло по его сердцу острее любого клинка. Только один-единственный человек во всем этом огромном замке обладал достаточной, безумной смелостью, доступом к лекарствам и... состраданием, чтобы пойти против его прямого, жесткого запрета. Кристина. Его голубоглазая Кристина, которую он только вчера сжимал в объятиях, оставляя метки на шее. Она обо всём узнала. Узнала и тут же, под покровом ночи, тайно пришла на помощь своему законному мужу. Она не позволила Максу умереть. Не захотела переступить через его труп, чтобы обрести долгожданную, чистую свободу с Даниэлем.</p><p>В эту минуту все самые страшные ночные страхи, подозрения и интуитивные догадки Даниэля стали более чем реальными, обрастая осязаемой плотью. Внутри него всё кричало от невыносимой обиды. Возможно... возможно, Кристина поступила так исключительно из присущего ей глупого, слепого сострадания, не пожелав уподобляться палачам. А возможно — и эта мысль выжигала душу Даниэля до тла — она уже сама, подсознательно и неосознанно, сделала окончательный выбор в сторону его ненавистного соперника. Узы крови Грейвальдов оказались сильнее его четырехлетней преданности.</p><p>Едва удерживая себя от того, чтобы не выхватить меч и не прикончить прикованного врага прямо сейчас, нарушив приказ отца, Даниэль судорожно сжал кулаки. Ему потребовалась колоссальная, нечеловеческая воля, чтобы вернуть лицу маску холодного безразличия, хотя внутри него всё кровоточило от осознания предательства любимой женщины.</p><p>— Ты удивительно живуч, Грейвальд, — сквозь плотно сжатые зубы процедил Даниэль, делая тяжелый шаг вперед и останавливаясь в паре метров от узника. Его голос слегка дрожал от едва сдерживаемого, раненого эго. — Но не обольщайся. Ты здесь не как гость, и эти бинты не купят тебе свободу. Из этой камеры ты уже никогда не выйдешь.</p><p>Макс промолчал. Стиснув зубы, он предпринял отчаянную попытку сменить положение. Каждое движение отзывалось в теле глухими ударами молота, а раненый бок обожгло живым огнем. Превозмогая подступающую к глазам дурноту, он медленно подтянулся на скользкой соломе и оперся спиной о холодную, покрытую влажным налетом каменную стену. Это ничтожное усилие стоило ему огромных сил, но теперь, приняв сидячее положение, он мог смотреть на врага не снизу вверх. Слегка переведя дыхание, Макс чуть крепче сжал кулак, чувствуя, как кольцо на пальце пульсирует ровным, живым теплом.</p><p>— Я пришел не за военными тайнами, — Даниэль сделал еще один тяжелый шаг вперед, и его голос стал низким, опасно вибрирующим от колоссальной, едва подавленной ярости. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он через силу выталкивал раскаленные угли. — Я требую, чтобы ты добровольно отказался от брака. Прямо сейчас. Разорви эти проклятые магические путы. Отпусти Кристину! Она заслуживает полноценной жизни без твоего клейма, без этой вечной тени Грейвальдов за спиной.</p><p>Макс выдавил из себя сухую, болезненную усмешку, от которой запекшаяся кожа на губах снова треснула. Едва дыша, чтобы не потревожить глубокую рану, он медленно, превозмогая слабость в плече, поднял скованную руку. Он наглядно продемонстрировал Даниэлю венчальное кольцо.</p><p>— Ты просишь невозможного, Райан, — голос Макса был тихим, прерывистым, но в нем звенела та самая непреклонная сталь, которая вела за собой полки. — Я не откажусь от неё. Ни сейчас, ни через вечность. Тебе будет гораздо проще убить меня прямо здесь, на этой соломе. Потому что пока в моих легких есть хотя бы один глоток воздуха — она моя жена.</p></section><section><title><p>7</p></title><p>Кристина уже лежала в постели с книгой в руке, когда по комнате разнесся негромкий, но отчетливый стук в дверь. Она не вздрогнула. Девушка заранее знала, кто стоит по ту сторону. Знала, что Даниэль придет — просто не мог не прийти после утренней бури в беседке.</p><p>За те четыре года, что они были вместе, между ними, конечно, случались и ссоры, и глупые недопонимания. Но раньше всё исправлялось почти мгновенно. С Даниэлем Кристине всегда было удивительно легко: стоило им запереться в спальне, как любые обиды таяли, уступая место бурному ночному примирению. Каждое разногласие они привыкли скреплять страстью, стирающей из памяти любые резкие слова.</p><p>Но сейчас всё изменилось. Внутри Кристины словно перегорел какой-то важный предохранитель, и она глубоко сомневалась, что в этот раз им удастся так же просто найти общий язык. Увидев Макса — израненного, умирающего на грязной соломе, но всё еще остающегося её мужем, — она почувствовала, как в ней пробудилось что-то давно забытое. Прежняя Кристина осталась там, в сырых казематах. Теперь ничего уже не будет как прежде.</p><p>— Входи, — негромко произнесла она.</p><p>Девушка захлопнула книгу, отложила её на прикроватную тумбочку и торопливо выбралась из-под теплого одеяла. По спине пробежал легкий холодок. Чувствуя, что разговор предстоит тяжелый, она мимоходом набросила шелковый халат поверх тонкой ночной сорочки и плотно запахнула полы, словно возводя между собой и вошедшим невидимую броню.</p><p>Дверь тихо отворилась, и в спальню вошел Даниэль. Он избегал её весь день, исчезнув сразу после того, как утренний разговор в саду зашел в тупик, оставив её один на один с шокированной Лией. Кристина пристально вгляделась в его лицо. По его натянутой, излишне прямой осанке и сжатым губам было сразу видно: он пришел сюда не за тем, чтобы привычно искать забвения в её объятиях. Он пришел говорить. Наладить то, что треснуло, и отчаянно попытаться вернуть их жизнь в прежнее, безопасное русло.</p><p>— Я пришел сказать, что позволил целителю осмотреть Макса, — глухо начал он, останавливаясь у порога и не решаясь пройти вглубь её личных покоев. Мужчина заложил руки за спину, но Кристина заметила, как сильно напряглись его плечи. — Он обработал его раны и дал нужные настойки. Теперь его жизни ничего не угрожает. По крайней мере, от того ранения, с которым его привезли.</p><p>Кристина ушам своим не поверила. Днем она ожидала худшего — новых допросов, ужесточения стражи, но никак не милосердия со стороны уязвленного соперника.</p><p>— Почему ты изменил свое решение, Даниэль? — спросила она, медленно скрестив руки на груди. Её голос звучал ровно, почти отстраненно, хотя сердце пропустило удар. — Еще утром ты был готов сгноить его в цепях только за то, что он существует.</p><p>Даниэль сделал неуверенный шаг вперед, нарушая невидимую границу между ними.</p><p>— Потому что я не хочу быть в твоих глазах монстром, Крис, — он горько усмехнулся, и эта вымученная улыбка на миг сделала его похожим на прежнего, растерянного юношу. — Я совершил ошибку, признаю. Поддался глупой, слепой ярости. Пытался избавиться от соперника самым трусливым образом — просто позволив ему тихо умереть от лихорадки в темноте. Но я увидел, как ты посмотрела на меня там, при Лие... И понял, что если он умрет по моей вине, ты мне этого никогда не простишь.</p><p>Кристина молча всматривалась в его потемневшие карие глаза. Даниэль подошел еще ближе, почти вплотную, протянул было руку, чтобы коснуться её плеча, но в последний момент отдернул пальцы, заметив её холодную, закрытую позу.</p><p>— Можешь больше не переживать за его состояние, — добавил он, стараясь придать своему голосу прежнюю твердость и властность. — Я лично приказал, чтобы ему носили еду с нашего стола, чистую воду и меняли повязки. Ранее ни одному военнопленному в этом замке так не везло, поверь мне.</p><p>— Спасибо, — тихо ответила девушка, хотя внутри неё всё еще дрожала настороженность. — Это достойный поступок.</p><p>— Но не жди от меня слишком многого, Кристина, — тут же перебил он её, и в его тоне снова прорезались жесткие, собственнические нотки. Глаза Даниэля опасно сузились. — Комнату в нашем дворце вместо тюремной камеры он не получит. Мягкой постели и прогулок по саду — тоже. Он останется под замком, как и положено опасному врагу. Это максимум того, на что я готов пойти ради твоего спокойствия. Большего не требуй.</p><p>Кристина смотрела на него и сквозь эту напускную строгость, сквозь жесткие приказы и гордую осанку отчетливо видела то, что он так отчаянно пытался скрыть от неё за маской хозяина положения.</p><p>Ему было невыносимо, смертельно больно.</p><p>Каждое упоминание Макса, каждая уступка, которую он делал ради неё, ломала его изнутри, уязвляя мужское самолюбие. Он искренне любил её все эти годы, оберегал от любых невзгод, никогда не держал на правах птички в клетке, даруя полную свободу в стенах поместья. И теперь Даниэль чувствовал себя преданным, понимая, что появление выжившего мужа Кристины медленно, но верно разрушает их общий, с таким трудом построенный мир.</p><p>— Я с ним говорил, Крис, — глухо продолжил Даниэль. Мужчина тяжело вздохнул и сделал еще один шаг к ней, нервно потирая ладони. В его карих глазах застыло мрачное, безысходное выражение. — Он не отпустит тебя. Никогда. Этот упрямец наотрез отказался разрывать ваши узы даже под страхом немедленной казни.</p><p>— Позволь мне самой с ним увидеться. Пожалуйста, Даниэль, я хочу попытаться его убедить, — негромко попросила Кристина.</p><p>Внутри неё всё сжалось от этого известия. Ей до боли в груди необходимо было увидеть Макса своими глазами — убедиться, что лекарь действительно помог ему, что он в порядке и выкарабкался из лап смерти. Но она понимала: если Даниэль заметит хотя бы тень её истинных чувств к мужу, его безумная ревность вспыхнет с новой силой, и тогда он убьет Грейвальда вопреки любым приказам отца. Ей пришлось прибегнуть к лукавству, выбрав единственно верный, безопасный аргумент — желание сокрушить упрямство врага и получить свободу.</p></section><section><title><p>8</p></title><p>Чтобы вырвать Кристину из удушающей паутины замковых стен и гнетущих мыслей, Даниэль решил увезти её подальше — в горы.</p><p>Путь был неблизким, но место, которое он выбрал, действительно поражало своей дикой, нетронутой красотой. На высоте, скрытое среди величественных скалистых пиков, расположилось хрустально-чистое горное озеро. Его гладь, сиявшая ярким бирюзово-голубым оттенком, идеально отражала проплывающие в небе пушистые облака и суровые вершины горных гряд. Вдоль берега расстилался сочный зеленый луг, усыпанный пестрыми дикими цветами. Воздух здесь был совсем другим: прохладным, свежим, пропитанным ароматами хвои, смолы и горной травы.</p><p>Ещё по дороге сюда, вдали от чужих ушей, они с Даниэлем пришли к важному, пусть и тревожному соглашению: пока ни при каких обстоятельствах не показывать Лорду Кассиану Райану, что им известна правда. О том, что отец Даниэля знает, чья на самом деле дочь Кристина, старый политик догадываться не должен. Любое неосторожное слово могло спровоцировать его сделать свой ход раньше времени, а этого допустить было нельзя.</p><p>Разостлав на мягкой траве плотный плед, Даниэль обустроил идеальное место для пикника. Он изо всех сил старался отвлечь Кристину от пережитого ужаса, вернуть на её бледное лицо прежнюю улыбку и хотя бы ненадолго наладить ту теплую, беззаботную связь, которая так легко возникала между ними прежде.</p><p>Однако Кристина была не здесь.</p><p>Она сидела на пледе, обняв колени руками и устремив взгляд на зеркальную гладь озера, но перед её глазами стоял вовсе не горный пейзаж. Все её мысли неотступно возвращались к темной, сырой камере и к человеку, закованному в тяжелые цепи.</p><p>Как он там? Что с ним происходит прямо сейчас?</p><p>Сердце Кристины сжималось от мучительной, почти физической тревоги за Макса. Она вспоминала, как во время визита случайно бросила взгляд на нетронутый поднос с едой в его камере. Несмотря на то, что ему приносили вполне роскошную для пленника пищу, Макс даже не прикоснулся к ней. Почему? Боится, что еда отравлена? Или его гордость не позволяет принимать подачки от врага? Но ведь он ослаблен, у него раны… Если он продолжит упрямствовать, то просто умрет от истощения в этой холодной темнице.</p><p>Эти мысли жгли её изнутри, не давая сделать полноценный вдох.</p><p>— Крис, попробуй вот это, — мягкий голос Даниэля раздался совсем рядом, вырывая её из плена тревожных дум. Он протянул ей спелую, сочную ягоду. — Их собирают только на южных склонах. Очень сладкие.</p><p>Кристина вздрогнула и натянуто улыбнулась, пытаясь скрыть своё смятение. Она приняла ягоду, хотя еда казалась ей абсолютно безвкусной.</p><p>— Спасибо, Даниэль… Наверное, это действительно очень вкусно, — тихо проговорила она, механически пытаясь поддержать разговор. — Здесь правда невероятно красиво. Я никогда раньше не видела таких озер.</p><p>— Я искал место, где мы сможем побыть только вдвоем, без стражи, без бесконечных отчетов и политики, — Даниэль придвинулся чуть ближе, опершись на локоть, и ласково вгляделся в её лицо. — Я хотел, чтобы ты хотя бы на один день забыла обо всём. О замке, об интригах… о моём отце.</p><p>— Я стараюсь, — честно ответила Кристина, опустив взгляд на свои сжатые пальцы. — Просто… всё произошло так быстро.</p><p>— Я понимаю, Крис, — Даниэль бережно накрыл её ладонь своей теплый рукой, слегка сжав. — Но мы справимся. Главное, что мы вместе. Я найду способ защитить тебя, что бы ни задумал мой отец. Ты мне веришь?</p><p>— Верю, Даниэль. Конечно, верю, — прошептала она, видя в его глазах искреннюю предательскую нежность и заботу.</p><p>Но внутри всё бунтовало. Каждое ласковое прикосновение Даниэля, его теплые слова и попытки окружить её заботой лишь обостряли чувство вины и странного, неодолимого притяжения к другому. Она сидела рядом с человеком, который был готов ради неё на всё, но душу и разум непреодолимо, с какой-то исступленной силой тянуло назад — к её законному мужу. К его гордому, израненному виду, к его холодному взгляду, за которым скрывалась такая глубина боли и ярости, что Кристина понимала: её сердце навсегда осталось там, в подземной камере вместе с Максом.</p><p>Даниэль мягко улыбнулся, его взгляд скользнул по бледным губам Кристины. Желание отвлечь её от мрачных мыслей и доказать свою любовь переросло в нечто большее.</p><p>— Нам нужно оставит все тревоги позади, Крис, — тихо шепнул он, придвигаясь совсем близко. — Позволь мне помочь тебе всё забыть.</p><p>Не дав ей времени на ответ, Даниэль накрыл её губы своими. Поцелуй сначала был осторожным, полным трепета и нежности, но, не встретив немедленного сопротивления, парень стал действовать увереннее и страстнее. Его ладонь переместилась с её руки на талию, притягивая девушку ближе к себе. Прикосновения становились всё более откровенными и настойчивыми.</p><p>Переместив поцелуи с её губ на подбородок, он спустился ниже, к чувствительной коже шеи. Кристина чувствовала его горячее дыхание и быстрый пульс. Даниэль аккуратно повалил её на разостланный плед, нависая сверху, и его ладони уже скользнули к плечам, готовые расстегнуть и снять с нее платье. По его решительным, плавным движениям было очевидно: его намерения зашли намного дальше простых ласк.</p><p>В голове Кристины царил хаос. Разум шептал ей, что с Максом всё кончено навсегда. Назад дороги нет. Муж никогда не простит ей того, что произошло, не простит многочисленных ошибок и обстоятельств, которые он счел предательством. Она внушала себе, что должна смириться с судьбой, принять Даниэля и то будущее, которое он ей предлагает, ведь он искренне заботится о ней.</p><p>Но именно в тот момент, когда Даниэль горячо целует ее в шею, а его пальцы уже поддевают ткань ее платья, перед глазами Кристины с удушающей четкостью вспыхнул образ из сырой тюремной камеры. Она снова увидела взгляд своего мужа — полный леденящего отвращения, гордого презрения и звенящей ненависти. Этот взгляд обжег ее душу сильнее каленого железа. Она понимала, почему он так смотрел, осознавала всю тяжесть своих проступков перед ним, но именно эта боль внезапно парализовала все её тело.</p></section><section><title><p>9</p></title><p>На следующую ночь, когда замок погрузился в глубокую, тревожную тишину, Кристина снова бесшумно проникла в камеру. В руках она сжимала небольшую корзинку, накрытую льняной салфеткой. Опустившись на сырой, холодный пол напротив Макса, девушка обхватила руками колени, плотнее прижимая их к груди, и уткнулась взглядом в тёмные каменные плиты, боясь встретиться с ним взглядом.</p><p>Макс не стал отказываться от еды. Он медленно, молча доставал принесённый хлеб и мясо, сдержанно пережевывая каждый кусок. Тяжёлые цепи на его запястьях время от времени издавали тихий, зловещий перезвон, разрезавший плотную тишину камеры. Он долго наблюдал за ней — за её сжавшейся, напряжённой фигурой, за прерывистым дыханием, — пока наконец не опустил край хлеба обратно в корзину.</p><p>— Почему ты спасла меня? — тяжело нарушил молчание Макс.</p><p>Его голос прозвучал низко, без прежнего яда и холода, но в нём слышалась глубокая, въевшаяся в самую душу усталость человека, привыкшего искать во всём подвох, предательство и скрытый расчёт.</p><p>Кристина вздрогнула от звука его голоса, словно от удара. Она медленно, с явным усилием подняла голову и встретилась с его тёмным, пронизывающим взглядом. В её синих глазах больше не было фальшивой отстранённости — там плескалась неприкрытая, обнажённая боль.</p><p>— Потому что не могла иначе, — тихо, почти шепотом ответила она, и её губы едва заметно задрожали.</p><p>Макс чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Свеча, стоящая неподалёку, отбросила резкие тени на его исхудавшее, суровое лицо.</p><p>— Если бы я умер в ту ночь, ты была бы свободна, Кристина, — проговорил он чеканно, не сводя с неё тяжелого взора. — Тебе больше не пришлось бы прятаться, бояться меня и тащить бремя этого брака.</p><p>— Ценой твоей жизни? — с острой горечью выдохнула она, чувствуя, как от этих слов болезненно сжимается сердце.</p><p>— Да, — без колебаний подтвердил Макс. — Твоя свобода взамен моей жизни. Простой и выгодный обмен.</p><p>— Я бы не смогла с этим жить! — Кристина качнула головой, ещё сильнее сжав пальцы на своих коленях. Из её груди вырвался рваный вздох. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?</p><p>Макс щурился, пристально вглядываясь в её лицо, будто пытался прочитать её мысли или найти фальшь. В его тоне проскользнула едва уловимая издевка, за которой он привычно маскировал острую, затаённую надежду:</p><p>— Почему же? Из-за чувства вины? Из-за того, что твоя совесть не вынесла бы мысли о гибели мужа?</p><p>— Нет! — твёрдо оборвала его Кристина, и в её голосе внезапно прорезалась сталь. Она зажмурилась на секунду, борясь с подступающими слезами.</p><p>Перед её глазами с ужасающей чёткостью снова вспыхнули воспоминания о той кошмарной ночи: леденящий страх, паника, колотившаяся в груди, и венчальное кольцо на пальце, которое внезапно стало стремительно остывать, превращаясь в ледяную тягостную железяку и сигнализируя о том, что нить его жизни угасает.</p><p>— Нет, Макс, не из-за вины, — повторила она, открыв глаза и глядя ему прямо в душу с абсолютной, беспощадной искренностью. — Когда кольцо стало холодным… я почувствовала это так чётко, будто рушился весь мой мир. В ту ночь я поняла однажды и навсегда: вместе с тобой умерла бы часть меня. Самая главная моя часть.</p><p>Макс замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но серые глаза на мгновение вспыхнули тёмным, почти опасным пламенем. Он тяжело перевёл дыхание, глухо звякнул цепями и, взяв кувшин, сделал короткий глоток воды. Отставив его в сторону, он снова посмотрел на неё — но теперь в его взгляде читалась непреклонная, фанатичная решимость.</p><p>— Но ты потеряла шанс стать женой Райана, — его голос стал низким, бархатистым и осязаемым в этой узкой камере. — Ты перечеркнула всё то будущее, которое для тебя он готовил. И ты должна четко понимать, что будет дальше. Я не поддамся ни на какие твои уговоры, Кристина. Ни на слезы, ни на просьбы о пощаде. Я не отпущу тебя. Никогда.</p><p>Кристина тихо выдохнула, опуская взгляд на свои сжатые пальцы:</p><p>— Я понимаю это, — прошептала она, и в её голосе смешались смирение и глубокая, затаённая печаль.</p><p>Камера снова погрузилась в звенящую тишину, разрезаемую лишь редким стуком капель, падающих с каменного потолка. Кристина помешкала, борясь с одолевавшими её сомнениями, но затем снова подняла глаза на мужа.</p><p>— Скажи… — её голос едва заметно дрогнул, но она силой заставила себя продолжить, тщетно пытаясь спрятать за ровным тоном вспыхнувшую отчаянную надежду. — Разве после всего, что произошло… у нас есть хоть какой-то шанс на нормальное будущее? После всех этих обоюдных предательств, обид и лжи?</p><p>Макс медленно опустил взгляд на тяжелые цепи, сковывавшие его руки, а затем снова посмотрел на неё — твёрдо, без тени колебаний.</p><p>— Если ты наконец-то выберешь меня, а не Райана… мы сможем начать всё сначала, — произнёс он сухим, но глубоким тоном. — Оставив все прошлые ошибки позади.</p><p>Он сделал паузу, и его жесткое лицо на миг смягчилось. В серых глазах промелькнуло что-то бесконечно теплое и уязвимое, когда он добавил тише, почти на грани слышимости:</p><p>— И, если честно… мне бы этого очень хотелось.</p><p>Эти слова повисли в воздухе, оглушив Кристину. Внутри у неё всё сжалось. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вымолвить ни звука — мысли путались, а сердце разрывалось от противоречий. Она просто не знала, что на это ответить, не знала, готова ли дать обещание, которое изменит всё.</p><p>Так и не произнеся больше ни слова, девушка поднялась с холодного пола, дрожащими руками забрала пустую корзинку и, не оглядываясь, поспешно покинула его камеру.</p><p>Утро в темнице выдалось серым, промозглым и пропитанным запахом сырого камня. Даниэль вошел в камеру не один — за его спиной бесшумными тенями застыли двое хмурых, высокорослых гвардейцев в тяжелых доспехах, а в руках парень сжимал тугой пергаментный свиток с картами приграничных провинций. Он изо всех сил старался выглядеть хладнокровным офицером, выполняющим важный военный долг, но тяжелая, сбивчивая походка и лихорадочный, темный блеск в глазах с головой выдавали его истинное, растерзанное состояние.</p></section><section><title><p>10</p></title><p>Вечер в поместье Райанов выдался душным, тяжелым и пропитанным липким предчувствием неизбежной катастрофы. Даниэль, всегда безупречно выглаженный, собранный и педантичный в каждой детали, теперь сидел в кресле в своей комнате с хаотично расстегнутым воротом рубашки. Рукава были нервно закатаны, волосы взъерошены, а перед ним на массивном дубовом столе стоял тяжелый хрустальный графин с выдержанным, жгучим напитком.</p><p>Графин стремительно опустел. Стакан за стаканом Даниэль глотал обжигающую жидкость, но алкоголь вопреки ожиданиям не приносил спасительного забвения. Напротив — он сработал как катализатор, обнажая все скрытые, долго и тщательно прятанные раны. Алкоголь обострил каждое чувство, превратив тупую, привычную боль в пульсирующую, разъедающую ярость и бездонное отчаяние.</p><p>Каждый сделанный глоток не глушил мысли, а лишь подливал масла в огонь. В голове с оглушительным эхом снова и снова звучали ядовитые слова Грейвальда, его леденящий, издевательский смех из сырого каземата. Но страшнее и больнее всего было то, что генералу даже не пришлось ничего придумывать — Макс лишь озвучил ту жестокую, невыносимую правду, которую сам Даниэль трусливо пытался не замечать все эти четыре года.</p><p>Правда состояла в том, что Кристина никогда не принадлежала ему до конца.</p><p>Если в самые первые месяцы их совместной жизни в её глазах ещё теплились какие-то искорки искреннего тепла, то с годами, под одной крышей, они стремительно и бесповоротно угасали. Что бы он ни делал, какими бы подарками её ни осыпал, как бы ни пытался согреть её своей безудержной верностью, искренней заботой и абсолютной преданностью — он проигрывал. Он бился в глухую, невидимую стену. За четыре года он так и не смог зажечь в ней ответный огонь. Всё, что ему доставалось — это кроткое, смиренное принятие его любви, отстраненная благодарность и тихая, вежливая улыбка, от которой у Даниэля разрывалось сердце.</p><p>Осознание собственного бессилия жгло изнутри словно раскаленный металл. Он отдал ей всего себя, свою душу, свою репутацию, готов был положить к её ногам весь мир... а она продолжала любить человека, закованного в цепи в камере их замка. Человека, который причинил ей столько боли, но всё равно остался единственным хозяином её сердца.</p><p>Каждое воспоминание о том, как она мягко, почти незаметно отстранялась от его пылких прикосновений, как опускала взгляд, когда он пытался поцеловать её, теперь жгло сильнее любого клейма.</p><p>— «Воспринимает тебя как брата... Видит только друга...» — прорычал Даниэль сквозь сжатые до боли челюсти.</p><p>В глазах встала кровавая пелена. Не выдержав удушающего потока мыслей, он с размаху смахнул пустой стакан и хрустальный графин со стола. Звон разбивающегося стекла, разлетевшегося на сотни мелких осколков, стал последней каплей, прорвавшей плотину его самоконтроля.</p><p>Даниэль поднялся на ноги. Его слегка качало, в висках молотом стучала кровь, а в груди зияла черная, кровоточащая дыра. Он больше не мог оставаться один в этой тишине.</p><p>Он почти бежал по темнеющим коридорам дворца, тяжело, гулко стуча каблуками и полностью игнорируя испуганные, удивленные взгляды попадавшихся навстречу слуг. Шальной, лихорадочный блеск в его глазах пугал окружающих, но Даниэлю было всё равно. Он двигался вперед как слепой, ведомый лишь невыносимой жаждой увидеть её, встретиться с ней взглядом и выдернуть из этой мучительной неопределенности.</p><p>Дойдя до массивных дверей спальни Кристины, он резким движением замер. На мгновение он прислонился лбом к прохладному дереву, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь унять дрожь в руках и совладать с винным хмелем. Но боль от разбитого сердца оказалась сильнее разума.</p><p>Сжав пальцы в кулак, Даниэль резко, требовательно и громко постучал в дверь.</p><p>— Войдите, — со спокойным, размеренным изяществом донесся из-за двери её голос.</p><p>Даниэль толкнул тяжелую дубовую створку. Кристина сидела перед овальным зеркалом в легком, спадающем мягкими волнами домашнем платье. Юная служанка мерными, осторожными движениями расчесывала её длинные, шелковистые волосы, блестевшие в теплом свете свечей.</p><p>В зеркальном отражении их взгляды встретились: её — мгновенно ставшую удивленным, настороженным и отстраненно-проницательным, и его — затуманенный тяжелым хмелем, налитый кровью и полный невысказанного, разъедающего горя.</p><p>Кристина с первого же взгляда поняла всё. Ей не нужно было быть провидицей, чтобы оценить состояние Даниэля: его расстегнутый ворот, растрепанные волосы, судорожно сжатые кулаки и тяжелый, бьющий в воздух запах крепкого алкоголя выдавали разрушительную бурю, бушующую у него внутри.</p><p>— Оставь нас, — не оборачиваясь, тихо, но не терпящим возражений тоном приказала она горничной.</p><p>Девушка испуганно поклонилась, выпустила из рук серебряный гребень и молниеносно юркнула за дверь. Створка за ней закрылась, оставив их в оглушительной, почти осязаемой тишине, которую нарушало лишь прерывистое, тяжелое дыхание Даниэля.</p><p>— Ты пьешь, Даниэль? — Кристина медленно повернулась к нему на мягком пуфе, аккуратно откладывая гребень на туалетный столик. Её голос звучал ровно, но в нем проскользнула едва уловимая тень тревоги. — На тебя это совершенно не похоже. Что-то произошло? В поместье? На границе?</p><p>Даниэль сделал неуверенный шаг вперед, едва заметно пошатнувшись. Его взгляд лихорадочно скользил по её лицу, по хрупким плечам, по безупречно белой коже. Он смотрел на неё — такую невероятно близкую, такую родную, за которую он без колебаний отдал бы жизнь, и в то же время... бесконечно, безнадежно далекую. Между ними словно стояла невидимая стеклянная стена, которую он бился пробить четыре года, но лишь разбивал в кровь собственные руки.</p><p>— В темнице... — Даниэль горько, надрывно усмехнулся, покачав головой. Голос сорвался на сиплый шепот. — Там, в сырости и темноте, сидит человек, который знает тебя лучше, чем я. Который, будучи закованным в цепи и истекая кровью, смеется мне прямо в лицо! И самое страшное, Кристина... Он смеется потому, что абсолютно прав. Смеётся, потому что знает: я проиграл. Я проиграл тебя с самого первого дня.</p></section><section><title><p>11</p></title><p>Оставив спящего Даниэля на полу своей спальни, Кристина двигалась по погруженным в полумрак коридорам поместья, словно бестелесный призрак. На этот раз у нее не было времени прятаться по альковам и выжидать — девушка шла открыто и стремительно, окутанная плотным коконом магии отвода глаз. Редкие слуги попадавшиеся навстречу, лишь неопределенно вздрагивали, замечая лишь едва уловимое колыхание воздуха и слыша тихий шелест шелковой ткани, принимая это за ночной сквозняк. Сердце Кристины колотилось в самом горле: каждый шаг приближал её к роковой развязке.</p><p>У входа в тюремный блок она замерла. Приказ Даниэля был исполнен неукоснительно — вместо привычной пары караульных путь преграждал усиленный патруль из четверых гвардейцев в тяжелых доспехах. Воины стояли собранные, с обнаженными мечами, чутко вслушиваясь в темноту подземелья. Но воля Кристины сейчас была тверда как никогда. Плавно вскинув руку, она соткала короткое шепотное заклинание, и волна усыпляющей магии хлынула вперед. Солдаты даже не успели вскрикнуть — их глаза остекленели, и они тяжелой кучей осели на каменный пол, погруженные в глубокий, непробудный магический сон.</p><p>Кристина переступила через спящих и быстро вошла в сырую камеру.</p><p>Макс не спал. Он сидел на полу, вглядываясь в густую темноту коридора, словно чуткий хищник заранее знал: эта ночь решит абсолютно всё. Когда его серые глаза выхватили из мрака её силуэт — смертельно бледный, но с такой отчаянной, непреклонной решимостью в синем взгляде, — генерал медленно и грациозно поднялся.</p><p>— Он придет, Макс, — выдохнула Кристина, стремительно подбегая к нему и едва переводя дыхание. — Даниэль... он окончательно потерял рассудок от ревности и алкоголя. Он прямо сейчас хочет убить тебя, вопреки приказам своего отца и военной целесообразности!</p><p>Макс лишь горько и сухо усмехнулся, бросив мимолетный взгляд на тяжелые, сковывавшие его кисти антимагические кандалы.</p><p>— Я не дам этому случиться, — с твёрдой, леденящей уверенностью произнесла она.</p><p>Ее изящные ладони окутались мягким, но невероятно интенсивным голубым свечением. Разрушение заговоренных оков была сложнейшей и опаснейшей магической задачей — губительный для чародейства металл отчаянно сопротивлялся взлому, искрил и до боли, до ожогов обжигал ей пальцы, но Кристина даже не поморщилась, не отступив ни на сантиметр. В этот направленный магический импульс она вложила абсолютно всё: свой леденящий страх перед кровопролитием, выжигающую душу вину перед Даниэлем и ту глубокую, необъяснимую преданность мужу, которая жила в ней вопреки логике и годам разлуки.</p><p>Взлом удался. С громким, оглушительным металлическим лязгом дужки замков разошлись, и тяжелые кандалы с грохотом пали на каменные плиты.</p><p>Макс на мгновение пошатнулся, откидывая голову назад. Он почувствовал, как его собственная магия — тёмная, тяжелая и густая, словно предгрозовое облако, — мгновенно и бурно хлынула обратно в его опустевшие жилы. Магическая сила за секунды залечивала раны, затягивала ссадины и с дикой мощью возвращала генералу его прежнее могущество.</p><p>— Иди! — умоляюще прошептала Кристина, торопливо указывая ему на открытую дверь камеры. — В конюшнях я оставила вороного коня Даниэля. Он самый быстрый в поместье. Вся стража у западных ворот уже спит под моими чарами. У тебя есть фора до самого рассвета!</p><p>Но Макс даже не двинулся с места. Вместо того чтобы бежать, он сделал широкий шаг вперед, возвышаясь над ней в тесном, удушливом пространстве камеры. Его широкая ладонь, всё ещё сохранившая красные, въевшиеся в кожу следы от стальных кандалов, нежно и бережно коснулась её щеки.</p><p>— Ты действительно думаешь, что я оставлю тебя здесь одну, Кристина? После того, как ты открыла эту дверь и предала Райанов? Когда Кассиан поймет, что произошло, он не пожалеет тебя. Он сделает тебя своей бесправной заложницей, разменной монетой в войне!</p><p>— Даниэль придет в себя и защитит меня! — с отчаянным нажимом выдохнула она, чувствуя, как лихорадочно заколотилось сердце. — Это мой осознанный выбор, Макс! Пойми же ты наконец: я не вернусь с тобой! Я не вернусь к своему отцу!</p><p>При одной лишь мысли о короле Владиславе Кристину охватил первобытный, липкий страх. Перед глазами закружились кошмарные образы: тирания отца, его холодный, манипулятивный расчет, бесконечные стены золотой клетки, из которой она с таким трудом вырвалась, и та страшная судьба безвольной куклы в политических играх венца, которую Владислав готовил для нее. Вернуться к отцу для нее было равносильно мучительной гибели.</p><p>Она попыталась отстраниться, сделать шаг назад и вырваться из его тени, но Макс с непреклонной твердостью перехватил её тонкое запястье.</p><p>В то же мгновение венчальное кольцо на ее пальце вспыхнуло ослепительным, пульсирующим светом, отзываясь на всплеск его вернувшейся силы и подтверждая их неразрывную, связанную кровью судьбу.</p><p>— Ты лжешь сама себе, Кристина, — низко произнес Макс, притягивая ее ближе к своей груди так, что между ними не осталось воздуха. В его глазах горел огонь. — Ты боишься Владислава, боишься его власти, но со мной тебе нечего опасаться. Я скорее сровняю весь его замок с землей, чем позволю ему протянуть к тебе свои руки. Ни Кассиан, ни твой венценосный отец больше никогда не заставят тебя подчиняться. Ты идешь со мной.</p><p>В глубине мрачных каменных коридоров подземелья послышался глухой шум: далекие тревожные крики, эхом отскакивающие от сводчатых потолков, и торопливый, тяжелый топот множества окованных железом сапог. Магический импульс Кристины, снявший кандалы, не прошел незамеченным для защитных чар замка, или же Даниэль очнулся от сна на холодном полу её спальни и уже поднимал тревогу, пылая жаждой расправы.</p><p>— У нас нет времени на споры! — резко отрезал Макс, не оставляя ей пространства для сомнений.</p><p>Его пальцы со стальной хваткой сжались на её запястье, и он силою потянул Кристину за собой к узкому выходу из камеры. В его серых глазах больше не было неуверенности — только непреклонная решимость воина, загнанного в угол.</p></section><section><title><p>12</p></title><p>Именно в этот роковой миг, когда грань между жизнью и смертью стала почти прозрачной, а сознание готово было окончательно угаснуть, Кристина почувствовала властный, сильный толчок. Что-то невероятно мощное, горячее и живое прорвалось сквозь толщу воды и мертвой хваткой обхватило её за талию.</p><p>Это был Макс.</p><p>Превозмогая дикую боль в открывшихся ранах и удушающую тяжесть бурлящей стихии, он нашел её в этой бездонной, непроглядной пучине. Его тёмная магия, окончательно вырвавшаяся на свободу из стальных антимагических кандалов, вибрировала и пульсировала вокруг его тела, создавая вокруг них двоих плотный, плотный кокон силы, сопротивляющийся безумному течению.</p><p>Макс с отчаянной нежностью прижал её обмякшее тело к своей груди, с ужасом ощущая через тонкую ткань, как слабо, прерывисто и редкими толчками билось её сердце.</p><p>Сжав зубы и сделав один мощный, невероятный рывок, Макс изо всех сил оттолкнулся ногами от каменистого дна каньона. Послушная его воле тёмная магия расступилась перед ними, пробивая толщу воды, и они пулей вылетели на бурлящую поверхность реки.</p><p>Кристина с диким, судорожным хрипом жадно глотнула воздух. В следующий миг её легкие содрогнулись, и девушка зашлась в мучительном, разрывающем грудь кашле, выплевывая воду. Сознание возвращалось к ней рваными, болезненными вспышками.</p><p>Макс, тяжело, со свистом дыша и борясь со сводящей мышцы усталостью, греб к далёкому берегу одной рукой, а второй — крепко и бережно удерживал её голову и плечи над водой. Течение реки всё ещё оставалось опасным и стремительным, но он с упрямством дикого зверя пробивался сквозь буруны к каменистой отмели, где вода становилась спокойнее и мельче.</p><p>Спустя минуты, казавшиеся вечностью, они с глухим стуком рухнули на гальку у самого края воды. Кристина лежала на животе, беспомощно задыхаясь и ощущая, как твердая земля под ней всё ещё качается и уходит из-под ног, словно продолжался тот страшный полет. Её тело сотрясала непрерывная, крупная дрожь — от шока и перенесенного первобытного ужаса.</p><p>Макс обессиленно перевернулся рядом с ней на спину, тяжело и жадно ловя ртом сухой летний воздух. Его лицо было смертельно белым, как мел. Но венчальное кольцо на её пальце пульсировало ровным, глубоким и живым теплом, подтверждая их нерушимую связь: они выжили. Прыжок в бездну их не убил.</p><p>Вода непрерывными струями стекала с промокающего платья Кристины, превращая мокрую ткань в душный, тяжелый панцирь. Едва ощутив под собой твердую каменистую землю, едва вернув себе способность дышать полной грудью, вся накопленная за эти дни ярость, весь невыносимый кошмар падения с обрыва и удушающий страх утопления мгновенно выплеснулись наружу.</p><p>Кристина на карачках бросилась к Максу, который только-только тяжелым усилием успел подняться и сесть на гальке. С затуманенным слезами взглядом она начала исступленно, слепо и беспощадно бить его своими сжатыми кулаками по груди и плечам.</p><p>— Ты сумасшедший! Чёртов безумец! Я ненавижу тебя! Ненавижу! — кричала она во весь голос, который от наглотавшейся воды и слез срывался на рваный, сиплый хрип.</p><p>Каждый её удар отзывался в её собственных затекших руках, но Кристина не могла остановиться, вымещая на нем всю свою боль:</p><p>— Ты не имел права! Слышишь меня?! Не имел права так поступать со мной! Я же молила тебя, я кричала тебе прыгать одному! Я не умею плавать, Макс! Я тонула... я опять почти умерла там, в этой темноте! Ты проклятый эгоист! Ты просто хотел, чтобы я сдохла вместе с тобой в этой реке, лишь бы не досталась Даниэлю! Лишь бы не оставить меня им!</p><p>Макс сидел неподвижно, принимая каждый её отчаянный удар как должную неизбежность. Он не пытался защититься, закрыть лицо или перехватить её тонкие, дрожащие запястья. Он лишь тяжело, со свистом дышал, не сводя с неё потемневших, почти черных глаз, в глубине которых, вопреки её ярости, плескалось темное, опасное торжество победителя.</p><p>Когда ее силы начали иссякать, а исступленный крик перешел в беспомощный, судорожный всхлип, Макс внезапно и стремительно сократил и без того крошечное расстояние между ними.</p><p>Одним резким, неожидаемым движением он обхватил её за талию и потянул на себя, буквально впечатывая её промокшее, дрожащее тело в свое. Кристина тихо охнула от неожиданности, не успев вырваться, когда оказалась мягко, но непреклонно повалена на гальку, а муж мгновенно навис над ней сверху, полностью перекрывая собой небосвод. Ее руки замерли на его широкой груди, а пальцы невольно и рефлекторно вцепились в мокрую, липнущую к телу ткань его рубашки.</p><p>Он не стал ничего объяснять. Не искал оправданий, не умолял о понимании и не просил прощения.</p><p>Макс накрыл её сухие, дрожащие губы своими в сокрушительном, жадном и исступленно-властном поцелуе. В этом требовательном жесте выплеснулось абсолютно всё: и дикая, незаживающая ярость за четыре бесконечных года её отсутствия, и прожигающая душу ревность к Даниэлю, и безумное облегчение от того, что она снова здесь, в его руках, живая и настоящая. Это был поцелуй хищника и собственника — человека, который вопреки всему вернул себе свое самое ценное сокровище и больше не собирался играть в благородство или отступать.</p><p>Кристина замерла, потрясенная до глубины души. Горьковатый вкус речной воды, соли, слез и лёгкий оттенок металла смешались с горячим, обжигающим жаром его прерывистого дыхания.</p><p>Венчальное кольцо на её пальце, до этого момента просто вибрировавшее теплом, теперь обожгло кожу невыносимым, яростным и пульсирующим светом, мгновенно откликаясь на его страсть и воссоединение их магической связи. Кристина изо всех сил хотела оттолкнуть его от себя, хотела закричать прямо ему в лицо, что он по-прежнему остался её деспотом и похитителем, но под этим лавинообразным напором её тело предательски обмякло, против её воли признавая и принимая эту древнюю, первобытную и нерасторжимую связь.</p><p>Макс оторвался от её губ лишь на короткое мгновение, тяжелым, раскаленным жаром дыша ей прямо в лицо и не позволяя отвернуть голову.</p></section><section><title><p>13</p></title><p>Сквозь густые, древние чащи горного леса они шли весь день. Макс уверенно вел их вперед, обходя звериные тропы и следя за тем, чтобы не оставлять следов для возможной погони Даниэля. Они двигались почти без передышки, пока последние лучи заходящего солнца не утонули за поросшими хвоей вершинами.</p><p>Когда на лес опустились сумерки, совершенно истощенные беглецы решили устроить привал на небольшой защищенной поляне.</p><p>Пока Кристина устало опустилась на траву, прислонившись спиной к шершавому стволу могучей сосны, Макс занялся обустройством лагеря. Несмотря на разгар лета, ночи в этих высоких горах всегда дышали пронизывающей, колючей прохладой. Несколько коротких пассов его широких ладоней, и из искр магии моментально вспыхнул ровный, яркий костёр, весело затрещавший сухими сучьями и даря спасительный свет.</p><p>Девушка сидела, безвольно уронив руки. Ноги гудели от многочасового перехода, а в горле пересохло. Ей до безумия хотелось есть, пить и просто зажмуриться, пытаясь вычеркнуть из памяти кошмар утреннего падения с обрыва. Завтра, по словам Макса, к полудню они уже должны были добраться до расположения армии её отца — короля Владислава. Там, за мощными укреплениями и строем генеральских полков, они наконец окажутся в полной безопасности. А пока... пока оставалось только терпеть.</p><p>Едва пламя костра разгорелось вовсю, наполняя маленький лагерь мягким отсветом и долгожданным теплом, Макс опустился на землю прямо рядом с женой.</p><p>Он не раздумывая привлек её к себе, заботливо обнимая за плечи и крепко прижимая к своей горячей груди. Теперь, когда она снова была рядом — живая, осязаемая, после бесконечных и мучительных лет их разлуки, — он испытывал почти болезненное жадное желание неустанно касаться её, обнимать, целовать и ни на секунду больше не выпускать из рук.</p><p>— Ты совсем замерзла, Крис, — тихо произнёс Макс, чувствуя, как мелкая дрожь всё ещё сотрясает её хрупкое тело, и прижимает девушку ещё сильнее.</p><p>— Я просто не ожидала, что летом в горах может быть настолько холодно, — шепотом отозвалась Кристина, сильнее кутаясь и обнимая себя руками за плечи.</p><p>Пламя костра хоть и отгоняло ночной мрак, но еще не успело полностью согреть её. Её платье, так и не высохшее до конца после вынужденного заплыва в реке у ревущего водопада, теперь вытягивало остатки тепла и неприятно, липко холодило кожу.</p><p>— Сними его, — коротко, но не терпящим возражений тоном сказал Макс и, не дожидаясь согласия или действий с её стороны, ловко переместил ладони ей за спину, принимаясь уверенными пальцами расшнуровывать мокрый корсет. — Ты окончательно заболеешь и замерзнешь, если попытаешься спать в сырой одежде. Один костер тебя не спасет.</p><p>Кристина от неожиданности мгновенно дернулась и порывисто вывернулась из его рук, заставляя его пальцы соскользнуть с намокшей шнуровки. Она отстранилась, вобрав в грудь побольше воздуха и с удивлением уставившись на него.</p><p>Макс опустил руки на колени и чуть прищурился. В его серых глазах, отражавших языки пляшущего пламени, промелькнула сдерживаемая ледяная ирония и затаённое превосходство:</p><p>— В чём дело, Кристина? — с легким смешком задал он вопрос, чуть склонив голову набок. — Неужели ты стесняешься собственного мужа, который всего лишь не хочет, чтобы ты насмерть замерзла этой ночью в глухом лесу?</p><p>Макс с нежным и уверенным превосходством вернул вывернувшуюся было девушку обратно в свои объятия. В следующее мгновение он накрыл её губы жадным, полным накопившейся за годы страсти поцелуем, не оставляющим пространства для возражений.</p><p>— Кристина... — тяжело и прерывисто прошептал он прямо ей в губы, едва оторвавшись от них на миг. — Я могу снять с тебя это платье и согреть тебя совсем другим путем...</p><p>В его низком, вибрирующем голосе звучали нетерпение и огонь, способный испепелить ночную горную прохладу.</p><p>Кристина замерла, но не отпрянула. Не отстранилась. Не попыталась вырваться из его сильных рук. Вместо этого её тонкие, изящные пальцы медленно скользнули по его плечам и судорожно сплелись на затылке мужа, притягивая его ближе к себе — словно безмолвное, глубокое приглашение сделать то, о чём они оба отчаянно молили всё это время.</p><p>Кристина не лгала ему там, на гальке у водопада. Она безумно, до физической боли в груди скучала по нему. Все эти четыре года мучительной разлуки, каждую ночь, благодаря фантомным снам и неугасающей магии венчального кольца, её преследовали образы мужа. В своих самых тайных, скрытых от всего мира фантазиях она вновь и вновь жаждала оказаться в этих властных, спасительных объятиях.</p><p>Если бы не леденящий страх перед погоней, она, кажется, отдалась бы Максу ещё там, прямо на открытом берегу реки. Пусть сейчас, в глухой чаще ночного леса, опасность всё ещё висела над ними тенью, а Даниэль мог идти по следу, в ней зажглась крепкая надежда: они оторвались. Они заслужили эту ночь. Заслужили право наконец-то вернуться к тому, что было так жестоко прервано судьбой и войной.</p><p>Макс понял её без единого слова — ему хватило этого доверчивого, порывистого движения её рук.</p><p>Опустив Кристину на мягкую землю, устланную хвоей и освещаемую пламенем костра, он плавно навис над ней сверху. Его поцелуи стали ещё более глубокими, неистовыми и требовательными — именно такими, о каких он грезил каждую беспросветную ночь в военных походах и в сырой камере.</p><p>То, что Кристина не просто уступала ему из долга, а пылко отвечала на каждую ласку, сама с нескрываемой жаждой и сбивчивым дыханием шла навстречу этой долгожданной интимной близости, ударило мужчине в голову сильнее любого хмеля. Это осознание лишало его остатков контроля, заставляя кровь безудержно закипать в жилах, а древнюю магию кольца — пульсировать на их пальцах единым, горячим и неразрывным ритмом.</p><p>Его ладони, огрубевшие от рукоятей мечей, рукопашных схваток и поводьев боевых коней, с трепетной и неприкрытой жадностью скользнули по её бедрам, сминая прохладную, влажную ткань платья. Макс остро чувствовал каждое трепетное содрогание её хрупкого тела, каждый судорожный, рваный вдох. Его губы, властные и горячие, медленно и неторопливо спускались от изгиба челюсти к пульсирующей жилке на шее, выжигая поцелуями кожу, а затем ниже — к точеным, изящным линиям ключиц.</p></section><section><title><p>14</p></title><p>Густой, непроглядный лес постепенно редел, уступая место крутым каменистым тропам и утреннему туману, клубившемуся у подножия холмов. Наступал следующий день — рассветное солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, окрашивая верхушки деревьев в холодные, свинцовые тона. Ночь, полная безудержной страсти и выжигающего отчаяния, осталась позади, уступив место суровой и опасной реальности.</p><p>Кристина шла рядом с Максом, ощущая в каждой мышце своего тела приятную, изнуряющую усталость. Её дорогое платье было влажным, измятым и испачканным землей и ночной росой после сна на голой траве у потухшего костра. Но её рука покоилась в сильной, огрубевшей ладони мужа, и одно это прикосновение дарило ей чувство абсолютной защищённости.</p><p>Внезапно впереди, за поворотом каменистой гряды, послышался резкий, натянутый окрик часового и сухой, металлический лязг вынимаемой из ножен стали.</p><p>— Стой! Кто идёт?! — эхом разнеслось над ущельем. — Именем короля Владислава, оружие на землю!</p><p>Макс даже не замедлил шаг. В его походке не прослеживалось и капли сомнения или усталости. Он уверенно шёл вперёд, крепко и требовательно сжимая тонкие пальцы Кристины и заставляя её держаться чуть позади своего плеча.</p><p>Когда они наконец вышли из влажной тени вековых деревьев к небольшому укреплённому аванпосту, окружённому бревенчатым частоколом, дневальные и часовые замерли на местах, будто поражённые молнией. Молодой сержант, стоявший во главе дозора, онемел, а его рука судорожно дёрнулась, в результате чего меч выскользнул из пальцев и со звоном ударился о плоские камни.</p><p>— Генерал... Грейвальд?.. — прошептал он, на глазах бледнея и отступая на шаг назад. — Но... но как?.. Дозорные с передовой видели ваш отряд... Они доложили в штаб, что вы пали в засаде Райанов...</p><p>— Как видишь, слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными, — голос Макса прозвучал сухо, чеканно и властно, моментально возвращая ему привычный облик ледяного, непреклонного полководца, перед которым трепетали враги и подчиненные.</p><p>Солдаты аванпоста смотрели на него, словно на духа, восставшего из мертвых. Однако их настороженные, изумлённые взгляды тут же сместились на стоящую рядом девушку. В их глазах Кристина была лишь драгоценной «добычей» — невероятно красивой, но растрепанной и утомленной пленницей в богатом, изысканном платье, которую их суровый генерал вырвал из лап врага. Никто из простых солдат и помыслить не мог, что на её пальце родовое венчальное кольцо Грейвальдов, намертво связанное с душой Макса, и уж тем более — какая древняя, опасная кровь течёт в её жилах.</p><p>— Лошадей. Живо! — отрывисто скомандовал Макс, не давая сержанту времени прийти в себя и начать задавать лишние вопросы. — Дайте свежих коней и провиант. Нам нужно добраться до расположения основного лагеря к ночи.</p><p>Уже через час они на предельной скорости скакали по извилистой лесной дороге. Кристина сидела впереди Макса. Она физически ощущала спиной мерный ритм его дыхания, ровный стук сердца и стальную твёрдость груди, за которой скрывалась непоколебимая сила. Конские копыта дробно цокали по каменистой почве, приближая их к цели.</p><p>Вечерний военный лагерь встретил их привычным, оглушительным хаосом: шумом сотен суровых голосов, ржанием боевых коней, звоном доспехов и густым запахом кострового дыма. Едва Макс и Кристина спрыгнули с коня на влажную землю, как из вечерней суеты к ним навстречу, словно вихрь, выбежал запыхавшийся Адриан. На его лице смешались крайнее изумление, облегчение и искренняя радость.</p><p>— Макс! Жив!.. — выдохнул он, подбегая ближе и с размаху хлопая друга по плечу. — Ну ты и безумец! Я, честно говоря, уже и не надеялся, что ты вернёшься из логова Райанов живым. Мы тут уже успели помянуть твою пропавшую голову!</p><p>Макс крепко взял жену за руку, переплетя её пальцы со своими, и они втроём направились к большому генеральскому шатру, возвышавшемуся в центре лагеря.</p><p>— Меня не так-то просто убить, Адриан, — сухо, но с едва заметной тенью ухмылки отозвался Макс. — Они плохо старались.</p><p>Только сейчас Адриан перевёл взгляд на стоящую рядом девушку. Вдруг вся его походная строгость испарилась, и на лице на миг расцвела та самая добрая, светлая и лучезарная улыбка, которую в жестоком военном лагере почти никто не видел, но которую так хорошо помнила Кристина из их прежней, мирной жизни.</p><p>— С возвращением домой, Кристина, — тепло проговорил Адриан, слегка наклонив голову. Он внимательно оглядел её, а затем лукаво перевёл взгляд на Макса. — Знаешь, с твоим возвращением у всех нас появилась хоть какая-то надежда. Может, теперь наш невыносимый генерал снова вспомнит, как улыбаться, и перестанет ходить с такой миной, будто планирует казнить весь штаб за недостаточно ровный шаг?</p><p>— Не обольщайся, Адриан, — Кристина мягко улыбнулась в ответ, ощутив, как от этой привычной дружеской перепалки улетучивается остаток напряжения. — Четыре года — срок немалый. Думаю, мне понадобится какое-то время, чтобы сделать из этого ледяного истукана подобие человека.</p><p>— О, поверь, мы согласны на любые сроки, лишь бы он прекратил рычать на офицеров по утрам! — рассмеялся Адриан, придерживая полы шатра и пропуская их внутрь. — А если серьёзно... Ты не представляешь, сколько яда и мрака он излил на нас за время твоего отсутствия. Мы тут втайне молились, чтобы он тебя нашёл — исключительно из соображений собственной безопасности.</p><p>— Не слушай его, Кристина, — вмешался Макс, скрестив руки на груди и наблюдая за ними с тенью наигранного строгого предупреждения. — Адриан просто пользуется моментом, пока я не загрузил его отчётами с передовой.</p><p>— Видишь? — Адриан шутливо защитил грудь руками, обращаясь к Кристине. — Никакого сострадания к старым друзьям. Так что на тебя вся надежда, Кристина. Верни ему хотя бы капли былой мягкости, а то с ним же невозможно стало вести переговоры!</p><p>Еще немного поговорив с Адрианом и почувствовав, как с души спадает тяжелый груз последних дней, Кристина решила оставить мужчин наедине. Им нужно было обсудить изменения на фронте, стратегию и карту военных действий за время отсутствия их генерала.</p></section><section><title><p>15</p></title><p>Гул конских копыт по неровной каменной мостовой столицы казался Кристине оглушительным, почти физически болезненным. Город, который когда-то давно казался ей домом и защитой, теперь встречал её строгой, серой и леденящей неприступностью.</p><p>Она сидела в седле прямо и гордо, сжав поводья. На ней всё ещё была та самая мужская одежда — простая белая рубашка и тёмные штаны, перетянутые кожаным поясом, которые накануне вечером в шатре дал ей муж. Ее лицо было полностью открыто утреннему ветру: бледное, с застывшей на губах гордой решимостью, но с лихорадочным, тревожным блеском в глубине синих глаз.</p><p>Редкие прохожие и горожане на улицах замирали на тротуарах, откладывая свои дела и в немом изумлении провожая взглядами их странную, суровую процессию. Впереди на могучем вороном коне восседал их легендарный генерал Максимилиан Грейвальд, чьё неожиданное воскрешение из мёртвых уже успело стать главной, будоражащей весь город новостью этого утра. А прямо подле него, под нерушимой охраной двенадцати лучших, молчаливых гвардейцев в парадных доспехах, держалась таинственная незнакомка.</p><p>Когда они въехали на дворцовую площадь и подошли к массивным кованым воротам, дворцовая стража вытянулась во фрунт. Тяжелые ажурные створки со скрипом и глубоким стоном разошлись в стороны, открывая путь в залитый ярким утренним светом внутренний двор. Здесь, в самом сердце власти и вековых интриг, каждый застывший камень словно дышал скрытой угрозой.</p><p>Макс спешился первым. В его движении проскользнула резкая, натянутая грация, выдававшая то колоссальное внутреннее напряжение, которое он так тщательно скрывал под привычной маской ледяного спокойствия полководца.</p><p>Он стремительно подошел к лошади Кристины и осторожно, бережно снял её с седла. На несколько мгновений его сильные, огрубевшие пальцы задержались на её талии чуть дольше, чем требовал этикет, бесшумно пытаясь подарить ей тепло и напомнить о той сокрушительной близости, что вспыхнула между ними той ночью у костра.</p><p>Они начали медленно подниматься по широкой, ослепительно-белой мраморной лестнице, ведущей к главному входу в величественный замок. Кристина чувствовала, как её сердце отчаянно и быстро колотится где-то у самого горла, перехватывая дыхание. Каждый сделанный шаг вверх, навстречу суровым барельефам, неумолимо приближал её к человеку, которого она боялась больше самой смерти — к собственному отцу. Внезапно, сбивая подступающую панику, Кристина почувствовала, как её дрожащую ладонь накрыла рука Макса.</p><p>Он уверенно переплёл свои пальцы с её, сжимая ее руку с такой отчаянной, непреклонной силой, что венчальное кольцо слегка вдавилось в кожу, отозвавшись в крови вспышкой пульсирующего тепла.</p><p>Кристина с глубоким вдохом взглянула на мужа снизу вверх и в этот миг отчётливо поняла: он нервничает ничуть не меньше её самой. Его челюсти были сжаты до бела, а на щеках играли напряженные желваки. Для Макса этот путь в тронный зал тоже был смертельно опасным хождением по самому краю бездны — ведь формально передавая королю его дочь, чтобы закрыть условия сделки, очистить имя Грейвальдов и спасти жизнь своей матери, он делал шаг, который выжигал его собственническую душу изнутри.</p><p>Этим крепким, почти болезненным рукопожатием он словно усмирял собственных тёмных демонов, давая и себе, и ей немой знак: я рядом, и мы пройдем это вместе.</p><p>— Держись, — едва слышно, одним дыханием произнес Макс, не поворачивая головы и застыв взглядом прямо перед собой. — Я рядом. Что бы ни произошло — просто смотри вперед.</p><p>Створки массивных, окованных потемневшим серебром дверей тронного зала распахнулись с сухим, торжественным треском.</p><p>Перед ними отворилось колоссальное, ошеломляющее своими масштабами пространство — родовое гнездо династии Аллериан, где Владислав правил уже четыре года. Высокие, мертвенно-величественные своды, высеченные из темного камня, казались бесконечными. Сквозь высокие витражи льются косые лучи утреннего света, освещая безупречный блеск зала. А в самом конце, на высоком постаменте, возвышался монументальный трон, искусно высеченный из цельного куска глянцевого обсидиана и белого золота.</p><p>На нем, словно живое изваяние древнего божества, восседал Владислав. Его фигура в тёмных, строгих одеждах дышала абсолютной, подавляющей властью человека, вернувшего себе всё по праву крови.</p><p>Кристина почувствовала, как рука Макса на миг вздрогнула — едва ощутимый, судорожный импульс, выдававший дикий шторм, бушевавший в его душе. Но генерал не отпустил её пальцев, сжав их ещё сильнее.</p><p>Они двинулись вперед. Звук их шагов — тяжелый чеканный шаг генерала и неуверенное, тихие шаги Кристины — с гулким эхом разлетался под холодными сводами. Сотни глаз придворных и советников, затаившихся в арочных нишах, словно стая голодных хищников, впились в них, пытаясь разгадать тайну этой странной, гордой пары и уловить малейший знак монаршего гнева.</p><p>Каждый шаг к трону отозвался в Максе мучительным напряжением. Его пальцы ломило от того, с какой силой он удерживал ладонь Кристины, а в горле стоял горький привкус пепла. Он, генерал, привыкший смотреть смерти в лицо на полях сражений, сейчас стоял на грани катастрофы. Чтобы спасти мать, он был вынужден своими руками привести жену к её палачу, разыгрывая этот проклятый спектакль подчинения перед королём. Желваки на его бескровном лице завязались в узлы, а мышцы спины натянулись как стальные струны. Макс слегка наклонил голову, сохраняя непоколебимое достоинство равного по духу воина.</p><p>Владислав медленно поднимал взгляд. Его глаза — ледяные, проницательные, лишенные и капли человеческого тепла — сначала равнодушно скользнули по Максу, а затем мертво зафиксировались на Кристине. В этот миг в огромном зале воцарилась настолько звенящая, парализующая тишина, что стало отчетливо слышно, как сухо трещат факелы в настенных кованых кольцах.</p><p>— Ты привел её, — голос короля пророкотал под сводами, словно отдаленный, раскатистый гром. В нем не было ни грамма родительской радости или облегчения — лишь ледяной констатирующий расчет. — Прямо из лап Райанов. Именно в том виде, в каком они её украли.</p></section><section><title><p>16</p></title><p>Дорога к величественному, но мрачному поместью Грейвальд казалась Кристине сюрреалистичным путешествием в собственное прошлое — в то самое прошлое, которое она четыре года отчаянно и мучительно пыталась похоронить на самом дне своей души.</p><p>Они возвращались в родовое гнездо на тех же боевых конях, на которых накануне въезжали в столицу. Монотонный, непрерывный стук копыт по знакомому каменистому тракту отдавался в её висках пульсирующей, удушливой тревогой. Несколько лет назад она бежала из этих стен.</p><p>Кристина время от времени искоса поглядывала на Макса. Его резкий, словно высеченный из сурового гранита профиль оставался абсолютно застывшим и непроницаемым, не давая ни единого ответа на терзавшие её вопросы. В его огрубевшей ладони всё так же была крепко зажата заветная колба с мерцающей лазурной жидкостью — плата за её возвращение, выстраданная цена жизни его угасающей матери.</p><p>Изнутри Кристину отравляло сомнение — острое, леденящее и безудержное. Чем дальше они отдалялись от дворца, тем сильнее в её голове звучать ядовитые вопросы: был ли тот неистовый, сокрушительный поцелуй на берегу водопада проявлением истинной, неугасающей любви? Была ли та яростная страсть в ночном лесу вспышкой чувств, или это была лишь печать властного собственника, возвращающего себе утраченное имущество? И его слова перед королём о беременности... Неужели всё это было лишь холодным, гениально разыгранным спектаклем опытного стратега?</p><p>Неужели за все эти четыре года разлуки он так и не нашел иного способа спасти свою семью, кроме как разыскать её, подчинить и использовать её тело, её статус и её кровь как разменную монетку в опасной игре против короля?</p><p>От этих мыслей дыхание перехватывало болью. Кристина чувствовала себя обезличенным, бездушным инструментом в чужих руках. Отец, Владислав, ценил её исключительно как драгоценный политический актив для укрепления трона, а муж... муж видел в ней единственный ключ к вымогательству противоядия для Елены. Где в этой схеме расчёта и магии находилась она сама — живая, любящая и так сильно израненная Кристина?</p><p>Когда массивные, окованные железом ворота поместья Грейвальд со скрипом и гулким эхом распахнулись перед ними, Кристина невольно вздрогнула. Вот она — её прежняя, хорошо знакомая клетка.</p><p>У парадного входа их встречал Виктор, отец Макса. Глава древнего рода Грейвальдов, когда-то казавшийся Кристине несгибаемым, суровым и властным политиком, перед которым трепетал весь дом, теперь выглядел сильно постаревшим. Тяжелая, неумолимая болезнь любимой жены и непрекращающийся гнев короля Владислава прорезали на его бледном лице глубокие, печальные борозды.</p><p>— С возвращением, Кристина... — голос Виктора прервался и слегка дрогнул, в нём не осталось и тени прежней стальной сухости. — Мы... мы уже не надеялись увидеть тебя снова в этих стенах после твоего побега. Но теперь, когда ты здесь, у нашего обречённого дома наконец появилась надежда на спасение и жизнь.</p><p>Он смотрел на неё с истинным, подлинным почтением, прекрасно понимая: только её присутствие, только её статус законной жены Макса и наследной принцессы удерживают яд в жилах Елены от окончательного, смертельного действия. Теперь для него она была не просто супругой его сына, а единственной спасительницей и покровительницей всего рода Грейвальдов.</p><p>Макс даже не дослушал слова отца. Его глаза лихорадочно, горячечно блестели, а пальцы до белизны суставов сжимали драгоценный хрустальный флакон. Для него сейчас не существовало ни дворцовой политики, ни незаживающих семейных обид, ни сухого аристократического этикета — была лишь угасающая мать и спасительное противоядие в руках.</p><p>— Где она? — коротко и отрывисто бросил Макс, резким жестом прерывая речь Виктора.</p><p>— В своих покоях, сын... — с горечью ответил Виктор. — Состояние сильно ухудшилось за последние дни. Целители бессильны. Мы ждали только тебя... и лекарство.</p><p>Макс не стал дослушивать. Не теряя ни секунды, он сорвался с места и почти бегом устремился вверх по широкой парадной лестнице, прямо к покоям матери. В этом порывистом, безудержном движении было столько отчаянной, почти детской боли и леденящего страха не успеть, что Кристине на мгновение стало не по себе.</p><p>Он ушел, даже не оглянувшись на неё, не предложив руки и не обронив ни единого слова, оставив Кристину одну. Она осталась стоять под глубоким, полным сдержанной надежды взглядом Виктора. Тяжелая, звенящая тишина старого поместья снова словно монолитная плита легла на её плечи. Девушка вернулась в этот особняк, но теперь, в одиночестве, горькие сомнения накрыли её с новой силой. Ей только предстояло понять: вернулась ли она к мужу, который действительно искренне и глубоко любит её, или к человеку, которому она была просто жизненно необходима как разменная монета, чтобы выторговать у короля жизнь матери?</p><p>Виктор, её свекор, медленно подошел к ней. Его походка уже не была такой уверенной и чеканной, как в прежние годы, а в некогда строгих глазах вместо прежней холодности читалась лишь усталость.</p><p>— Пойдем, Кристина, — тихо произнес он. — Твои покои давно готовы. Там всё сохранили точно так, как было в день твоего... неожиданного исчезновения.</p><p>Они начали медленно подниматься на второй этаж. С каждым шагом Кристина с замиранием сердца узнавала знакомые изысканные узоры на коврах, величественные портреты предков Грейвальдов в золоченых рамах, которые, казалось, провожали её суровыми, осуждающими взглядами. Сомнения, отравлявшие её мысли всю дорогу от дворца, жгли изнутри.</p><p>Когда они наконец подошли к двери её спальни, Кристина резко остановилась. Не в силах больше удерживать эту боль в себе, она задала вопрос, который мучил её больше всего на свете:</p><p>— Виктор... скажите мне честно. Если бы не болезнь Елены... если бы отец не держал вашу семью за горло этим ядом и сделкой... искал бы Макс меня так же отчаянно? Бросил бы он всё на свете, поставил бы на кон свою жизнь и армию, чтобы вырвать меня из рук Райанов?</p></section><section><title><p>17</p></title><p>Над землями, раздираемыми кровавой войной, плотной пеленой висело тяжелое, душное серое марево. Изнурительная гражданская междоусобица окончательно превратилась в жестокую, беспощадную схватку двух смертельных хищников, насмерть вцепившихся друг другу в глотки: ни король Владислав с его железной, непреклонной дисциплиной, ни Кассиан Райан с его неукротимой жаждой свободы не могли нанести решающий, сокрушительный удар. Ресурсы обеих сторон неумолимо таяли, плодородные поля стояли непахаными и сожженными, а истощенные солдаты по обе стороны баррикад всё чаще с тоской смотрели в холодную землю, а не на полинявшие знамёна своих владык.</p><p>В мрачном кабинете Кассиана Райана хозяин поместья и глава дома неподвижно сидел у высокого окна, и его длинные пальцы нервно, с треском барабанили по дубовой столешнице. Дерзкий побег Кристины вместе с её мужем не просто лишил Райанов ценнейшего стратегического заложника — он пробил брешь в его политических планах, которую теперь было абсолютно нечем закрыть. Кассиан отчаянно искал решение, хоть какую-то искру, способную переломить ход истории и дать им преимущество, но в раскладах на карте видел лишь бесконечную, бессмысленную череду новых смертей.</p><p>Тихий, слишком чеканный и размеренный стук в резную дверь прервал его мрачные мысли.</p><p>— Войди, — глухо и уставшим тоном отозвался Кассиан.</p><p>Дверь отворилась, и на пороге появился Даниэль. За последнюю бесконечную неделю парень страшно осунулся: его лицо приобрело нездоровую восковую бледность, под глазами залегли темные тени, а взгляд стал сухо-острым, почти колючим. Он больше ни капли не походил на того романтичного, пылкого юношу, который ещё недавно читал Кристине стихи в тенистом саду и искренне верил в счастливое будущее. Теперь перед отцом стоял зачерствевший, сломанный внутренне офицер, чья душа была затянута в тугой, неразрывный узел глухой боли и сурового долга.</p><p>— Доклад о ситуации на южном фланге, отец, — Даниэль подошел к столу и ровным движением положил запечатанный свиток на полированное дерево. Его голос звучал абсолютно бесстрастно, будучи полностью лишен прежних живых красок. — Мы пока удерживаем занятые позиции, но провизии хватит в лучшем случае еще на десять дней. Солдаты Владислава начали методично выжигать деревни и колодцы в буферной зоне. Они, очевидно, готовятся к затяжной, изматывающей осаде.</p><p>Кассиан тяжело и внимательно посмотрел на своего единственного сына и наследника. Он с тайной отцовской гордостью и сжимающим сердце сочувствием видел, как Даниэль из последних сил держит выправку — его плечи были строго расправлены, подбородок гордо поднят, а военный мундир застегнут на все пуговицы. Но за этой безупречной военной маской скрывалось напрочь разбитое, растоптанное сердце. Единственный сын Райанов теперь вставал задолго до рассвета, до истощения засыпал прямым лицом на картах, а в боях бездумно бросался в самые опасные, кровавые стычки на передовой — так, словно подсознательно искал легкой и скорой смерти на острие вражеского копья.</p><p>— Оставь отчёт на столе, Даниэль, — Кассиан медленно поднялся из-за заваленного картами стола и подошёл к единственному сыну, сочувственно положив тяжелую, ладонь ему на плечо. — Ты не спишь уже третьи сутки. Изнурение не поможет вернуть её, сын.</p><p>Даниэль ощутимо вздрогнул, словно от хлесткого, неожиданного удара плетью. Имя Кристины не произносилось в этом мрачном кабинете целую бесконечную неделю, словно под запретом.</p><p>— Я здесь вовсе не ради неё, — отрезал юноша, сухо выпрямив спину и упрямо глядя в каменную стену мимо отца. Его голос был сухим и звенящим, как натянутая струна. — Кристина сделала свой окончательный выбор. Она сбежала... и вернулась к своему законному мужу.</p><p>Кассиан тяжело, сокрушенно вздохнул. Он слишком долго хранил страшную правду, скрывая её от сына в надежде, что юношеская привязанность Даниэля к девушке не зайдет слишком далеко. Но теперь, когда весь их мир рушился, скрывать было нечего.</p><p>— Даниэль... есть кое-что еще, чего ты до сих пор не знал. О ней. О том, кем эта девушка является на самом деле.</p><p>— Наследная дочь... короля Владислава, — прошептал Даниэль, и в этом тихом, надломленном выдохе прозвучала горькая, отравляющая ядом боль, давая отцу понять: это давно не было для него тайной. Парень резко повернул голову к Кассиану, его челюсти сжались до бела, а в потемневших глазах вспыхнул дикий, обжигающий огонь ощущаемого предательства: — Ты знал! Ты с самого начала знал, чья кровь течёт в её жилах, и молчал!</p><p>— Я молчал только с одной целью — чтобы уберечь тебя, — сухо и твёрдо возразил Кассиан, хотя в его взгляде проскользнула тень вины. Даниель отстранился от отца сделав шаг назад.</p><p>— Уберечь меня? — Даниэль горько и безрадостно усмехнулся. — Или ты просто боялся, что я помешаю тебе использовать Кристину как заложницу и политическую разменную монету в твоей войне?</p><p>— Попридержи язык, Даниэль, — голос главы рода Райанов опустился до предупреждающего, опасного гула. — Хочу напомнить тебе, что я позволил ей остаться в этом доме задолго до того, как выяснил, кто настоящий отец Кристины. Она жила под нашей крышей четыре года, в тепле и безопасности, и от меня не было даже намёка на то, что её жизни или свободе хоть что-то угрожает!</p><p>— Ты просто ждал подходящего момента! — выкрикнул Даниэль. — Ты ждал, когда её фигура на твоей карте станет стоить дороже всего!</p><p>— Даниэль, оставь свои глупые подозрения и взгляни на вещи трезво! — отрезал Кассиан, рубя воздухом ладонью и прерывая споры. — Как бы то ни было, всё кончено: она вернулась к своей настоящей семье. К той, которую выбрала сама. Через месяц Владислав устраивает грандиозный, ослепительный бал в столице. Он намеревается официально объявить её законной принцессой Аэтерны... и супругой генерала Грейвальда перед всем королевством.</p><p>Кассиан на мгновение замолчал. Тяжёлая, звенящая тишина нависла над кабинетом. Глава рода Райанов с тревожным, сжимающим сердце сочувствием вглядывался в смертельно побледневшее, почти восковое лицо своего единственного наследника. Из королевского дворца через верных лазутчиков уже начали расползаться тихие, но удушающие слухи о возможной беременности принцессы. Но Кассиан твердо решил утаить эту горькую деталь. Израненное, растоптанное сердце Даниэля и так находилось на самом краю бездны; весть о том, что Кристина прямо сейчас может носить под сердцем ребёнка его заклятого врага — Максимилиана Грейвальда, — просто окончательно добила бы юношу, лишив его остатков разума и толкнув на неконтролируемое безумие.</p></section><section><title><p>18</p></title><p>Месяц, отделявший Кристину от торжественного бала, промелькнул как в лихорадочном сне. Время потеряло прежнюю тягучесть, превратившись в чёткий, неумолимый график, продиктованный непреклонной волей короля.</p><p>Каждый седьмой день к парадному крыльцу поместья Грейвальдов подавали тяжёлую королевскую карету, украшенную гербовой чеканкой. Тягучий хруст гравия под её колёсами отзывался в груди Кристины глухой тревогой, но она покорно спускалась по лестнице. Девушка слишком хорошо знала цену своему послушанию: флакон лазурного противоядия, который Макс бережно подносил к губам своей матери, напрямую зависел от того, насколько прилежной ученицей Кристина окажется в кабинете отца.</p><p>Занятия с Владиславом проходили в его личном святилище — мрачном пространстве, глубоко пропахшем старым пергаментом, горьким табаком и застывшим временем. Король не тратил драгоценные часы на проявления отеческой нежности. Он препарировал перед ней политику так, словно это был живой организм на операционном столе.</p><p>— Эмоции — это роскошь, которую правитель сжигает в первую очередь, Кристина, — чеканил Владислав, склоняясь над картами провинций. Его тяжёлые пальцы, унизанные перстнями с темными камнями, уверенно чертили линии будущих сражений и союзов. — Народ не обязан любить тебя. Он должен свято верить, что без тебя его жрёт хаос.</p><p>Владислав учил её не просто управлять, а подчинять. Он заставлял девушку вчитываться в сухие отчёты шпионов, выискивая в них истинные, грязно-корыстные мотивы лордов за слоем витиеватой лести.</p><p>Но самыми изнурительными были уроки магии, проходившие на изолированном полигоне за замковыми стенами. Под его тяжелым, давящим взглядом король заставлял её снимать кулон-ограничитель, удерживающий на замке дикую силу её рода.</p><p>— Я научу тебя, — произнёс отец на их первом занятии по магии, пока Кристина с трепетом сжимала в ладони снятый с шеи артефакт. — Я уже говорил тебе об эмоциях. Запомни: ты должна подчинить их, когда обращаешься к крови. Если научишься контролировать свои чувства — сможешь повелевать «Чёрным Золотом». Если нет — оно сожрёт тебя изнутри, превратив в щепки.</p><p>Под его неумолимым контролем Кристина училась хирургической точности. Она силой воли удерживала рвущуюся наружу бездну, заставляя чёрно-золотые всполохи подчиняться и сплетаться в тончайшие нити — способные бесшумно оборвать чью-то жизнь. Контроль над родовой магией давался девушке с колоссальным, почти нечеловеческим трудом — если происходившее на полигоне вообще можно было назвать словом «контроль».</p><p>Отец был абсолютно безжалостен. Он заставлял её предпринимать попытку за попыткой, снова и снова, не обращая внимания на дрожь в её теле и бледность лица. Каждое изнурительное занятие заканчивалось только тогда, когда король лично убеждался: Кристина физически больше не способна сотворить ни единой искры и буквально валится с ног от полного истощения.</p><p>Владислав жестоко требовал, чтобы для начала она хотя бы не позволяла чёрному огню с золотыми всполохами стремительно расширяться, укрощая его выплеск и удерживая пульсирующую тьму прямо в своей ладони — так, чтобы стихия не поглощала всё живое вокруг. Чтобы во время очередного урока не спалить дворец и не уничтожить полигон, Владислав перед каждым укрощением лично возводил вокруг Кристины плотный, непроницаемый магический купол. Девушке с горьким сарказмом было искренне интересно: если однажды эта дикая сила всё же вырвется из-под контроля и спалит её саму дотла, отец продолжит хладнокровно держать свой купол, лишь бы огонь не пошёл дальше, после того как поглотит собственную хозяйку?</p><p>— Однажды «Чёрное Золото» спасает жизнь тому, кто умеет им повелевать, — чеканил Владислав, не спуская с неё давящего взгляда. — Когда ты научишься его контролировать, тебя никто во всем мире не сможет победить или остановить.</p><p>— Даже ты? — не выдержав, с вызовом произнесла Кристина после очередной судорожной, неудачной попытки.</p><p>— Не забывай, дочка, что в моих венах течёт точно такая же первородная магия крови, — снисходительно, с ледяной ухмылкой ответил Владислав. — Но на моей стороне опыт и абсолютная дисциплина, поэтому настоятельно не советую тебе в будущем даже помышлять о том, чтобы бросить мне вызов. А теперь — довольно пустых разговоров. Пробуй снова.</p><p>В эти долгие, мучительные часы Кристину всё чаще охватывало пугающее, выбивающее почву из-под ног чувство дежавю.</p><p>Глядя на чеканный, строгий профиль Владислава в свете магических вспышек, она невольно проваливалась в глубокие воспоминания о своей прежней жизни — о том мире за гранью этой реальности, откуда она была вырвана. Её настоящий отец там, в другом мире, обладал точно такой же подавляющей аурой абсолютной непогрешимости и холодного, стального интеллекта. Он так же часами сидел с ней над скучными учебниками, разлагая перед ней сложные формулы и теории с той же методичной, леденящей душу отстранённостью.</p><p>Тот же надменный тон, совершенно не терпящий ни возражений, ни сомнений, когда дело касалось учебы. Та же слегка снисходительная, полупрезрительная улыбка, когда Кристина, по его авторитетному мнению, произносила какую-нибудь глупость.</p><p>Это жуть навевающее сходство буквально парализовало ее волю: девушка чувствовала себя безнадёжно запертой в бесконечном, замкнутом цикле воспитания властными тиранами, которые никогда не видели в ней родную дочь — а лишь безупречный, холодный проект, обязанность довести который до совершенства стала их главной целью.</p><p>Владислав милостиво позволил Максу остаться в столице до самого бала, и генерал, привыкший к спартанским условиям походных шатров и пыли бесконечных сражений, с пугающей, сокрушительной жадностью вгрызался в эту новую мирную жизнь.</p><p>Макс сдержал обещание, данное той сумрачной ночью у костра в лесу. Казалось, он искренне вознамерился за отпущенные им тридцать дней полностью вычеркнуть из памяти четыре года их иссушающего одиночества, заполнив каждую свободную минуту присутствием Кристины. Вопреки всем негласным правилам и чинным законам аристократии, диктовавшим супругам из высшего света иметь строго раздельные спальни, Максимилиан наложил на этот древний обычай категорическое, непререкаемое вето. В первый же вечер по его прямому приказу вещи генерала были перенесены в покои жены.</p></section><section><title><p>19</p></title><p>Всего за несколько дней до долгожданного бала тяжелая королевская карета в очередной раз привезла Кристину в столицу.</p><p>В этот день на девушке было новое платье нежно-голубого, лазурного оттенка, идеально подчеркивавшее глубокий цвет её голубых глаз и делавшее их ещё ярче. В мягкие, тщательно уложенные волосы были заботливо вплетены шелковые ленты в тон наряду — Анна, её верная служанка, сегодня постаралась на славу. Кружась перед большим зеркалом перед выездом и с улыбкой любуясь своим отражением, Кристина на собственном опыте прочувствовала простую истину: счастье и истинная любовь делают женщину по-настоящему прекрасной. Её глаза буквально сияли внутренним светом, а нежная улыбка не сходила с лица. Всю эту последнюю неделю она с трепетным замиранием сердца и нетерпением считала часы до каждого вечера, когда из штаба возвращался её муж.</p><p>Однако в этот раз король встретил дочь не в привычной прохладе своего кабинета, а прямо на широкой, гулкой галерее дворца. Владислав стремительным шагом направлялся куда-то в сопровождении молчаливой личной охраны. Едва девушка приблизилась, он остановился, окинул ее внимательным, цепким взглядом и резким, но правительственным жестом развернул за плечо, давая понять, что отныне она должна идти подле него.</p><p>— Кристина, у нас во дворце прямо сейчас находится невероятно важный и опасный гость, — на ходу чеканя шаги и проходя мимо высоких арочных окон, негромко заговорил король. Его голос звучал предельно собранно. — Ты будешь лично присутствовать на предстоящих переговорах. Слушай, запоминай движения мысли каждого присутствующего и молчи. Пусть это станет твоим сегодняшним, главным уроком политики.</p><p>Кристина чуть подстроила шаг под его стремительную походку, с любопытством взглянув на отца:</p><p>— Кто этот гость? Кого корона принимает с такой таинственностью?</p><p>— Король Нордгарда. Соседнего государства, расположившегося у нашей Северной Границы, — не колеблясь, отозвался Владислав, расправляя плечи.</p><p>— Король?.. — девушку искренне удивило это известие. — Но, если это правитель северных земель, как он сумел проникнуть сюда? Ведь северная часть Аэтерны, насколько мне известно, всё ещё находится под контролем Лорда Райана.</p><p>— Он прибыл по морю, — сухо пояснил монарх, чуть поворачивая голову к дочери. — Его величественный флагман проделал долгий путь с юга и сделал плановую остановку в нашем главном порту Орионтиса, прямо по дороге обратно в свои северные земли. Харольд сошел на берег исключительно ради того, чтобы встретиться со мной лично. К тому же... он мой старый друг детства. В юности, до всех этих катастроф, мы виделись довольно часто. Пока наши королевства со скандалом не разорвали всякие дипломатические отношения.</p><p>— А теперь Нордгард стремится их восстановить? — уточнила Кристина, чувствуя, как внутри закипает чисто аристократический интерес.</p><p>— Именно, — кивнул Владислав, на секунду замедлив шаг перед поворотом в парадное крыло. — Но для него эти переговоры важны ничуть не меньше, чем для нас.</p><p>— Что произошло между нашими странами в прошлом?</p><p>Владислав тяжело выдохнул, и в его глазах проскользнула тень давних воспоминаний:</p><p>— Когда мы с Харольдом были ещё совсем юными подростками, наши отцы часто устраивали взаимные визиты. Мы, два наследных принца соседних держав, быстро нашли общий язык и даже искренне подружились. Но между нашими землями всегда существовало одно коренное, роковое отличие. Аэтерна — исконное королевство магии, построенное на силе крови. А в Нордгарде хотя и жили простые маги, правящая ветвь и сама королевская семья от природы полностью лишены этого дара. Что, впрочем, нисколько не мешало их суровым воинам обладать несгибаемой армией, а самому королевству — быть богатым и процветающим. Сейчас, после наших четырех лет гражданской войны, Аэтерна значительно ослабла по сравнению с ними...</p><p>Король сделал весомую паузу, свернув в уединенный коридор, ведущий к Малому дипломатическому залу.</p><p>— Затем в семье Харольда произошло страшное горе. Это случилось задолго до того, как мы оба взошли на престолы и надели свои короны. Мать Харольда тяжело заболела. Её отец, тогдашний король Нордгарда, обезумев от отчаяния, пригласил из Аэтерны сильнейшую целительницу-волшебницу. Но болезнь оказалась сильнее, и королева скончалась на руках у мужа. Отравленный невыносимой ненавистью потери и сжигающим горем, старый монарх обвинил в её смерти не недуг, а саму магию и целительницу.</p><p>Кристина невольно вздрогнула, представив всю глухую жестокость той трагедии.</p><p>— По его безумному приказу магия в Нордгарде мгновенно оказалась под запретом смертной казни, — со стальным оттенком в голосе продолжил Владислав. — Все волшебники, которые не успели в первые же часы сбежать через границу к нам, в Аэтерну, были сожжены или убиты. Древние магические артефакты были уничтожены до единого. Когда отец Харольда узнал, что сотни магов нашли убежище под моей крышей, наши страны оказались буквально на волоске от всепожирающей войны. Лишь чудом его лордам удалось отговорить от безумного похода на Аэтерну, но дипломатические нити были беспощадно перерезаны. Граница на долгие годы превратилась в глухую, неприступную стену под завязку, забитую дозорами.</p><p>— А сам Харольд? — Кристина затаила дыхание. — Он разделял слепую ненависть своего отца?</p><p>— В том-то и дело, что нет, — уголки губ Владислава тронула едва заметная, горькая усмешка. — Когда Харольд занял трон после смерти отца, я уже находился в изгнании, а Аэтерна погрузилась в хаос свержения нашей династии. В юности Харольд всегда искренне восхищался магией — он часами мог наблюдать за моими тренировками и постоянно просил меня сотворить для него какое-нибудь заклинание. Но восстанавливать союз с королевством, где правили узурпаторы и мятежники, он категорически отказывался. Он ждал, когда законный коронованный правитель вернёт себе власть. И вот, когда я снова на троне, Харольд приплыл лично. Он ищет союза, Кристина. И мы обязаны взять от этого союза всё.</p></section><section><title><p>20</p></title><p>День долгожданного торжества начался для Кристины в странном, звенящем оцепенении. Максимилиан, словно тонко чувствуя всю важность и волнительность этого момента, с самого утра оставил ее одну, перебравшись в свои покои, чтобы не мешать священному таинству её преображения.</p><p>Гулкая тишина спальни нарушалась лишь мерным, ласкающим слух шорохом тяжелого шелка да мягкими, почти невесомыми шагами вышколенных служанок. Но за этой внешней безмятежностью в голове Кристины роился невидимый шторм из тревожных мыслей, от которых добела холодели кончики пальцев.</p><p>Всю последнюю неделю каждое её утро начиналось вовсе не с бодрящего аромата травяного чая или солнечного света, а с внезапного, липкого недомогания и тяжелой, накатывающей волнами тошноты. Поначалу она судорожно списывала всё на нервное истощение, на изнуряющие, выжигающие душу уроки магии с Владиславом и на бесконечные, полные страсти бессонные ночи... Но пугающее до дрожи подозрение, зародившееся в самой глубине сердца, уже пустило глубокие корни.</p><p>В её прежнем мире всё было до боли просто и понятно: шаг в ближайшую аптеку, сухие две полоски на тесте, четкая констатация медицинского факта. А здесь? В этом суровом, чужом мире магия и кровь были сплетены слишком тесно и опасно. Кристина понятия не имела, как разгадать эту физиологическую загадку и узнать правду, не выдав при этом себя и не подняв тревогу среди слуг.</p><p>Она невольно вспомнила один из недавних предрассветных вечеров, когда они с Максом лежали в уютных сумерках спальни. Её голова тогда покоилась на его широкой, тёплой груди, она слушала ровный, гипнотизирующий стук его сердца, а его ладонь лениво и безгранично нежно оглаживала ее обнаженную спину. Тогда он — обычно скупой на сентиментальные откровения генерал — тихо, почти шёпотом признался, как сильно мечтает о настоящей, крепкой семье. О собственных детях, которые никогда не станут пешками или инструментами в чужих войнах, а будут плодом их искренней, выстраданной любви. В его низком голосе тогда звучало столько трепетной надежды, что Кристине прямо сейчас становилось физически больно.</p><p>Её искренне и глубоко пугало материнство. Пугал сам дикий процесс родов, о котором она из рассказов знала лишь из обрывков страшных, кровавых историй. Когда на одном из недавних уроков она, набравшись храбрости, осторожно спросила Владислава о своей настоящей матери, король ответил без единой эмоции, кратко и леденяще-сухо: «Она просто не пережила твоего рождения».</p><p>Это признание тогда легло на душу Кристины неподъемным свинцовым камнем. Девушку до удушья ужасала мысль, что её собственная судьба может замкнуть этот мрачный родовой круг.</p><p>Но больше всего на свете Кристина боялась огласки. Она прекрасно понимала: стоит ей поддаться слабости и обратиться к дворцовым целителям за осмотром, как Владислав узнает обо всём первым. Король мгновенно вцепится в эту весть, как хищный коршун в долгожданную добычу, и её нерожденный ребенок станет политическим заложником и рычагом давления ещё до того, как успеет издать свой самый первый крик.</p><p>— Госпожа, пора... — тихий голос её личной горничной Анны осторожно вырвал Кристину из тяжелого омута мыслей.</p><p>Наступил момент облачения.</p><p>Когда драгоценное платье коснулось кожи, Кристина почувствовала себя не просто принцессой, а ожившим воплощением древней, величавой силы. Наряд цвета глубокого винного рубина окутывал её фигуру, словно застывшее, тлеющее пламя.</p><p>Корсет с мягким, элегантным вырезом «сердечко» выгодно открывал безупречную линию плеч и хрупкие, изящные ключицы. От плеч ниспадали невероятные рукава — широкие, многослойные, сшитые из тончайшего, невесомого шифона. Они расширялись к запястьям пышными каскадами воланов, которые при каждом движении рук колыхались, напоминая крылья сказочной птицы.</p><p>Тонкую талию подчёркивал массивный пояс из чеканного золота, инкрустированный крупными, темными рубинами. От него вниз по юбке сбегали изящные золотые цепи с каплевидными подвесками, мерцавшими в свете магических ламп, словно живые искры в костре. Пышный, казалось, бесконечный подол из тяжелой ткани рассыпался по паркету величественным шлейфом. Сама ткань была пропитана мельчайшей золотой крошкой, отчего казалось, будто юбка таинственно светится изнутри.</p><p>Последним, завершающим штрихом стало рубиновое колье — священная родовая реликвия династии Грейвальд. Тяжелые, налитые темно-красным блеском камни в старинной оправе леденили кожу на груди. Это украшение служило неопровержимым символом её принадлежности к великому дому, его нерушимой защите...</p><p>Кристина подняла взгляд и посмотрела в огромное ростовое зеркало. Из зазеркалья на неё глядела властная, ослепительная женщина, способная одним лишь взмахом ресниц покорить целое королевство. Но глубоко внутри этой гордой принцессы всё так же дрожала испуганная девочка, которая больше всего на свете боялась, что её страшная тайна вот-вот всплывет наружу.</p><p>Тихий, размеренный стук в резные двери прервал последние приготовления. Кристина вздрогнула, невольно поправляя рубиновое колье, и обернулась.</p><p>Тяжёлая створка отворилась, и на пороге появился Максимилиан.</p><p>Он выглядел безупречно и опасно, словно древний, смертоносный клинок, выкованный для последней, решающей битвы.</p><p>На Максе был парадный военный костюм, выполненный из глубокой, словно поглощающей свет черной ткани. Строгий укороченный пиджак с высоким воротником-стойкой плотно облегал его мощную фигуру, выгодно подчёркивая размах широких плеч и узкую талию. Глухой воротник украшали литые серебряные застёжки и аккуратный ряд гранёных рубинов, напоминающих капли застывшей крови. Через плечо по диагонали тянулась широкая, идеально уложенная перевязь насыщенного алого цвета, тон в тон повторяющая глубокий оттенок платья Кристины. Она крепилась к тяжелому кожаному поясу, создавая резкий, хищный, но невероятно гармоничный контраст с тьмой мундира.</p><p>С правого плеча спускался изящный серебряный наплечник в виде стилизованного чешуйчатого дракона. От наплечника тянулись тонкие цепи из светлого серебра, перекрещивающиеся на груди и талии. При каждом, даже самом лёгком его движении эти цепи отзывались едва слышным, звенящим переливом, добавляя образу зловещей, гордой торжественности. Длинный чёрный плащ с ярко-красным, шёлковым подбоем, пристёгнутый к плечам, струился за генералом величественными волнами, готовый взметнуться при ходьбе, словно тёмные крылья.</p></section><section><title><p>21</p></title><p>Сразу после завершения их триумфального вальса Макс осторожно увёл жену подальше от кружащихся пар, увлекая её к краю танцевальной залы. Однако уединение длилось лишь мгновение: на них тут же липкой волной обрушилось преувеличенное внимание присутствующих гостей.</p><p>Многие из придворных в этот вечер, изощряясь в притворной слащавой лести, спешили во всеуслышание высказать своё «искреннее восхищение» наследной принцессе и её супругу — наследнику лорда Грейвальда. Каждый из них прекрасно понимал: начиная с этого торжественного вечера союз Максимилиана и Кристины обрёл колоссальный, неоспоримый политический вес, с которым отныне придётся считаться всему королевству.</p><p>Окружённые чиновниками и знатными дамами, которые обступили молодую пару подобно стае ушлых ворон, Кристина и Макс не сразу заметили приближение ещё одного гостя. Хотя проглядеть его было действительно трудно.</p><p>Своей величественной, почти хищной походкой к ним приблизился король Севера. Высокий, статный, от которого так и веяло морозной угрозой, Харольд легко рассекал толпу расступающихся перед ним дворян.</p><p>Остановившись в шаге от супругов, северный монарх сдержанно, но едва заметно надменно склонил голову и обратился напрямую к Максу. Его глубокий, бархатистый голос прорезал шум душного зала:</p><p>— Генерал Грейвальд, — Харольд чуть прищурился, и в его взгляде блеснул тонкий, расчётливый огонёк. — Бал едва начался, а ваша прекрасная супруга уже очаровала весь двор. Позволите ли вы мне оказать честь наследной принцессе и пригласить её на следующий танец?</p><p>Кристина и Макс одновременно замерли.</p><p>В воздухе мгновенно натянулась звенящая струна напряжения. В груди Максимилиана всё сжалось от глухого, закипающего гнева — ему не хотелось отпускать жену к этому мужчине даже на один-единственный шаг, не то, что на танец. Генерал слишком хорошо запомнил липкий, въедливый взгляд, которым Харольд одаривал Кристину на протяжении всего вечера. Так утончённый, но беспощадный ювелир смотрит на редчайший бриллиант, который во что бы то ни стало обязан оказаться в его личной коллекции. Любой ценой. Военная интуиция Грейвальда, никогда его не подводившая, громко вопила об опасности, исходящей от северного короля.</p><p>Макс чуть заметно выступил вперёд, заслоняя Кристину плечом, и мысленно начал подбирать холодные, но безупречно вежливые фразы, чтобы отказать монарху и не допустить его к жене.</p><p>Однако Кристина остро почувствовала, как вся заискивающая толпа придворных вокруг них мгновенно затаила дыхание. Улыбки на фальшивых лицах застыли; казалось, весь бальный зал с замиранием сердца ждал, какое же решение примет гордый генерал. Отказ властному королю Севера на глазах у всей знати стал бы прямым вызовом.</p><p>Принцесса мягко положила пальцы на сжатое предплечье мужа, заставляя его замешкаться. Она взглянула в потемневшие серые глаза Макса, мысленно умоляя его уступить и дать разрешение всего на один танец. В обычной протокольной вежливости не было ничего пред рассудительного, но прямолинейная жесткость Максимилиана прямо сейчас грозила разразиться громким дипломатическим скандалом. Выйдет так, будто наследная принцесса Аэтерны демонстративно проигнорировала столь ключевого и опасного союзника.</p><p>Едва заметно, лишь для него одного, Кристина коротко кивнула мужу, уверяя, что всё под контролем. Макс мимолётно посмотрел на неё, прочитав в голубых глазах немую просьбу и стальную решимость. Подавив глухой рык, генерал с видимой сделал едва ощутимый шаг назад.</p><p>— Его величество оказывает нам большую честь, — чеканя каждое слово холодной, безупречной отточенностью, произнёс Макс, не сводя тяжёлого взгляда с Харольда. — Моя супруга сама вправе решать, с кем разделить следующий танец.</p><p>— Я с удовольствием принимаю ваше приглашение, ваше величество, — с мягким, но царственным достоинством произнесла Кристина, сдерживая внутреннюю дрожь и делая изящный реверанс.</p><p>Король Севера торжествующе улыбнулся кончиками губ и шагнул вперёд, протягивая Кристине руку.</p><p>Музыка сменилась, и Харольд плавно увлёк Кристину в центр бальной залы. Вопреки опасениям и тяжёлому, предостерегающему взгляду Максимилиана, оставшегося у края паркета, королю Севера хватало выдержки безупречно соблюдать границы.</p><p>Его правая рука едва касалась талии принцессы сквозь плотный шёлк рубинового платья, а пальцы левой держали её ладонь с безукоризненной, почти подчёркнутой отстранённостью. Он выдерживал строгую дистанцию, предписанную дворцовым этикетом, и не позволял себе ни единого лишнего жеста.</p><p>Кристина мысленно перевела дыхание. Напряжение в её плечах слегка спало. «Обычный танец. Элементарная вежливость и дань правилам, — успокаивала она себя, подстраиваясь под плавные шаги партнёра. — Ещё пара минут — и я вернусь к Максу».</p><p>Какое-то время они кружились в молчании. Вспышки люстр отражались в холодных, внимательных глазах северного монарха. Наконец Харольд наклонил голову и заговорил — его голос прозвучал сдержанно, но за этой вежливой мягкостью угадывался стальной подтекст:</p><p>— Должен признаться, ваше высочество, ваш первый танец с генералом Грейвальдом был по-настоящему впечатляющим зрелищем.</p><p>Король плавно развернул принцессу по кругу, не сбиваясь с ритма музыки.</p><p>— Безупречная пара. Что в наших кругах встречается невероятно редко, — между вами видна не просто династическая выгода, а искреннее, глубокое чувство.</p><p>Кристина чуть улыбнулась, уже готовая произнести привычную, отточенную протокольную благодарность за комплимент:</p><p>— Благодарю вас, ваше величество…</p><p>Однако Харольд не дал ей закончить. Его губы тронула едва уловимая, сочувственная улыбка, а взгляд стал чуть более проницательным и холодным.</p><p>— И всё же… глядя на вас, я не мог избавиться от мысли, насколько несправедлива бывает судьба, — произнёс он, плавно направляя её в новом па. — Это ведь настоящее преступление против короны — отдать такую ослепительную красавицу и наследную принцессу великого государства не члену королевской династии. Человеку без венца на голове. Простите мою откровенность, но статус супруга генерала — слишком скромная оправа для столь редкого бриллианта.</p></section><section><title><p>22</p></title><p>Бал продолжался, переливаясь музыкой, звоном хрусталя и шелестом дорогого шелка. Находясь рядом с мужем, Кристина наконец немного расслабилась. Липкое ощущение чужого присутствия постепенно рассеялось: она больше не ощущала на себе тяжелого, оценивающего взгляда короля Севера. Харольд уже был увлечен беседой с её отцом, Владиславом, и выглядел настолько непринужденно, будто того опасного танца и двусмысленного разговора вовсе не существовало.</p><p>Первое время Макс стоял подле неё, словно несокрушимый утес, принимая на себя основной удар льстивых поздравлений, завуалированных расспросов и фальшивых улыбок придворных. Его уверенное присутствие дарило Кристине иллюзию полной безопасности. Однако статус зятя короля и одного из самых влиятельных генералов Аэтерны сделал Максимилиана слишком лакомой добычей для искушенных политиков.</p><p>Постепенно толпа гостей, подобно живому, непрестанно движущемуся организму, начала оттеснять его. Лорды, влиятельные советники и высшие чины армии обступили Макса, настойчиво увлекая в сторону, засыпая идеями, политическими стратегиями и попытками перетянуть легендарного военачальника на свою сторону.</p><p>Кристина осталась одна, вынужденная вежливо улыбаться и кивать очередной пожилой леди. Фамильные бриллианты дамы слепили глаза в свете массивных люстр, а её рассуждения о «божественном провидении, столь благосклонно вернувшем дочь королю», отдавали приторным и откровенным лицемерием.</p><p>— Кто бы мог подумать, что в Академии я делила комнату с самой принцессой Аэтерны?</p><p>Голос, раздавшийся за спиной, заставил Кристину вздрогнуть. Она мгновенно обернулась, совершенно проигнорировав недоуменный и слегка оскорбленный взгляд старой дамы, и увидела Анабель.</p><p>Подруга заметно изменилась и повзрослела за эти четыре года. Время придало её романтичной красоте особую изящность: мягкие золотистые локоны аккуратно обрамляли лицо, а в глубине светлых, карих глаз читалось удивительное спокойствие и мудрость — та редкая глубина взгляда, которая появляется лишь у людей, ежедневно соприкасающихся с чужой болью и спасающих жизни.</p><p>— Анабель! — Кристина, абсолютно наплевав на дворцовый этикет и строгости протокола, порывисто обняла подругу, уткнувшись носом в её плечо.</p><p>Не желая больше оставаться под прицелом сотен любопытных глаз бального зала, они незаметно ускользнули через высокую арочную дверь на балкон. Прохладный ночной воздух мгновенно остудил разгоряченную кожу, а шум праздника за спиной утих, превратившись в приглушенный гул.</p><p>Кристина с жадностью принялась расспрашивать подругу о её жизни за прошедшие годы. Оказалось, что заветная мечта Анабель сбылась: она закончила обучение и стала целителем. В разгар затяжной войны её магия и навыки оказались просто неоценимы.</p><p>— Теперь я провожу почти все дни в военных госпиталях, среди раненых и больных, а не на бесконечных примерках бальных платьев, — с тихой, сдержанной гордостью призналась Анабель, поправляя выбившийся золотистый локон. — Отец не смирился с тем, что я не спешу под венец. Моё сердце напрочь занято заботой о тех, кому сейчас куда хуже, чем нам. Родители буквально приволокли меня на этот бал в надежде, что я встречу здесь какого-нибудь «достойного аристократа» и остепенюсь. Но они просто не понимают: спокойная жизнь в четырех стенах дома теперь кажется мне слишком тесной и бессмысленной.</p><p>Анабель ненадолго замолчала. Её светло-карие глаза внимательно, с мягкой чуткостью вглядывались в лицо Кристины, освещенное лишь холодным лунным светом и бледными отблесками из бального зала.</p><p>— Но ты... ты изменилась больше всех нас, — Анабель сочувственно покачала головой. — Я ведь слишком хорошо помню, как в Академии ты содрогалась от одного только упоминания имени Макса. Ты ненавидела его каждой клеточкой души, искренне и горячо. А сегодня я видела ваш танец. Видела, как ты смотрела на него, когда думала, что никто не замечает... Это не страх и не принуждение, Кристина. Это настоящая любовь. Что произошло между вами за эти четыре года? И главное — когда вы успели пожениться? Весь город буквально гудит о том, что вы вместе уже очень давно.</p><p>На террасе царил глубокий полумрак, изредка прорезаемый яркими вспышками фейерверков, которые запускали в ночное небо столицы в честь провозглашения новой принцессы. Кристина придвинулась ближе к подруге, чувствуя, как прохладный мрамор перил остужает горящие ладони. Её голос звучал едва слышно, утопая в приглушённом гуле скрипок и шуме бала за закрытыми стеклянными дверями.</p><p>— Мы обвенчались тайно, Анабель, — прошептала Кристина, и в её интонациях смешались горькая ностальгия и затаённая нежность. — Ещё в те времена, когда учились в Академии. Задолго до того, как Даниэль увез меня, и до того, как весь мир сошёл с ума. Я... я просто физически не могла тогда кому-либо довериться. Слишком много вокруг было страха, лжи и неопределённости.</p><p>Кристина резко повернулась к подруге, и тяжелые рубины в древней оправе Грейвальдов тускло блеснули на её шее в лунном свете. В голубых глазах принцессы отразилось отчаяние, переплетённое с робкой, молящей надеждой. Анабель была целителем — и для Кристины, терзаемой сомнениями и страхом перед оглаской, эта встреча оказалась поистине бесценным подарком судьбы.</p><p>— Могу я доверять тебе, Анабель? — Кристина вцепилась взглядом в карие глаза подруги, её голос чуть заметно дрогнул. — Как раньше? Нет... даже больше, чем раньше. Скажи мне честно.</p><p>Анабель, не колеблясь ни секунды, уверенно накрыла дрожащую ладонь Кристины своей — тёплой, сильной и надёжной рукой человека, который ежедневно даёт клятву спасать жизни и смотреть в лицо смерти.</p><p>— Конечно, Кристи, — мягко, но с железной уверенностью отозвалась Анабель, чуть сжав её пальцы. — Моя верность и любовь к тебе никогда не зависели от титулов, политики или короны на твоей голове. Для меня ты остаёшься той самой Кристиной, с которой мы делили одну комнату в Академии. Говори. Я поклянусь чем угодно — всё останется, между нами.</p></section><section><title><p>23</p></title><p>Колёса тяжелой королевской кареты мерно и глухо стучали по булыжникам ночной мостовой, и этот монотонный звук казался Кристине отсчётом часового механизма на бомбе, которая вот-вот взорвётся, погребая под обломками весь её мир.</p><p>Макс сидел напротив — монументальная, неподвижная, тёмная фигура, чьё давящее присутствие ощущалось физически тяжело. Он не задавал ей ни единого вопроса, сохраняя зловещее молчание, но его тяжелый, колючий взгляд, изредка вспыхивавший в тёмном салоне при свете редких уличных фонарей, буквально прошивал её насквозь.</p><p>Кристина отстранённо смотрела в тёмное окно кареты, но видела лишь собственное бледное отражение и ту самую пульсирующую искорку, что совсем недавно вспыхнула на её ладони.</p><p>В её прежнем мире всё было совершенно иначе: развитая медицина давала женщине право выбора, право на ошибку, распоряжение собственным телом без страха быть казнённой или запертой в замке. Но здесь? В этом жестоком, пропитанном магией и древними законами мире её тело внезапно превратилось в государственную собственность, в инкубатор для вынашивания очередного венценосного наследника.</p><p>В её голове, разрывая разум на части, лихорадочно билась первая паническая, отчаянная мысль: «Если сделать это прямо сейчас... пока абсолютно никто не знает... пока магия плода не окрепла и не начала проявляться снаружи?»</p><p>Ведь можно же прервать эту нежеланную беременность? Наверняка у целителей есть специальные зелья, травы... Горькая настойка, которая бесследно смоет эту проблему... Она бы могла сразу после отъезда Макса на фронт тайком связаться с Анабель. Попросить подругу о помощи. Пока муж ничего не узнал. Пока не вернулся и не остановил её силой своей власти. Пока это ещё совсем маленький эмбрион, крошечная искорка силы, у которой, скорее всего, ещё даже не застучало сердце. Ведь срок совсем крошечный.</p><p>Холодный, липкий пот выступил у неё на висках, а кончики пальцев задрожали. Кристина с глухой яростью винила себя за непростительную, слепую беспечность. Как она могла забыть о магической защите и травяных настоях, которую ей дала Елена в ту самую первую, горькую и полную неведения брачную ночь? Бешеная жажда близости с Максом, эта внезапно нахлынувшая, всепоглощающая и ослепившая всё вокруг любовь заставила её полностью потерять контроль и забыть о банальных мерах предосторожности.</p><p>Но от мыслей о зелье сердце Кристины сжалось в болезненный, ледяной комок. Готова ли она на самом деле стать осознанной убийцей собственного ребёнка? Плода той самой чистой любви, о котором Макс так трепетно и с такой надеждой мечтал в их предрассветные часы? Малыша, которого её собственный отец, ещё даже не знающий о его существовании, уже мысленно превратил в бессердечную политическую марионетку и пленника золотой клетки.</p><p>Мысли метались, словно запертые в клетке птицы: с одной стороны — дикий страх перед Владиславом и нежелание дарить королю новое оружие, с другой — животный, святой трепет перед этой маленькой жизнью, в которой уже сплелись её магия и кровь Максимилиана. От этого неразрешимого выбора горло Кристины перехватило удушьем.</p><p>Когда карета замерла у парадного крыльца поместья Грейвальд, Макс молча подал ей руку. Его пальцы сжали её хрупкую ладонь чуть сильнее обычного — в этом сухом, властном жесте читалось недвусмысленное предупреждение: разговор не окончен. Следом за ними с глухим шумом подкатил второй экипаж, из которого с подобающим достоинством вышли Виктор и Елена.</p><p>У самого входа Виктор, невероятно воодушевлённый итогами бала и ослепительными перспективами безграничного влияния семьи при дворе, преградил сыну путь.</p><p>— Максимилиан, задержись на минуту, — его голос звучал торжественно, почти покровительственно. — Нам необходимо немедленно обсудить позиции рода Грейвальд в королевстве после сегодняшнего заявления Короля Владислава...</p><p>Кристина остро поняла: это её единственный шанс. Крошечная передышка, вырванная у судьбы. Не дожидаясь окончания фразы свёкра, она подхватила тяжелый, шуршащий рубиновый шлейф парадного платья и, сбивчиво пробормотав что-то о невыносимой усталости, почти бегом бросилась по широкой мраморной лестнице вверх.</p><p>Главное — запереться. Главное — сбежать от его удушающего взгляда и выиграть хоть немного времени. Уже утром Макс уедет на фронт, кровавая война заберёт всё его внимание, и у неё появятся дни, недели, чтобы найти хоть какой-то способ спастись... или найти ту самую горькую настойку, что смоет эту опасную тайну.</p><p>Ворвавшись в спальню, Кристина судорожно захлопнула дверь и изо всех сил прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Бешеное сердце колотилось где-то у самого горла, перекрывая кислород. Набравшись храбрости, девушка подошла к зеркалу в резной раме и замерла. Вглядываясь в своё бледное, испуганное отражение, она медленно, с невольным трепетом приложила дрожащую ладонь к животу — туда, где прямо сейчас, скрытая от всего мира, зарождалась новая жизнь.</p><p>В памяти вспыхнула крошечная, нежная магическая пульсация, совсем недавно отозвавшаяся на её ладони. Внутри всё сжалось от отчаянной боли. Нет... Боги, нет! Она не сможет. Она просто не способна стать осознанной убийцей их общего ребёнка, крошечного плода той искренней, глубокой любви, что связывала их с Максом.</p><p>Но и просто ждать? Пассивно ждать того дня, когда её венценосный, жестокий отец отберёт их дитя в ту самую секунду, когда малыш издаст свой первый крик? Сделать собственного первенца очередным заложником, бездушной политической марионеткой в руках короля? Эта мысль жгла разум калёным железом. Она обязана найти выход. Найти решение. Что-то придумать, пока не стало слишком поздно.</p><p>Где-то на самых задворках сознания, сквозь панику и страх, пробилась крошечная, соблазнительная мысль: «Расскажи Максу. Доверься ему. Он сильный, он генерал, он найдет способ защитить вас. Он спасёт их семью...»</p><p>Но следом тут же накрыла ледяная волна сомнения. А если нет? Если Макс, свято преданный долгу и зажатый в тиски королем, не сможет противостоять монарху? Что, если в уплату за очередную спасительную дозу противоядия от яда он собственными руками приведёт их сына или дочь к подножию трона Владислава? Сможет ли она простить его, если он выберет долг перед короной, а не их ребёнка?</p></section><section><title><p>24</p></title><p>Солнце уже перевалило за полдень, когда Кристина с трудом открыла тяжелые веки. Покои были залиты слепящим, нещадным дневным светом, который безжалостно резал опухшие и воспаленные от долгого плача глаза.</p><p>Она всё ещё лежала на краю кровати в том самом парадном рубиновом платье. Вчерашний ослепительный символ её торжества и статуса принцессы за ночь превратился в измятый, тяжелый, удушающий саван. Жесткие косточки корсета с силой впивались в ребра при каждом вздохе, пышный шифон рукавов запутался в ногах, а тяжелое драгоценное колье, сползшее набок, холодило ключицу, казавшись раскаленным, железным ошейником рабыни.</p><p>Всю длинную, бессонную ночь Кристина вздрагивала от малейшего шороха за стеной и шагов в коридоре. До самого утра она наивно, отчаянно надеялась, что тяжелая дверь тишине скрипнет, и Макс войдет. Она раз за разом представляла, как он молча сядет на край постели, притянет её к своей горячей груди, и вся его бешеная ярость бессильно остынет под тяжестью грядущей долгой разлуки и смертельной опасности фронта. Она до последнего ждала хотя бы скупых извинений, короткого объяснения или просто прощального взгляда... Но ответом на её тихие молитвы была лишь леденящая, глухая тишина пустого поместья.</p><p>Дрожащей рукой Кристина дотянулась до тумбочки и коснулась колокольчика для вызова прислуги. Спустя пару мгновений в спальню осторожно впорхнула Анна. Едва завидев молодую госпожу, всё ещё сжавшуюся на покрывале в помятом праздничном облачении, горничная сокрушенно всплеснула руками, а её лицо выразило искренний ужас и глубокое сострадание.</p><p>— Ох, госпожа! Да как же это... — запричитала служанка, торопливо подбегая к кровати. — Вы что же, всю ночь в этом тяжелом камне и шелках проспали?.. Нужно же было сразу позвать меня! Я бы расшнуровала платье, смыла макияж, уложила вас... Вам же в этом корсете, должно быть, и дышать-то совсем нечем было!</p><p>Девушка засуетилась вокруг, ловкими, привычными движениями расцепляя сложные застежки золотого пояса и ослабляя тугие, въевшиеся в ткань узлы шнуровки на спине Кристины.</p><p>Принцесса позволила ей это, чувствуя себя абсолютно безвольной, сломанной куклой. Ей было совершенно всё равно, насколько неудобной оказалась её ночь и как тяжело впивался корсет в тело. Единственное, что прямо сейчас имело хоть какое-то значение — это сминающая грудь пугающая пустота на второй половине огромной кровати. Подушка Макса была нетронута и холодна.</p><p>— Макс... Генерал... — её голос прозвучал сухо, сипло и хрипло, почти неузнаваемо даже для неё самой. — Он... он ещё здесь? В поместье?</p><p>Анна на секунду замерла, и её пальцы ощутимо задрожали на распутанной шнуровке платья. Служанка испуганно отвела взгляд, не смея поглядеть госпоже в глаза.</p><p>— Господин генерал уехал на рассвете, госпожа... — тихо, сочувственно проговорила горничная. — Вместе со своим личным отрядом. Поместье провожало его колонну ещё до первых петухов, пока на улице стояла тьма...</p><p>Эти простые слова подсекли Кристину, точно ударив острым клинком прямо в незащищенное сердце.</p><p>Уехал.</p><p>Не зашёл. Не проведал её перед дорогой. Не коснулся на прощание её руки, не обнял, даже не бросил ни единого сухого слова через закрытую дверь... Он просто вычеркнул её из своей жизни и из своего сердца перед тем, как снова шагнуть в самое кровавое пекло войны.</p><p>Новые слезы, которые, казалось, полностью иссякли и выгорели за эту бесконечную ночь, снова горячим потоком обожгли щеки и смыли остатки бледного грима. В этот миг Кристина с ужасающей, разрывающей душу четкостью поняла: Макс не просто разозлился или поддался вспышке ревности. Он был смертельно, глубоко и неизлечимо ранен. Это невольное, вынужденное предательство доверия с её стороны стало самым страшным, самым непростительным грехом, который она могла совершить в его глазах.</p><p>Заметив горячие слезы, вновь заблестевшие на щеках принцессы, Анна поспешила её утешить. В её простых, наивных глазах Кристина была безумно влюблённой, верной женой, оплакивающей скоропостижный уход мужа на опасный фронт.</p><p>— Ну что вы, госпожа, молю вас, не плачьте так горько! — мягко, сочувственно запричитала служанка, бережно поддерживая Кристину под локоть и помогая ей окончательно выбраться из тяжелого, громоздкого каркаса рубиновой юбки. — Генерал Максимилиан — настоящая гордость и щит нашей Аэтерны! Смерть, кажется, боится его куда сильнее, чем сами враги на поле боя. Он обязательно вернётся к вам с триумфальной победой — точно так же, как возвращался всегда. За ним слава непобедимого воина идёт по всему королевству, он будто заговорённый от любого клинка! Вам совсем не стоит так убиваться и терзать своё сердце, наш генерал ведь крепче калёной стали!</p><p>Кристина лишь горько и печально усмехнулась про себя, плотнее кутаясь в поданный горничной лёгкий домашний халат и пытаясь унять внутренний озноб.</p><p>Искренняя, наивная Анна даже близко не понимала истинной причины этих слез. Кристина плакала вовсе не от страха, что её муж может пасть от вражеского меча или затеряться в дыму сражений.</p><p>Она плакала от разрывающей грудь боли из-за того, что Максимилиан уехал, вычеркнув её из своего сердца, забрав с собой всю её душу и любовь, но оставив её — абсолютно сломленную, беззащитную и одинокую — один на один против хищной, беспощадной воли короля Владислава.</p><p>Столовая была залита мягким, янтарным дневным светом, пробивавшимся сквозь высокие арочные окна, но для Кристины он казался слишком ярким, слепящим и почти болезненным. Каждое негромкое движение слуг, бесшумно расставляющих фарфоровые приборы и серебро, отдавалось в её гудящей голове тяжелым, гулким эхом. Она едва притронулась к еде, лишь отстраненно сжимая в холодноватых пальцах ручку тонкой чашки и чувствуя себя абсолютно чужой за этим огромным столом, где ещё вчера вечером царило пусть хрупкое, но искреннее счастье.</p><p>Елена мягко и тепло улыбнулась, заботливым движением пододвигая ближе к невестке глубокую хрустальную вазу с сочными спелыми персиками и крупным виноградом.</p></section><section><title><p>25</p></title><p>Шаги Макса грохотали по-пустому, погруженному в полумрак коридору, словно удары тяжелого молота по наковальне. Воздух в легких мгновенно превратился в раскаленный свинец, обжигающий каждое дыхание. Мундир, который еще вечером сидел на нем безупречно и подчеркивал выправку воина, теперь душил его, сдавливал грудную клетку железным обручем, не давая сделать даже глубокий вдох. На ходу он рванул тугой воротник, с яростной силой расстегивая пуговицы одну за другой и едва не выдирая их с мясом вместе с тканью. Ему нужно было пространство. Ему жизненно необходимо было свежее небо. Но он был намертво заперт в каменном мешке собственных нерушимых обязательств и чужих интриг.</p><p>Он буквально влетел в свою спальню, и звук тяжело захлопнувшейся дубовой двери отозвался глухим, болезненным стоном дерева. Натянутая до предела тишина комнаты тут же взорвалась от яростного удара — кулак Макса с размаху врезался в обнаженную каменную стену. Древняя кладка откликнулась глухим гулом. Дикая боль моментально обожгла костяшки, сдирая кожу, и прошила руку до самого плеча, но он лишь крепче стиснул зубы — до хруста в сжатых челюстях. Эта резкая физическая боль была сейчас единственным отчаянным способом хоть ненадолго заглушить тот разрушительный хаос и бешенство, что кипели в его крови.</p><p>— Черт бы тебя побрал, Кристина! — прохрипел он в отзвеневшую пустоту, и его собственный голос показался ему чужим, надломленным.</p><p>Его буквально трясло от всепоглощающего гнева. Она снова решила взять всё на себя. Запереться в своей гордости и молчании. Словно он был не её мужем, не отцом этого ребёнка, а лишь случайным прохожим, чьё мнение не имело ни наименьшего веса, ни права быть услышанным. Она пыталась украсть у него не просто наследника — она пыталась украсть саму его суть, его предназначение как мужчины и защитника. Её глухое недоверие жгло и калечило душу сильнее любого ядовитого вражеского клинка. После всех прожитых вместе ночей, после каждого прошептанного слова, после всего, через что они прошли... она всё еще видела в нем лишь слепого исполнителя воли Владислава. Цепного пса короля, не способного на самостоятельный шаг.</p><p>Но за этой кипящей, ослепляющей яростью, как за истончившимся слоем льда над бездной, скрывалась страшная, отравляющая мука самобичевания. Макс тяжело, словно на него обрушилась вся тяжесть сводов поместья, опустился на край кровати и сжал голову руками. Пальцы до боли, до белых костяшек впились в волосы.</p><p>Он знал, почему она молчала. Эта леденящая душу правда была самой горькой из всех.</p><p>Он действительно был заложником. Связанным, затравленным, не имеющим права на ошибку. Каждое его решение, каждый стратегический шаг на фронте, каждый вздох были взвешены на дьявольских весах, где на одной чаше лежала тонкая, угасающая жизнь его матери. Владислав не просто доверил ему армию и дал в руки меч — он надел на него тяжелые золотые кандалы. А недавний тост короля во дворце стал прямым, недвусмысленным и ядовитым предупреждением: будущий ребенок — это лишь новый, еще более прочный замок на этих кандалах.</p><p>Гнев Макса на Кристину был столь исступленным именно потому, что в глубине своей терзаемой души он слишком хорошо понимал её страх. Он сам леденел от этого страха каждую ночь. Но если бы она просто пришла к нему... Если бы доверилась, открыла сердце, а не возводила между ними новые стены...</p><p>— Мы бы нашли выход... — прошептал он в надвигающуюся темноту спальни, и его голос окончательно сорвался, потонув в тяжелом, прерывистом дыхании. — Слышишь? Мы обязательно нашли бы выход...</p><p>Он бы вырвал эту победу зубами. Сразился бы с самой смертью, дошел бы до конца и принес Владиславу голову Кассиана Райана, закончив эту проклятую, затянувшуюся войну одним сокрушительным ударом. И тогда он потребовал бы — не умолял, не просил, а веско, имея за спиной силу победы, потребовал — полную свободу и противоядие для Елены и абсолютную неприкосновенность для своего первенца. Но Кристина не дала ему даже крошечного шанса. Она предпочла тихий, трусливый заговор за его спиной.</p><p>Темное, леденящее отчаяние накрыло его тяжелой, удушающей волной. Макс сидел в полумраке спальни, неподвижно глядя на свои сбитые, окровавленные костяшки. Уже скоро за окном вспыхнет рассвет. Завтра — фронт, где жестокая смерть снова будет непрерывно смотреть ему прямо в лицо. Он уходит туда, на войну, оставив за каменной стеной единственную женщину, которую любит больше собственной жизни, но которой теперь просто не способен смотреть в глаза. Он чувствовал себя полководцем, с треском проигравшим свою самую главную, самую важную битву еще до ее первого выстрела — битву за собственную семью.</p><p>Едва глухое эхо от яростного удара кулаком о каменную стену затихло в ушах, в дверь робко, но вместе с тем настойчиво постучали.</p><p>— Убирайтесь! — прорычал он с дикой, звериной угрозой, даже не оборачиваясь к выходу. — Я сказал, что не хочу никого видеть!</p><p>— Максимилиан, это я. Впусти меня, пожалуйста.</p><p>Родной голос матери подействовал на него как ушат ледяной воды, мгновенно сбивая первую волну агрессии. Макс на мгновение зажмурился, шумно и судорожно выдохнув сквозь сжатые зубы. Вездесущие, въедливые слуги... Конечно же, стены древнего поместья Грейвальд имели слишком много чутких ушей, и весть о грандиозном, страшном скандале в покоях принцессы долетела до Елены куда быстрее, чем генерал успел дойти до своей комнаты. В его голове живо всплыла картина, как пугливые горничные, прижимая дрожащие ладони к губам, шептались по темным углам о «страшном гневе генерала», и это понимание лишь подлило ядовитого масла в пылающий огонь его раздражения.</p><p>Он в два шага пересек комнату и рывком отворил тяжелую дверь.</p><p>Елена стояла на пороге, поплотнее кутаясь в изящный домашний шелковый халат. Её бледное лицо, всё ещё хранившее следы парадного вечернего макияжа с королевского бала, казалось измождённым и глубоко встревоженным.</p><p>— Мама, сейчас далеко не лучшее время для разговоров, — сухо отрезал он, всем своим мощным корпусом преграждая ей путь в спальню. — Я на пределе. Иди спать.</p></section><section><title><p>26</p></title><p>Дни в родовом поместье Грейвальдов потянулись бесконечной, серой и удушливой чередой, похожей на плотный, непроглядный туман, застилающий весь мир.</p><p>Кристина ловила себя на том, что каждое утро, едва открыв глаза, первым делом порывисто смотрела на резной прикроватный столик — втайне надеясь, не появилось ли там запечатанного конверта с тяжелым фамильным гербом Макса. Но деревянная поверхность из дня в день оставалась безупречно пустой.</p><p>Сначала она судорожно и отчаянно искала ему оправдания, шепча в подушку: «Он слишком занят на фронте...», «Сейчас там идут ожесточённые, кровопролитные бои...», «Военная почта просто задерживается в пути...»</p><p>Тихие, мудрые слова Елены о том, что Максимилиан нисколько не похож на своего циничного отца и что он обязательно сделает всё возможное и найдёт выход, поначалу согревали её замерзающую душу, словно крошечный, слабый уголёк в остывающем камине. Она ложилась спать с хрупкой мыслью о том, что вот-вот на рассвете придет долгожданная весточка, полная если не полного прощения, то хотя бы скупой, сухой заботы.</p><p>Но одна неделя неумолимо сменялась другой, а леденящая тишина со стороны уехавшего мужа становилась всё более оглушительной, давящей и выжигающей всё изнутри. Это молчание начало действовать Кристине на измотанные нервы куда сильнее, чем постоянная тошнота и непрестанный, въедливый надзор целителя Дамира. Надежда, едва зародившись, начала стремительно улетучиваться и гаснуть, оставляя после себя лишь горький, отравляющий привкус сожженного пепла.</p><p>— Может, он действительно в глубине души уже смирился? — отчаянно шептала она своему бледное, измученному отражению в трюмо. — Может быть, циничный план моего отца — отдать первенца короне и просто жить дальше — кажется ему вполне приемлемой, разумной ценой за собственную безопасность и спокойствие нашей семьи?</p><p>Кристина десятки раз садилась за массивный секретер у окна. Дрожащей рукой она извела целую стопку дорогой плотной бумаги, пыталась подбирать нужные слова, но капли чернил лились на листы вместе с её слезами.</p><p>«Макс, я бы никогда не смогла... я бы ни за что не убила наше дитя! Мне просто было до смерти страшно...»</p><p>«Макс, прошу тебя... я скучаю по тебе так сильно, что мне физически трудно дышать».</p><p>«Ответь мне хоть что-нибудь... Прости меня за это проклятое молчание».</p><p>Но каждый раз, доходя лишь до середины очередного отчаянного письма, она неизбежно вспоминала его ледяной, пронзительный взгляд в ту роковую ночь. Вспоминала его сокрушительный, слепой гнев, жесткие стальные пальцы, въедавшиеся в плечи, и то, как беспощадно он уехал на рассвете, даже не коснувшись её руки на прощание и не бросив ни единого слова сквозь закрытую дверь.</p><p>Тогда королевская гордость, обожженная и израненная, вновь брала верх.</p><p>— Если я для него — лишь очередная тяжелая проблема, которую он с облегчением оставил глубоко в тылу, то я не стану унижаться и навязываться, — с ледяной, защитной решимостью говорила она себе, в очередной раз сжимая в кулаке и скомкав исписанный лист.</p><p>— Если он не хочет сделать хотя бы один шаг мне навстречу, не желает написать ни строчки, значит, его выбор уже окончательно сделан.</p><p>Её до глубины души ранило даже не столько физическое отсутствие писем с фронта, сколько горькое осознание того, что в самый важный, переломный момент её жизни — когда внутри неё с каждым днём расцветало их общее будущее — он предпочёл чужую войну и собственную задетую обиду своей жене.</p><p>Кристина начала стремительно закрываться от всего внешнего мира. Она дисциплинированно и исправно пила горькие настойки Дамира, молча гуляла по тенистым аллеям сада под ласковым, но пристальным присмотром Елены, но глубоко внутри неё росла новая стена. Стена куда более высокая, глухая и непроницаемая, чем та, которую с таким трудом пытался разрушить Макс.</p><p>Еженедельные принудительные поездки в королевский дворец превратились для Кристины в настоящую, изощренную пытку, облаченную в тяжелый церемониальный шелк и бархат. Беременность, которая в нормальном, светлом мире должна была стать временем трепетного ожидания и покоя, для короля Владислава оказалась лишь новым переменным фактором в его глобальном, циничном уравнении абсолютной власти. Плотный график её уроков и протокольных обязанностей остался абсолютно незыблемым, словно железный скелет королевства, который не имел права прогнуться или ослабнуть из-за такой «суетной мелочи», как недомогание и самочувствие его дочери.</p><p>Изменились только их жестокие занятия практической магией. Отец больше не проводил изнуряющие тренировки до полного, обморочного обессиливания дочери, как беспрепятственно делал это до её беременности. Но он всё так же с непреклонной суровостью требовал ювелирной, идеальной точности при исполнении каждого заклинания. Владислав добивался того, чтобы её разросшаяся магия полностью, безоговорочно подчинялась её разуму, не смея дать сбой ни на миг.</p><p>Едва тяжелая закрытая карета замирала у малого, охраняемого крыльца дворца, Кристину под конвоем сразу же препровождали в кабинет личного лекаря. Это был вовсе не Дамир с его пусть сухой, но относительной мягкостью, а безучастный, холодный старик в белоснежной мантии с золотым шитьем. Он смотрел на нее не как на наследную принцессу, а как на редкий, драгоценный инкубатор, доверенный его надзору.</p><p>Старик проводил осмотр в полном, угнетающем молчании, раз за разом методично записывая показатели пульса, давления и чистоты магического фона в массивный журнал, после чего первым делом торопливо отправлялся с докладом в покои короля. А Кристина все это время одиноко сидела в холодной приемной, физически чувствуя себя выставленным на торги товаром, качество и сохранность которого тщательно проверяют перед заключением важной сделки.</p><p>Только после того, как лекарь произносил королю заученную формулировку: «Плод полностью стабилен, магический фон в идеальной норме. Здоровью и жизни наследной принцессы ничто не угрожает», монументальные двери личного кабинета короля медленно и тяжело открывались.</p></section><section><title><p>27</p></title><p>Макс с глухим стоном опустился в глубокое кресло, физически чувствуя, как от нечеловеческого напряжения гудит каждая мышца, каждая жила его истощенного тела. Военный совет с офицерами штаба затянулся далеко за полночь, и многочисленные оперативные карты, разложенные на столе, теперь расплывались перед его воспаленными глазами в сплошное серое, неразборчивое пятно.</p><p>Адриан, оставшийся в шатре после ухода остальных капитанов, выглядел напротив непривычно бодрым и воодушевленным. Он одним движением расстегнул тугой ворот кафтана и с шумным грохотом поставил на дубовый стол два массивных кубка, щедро плеснув в них вина из фляги.</p><p>— Еще пара таких же точных маневров и быстрых бросков, Макс, и мы окончательно закончим эту чертову войну еще до наступления первых северных холодов, — Адриан так и лучился предвкушением скорой развязки. — Райаны пятятся по всему фронту! Кассиан, конечно, чертовски хитер и упрям, но против твоего натиска и магии не выстоит даже он.</p><p>Он сделал щедрый глоток и с живостью усмехнулся, свойски толкнув задумчивого кузена локтем:</p><p>— Скоро домой, брат! В столицу, прямо к великому триумфу и наградам! Знаешь, я ведь так и не получил своего законного отпуска, в отличие от некоторых счастливчиков вроде тебя, которым подарили отдых в честь медового месяца. Зато после полной победы от знатных невест отбоя не будет — выберу себе самую достойную и наконец-то осяду в поместье.</p><p>Адриан с восторгом продолжал рассуждать о будущих парадах, королевских наградах и пышных балах, а Макс неподвижно смотрел в одну-единственную точку на измятой карте. Каждое восторженное слово кузена о скорой «победе» отзывалось внутри него глухой, нарастающей, невыносимо ноющей болью.</p><p>Для Адриана полная победа означала лишь желанный конец лишений, грязи и опасности. Для Максимилиана же она означала начало самого страшного, окончательного поражения в его жизни. Он не мог сказать Адриану страшную правду. Никому в этом мире не мог открыться.</p><p>Победа генералов на стороне Владислава окончательно затянет смертельную петлю на шее его собственной семьи. Как только мятежный Кассиан падет, а его армия будет разбита, Владислав станет единственным и абсолютным хозяином Аэтерны. Тогда новорожденного ребенка у Кристины заберут в тот же час, в ту же секунду, когда он издаст свой самый первый вздох и крик.</p><p>Внутри Макса всё буквально разрывалось от отчаяния и невыносимой тоски. Каждую ночь, засыпая под шум походного лагеря, он закрывал глаза и неизменно видел Кристину. Её бледное, измученное лицо в их последнюю кошмарную ночь, её незабываемые слезы и тот затравленный, полный боли взгляд на балу...</p><p>Он безумно хотел бросить всё, сорваться прямо сейчас, проскакать сотни миль на пределе сил за одну ночь, ворваться в её спальню и просто до хруста костей прижать её к себе. Хотел написать ей тысячи писем, выплеснуть на бумагу всё: «Я всё понимаю, родная... Я не предал тебя! Я сражаюсь за нас, а не за королевскую корону!»</p><p>Но он не мог написать ей ни единой строчки. Каждое пролитое на бумагу слово было смертельным риском. Любая случайно проскользнувшая искра надежды или облегчения в глазах Кристины мгновенно станет отчётливым сигналом для Владислава. Король был истинным мастером читать по лицам и душевным порывам, и если Кристина во дворце вдруг перестанет выглядеть сломленной, одинокой и покорной, Владислав сразу же догадается: Макс что-то замышляет за его спиной.</p><p>Единственным сокровенным мостиком с далеким домом для него оставалась мать. В её редких, предельно осторожных и иносказательных письмах, доходивших с курьерами, он с отчаянием читал между строк: Кристина медленно увядает в золотой клетке. Она ушла в глухую оборону, погрузилась в молчание и чувствует себя глупо преданной, брошенной им на расправу королю.</p><p>Каждое такое скупое сообщение вонзалось в терзаемое сердце Макса глубже, точнее и больно любого вражеского копья. Его любимая женщина искренне считала, будто он променял её на амбиции лорда Виктора и слепую волю Владислава. Она была уверена, что он на самом деле отказался от неё и от их собственного ребенка.</p><p>«Пусть ненавидит...» — с дикой, выжигающей душевной болью думал Макс, глядя, как гаснут свечи в штабном шатре. «Пусть лучше она ненавидит меня всей душой прямо сейчас и остается в относительной безопасности, чем выдаст себя и даст королю хоть один повод заподозрить страшную правду».</p><p>— Ты чего замолчал, брат? — Адриан нахмурился, с подозрением заметив, что Макс до сих пор даже не притронулся к наполненному кубку. — Ты должен радоваться скорой развязке больше всех нас. Тебя ведь в столице прекрасная принцесса ждёт, да и законный наследник уже на подходе...</p><p>— Я просто смертельно устал, Адриан, — Макс усилием воли выжал из себя подобие привычного хладнокровия и наконец взял тяжелый кубок со стола.</p><p>Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, сжимали металл с безупречной твёрдостью, но глубоко внутри всё дрожало от ужасающего осознания той платы, которую он выкладывал за каждый свой день на этой фронтовой линии.</p><p>— Тебе нужно выпить и нормально поспать, — качнул головой Адриан, пригубив вино. — Ты жжёшь себя изнутри, Макс. На тебе лица нет с самого отъезда из поместья.</p><p>— На войне нет времени на слабости, — сухо отрезал Макс, делая глоток обжигающей жидкости, которая казалась ему полынной горечью. — Мы обязаны дожать Райанов, пока они не перегруппировались.</p><p>Макс дождался, пока шаги Адриана окончательно затихнут в отдалении походного лагеря, и только после этого позволил своим каменным плечам тяжело и устало опуститься. Натянутые, как стальные струны, нервы откликнулись тупой болью в затылке. Каждое его последующее движение теперь должно было быть выверено с точностью до миллиметра: здесь, в самом сердце собственной победоносной армии, он фактически находился в глубоком тылу своего главного и самого опасного врага.</p><p>Он медленно снял тяжелый генеральский плащ. Вместо него из потайного двойного дна кованого походного сундука Макс достал простую, без каких-либо знаков отличия черную накидку из плотной, шершавой, абсолютно не шуршащей ткани. Глубокий капюшон полностью скрыл его лицо в непроницаемой тени, оставив на виду лишь сухую, жесткую линию сжатого подбородка.</p></section><section><title><p>28</p></title><p>Ночная прохлада у Старого моста казалась острой и пронизывающей, как лезвие бритвы. Черная речка далеко внизу глухо и непрерывно рокотала, с шумом разбиваясь о полуразрушенные каменные опоры, и этот тяжелый, монотонный звук едва перекрывал гулкое биение сердца Макса.</p><p>Он стоял в глубокой, непроницаемой тени корявого вяза, буквально превратившись в неподвижное, замершее изваяние. В его пальцах был намертво зажат тугой, перевязанный шнуром свиток пергамента — первая смертоносная трещина в незыблемом монолите власти короля Владислава. Это была подробнейшая секретная карта, которая должна была дочиста обескровить и сорвать всё снабжение королевской армии на главном восточном фланге.</p><p>Тихий, мерный цокот подкованных копыт внезапно нарушил тревожную симфонию ночного леса. Одинокий всадник ехал не таясь, но и без лишней спешки — уверенный в собственной силе и выучке. Когда темный силуэт на коне поравнялся с самой серединой обветшалого моста, путник натянул поводья. Он слез с седла плавно и бесшумно, с той врожденной, безупречной грацией, которую за эти годы не смогла вытравить даже изнурительная, грязно-кровяная война.</p><p>Макс молча наблюдал за ним из темноты, не выдавая своего присутствия ни единым вздохом. Даниэль замер, чутко вглядываясь в густую лесную чащу; все его чувства и магический фон были обострены до предела.</p><p>Максимилиан медленно, намеренно тяжело и открыто сделал шаг из густой тени. Сухой шорох мелкого гравия под его тяжелыми сапогами прозвучал в тишине ночи как прямой вызов.</p><p>Сталь покинула ножны Даниэля с тихим, хищным и сухим свистом. Идеально отточенный клинок замер буквально в дюйме от груди человека в черном, жадно ловя бледные блики луны.</p><p>— Стой точно там, где стоишь, «тень», — голос Даниэля был пропитан ледяной, с трудом сдерживаемой яростью и давней подозрительностью. — Отец обещал мне, что именно здесь я встречу последнее спасение всей Аэтерны. Но пока что я своими глазами вижу только очередного крысиного шпиона в дешевой накидке.</p><p>Макс даже не шелохнулся и не попытался потянуться к эфесу своего меча. Он лишь медленно и спокойно поднял правую руку, позволяя скупому лунному свету упасть на массивный перстень с печаткой дома Райанов. Безупречно подтверждая особые полномочия и статус нежданного визитера.</p><p>Даниэль на мгновение замер от неожиданности. Острие его меча слегка дрогнуло, но так и не опустилось. Он шумно, хрипло выдохнул сквозь сжатые зубы, окончательно осознавая, что перед ним действительно находится тот самый таинственный, опасный информатор, о котором Кассиан говорил с таким тяжелым надрывом в голосе, называя его их последней надеждой на выживание.</p><p>— Значит, это правда, — процедил Даниэль, с сухим щелчком убирая клинок в ножны, но так и не сводя напряженного взгляда с незнакомца. — Покончим с этим как можно быстрее. Давай сюда свои сведения. Чем скорее я покину это проклятое место, тем меньше шансов, что меня попросту стошнит от удушливого запаха предательства, который так и разит от твоей формы.</p><p>Вместо того чтобы отдать свиток, Макс медленно, выверенно поднял руки к капюшону. Это движение было неторопливым, почти торжественным, полным абсолютного, давящего спокойствия.</p><p>Когда тяжелая черная ткань мягко опала на широкие плечи, обнажая жесткое, исхудавшее, будто высеченное из мрамора лицо генерала Грейвальда, в ночном лесу, казалось, в одно мгновение перестал шуметь ветер.</p><p>Даниэль инстинктивно отшатнулся на шаг назад. Его пальцы снова конвульсивно дернулись к эфесу меча, а бледное лицо исказилось от невообразимого, дикого шока, который тут же сменился яростной, искаженной гримасой.</p><p>— Ты?! — хрипло выдохнул он, и это единственное слово прозвучало над рекой как тяжелое проклятие. — Грейвальд?! Это... это какая-то безумная шутка? Отец что, окончательно сошел с ума?!</p><p>Макс едва заметно усмехнулся — холодно, едва уловимо, одними лишь уголками губ. В его ледяных глазах не было и тени вины, страха или смущения. Лишь густое, тяжелое, темное превосходство. Глубоко внутри Макс испытывал почти порочное, острое наслаждение от этой сцены: прямо сейчас именно он, ненавидимый зять короля и успешный полководец, выступал в роли единственного спасителя для своего извечного, сломленного соперника. Именно от его воли, от его карт и его решения отныне полностью зависела выживаемость Даниэля и всей его тонущей в крови армии.</p><p>— Для начала стоило бы хотя бы вежливо поздороваться со своим старым знакомым, Райан, — выдержав паузу, произнес Макс. Его голос, бархатистый, низкий и непреклонно уверенный, ударил Даниеля по тщеславию куда сильнее любого стального клинка. — Так требует элементарный светский этикет, которому нас обоих когда-то так усердно учили в Академии. А уже потом... потом мы спокойнее перейдем к делу и детально обсудим, как именно я помогу тебе и твоему отцу уничтожить моего коронованного тестя.</p><p>Даниэль стоял абсолютно неподвижно. В его карих глазах, отражавших лунный свет, бушевала дикая смесь омерзения, глухой обиды и жгучего, непреодолимого любопытства. Он буквально не сводил взгляда с лица Макса, словно отчаянно пытался отыскать на нем следы безумия, фальши или какой-то хитроумной дворовой маскировки.</p><p>— Что же такое катастрофическое должно было произойти, Грейвальд? — голос Даниэля буквально сочился ядом и застарелой желчью. — Какая же муха укусила любимого, верного щенка короля Владислава, что он вдруг решил оскалиться и поднять лапу на собственного хозяина? Или брошенная кость со стола в этот раз оказалась недостаточно сахарной?</p><p>Макс даже не шелохнулся от этого укола. Напротив, наслаждаясь каждым мгновением своего незримого триумфа над человеком, который когда-то смел претендовать на Кристину, он медленно сократил между ними дистанцию. Он властно вторгся в личное пространство Даниэля, и его голос зазвучал опасно тихо, с отчетливым, звенящим стальным тоном:</p><p>— Видишь ли, Даниэль… — Макс сделаем небольшую, вескую паузу, и его губы тронула холодная, торжествующая и безумно опасная усмешка. — Внезапно оказалось, что не ты один искренне и до безумия любишь мою жену.</p></section><section><title><p>29</p></title><p>Поместье встретило Макса мертвой, звенящей тишиной, которая бывает только в домах, хранящих слишком много смертельных тайн. Шаги генерала, за долгие месяцы привыкшего к оглушительному грохоту канонады, свисту грязи и крикам раненых, в этих богатых покоях казались почти святотатством. Он двигался бесшумно, точно тень, едва касаясь тяжелыми походными сапогами мягких ковров, а натренированная магия послушно гасила малейший скрип старых половиц.</p><p>Его тянуло к ней с непреодолимой силой первобытного магнита. Он уезжал из этого поместья еще в середине пышного, жаркого лета, а сейчас за окнами уже господствовала поздняя, леденящая осень. Четыре бесконечных, мучительных месяца отделяли его от той последней ночи, когда он видел её вживую. Все эти месяцы, проведенные в грязи и сырости походных шатров, в непрерывном смертельном риске и напряженных ночных спорах с Даниэлем у реки, Макс жил исключительно одним лишь этим моментом.</p><p>Каждую ночь, засыпая на жестком походном ложе под шум ночного лагеря, он неотступно представлял её черты, тонкий запах её кожи, тепло её тела. Его жесткое, вынужденное молчание в письмах было его единственным верным щитом и их последним спасением, но сейчас, в застывшем полумраке знакомого коридора, этот щит дал глубокую трещину.</p><p>Тяжелая дверь её спальни поддалась короткому магическому импульсу абсолютно беззвучно. Макс замер на пороге, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг.</p><p>Кристина спала. Холодный лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые портьеры, серебрил плавный изгиб её обнаженного плеча и разметавшиеся по шелковой подушке черные волосы. Она, как и в прежние времена, плотно укутывалась в тяжелое одеяло. Но сейчас, когда её живот уже едва заметно и округло поднялся под слоями дорогой ткани, она казалась ему невыразимо хрупкой, уязвимой и одновременно святой, величественной.</p><p>Внутри Макса всё разрывалось и кричало от дикой, подавляемой тоски. Ему безумно хотелось сорвать с себя этот проклятый генеральский мундир, насквозь пропахший порохом, походным потом и кровью предательства, опуститься на колени у постели, прижаться лицом к её тонким пальцам и почувствовать, как под его ладонью откликается новой жизнью их ребенок — тот самый первенец, которого он поклялся защитить ценой собственной жизни. Ему отчаянно хотелось прошептать ей на ухо всю правду, смыть её глухую ненависть и обиду своими горячими признаниями, вымолить прощение за каждый день своего ледяного, убийственного молчания.</p><p>Но он не имел права этого сделать. Любая, даже малейшая ошибка прямо сейчас стоила бы ему жизни, а ей и малышу свободы. Если он даст слабину в эту секунду, если она неожиданно проснется и увидит в его глазах всепоглощающую любовь и нежность вместо привычной маски холодного исполнения долга, она просто не сможет сыграть свою безупречную роль сломленной жертвы перед всевидящим Владиславом.</p><p>А завтра... завтра его ждал роковой визит во дворец. Назначенная плаха или долгожданный триумф.</p><p>Макс опустился на одно колено прямо у края постели. Движение вышло тяжелым, прерывистым, будто на его плечи давил вес всей разрушаемого им королевства. Его рука, огрубевшая от бесконечных боев, покрытая свежими и старыми шрамами от меча, заметно дрогнула, когда он почти невесомо, одними кончиками пальцев, касаясь воздуха и кожи, провел по ее щеке.</p><p>Кристина во сне чуть нахмурилась. На ее челе пролегла едва заметная складка, а губы вздохнули чуть глубже — она словно сквозь сон почувствовала знакомое, родное тепло, о котором молила все эти долгие месяцы одиночества. Но она так и не проснулась, убаюканная тяжелой усталостью.</p><p>Макс с удушающей нежностью всматривался в ее черты, считывая каждую мелочь: как изменилась линия ее лица, как тихо и ритмично дышит ее грудь, как покоится ее ладонь на округлившемся животе. В груди физически жгло от желания опустить голову ей на колени и просто остаться так навсегда.</p><p>— Потерпи еще немного, любовь моя, — беззвучно, одними губами прошептал он в застывший полумрак спальни. — Ещё совсем чуть-чуть... Слышишь? Я вернусь за вами.</p><p>Он заставил себя встать. Это простое действие потребовало от него такой колоссальной, выжигающей силы воли, что казалось труднее, чем вести свой лучший полк на верную смерть под огненный обстрел. Мышцы наотрез отказывались повиноваться, но разум трезво и беспощадно напоминал про рассвет.</p><p>Макс бросил на спящую жену еще один долгий, судорожно-жадный взгляд — пытался навечно запечатлеть этот родной образ в памяти, до мельчайшей тени на ее лице. Он делал это с морозным осознанием: завтрашний день может стать последним, и из дворцового кабинета Владислава он вполне может уже никогда не выйти живым.</p><p>Так же бесшумно, точно дух, он покинул комнату, плотно затворив за собой тяжелую дверь в свою личную, благословенную преисподнюю. Выйдя в гулкий коридор, Макс направлялся к себе в комнату. Впереди его ждала самая длинная, леденящая и оглушительная ночь в жизни — последняя ночь перед роковой встречей с коронованным тираном.</p><p>Стук в дверь этим утром прозвучал для Кристины как громкий гонг, возвещающий о начале новой, долгожданной главы.</p><p>Она слишком привыкла к затяжным, удушливо-тягучим утрам в этом поместье, когда единственным собеседником была глухая тишина и тяжелые, отравляющие мысли. Но сегодня в её спальню вместе с яркими лучами осеннего солнца ворвалось нечто давно забытое, почти забытое — чистая, вспыхнувшая надежда.</p><p>— Господин Максимилиан вернулся! Ночью, совсем тайно, как истинный воин! — радостно щебетала Анна, с сухим шелестом раздвигая тяжелые бархатные шторы и впуская внутрь поток светлого утра.</p><p>Кристина мгновенно замерла на краю постели, инстинктивно прижав дрожащую ладонь к ровному теплу своего живота. Её сердце, которое она всеми силами месяцами пыталась превратить в непробиваемый лед, предательски оттаяло за какую-то одну секунду.</p><p>«Он здесь. Он действительно вернулся».</p><p>Все её накопившиеся обиды, все сожжённые в камине черновики неотправленных писем и длинные ночи, полные тихих слез отчаяния, внезапно показались чем-то далеким, неважным и призрачным. На самом дне её души, в том тайном уголке, куда она боялась пускать даже Елену, всегда жила отчаянная, слепая вера: Макс молчал эти четыре месяца вовсе не потому, что разлюбил или забыл её, а потому, что защищал их от королевского гнева.</p></section><section><title><p>30</p></title><p>Макс тяжело дошел до дивана и без сил рухнул на него, обхватив раскаленную голову обеими руками. Его пальцы со всей силы впились в черные волосы, пытаясь хотя бы физической болью заглушить бушующий внутри хаос.</p><p>— Один... два... три... — сквозь сжатые зубы шептал он, судорожно вычитывая секунды и отчаянно пытаясь унять бешеный, колотящийся в ушах пульс.</p><p>Мысль о том, что сегодняшняя аудиенция у короля Владислава может стать для него последней, жгла сознание каленым железом.</p><p>«Если я не вернусь из дворца, если Владислав разоблачит меня и отправит на плаху сегодня, — с ужасом проносилось в его голове, — она навсегда запомнит меня именно таким. Бездушным, ледяным монстром, которому проклятая война оказалась дороже собственной семьи. Она до конца своих дней будет искренне ненавидеть мою память».</p><p>Ему хотелось немедленно сорваться с места, выбежать обратно в столовую, подхватить её на руки, прижать к самому сердцу и во весь голос выкрикнуть, что весь этот кошмар, эта измена и риск — всё это делается только ради неё. Ради того, чтобы вырвать её из-под власти коронованного тирана, чтобы уберечь родителей от петли и дать их семье настоящую свободу.</p><p>Железная дисциплина солдата, ковавшаяся годами, мертвой хваткой удерживала его на месте. Он просто не имел права на малейшую ошибку. Ни сегодня. Ни сейчас.</p><p>Едва его рваное дыхание начало постепенно выравниваться, а перед глазами перестали плясать красные мутные пятна адреналина, застывшую тишину кабинета нарушил резкий звук. Кто-то вошел внутрь без какого-либо стука.</p><p>Кристина не просто вошла — она буквально ворвалась в кабинет, как порыв безудержной бури, сметающий на своем пути все вековые преграды этикета, гордости и приличий.</p><p>Когда дверь за её спиной со щелчком закрылась, Макс медленно поднял отупевший взгляд. Его пальцы все еще были глухо вплетены в волосы, а во взгляде на долю секунды промелькнула такая первобытная, нечеловеческая мука, что Кристина на мгновение замерла на месте, пораженная увиденным. Но Макс тут же, неимоверным усилием воли, заставил себя взять в руки: он выпрямил широкую спину и привычно натянул непробиваемую маску ледяного, генеральского спокойствия.</p><p>— Макс, посмотри на меня! Посмотри же! — её голос предательски дрожал и срывался, но в нем проступала вся накопленная сила отчаяния. — Я должна была сказать тебе это гораздо раньше... Я бы никогда не смогла убить наше дитя! Слышишь? Никогда! Мне просто было невыразимо страшно, я была загнана в угол и раздавлена вашим с отцом уговором... Я не собиралась бежать и навеки скрываться от тебя, я бы в любом случае пришла к тебе, я бы всё отдала...</p><p>Макс молчал. Он сидел совершенно неподвижно, застыв каменным изваянием и позволяя её горячим, рваным словам бить его, словно тяжелыми камнями. Каждый её сдавленный всхлип, каждое искреннее признание в пережитом страхе отзывалось в нем физической, разрывающей грудь болью. Но он не смел перебить её или хотя бы протянуть руку. Он обязан был выслушать эту отчаянную исповедь до самого конца, чтобы не сорваться самому и не погубить их всех за шаг до финала.</p><p>— Я надеялась... — Кристина сделала шаг вперед, и мелкий жемчуг в её черных волосах тускло блеснул в лучах осеннего солнца. — Все эти бесконечные, одинокие месяцы я искренне верила, что у тебя есть какой-то свой, тайный план. Что ты — не тот черствый человек, который так легко отдаст нашего первенца на растерзание Владиславу. Где же тот Макс, который когда-то шептал мне ночью, что хочет со мной настоящую, светлую семью? Неужели эта проклятая война окончательно превратила тебя в слепое подобие твоего отца?</p><p>Макс медленно, с тяжелой грацией поднялся с дивана. Настоящая буря внутри него ревела и разрывала грудь, отчаянно требуя выхода, требуя сбросить этот проклятый мундир, сжать Кристину в обломках своей выдержки и во весь голос закричать: «Я предаю короля и рискую жизнью ради тебя и нашего ребенка!»</p><p>Но он лишь холоднее, еще более отстраненно расправил широкие плечи.</p><p>— Кристина, наконец-то вернись в суровую реальность, — его голос прозвучал подчеркнуто цинично, сухо и ровно, словно хлесткий удар кожаного хлыста. — У тебя есть святой долг. Перед королевством, перед подданными, перед той древней кровью, что течет в твоих жилах. Ты — принцесса Аэтерны, и твоя единственная первостепенная задача — подарить стране законного наследника.</p><p>Он подошел к ней почти вплотную, возвышаясь над нею и глядя сверху вниз ледяным, непроницаемым взглядом.</p><p>— Ты серьезно хочешь, чтобы я прямо сейчас пошел против самого короля? — он жестоко, ядовито усмехнулся, хотя внутри всё выгорало дотла. — Пошел на верную смерть ценой жизни моей собственной матери? Ты совсем забыла, на чем держится преданность рода Грейвальдов? Мой сын будет в абсолютной безопасности. Он будет расти во дворце, в роскоши, окруженный лучшими лекарями и учителями. Он — будущий король Аэтерны! Это великая судьба, и я ни за что не позволю твоим глупым, сентиментальным страхам её разрушить.</p><p>— Великая судьба?! — с отвращением перебила его Кристина, едва не задыхаясь от нахлынувшей обиды. — Ты называешь судьбой жизнь в золотой клетке под надзором тирана?!</p><p>— Я готов делать всё то, что гарантирует выживание нашего рода и нашей семьи в этом хаосе! — жестко перебил её Макс, и в его глазах вспыхнул фальшивый, холодный огонь. — Перестань вести себя как капризная девчонка, Кристина. Выбор сделан.</p><p>Кристина отшатнулась от него на шаг, словно он наотмашь ударил её по лицу. Неверие в её распахнутых глазах мгновенно сменилось жгучей, разрушительной и яростной обидой. Она не видела и не могла видеть за этой непробиваемой маской человека, который по ночам в лагере врага продает главные секреты Аэтерны ради её спасения. Прямо сейчас она видела перед собой лишь чуждого, бездушного монстра.</p><p>— Я не верю тебе! Ни единому твоему слову не верю! — вскрикнула она, в отчаянии бросаясь к нему и из последних сил вцепляясь пальцами в жесткую, суконную ткань его мундира. — Ты лжешь! Ты не можешь так подло поступить с нами! Неужели я для тебя... — её сорванный голос перешел на оглушительный крик, — неужели я тоже лишь удобный сосуд?! Просто бездушная оболочка для переноса короны из одной утробы в другую?!</p></section><section><title><p>31</p></title><p>Кабинет Владислава встретил Максимилиана тяжелым, удушливым запахом старой бумаги. В этом помещении каждый элемент декора напоминал о том, как стремительно и беспощадно изменился мир. Еще недавно король Владислав был изгнанником в бегах, а Кристина жила в поместье Грейвальдов на правах обычной воспитанницы, почти пленницы, чье будущее казалось лишь туманным пятном на сложной политической карте Аэтерны.</p><p>Но теперь, когда Владислав жестокой рукой вернул себе корону, этот кабинет стал местом её полного преображения. Макс слишком хорошо знал, что именно здесь, за этим массивным дубовым столом, Кристина проводила бесконечные часы, склонившись над тяжелыми фолиантами, законами и военными свитками под суровым, непреклонным надзором отца. Именно здесь Владислав методично вытравливал из неё прежнюю мягкость «воспитанницы» и шаг за шагом вживлял ледяную сталь будущей королевы-регента. Для Макса этот кабинет был личным адом и символом того, как король день за днем забирает у него жену, превращая её в слепой инструмент собственной неограниченной власти.</p><p>Виктора внутрь стража не пустила. Лорд Грейвальд остался за тяжелыми дверями в коридоре, и по его натянутому, окаменевшему лицу Макс успел понять: отец впервые остро чувствует, как прочная почва уходит из-под ног. Глава могущественного семейства, который годами умело дергал за ниточки политических интриг, внезапно оказался за бортом решающего и смертельно опасного разговора.</p><p>Макс прошел вперед. Его спина оставалась идеально прямой, а шаг — выверенным и размеренным, как на параде. Он замер в нескольких шагах перед письменным столом и склонился в глубоком, безупречном поклоне, демонстрируя совершенный аристократический этикет.</p><p>Король Владислав сидел в высоком резном кресле, подперев подбородок рукой. Его взгляд — пронзительный и лишенный какого-либо тепла — насквозь впился в зятя, словно скальпель лекаря. Король сохранял давящее молчание, и в этой звенящей тишине огромного кабинета отчетливо и ритмично слышалось резкое тиканье тяжелых напольных часов, отсчитывающих секунды чьей-то жизни. Владислав выжидал. Он ждал доскональных объяснений от своего лучшего, легендарного генерала — человека, который долгое время служил его главной опорой, но внезапно в последние месяцы начал проигрывать на Восточном перевале битву за битвой.</p><p>— Мой король, — Макс плавно поднял голову, и его лицо снова стало абсолютно непроницаемым. — Я прибыл к вашему величеству лично, без посредников, потому что текущая ситуация на восточном фронте перестала поддаваться традиционной логике войны.</p><p>Владислав молча и чуть едва заметно приподнял бровь, неменяющимся жестом приглашая генерала продолжать свою речь.</p><p>— Еще месяц назад мятежный Кассиан Райан был практически загнан в угол в предгорьях, — продолжал Макс с ровной, леденящей уверенностью в голосе. — Но сегодня его авангард бьет по нашим укрепленным позициям так, словно сам Кассиан заглядывал в мои секретные приказы еще до того, как на сургуче высохла печать. Слишком точные, хирургические маневры. Слишком своевременные, продуманные отступления из предначертанных ловушек.</p><p>Макс сделал выразительную паузу, чувствуя, как воздух в кабинете становится колючим и тяжелым от нарастающего напряжения.</p><p>— У меня есть только одна логическая версия происходящего, Ваше Величество. В наших высших рядах завелся высокопоставленный шпион. Это не рядовой перебежчик из интендантской службы. Это человек, который с пугающей, безупречной точностью доносит Райану всё, что обсуждается на закрытых военных советах. Кто-то, кто стоит невероятно близко к разработке карт и планов глобального наступления.</p><p>Владислав медленно, грациозно выпрямился в своем резном кресле. Его пальцы с нажимом впились в темные подлокотники.</p><p>— Шпион? — голос короля прозвучал совсем тихо, но в этой обманчивой тишине уже четко слышался раскатистый рокот приближающейся, смертоносной грозы. — Ты хочешь сказать, Максимилиан, что пока я обучаю здесь, в абсолютной безопасности, свою единственную дочь управлять восстановленной страной, в моем собственном штабе затаилась крыса, которая медленно и планомерно жрет мой трон?</p><p>Король медленно подался вперед, опираясь на локти. Тонкие язычки пламени свечей в массивном канделябре качнулись, подчеркивая глубокие, зловещие тени на его лице.</p><p>— Ты хотя бы осознаешь, Грейвальд, что под прямое подозрение в государственной измене прямо сейчас попадают абсолютно все? — Владислав с нажимом выделял каждое слово, впиваясь взглядом в зятя. — Включая твоём многоопытного отца, который прямо сейчас натянуто топчется за этой дверью, и... тебя самого, генерала, проигрывающего рубеж за рубежом?</p><p>Макс даже не мигнул, не позволив ни единому мускулу на своем лице дрогнуть. Он прекрасно понимал, что шагает босыми ногами по самому острию обнаженной бритвы.</p><p>— Именно поэтому я находитесь здесь лично, без посторонних свидетелей и лишних ушей, — твердо, с ледяным спокойствием ответил Макс. — Я прибыл сюда, чтобы предоставить вашему величеству первые прямые доказательства и лично указать на тех лиц из высшего командования, чьи действия в последние месяцы кажутся мне более чем подозрительными. Но для того, чтобы окончательно выжечь эту отравляющую заразу из тела армии, мне необходимы особые, чрезвычайные полномочия действовать без оглядки. Вне зависимости от высоких чинов, фамильных гербов и громких имен.</p><p>Владислав прищурился, не сводя глаз с мужа своей единственной дочери. Именно в этом самом кабинете Кристина каждый день училась быть непреклонной, верной короне правительницей, а Макс прямо сейчас предлагал королю смертельно опасную игру, ценой в которой была сама корона и выживание государства.</p><p>Владислав медленно поднялся со своего резного кресла и неслышным шагом подошел к высокому стрельчатому окну, выходящему на внутренний двор дворца. Его фигура на фоне тяжелого серого неба казалась черным, зловещим и сломанным изломом. Он долго молчал, скрупулезно взвешивая каждое чеканное слово Максимилиана на невидимых весах власти и паранойи.</p></section><section><title><p>32</p></title><p>Солнце клонилось к самому закату, окрашивая старинный сад поместья Грейвальдов в тревожные, густые багряные и кроваво-золотые тона. Несмотря на прохладную позднюю осень, укутавшись в плотную теплую накидку, Кристина неподвижно сидела в мраморной беседке, наслаждаясь свежим воздухом — воздухом, который после всего произошедшего в запертом кабинете был ей необходим, как спасительный глоток жизни.</p><p>Она нарочито сменила небесно-голубой шелк, в котором еще утром искала его внимания, на простое, предельно закрытое платье из тяжелой серой шерсти. Грубое и колючее, оно словно служило ей невидимой броней против собственных предавших ее чувств. Кристина дала себе нерушимую клятву: отныне больше никаких кружев, никакого изящного жемчуга в волосах, никакого слепого желания нравиться человеку, который окончательно превратил ее жизнь, ее тело и ее нерожденного ребенка в холодный стратегический расчет.</p><p>Но царившая вокруг тишина осеннего сада была лишь хрупкой иллюзией.</p><p>Всего в пяти шагах от входа в беседку застыли двое гвардейцев в глухих черных кирасах с гербами генерала. Они стояли по стойке смирно, неподвижные и бездушные, как стальные изваяния, но Кристина физически ощущала на себе их тяжелые, немигающие взгляды. Каждый раз, когда она с тихим шорохом переворачивала страницу тяжелого фолианта, до ее слуха доносился едва слышный, отвратительный лязг их доспехов при малейшем движении.</p><p>Это была вовсе не почетная охрана наследной принцессы — это был самый настоящий конвой опасной преступницы. Макс беспрекословно сдержал свое жестокое слово: он окружил ее непробиваемой сталью, методично лишая последнего свободного глотка воздуха и пространства.</p><p>Она изо всех сил пыталась читать, заставляя себя вглядываться в строки. Но буквы плясали и расплывались перед глазами, сливаясь в неразборчивые черные пятна. Разум раз за разом беспощадно возвращал ее в запертый кабинет, на холодную, полированную поверхность стола. Она все еще остро ощущала жжение его жадных поцелуев на своей шее, трепет его рук на своем животе и неумолимую жесткость его пальцев.</p><p>На одно короткое, предательское мгновение ей показалось, что сквозь ледяную, фальшивую корку генерала тогда прорвался тот самый, родной Макс, по которому она четыре месяца умирала от тоски в одиночестве. Его нахлынувшая страсть казалась настоящей, его темная одержимость — пугающей, но безумно искренней.</p><p>«Нет! — тут же жестоко одернула она себя, сильнее сжимая пальцы на переплете книги. — Это была лишь животная похоть. Очередной его способ подчинить, сломать мою волю и заставить замолчать».</p><p>Она захлопнула книгу с сухим, резким стуком, эхом пронесшимся по аллее.</p><p>Оба стражника мгновенно напряглись, их обтянутые перчатками руки синхронно и привычно легли на тяжелые эфесы мечей. Кристина смерила гвардейцев гордым взглядом, полным ядовитого, ледяного презрения, но внутри у нее все непрерывно дрожало от глухого унижения и бессилия. Она буквально задыхалась в этом проклятом золотом плену, где даже собственный муж, клявшийся ей в любви, окончательно стал ее личным тюремщиком.</p><p>В этот момент гнетущую тишину усадьбы разорвал оглушительный грохот копыт и резкий, сокрушительный скрип колес кареты по гравию.</p><p>Кристина медленно поднялась с мраморной скамьи, еще плотнее кутаясь в серое шерстяное полотно. Сквозь полупрозрачные кроны осенних деревьев она увидела, как во внутренний двор поместья на полной скорости въехал массивный экипаж, на лакированных дверцах которого хищно блестели золоченые королевские гербы короля Владислава. Вслед за ним во двор въехала целая кавалькада всадников в черных доспехах личной королевской гвардии.</p><p>Максимилиан и Виктор вышли из кареты практически одновременно. По их натянутой, деревянной осанке, по тому, с какой яростной, сдерживаемой силой Макс прямо на ходу сорвал кожаные перчатки с рук, Кристина мгновенно поняла: во дворце случилась фатальная катастрофа.</p><p>Мужчины шли к главному входу особняка стремительным, чеканным шагом, не удостоив увядающий сад даже самым мимолетным, случайным взглядом. Лорд Виктор выглядел внезапно постаревшим, ссутулившимся и смертельно мрачным, а Макс... его бледное лицо снова беспощадно превратилось в абсолютно непроницаемую, пугающую маску из мертвого гранита. В нем не осталось больше ни единой капли той дикой, выжигающей страсти, что бушевала между ними на столе в кабинете.</p><p>Они размашисто прошли мимо беседки по центральной аллее, словно Кристины в ней вовсе не существовало — словно она превратилась в пустую, невидимую часть паркового ландшафта.</p><p>Кристина провожала их удаляющиеся фигуры тяжелым, тревожным взглядом. Что-то в самом основании их жизни бесповоротно изменилось. Сама атмосфера вокруг стала давящей, предвещая скорую, необратимую бурю, которая сотрет в порошок последние остатки их хрупкого, израненного мира.</p><p>Кристина заставила себя снова опуститься на мраморную скамью в беседки, цепляясь за нее, словно это был её самый последний, неприступный бастион личной свободы. Она вновь раскрыла увесистую книгу, изо всех сил делая видимость, что полностью поглощена чтением, но буквы по-прежнему оставались лишь чужими, мертвыми значками на пожелтевшем пергаменте.</p><p>Неукротимая женская гордость жгла её изнутри огнем: она ни за что не пойдет к нему первой. Не станет пресмыкаться и вымаливать жалкие крохи информации после того, как он обошелся с ней в кабинете и превратил в узницу. Если у Максимилиана осталась хотя бы одна капля совести и уважения, он сам придет сюда и объяснит, почему его лицо при возвращении из королевского замка было белее мела.</p><p>Двое стражников у входа в беседку продолжали стоять совершенно неподвижно. Их зловещие тени длинными черными полосами перерезали ухоженные, усыпанные листвой дорожки сада. Кристина физически чувствовала себя загнанным зверем в стальной клетке, за которым непрерывно наблюдают сквозь холодные прутья.</p><p>Тишину осеннего сада нарушил мягкий шорох плотного платья. Елена вошла в мраморную беседку медленно, ее плечи были по-особенному натянуты и напряжены, а в тонких руках она нервно сжимала кружевной платок. Она окинула двух застывших гвардейцев коротким, полным холодного негодования взглядом — было очевидно, что свекровь категорически не одобряет решение сына превратить их семейный дом в гарнизон, а беременную невестку — в бесправную арестантку.</p></section><section><title><p>33</p></title><p>Макс стоял у высокого окна, вцепившись пальцами в тяжелый дубовый подоконник так, что костяшки побелели, а ценное дерево под его ногтями жалобно и трескуче застонало. Он смотрел вниз, на стремительно удаляющуюся карету с коронованными гербами, и с каждым оборотом её колес физически чувствовал, как из его груди заживо, без наркоза вырывают окровавленное сердце.</p><p>Он почти не помнил, как несколько минут назад вошел в этот дом. Те мгновения абсолютно стерлись из его памяти, оставив лишь выжигающий пепел: как он, упорно не глядя матери в глаза, бросил ей чужое, ледяное «прикажи прислуге собирать вещи, она уезжает», как с глухим стуком захлопнул тяжелую дверь своей спальни, беспощадно отсекая себя от всего внешнего мира.</p><p>А потом внутри него наступило чистое, ослепляющее безумие.</p><p>Роскошная комната за его спиной в считанные секунды превратилась в дымящиеся руины. Он слабо помнил, как в слепой агонии швырял об стены стулья, как неуправляемые магические импульсы, рожденные его дикой яростью и бездонным отчаянием, с треском разрывали в клочья тяжелые бархатные шторы и вдребезги крушили зеркала. Вокруг него на искореженном паркете валялись обломки дорогого дерева, лоскутки смятого шелкового одеяла, осколки хрусталя и белые перья из разорванных подушек, похожие на хлопья грязного снега после жестокой, проигранной битвы.</p><p>Но этот сотворенный хаос не принес ему ни капли облегчения. Разрушение неодушевленной материи не могло заглушить катастрофическое разрушение собственной души.</p><p>Ему банально не хватило смелости. Великий, непобедимый генерал Грейвальд, ни разу не дрогнувший под градом вражеских стрел и заклинаний на горных перевалах, оказался последним, ничтожным трусом перед лицом единственной женщины, которую любил больше собственной жизни. Очередная горячая клятва, данная ей всего пару часов назад в запертой тишине кабинета — «я здесь, ты моя, и я никогда никому тебя не отдам» — мгновенно превратилась в сухую пыль под тяжелыми сапогами короля Владислава. И самое невыносимое, самое страшное заключалось в том, что он сам, своими руками стал главным инструментом этого клятвопреступления.</p><p>Макс исступленно, до судорог ненавидел себя. Ненавидел за каждый сделанный шаг, за каждую фатальную уступку, которая шаг за шагом вела их прямо к этой пропасти. Он искренне хотел спасти их разрушающуюся семью, хотел любой ценой выстроить неприступную крепость вокруг их нерожденного ребенка и матери, а вместо этого собственноручно, с холодным расчетом запер Кристину в самой страшной, безжалостной золотой тюрьме всего королевства.</p><p>Макс прислонился лбом к запотевшему стеклу, и его плечи мелко, судорожно задрожали. По бледной щеке, беспощадно обжигая кожу, скатилась одинокая, тяжелая слеза. Его знаменитая, восхваляемая всеми выдержка, его безупречный стальной самоконтроль и грандиозная аристократическая маска прямо сейчас дали окончательный, фатальный сбой.</p><p>С этой медленно исчезающей за поворотом каретой из поместья Грейвальдов безвозвратно уезжало абсолютно всё. Весь свет его темной жизни, всё искреннее тепло, вся та хрупкая, бесценная человечность, которую Кристина каким-то чудом умудрялась поддерживать в его черством, израненном войной сердце. В груди физически ощущалась зияющая, кровоточащая рана — словно туда всадили раскаленный клинок и медленно проворачивали его по часовой стрелке.</p><p>Теперь внутри осталась только выжженная, бесплодная пустыня и ледяная, смертоносная ярость, смешанная с парализующим бессилием.</p><p>Он с ужасающей отчетливостью понимал: даже если он в конечном итоге переиграет всех, сокрушит войска и интриги Владислава, и вырвет для их ребенка свободу — она всё равно никогда, ни через годы, ни через вечность, не простит ему этот проклятый осенний вечер. Для неё он навсегда останется предателем, трусом и бездушным чудовищем, которое отдало её под конвой и не нашло в себе элементарных сил даже выйти в сад, чтобы посмотреть в её глаза и попрощаться.</p><p>Кулак Макса с глухим, костедробильным стуком врезался в оконную раму. Боль в разбитых костяшках была ничем по сравнению с той агонией, что сжигала его изнутри. Он готов был прямо сейчас сорваться, выпрыгнуть в окно, настичь эту карету, перебить всю королевскую гвардию до единого человека и умыть эти улицы кровью — но знал, что тем самым лишь подпишет моментальный смертный приговор своей матери. Ему оставалось только одно: добровольно пить этот яд до дна, превращая свою невыносимую боль в чистое, беспощадное оружие.</p><p>— Прости меня, родная... Прости... — беззвучно, одними губами выдохнул он в темноту комнаты, оставляя на холодном стекле мутное, быстро исчезающее пятно от своего рваного дыхания.</p><p>Но он слишком хорошо знал: прощения для него больше не существует.</p><p>Макс сидел на том самом диване в кабинете отца, где еще утром задыхался от собственной страсти, отчаяния и сжигающего бессилия. Кабинет Виктора был вычищен до идеального блеска: слуги, словно молчаливые призраки, быстро и незаметно стерли все следы их с Кристиной бури, собрали с паркета и ровно поправили карты. Но воздух здесь все еще казался невыносимо спертым, удушливым, насквозь пропитанным застрявшим в легких тонким запахом ее кожи и духов.</p><p>Он не стал искать хрустальные бокалы. Ему было глубоко плевать на аристократический этикет и манеры. В его огрубевших руках была откупоренная бутылка редчайшего коллекционного виски многолетней выдержки — главная гордость Виктора, бесценный артефакт, который отец с трепетом берег годами для «особого, великого случая». Что ж, момент оказался более чем особенным: Максимилиан только что собственноручно сдал под конвой свою жену и запер собственную жизнь в непробиваемую стальную клетку.</p><p>Первый жадный глоток обжег пищевод жидким, концентрированным огнем, но глубоко внутри него было настолько леденяще холодно, что он почти не почувствовал терпкого вкуса.</p><p>— «Ты — моя. Я тебя никогда и никому не отдам», — бессмысленным, издевательским эхом отдавалось в его гудящих висках.</p></section><section><title><p>34</p></title><p>Первые лучи холодного осеннего солнца, бесцеремонно и ярко ворвавшиеся в спальню, показались Кристине острыми, обжигающими иглами.</p><p>В поместье Грейвальдов утро всегда было мягким, уединенным и бережным: тяжелые плотные шторы из темного бархата хранили её покой до самого полудня, а глубокая тишина огромного дома позволяла хотя бы ненадолго забыться в тяжелом, спасительном сне без сновидений. Ей всегда позволяли спать ровно столько, сколько девушка сама хотела. Для Кристины, которая с самого раннего детства ненавидела вставать с первыми рассветными лучами, эта маленькая привилегия была настоящим подарком и проявлением молчаливой заботы.</p><p>Здесь же, в королевском дворце Владислава, железная дисциплина была возведена в абсолютный, незыблемый культ. Сухой шелест резко отодвигаемых портьер стал жестоким сигналом к началу её новой, «золоченой» жизни в заточении. Вышколенная прислуга разбудила девушку с самого раннего, туманного утра.</p><p>Кристина медленно села на огромной постели, плотнее кутаясь в еще сохраняющее остатки тепла одеяло. Её новые, выделенные королем покои были ослепительно, подчеркнуто прекрасны — и одновременно совершенно, отталкивающе мертвы. Светло-персиковые шелковые стены, невероятно мягкие ковры, глушащие шаги, изящная резная мебель в теплых, уютных тонах — всё это было создано и продумано до мелочей лишь для того, чтобы убаюкать её бдительность, обмануть взгляд и убедить окружающих, что она здесь вовсе не узница, а обожаемая, окруженная роскошью единственная дочь короля.</p><p>Огромная, светлая гостиная с широким выходом на мраморный балкон манила великолепным видом на королевский сад, но Кристина слишком хорошо знала: прямо под этим балконом и за каждой из массивных дверей неподвижно стоят отборные гвардейцы Владислава, чьи чуткие уши ловят абсолютно каждый её шорох и шаг.</p><p>Вчера вечером, едва переступив порог этих покоев, она бросила своим новым, кланяющимся служанкам лишь одну сухую, ледяную фразу: «Оставьте меня». И, к её искреннему удивлению, этот приказ был немедленно исполнен без лишних расспросов.</p><p>Весь прошлый вечер она провела в звенящей, одинокой тишине, наконец позволяя обжигающим слезам беспрепятственно течь по побледневшим щекам. В ту ночь она оплакивала не только свой окончательно разрушенный брак и пугающую, предавшую её холодность Макса, но и ту прежнюю, наивную девочку, которая когда-то слепо верила, что искренняя любовь может оказаться сильнее грязи, страха и холодной политики. Её сердце прямо сейчас напоминало драгоценную, но разбитую вдребезги вазу: отдельные осколки еще сверкали отголосками былых чувств, но собрать их воедино уже было абсолютно невозможно.</p><p>Единственным тихим якорем в этом бескрайнем океане отчаяния оставался её ребенок. Кристина инстинктивно положила ладонь на слегка округлившейся живот, ощущая едва уловимое, спасительное тепло.</p><p>«Ты всегда будешь со мной, — трепетно, едва слышно шептала она в утренней тишине спальни, едва сдерживая подступающие слезы. — Тебя я им ни за что не отдам.».</p><p>Горничные работали невероятно быстро, слаженно и безмолвно, словно вышколенные призраки. Они бережно помогли ей облачиться в свободное утреннее платье, их умелые пальцы ловко и невесомо затягивали шелковую шнуровку, ни разу случайно не задев и не прижав кожу. Кристина в их руках чувствовала себя абсолютно бездушным манекеном, драгоценной куклой, которую снаряжали для участия в чужом, кровопролитном спектакле.</p><p>— Ваш завтрак накрыт в гостиной, Ваше Высочество, — тихо произнесла старшая горничная, привычно склонив голову в глубоком поклоне.</p><p>Мысль о том, что прямо сейчас ей не придется идти в главный зал и завтракать в душной компании своего коронованного отца, принесла короткое, но ощутимое облегчение. Завтракать в абсолютном одиночестве в своей роскошной, изолированной клетке было в тысячу раз лучше, чем сидеть перед Владиславом, выдавливать из себя фальшивую улыбку и играть роль послушной, счастливой дочери за королевским столом.</p><p>Кристина отчетливо понимала: король неизбежно вызовет её к себе на аудиенцию сразу же, как только ему это станет удобно. Но пока... пока у неё оставалось немного драгоценного времени, чтобы окончательно собрать воедино разбитые мысли, взять себя руки и подготовиться к новой войне — войне, которая отныне будет идти не на далеких полях сражений, а в этих мраморных коридорах, за ширмами и дверями дворца.</p><p>Она медленно вышла в просторную гостиную. На столе, накрытом белоснежной скатертью, испускал тонкий пар свежезаваренный чай, стояли фарфоровые блюдца с изысканными закусками и фруктами, но кусок в горло не лез — аппетита не было вовсе.</p><p>Дни во дворце слились в бесконечную, давящую, серую череду незыблемых ритуалов. Кристина жила словно в тумане: она послушно выполняла все рекомендации целителей, пила отвары и совершала ежедневные прогулки по аллеям сада, покрытого первым хрупким снегом. Поздняя осень окончательно сдала свои права, и заснеженный парк выглядел мертвым. Каждая такая прогулка больше напоминала обход тюремного дворика несмотря на то, что встречающиеся придворные низко склонялись в поклонах, рассыпаясь в льстивых приветствиях. Каждый раз, видя в их глазах отражение своего высокого титула, ей хотелось закричать во весь голос, что под этим дорогой шелком и мехами скрывается лишь зияющая, выжженная пустота.</p><p>Все свое свободное время девушка любила проводить в оранжерее. Она напоминала огромный стеклянный купол, внутри которого благодаря магическим артефактам царило вечное лето. Там, среди пышных экзотических цветов и зелени, Кристина любила сидеть на мраморной лавочке с книгой в руках, наслаждаясь тишиной и редким отсутствием шныряющих вокруг придворных.</p><p>Еженедельные уроки государственного управления с Владиславом стали её личной, невыносимой Голгофой. Она покорно склонялась над древними картами, сметными книгами и свитками, поглощая знания о налогах, судах, подкупе и границах — лишь бы не спровоцировать очередную вспышку гнева короля. Но сердце, окончательно разбитое вдребезги в тот вечер в поместье, продолжало неустанно ныть. Она намеренно, даже не читая, отодвигала в сторону оперативные сводки с фронта, которые Владислав будто случайно подкладывал в её стопки документов. Кристина не хотела знать, сколько деревень выжег её муж и сколько крови на его руках.</p></section><section><title><p>35</p></title><p>Тяжелые створки резных дверей в гостиную бесшумно и плавно распахнулись, и в светлые покои Кристины, словно стая редких, экзотических птиц, вплыли пять девушек. Воздух комнаты мгновенно наполнился душной, пьянящей смесью дорогих цветочных духов, ароматами розовой воды и тихим, многослойным шорохом тяжелого шелка. Они были безупречны, точно ожившие фарфоровые статуэтки: тщательно уложенные локоны к локону, ослепительно бледная кожа, подчеркнутая тончайшими импортными белилами, и пышные платья, стоимость ткани и вышивки которых могла бы без труда прокормить целую деревню.</p><p>Кристина сидела в глубоком бархатном кресле, изо всех сил заставляя себя сохранять величественную, недосягаемую осанку — то самое царственное хладнокровие, которому её с таким упрямым усердием обучал отец. Но стоило её взгляду медленно скользнуть по угодливо склонившимся лицам претенденток, как сердце пропустило оглушительный удар, замерло, а затем отчаянно забилось где-то в самом горле, мешая сделать хоть один нормальный вдох.</p><p>Камилла.</p><p>Это имя мгновенно вспыхнуло в её воспаленном мозгу раскаленным, выжигающим железом.</p><p>С тех самых пор, как Кристина в последний раз видела её в стенах Академии, Камилла стала еще прекраснее — если подобная совершенная красота вообще была возможна для смертной женщины. Без малейшего преувеличения, она выглядела абсолютной, сногсшибательной жемчужиной среди остальных фрейлин, затмевая собой всю комнату. Её невероятно густые, тяжелые волосы цвета чистейшего, жидкого лунного серебра ниспадали до самой талии роскошными волнами, удерживаемые на затылке лишь массивным гребнем из литого золота. На фоне идеальной, бледной, почти прозрачной и словно светящейся изнутри кожи выделялись потрясающие глаза удивительного, глубокого изумрудного цвета — яркие, гипнотические, подобные двум драгоценным камням.</p><p>Это была именно та неоспоримая, гибельная красота, перед которой когда-то не устоял Макс, уже будучи связанным с Кристиной священными клятвами перед алтарем. В памяти с новой, невыносимой силой вспыхнул та проклятая ночь, когда Кристина узнала об измене — и то леденящее осознание, что её муж предпочел тепло и ласки этой женщины верности своей законной жене.</p><p>Кристина физически почувствовала, как по её спине медленно пополз липкий, отвратительный холод.</p><p>«Макс тогда говорил, что между ними всё давно кончено... Он клялся, что все эти годы войны и моего побега в его сердце была и оставалась только я... Но что, если всё это — лишь его очередная, тонкая ложь?»</p><p>Ядовитый, въедливый червячок глубокого сомнения с новой силой вгрызся в её израненную душу. Что, если всё, то время, пока она жила в замке у Даниэля Райана, Макс коротал свои одинокие, холодные ночи именно в объятиях этой серебряноволосой изумрудноглазой богини, наказывая и жестоко мстя Кристине за её побег?</p><p>Руки принцессы предательски и мелко задрожали. Чтобы мгновенно скрыть эту проявившуюся слабость от чужих глаз, Кристина резко опустила их на колени, изо всех сил вцепившись пальцами в плотную ткань шелкового платья.</p><p>Даже сейчас, обладая высоким статусом законной жены генерала, будучи официально признанной всем королевством принцессой и нося под сердцем законного наследника рода Грейвальдов, Кристина на секунду почувствовала себя беспомощной, невзрачной девочкой перед этой ослепительной женщиной. Камилла стояла с едва уловимой, грациозной полуулыбкой. Её взгляд был абсолютно спокойным, холодным и изучающим — в этих гипнотических зеленых глазах не было ни капли раскаяния за разрушенное прошлое.</p><p>«Отец… неужели ты знал? Неужели ты специально разыскал её?» — мелькнула в голове страшная, догадка.</p><p>Владислав был признанным мастером изощренных пыток, и эта — психологическая, тонкая и безупречно нанесенная — была вполне в его жестоком стиле. Окружить собственную дочь именно той женщиной, которую она одновременно ненавидит, презирает и втайне опасается, чтобы сломить её внутренний стержень окончательно. Чтобы она не смела даже думать о любви и верности, а была сосредоточена исключительно на выживании, холодном расчете и государственном долге.</p><p>Девушки застыли в глубоком почтении, дожидаясь, когда распорядитель начнет их официальное представление. Кристина заставила себя сделать медленный, предельно болезненный вдох, ощущая, как легкие сводит судорога. Ей жизненно необходимо было прямо сейчас отвести взгляд от Камиллы, иначе она рисковала окончательно потерять самообладание и с треском выставить всю эту свиту вон прямо сейчас.</p><p>С огромным, почти физическим трудом она перевела свои голубые глаза на следующую девушку. Это была Кэтрин фон Штерн — её пышные белые кудри и темные карие глаза создавали необычный, яркий контраст, но Кристина сейчас видела лишь размытые, чужие пятна лиц. Торжественный голос лорда-распорядителя монотонно начал представлять претенденток одну за другой, и каждое названное имя звучало для Кристины как новый приговор в её новой, многолюдной и удушливой золотой тюрьме.</p><p>— Графиня Камилла Монтор... — наконец произнес старик, шагнув чуть в сторону.</p><p>При звуках своего имени Камилла плавно склонилась в безупречном, искусном и словно нарочно затянутом реверансе. Её серебряные волосы волной соскользнули с плеча, а сама она, даже находясь в поклоне, так и не свела своих изумрудных глаз с бледного, застывшего лица Кристины.</p><p>Кристина медленно перевела взгляд с лица Камиллы на замерших девушек, чувству сильную, давящую духоту. Стены её изящной персиковой гостиной медленно и неотвратимо превращались в стальные тиски, выжимающие последние остатки воздуха. Каждое произнесенное распорядителем благородное имя отдавалось в её ушах глухим, болезненным ударом молота.</p><p>— Могу ли я... — голос Кристины предательски дрогнул на первом слове, но она тут же сжала зубы и вернула ему ледяную, безупречную твердость, — могу ли я заменить хотя бы одну из представленных претенденток?</p><p>В её воспаленных мыслях мгновенно вспыхнул образ Анабель. Тихая, искренняя, невероятно верная Анабель, которая сейчас наверняка без устали разрывалась между ранеными воинами в военном лазарете, спасая чужие жизни. Во всем этом холодном, чужом и насквозь прогнившем дворце Кристине была жизненно необходима хотя бы одна родная, не отравленная ядом интриг душа. Если бы Анабель находилась здесь, рядом с ней, этот надвигающийся кошмар стал бы хоть немного выносимым.</p></section><section><title><p>36</p></title><p>Вечером военный лагерь встретил Максимилиана привычным, въедливым запахом сухой гари, мокрой замёрзшей земли и густой оружейной смазки. Но если раньше этот упорядоченный хаос дисциплинировал его, собирал в кулак и заставлял работать холодный разум стратега, то теперь военный лагерь казался лишь убогой, фальшивой декорацией к затянувшемуся, беспросветному кошмару. Гвардейцы и простые солдаты вытягивались во фрунт вдоль главной аллеи, провожая своего генерала опасливыми, напряженными взглядами: от фигуры Макса веяло таким леденящим, смертоносным холодом, что даже самые закаленные в боях ветераны невольно опускали головы и отводили глаза.</p><p>Адриан ждал его у самого въезда, застыв в тени штабных знамен. Его двоюродный брат и бессменная правая рука — человек, который годами читал мысли и намерения Макса по малейшему движению брови или потяжелевшему взгляду, — лишь коротко кивнул и молча, без лишних расспросов последовал за ним в главный штабной шатер.</p><p>Внутри просторного шатра царил полумрак, разрываемый лишь тусклым светом единственной толстой свечи. Едва переступив порог, Макс сорвал с рук кожаные перчатки и швырнул их на дубовый стол, доверху заваленный топографическими картами, свитками и донесениями разведки.</p><p>— Докладывай, — бросил он, даже не оборачиваясь к брату и тяжело опираясь руками о края стола. Его голос прозвучал сухо, трескуче, точно хруст сухих ветвей под сапогом.</p><p>Адриан заговорил четко, без эмоций, по-военному чеканя каждый факт: о вынужденной потере важного северного склона, о стремительно нарастающей нехватке провианта и фуража в третьем полку, о высокой смертности в лазаретах и о том, что Кассиан Райан словно наперед предугадывает их каждый тактический ход, каждый скрытый маневр. Макс слушал, неподвижно глядя в одну-единственную точку на изношенном пергаменте, где свежие красные чернила обозначали линию жестокого фронта. Для него все эти сводки были уже не просто оперативно-тактическими задачами — это были тяжелые, забиваемые один за другим гвозди в крышку его собственного, рукотворного гроба.</p><p>— Свободен, Адриан, — наконец произнес Макс, когда доклад брата был окончен и в шатре зависла тяжелая пауза. — Иди. Мне нужно в одиночестве обдумать дальнейшую стратегию. Я вызову тебя позже.</p><p>Адриан и не думал уходить. Вместо этого он неспешно прислонился плечом к крепкому опорному столбу шатра, скрестив руки на груди, и молча, тяжелым взглядом наблюдал за двоюродным братом. Между ними всегда было гораздо меньше сухого воинского устава и куда больше кровного, братского чутья — они слишком много вместе прошли и пролили слишком много общей крови. И прямо сейчас Адриан отчетливо видел: Макс находится на самом краю глухой, опасной пропасти.</p><p>— Ты вернулся из столицы совершенно другим человеком, Макс, — негромко, но веско произнес Адриан, нарушая давящую, тяжелую тишину шатра. — Я видел тебя яростным и безумным, когда Кристина сбежала. Видел окончательно раздавленным, когда заболела Елена. Но сейчас... сейчас в тебе будто выжгли дотла всё живое. Что именно потребовал от тебя король?</p><p>Макс резко поднял голову. Его потемневшие глаза, подернутые туманной дымкой бессонной ночи и выпитого накануне крепкого виски, на мгновение сверкнули леденящим стальным блеском, в котором читалась глухая, отчаянная ярость.</p><p>— Владислав требует крови, Адриан. Ему нужен шпион. И немедленно, — произнес он, и его голос прозвучал сухо, с отвращением. — Ему нужна прилюдная, жестокая казнь на главной площади столицы, чтобы вся Аэтерна своими глазами видела, как беспощадно он расправлялся и будет расправляться с любыми предателями. Это единственная цена его личного спокойствия.</p><p>Адриан глубоко нахмурился, мгновенно чувствуя, что названное требование — лишь верхушка огромного, отравленного айсберга. Внутри него закипало тревожное предчувствие.</p><p>— А Кристина? — тихо спросил брат, подавшись чуть вперед. — Что с ней?</p><p>Макс издал короткий, сухой и горький смешок, который прозвучал в полумраке шатра скорее, как треск ломающегося под сапогом льда. Он медленно отошел к чугунной жаровне, опустив тяжелый взгляд на едва тлеющие, угасающие угли.</p><p>— Кристина теперь «почетная гостья» в королевском дворце. Под нерушимой, личной охраной собственного отца, — со скрежетом в голосе чеканил Макс, сжимая кулаки. — Любящий дедушка изволил решить, что в поместье Грейвальдов ей и моему будущему наследнику смертельно небезопасно, пока её муж воюет на фронте.</p><p>Адриан мгновенно помрачнел, моментально считывая подлинный, страшный подтекст этой монаршей «заботы».</p><p>— Он не станет убивать её, Макс, — попытался возразить Адриан, шагнуть ближе к брату и вглядываясь в его осунувшееся лицо. — Она его родная дочь, его единственный шанс на полноценное продолжение династии. Этот ребенок — его единственное наследие. Владислав никогда в жизни не причинит им физического вреда.</p><p>— Разумеется, не причинит! — Макс резко развернулся на каблуках, и его тяжелый черный плащ взметнулся, словно крыло раненого ворона. — Он их не убьет. Он их просто мне никогда больше не отдаст. Никогда.</p><p>Макс шагнул вплотную к двоюродному брату, и его жесткий голос сорвался на ядовитый, обжигающий шепот, от которого по коже пробегал мороз:</p><p>— Ты всё еще не понимаешь, Адриан? Она — мой единственный поводок. Живой, дышащий залог моей беспрекословной «верности». Владислав прекрасно понимает: пока Кристина и ребенок у него в руках, я буду до последнего рвать жилы на этой проклятой войне. Я найду ему любого шпиона, я принесу ему любую победу, сломаю врагов и выжгу земли, лишь бы он с барского плеча позволил мне хотя бы раз в месяц переступить порог её покоев и увидеть её! Она — его главный, самый надежный рычаг давления на меня. Не считая моей матери. Если я провалюсь, если я не дам ему в ближайшие месяца голову виноватого на блюде — я больше никогда не увижу ни жену, ни сына. Он запрет их в этой золоченой клетке навсегда, а меня сгноит в зачумленном гарнизоне на самом краю мира!</p></section><section><title><p>37</p></title><p>Ночной лагерь дышал тяжелым, прерывистым и тревожным сном тысяч уставших солдат, абсолютно не подозревавших, что их дальнейшая судьба и сами жизни только что решались на полуразрушенном каменном мосту у замерзающей реки. Макс пробирался обратно к своему штабному шатру, умело используя старые охотничьи тропы, густые заросли и глубокие пятна ночной тени, которые он досконально изучил еще в самые первые дни этой затянувшейся осады. Его движения были тихими, плавными и бесшумными, точно полет ночной совы, но прямо сейчас он совершил ту самую фатальную ошибку любого опытного хищника — он опрометчиво поверил, что в этом темном, глухом лесу он единственный, кто не спит.</p><p>Адриан неподвижно стоял в нескольких шагах от тропы, плотно прислонившись спиной к корявому стволу вековой сосны и практически полностью сливаясь с её темной корой своим заляпанным грязью плащом. Он не шевелился, и даже его дыхание было едва заметным, затаенным. Сквозь сквозную тьму он отчетливо видел, как высокая фигура Макса бесшумно скользнула мимо внешних постов, как уверенно и точечно его кузен миновал смертоносные секретные ловушки, которые сам же когда-то расставил вокруг лагеря.</p><p>В этот единственный, леденящий душу миг весь привычный мир Адриана окончательно и с треском раскололся на мелкие осколки.</p><p>Одно дело — сомневаться, мучиться в догадках, замечать странные совпадения в регулярной утечке карт и анализировать ту пугающую, практически невозможную точность, с которой Кассиан Райан раз за разом наносил свои контрудары. Совсем другое — лично, своими собственными глазами увидеть, как лучший генерал Аэтерны, его двоюродный брат и кумир армии, глубокой ночью возвращается с тайной встречи с заклятым врагом.</p><p>«Значит, всё это... действительно страшная правда», — оглушающим эхом пронеслось в застывшей голове Адриана.</p><p>Крупный, холодный пот мгновенно прошиб его со лба до самой спины, несмотря на морозную ночную свежесть. Сердце в груди заколотилось с такой дикой, сумасшедшей силой, что казалось, этот глухой стук вот-вот выдаст его местонахождение.</p><p>Он провожал неподвижным, застывшим взглядом силуэт Макса до самого входа в генеральский шатер, пока тот не скрылся за плотной тканью походной двери. Адриан не бросился наперерез, не выхватил из ножен меч и даже не окликнул брата. Он так и остался стоять в морозной тени сосны, судорожно пытаясь хотя бы просто осознать реальный масштаб этой чудовищной катастрофы.</p><p>Он знал Макса всю свою жизнь, буквально с самого детства. Знал, что его брат — безупречный человек чести, бесстрашный воин и верный защитник, но сейчас... сейчас этот человек был доведен до абсолютной, безумной крайности. Однако цена этой опаснейшей игры была слишком запредельной. Адриан с ужасом понимал: если король Владислав хоть на мгновение узнает истинные масштабы предательства Макса, его больная, немощная мать Елена умрет.</p><p>«Неужели ты действительно готов сжечь собственную мать, себя и всю нашу армию ради этой безумной, отчаянной игры?» — в тихом ужасе думал Адриан, чувствуя, как земля уходит из-под его ног, а поиски шпиона в лагере отныне превращаются в охоту на собственного брата.</p><p>Адриан стоял в липкой ночной тьме, и в его воспаленном разуме лихорадочно, с удушающей быстротой начали сопоставляться разрозненные факты последних недель. Точка невозврата. Где же проходила та самая невидимая черта, за которой весь прежний лед в суровой душе Максимилиана стал окончательно непробиваемым?</p><p>«Кристина», — единственным ярким, обожженным именем вспыхнуло в его сознании.</p><p>Всё до единого началось именно с ее внезапного, немыслимого возвращения. Вместо того чтобы светиться от давно забытого счастья, узнав, что он наконец-то станет отцом, что любимая женщина снова рядом, Макс в считанные дни превратился в ходячий, ожесточенный труп. Он стал пугающе скрытным, дерганным, колючим, а его прежняя, казалось бы, монолитная преданность королевской короне начала явственно отдавать смердящей гнилью.</p><p>«Он отчаянно хочет вырвать свободу для них обоих, — с леденящей пронзительностью понял Адриан, и от этой тяжелой мысли ему стало физически, до тошноты больно. — Он окончательно осознал, что при жестоком правлении Владислава его будущий ребенок станет лишь очередным удобным инструментом дворцовой власти, а Кристина — бессменной заложницей до конца своих дней. И ради их спасения он прямо сейчас ставит на кон абсолютно всё: собственную голову, жизнь Елены, свою нерушимую воинскую честь... Он пойдет на любое преступление, чтобы вырвать свою семью из этой кровавой, беспощадной мясорубки».</p><p>Адриан медленно, стараясь не издать ни единого лишнего шороха, направлялся к своему личному шатру. Перед его глазами снова встал недавно подписанный секретный приказ о немедленной зачистке поместья Хартвелла. Это был чудовищный, абсурдный и кровавый указ короля, от которого даже закаленные офицеры отводили глаза и сжимали зубы от отвращения. Теперь Адриан с ужасающей четкостью понимал, почему Макс выглядел настолько отрешенным, когда отдавал этот приказ полкам. Он уже всё продумал. Он уже предупредил врага. Он уже спасал тех ни в чем не повинных детей и женщин за спиной у всей армии.</p><p>Зайдя в свой погруженный в мрак шатер, Адриан тяжело опустился на походную кровать. Его пальцы предательски и мелко дрожали. В голове созрело единственно возможное решение — молчать. Любой ценой. Пока Макс не знает, что окончательно раскрыт, у них обоих еще остается хоть какой-то призрачный шанс выжить. Адриан с ужасом понимал: если он прямо сейчас пойдет и сдаст брата королю, то станет прямым соучастником неизбежного, жестокого убийства Елены. Но если он промолчит и прикроет этот секрет... он навсегда станет прямым предателем короны и клятвопреступником.</p><p>«К черту эту отравленную корону, — мрачно подумал парень, неподвижно глядя на угасающее пламя догорающей свечи. — С кровавой тиранией Владислава давным-давно пора кончать. Если Макс осознанно выбрал этот смертоносный путь, я до самого конца прикрою его спину. Сделаю всё, что нужно. Даже если в финале этой игры нас обоих ждет один и тот же эшафот».</p></section><section><title><p>38</p></title><p>Кристина даже не успела заметить, как незаметно и стремительно наступила середина зимы. Прошло уже несколько долгих, тягучих месяцев с тех пор, как она оказалась заточена в этом величественном, но абсолютно чужом замке своего отца.</p><p>В её отношениях с Максимилианом по-прежнему не изменилось ровным счетом ничего. Все то же леденящее отчуждение, все то же мучительное, давящее отсутствие хоть каких-то писем или весточек с фронта. Если бы не, то едва уловимое, призрачное тепло, которое все еще дарило её обручальное кольцо благодаря их магическому браку, девушка уже давно сделала бы единственный, логичный вывод: их союзу настал окончательный и бесповоротный конец.</p><p>Королевские целители, ежедневно навещавшие её покои, в один голос уверяли, что с ней и с ребенком всё в полном порядке. Беременность проходила гладко и без осложнений. Примерно через три месяца, в самом расцвете весны, на свет должен был появиться долгожданный внук короля — наследник двух великих родов.</p><p>Всё свое свободное время, оставшееся от тяжелых, вытягивающих душу занятий с Владиславом, принцесса неизменно проводила в компании пяти фрейлин, которые по приказу монарха стали её неразлучной тенью.</p><p>В этот редкий, ослепительно солнечный зимний день дамы, как и полагалось по строгому этикету, сопровождали Кристину на её ежедневной прогулке по заснеженному королевскому саду. Хрустящий снег мягко поскрипывал под изящными сапожками, а морозный воздух обжигал легкие.</p><p>— Ваше Высочество, прошу вас, запахните манто плотнее, — раздался за спиной ровный, математически выверенный голос Беатрисы. Спина фрейлины, как всегда, была безупречно прямой. — Ледяной ветер не должен касаться шеи будущей матери. Сквозняки недопустимы.</p><p>— Беатриса права, Ваше Высочество, но день сегодня поистине чудесный, — мягко вступилась Кэтрин, идя по правую руку от Кристины и подставляя лицо солнечным лучам. На её карих глазах играли золотистые зайчики. — Взгляните, как красиво искрится иней на ветвях лип. Это место кажется почти сказочным.</p><p>— Сказочным? — с легкой усмешкой подала голос Изабелла, дерзко встряхнув темными кудрями. — По мне, так эта чинно расчищенная аллея навевает тоску. Вот в наших армейских поместьях зимой устраивали настоящие скачки по глубокому снегу! Генерал Грейвальд, я уверена, оценил бы настоящий простор, а не эти ухоженные кусты.</p><p>При упоминании имени мужа Кристина лишь сильнее вжала подбородок в пушистый мех воротника, сжав пальцы в муфте.</p><p>— В замке отца сложно найти настоящий простор, Изабелла, — негромко произнесла Кристина, стараясь, чтобы голос прозвучал максимально отстраненно. — Здесь всё подчинено лишь правилам и ожиданиям.</p><p>Она шла по хрустящему снегу, чувствуя, как морозный воздух оседает серебряным инеем на меховой опушке её капюшона. Здесь, в королевском замке отца, всё вокруг состояло из правил, запретов и неусыпного контроля.</p><p>Изабелла, шагавшая чуть впереди тяжело вздохнула. Как дочь семьи, чье богатство и положение напрямую зависели от снабжения армии, она переживала вести с фронта особенно остро, хоть и старалась держать лицо.</p><p>— Отец в последнем письме писал, что на границе положение всё тяжелее, — негромко, без привычного вызова, а с искренним, глубоким сожалением произнесла Изабелла. — Кассиан Райан будто наперед знает каждый наш шаг. Удивительно и страшно... Человек уровня генерала Грейвальда, который никогда не знал поражений, сейчас вынужден отступать. Сердце разрывается слушать о том, как наши полки теряют позиции.</p><p>Камилла Монтор, шедшая по правую руку от принцессы, сохраняла полное, подчеркнутое молчание. Она не позволяла себе колкостей вслух, держалась безупречно отстраненно и лишь слегка опустила веки, скрывая зелень глаз. Но это молчаливое, почти притворное смирение ощущалось Кристиной, ничуть не проще открытой яда — Камилла просто выжидала, пока чужие слова сами нанесут нужный удар.</p><p>В памяти всплыл тот самый ослепительный бал много месяцев назад. Нахлынуло воспоминание о глубоком, бархатистом голосе короля Севера Харольда, который в танце уверенно и властно шептал ей прямо на ухо, что любые законы и традиции можно переписать, если у правителя достаточно силы. Тогда Кристина гордо и с вызовом ответила ему, что Максимилиан победит в этой войне и её отцу никогда не придется продавать дочь чужеземному монарху. Она так свято верила в Макса...</p><p>А теперь? Теперь Харольд, вероятнее всего, восседает в своем неприступном северном замке и с ледяным, торжествующим удовлетворением наблюдает за тем, как армия Владислава терпит поражение за поражением, а «молодой лев» Аэтерны теряет хватку, пока сама принцесса заперта в золотой клетке.</p><p>Кристина не стала останавливаться. Снег под её сапожками ровно поскрипывал, пока она продолжала идти по заснеженной аллее, встречая зимнее солнце с невозмутимым лица, хотя внутри муфты её пальцы до боли впились в граненый бок черного бриллианта на кольце.</p><p>— Мой муж исполняет свой долг перед Аэтерной, Изабелла, — чеканно и ровно произнесла Кристина, и её голос прозвучал удивительно отстраненно, заглушая подступающую к горлу тошноту. — Война изменчива, но победа будет за короной. Нам остаётся лишь ждать и молиться за нашу армию, как и подобает.</p><p>Кэтрин мягко улыбнулась принцессе, без слов выражая поддержку, а Сесилия лишь плотнее закуталась в шаль, следом за всеми продолжая этот молчаливый, безупречно выверенный круг по королевскому саду.</p><p>Продолжая привычный круг по хрустящим заснеженным дорожкам аллеи, девушки невольно замедлили шаг. Впереди, рассекая легкий морозный туман, к ним приближалась колоритная фигура в сопровождении главного королевского советника — барона Ольгерда ван Дорна, известного своей лисьей хваткой и бессменной верностью Владиславу.</p><p>Однако внимание фрейлин моментально приковал не советник. Рядом с ним весомой, уверенной походкой шагал сам король Севера Харольд. В своей богатой соболиной шубе, накинутой поверх темного кафтана, высоком и статном силуэте, он выглядел поистине величественным воплощением суровой северной власти.</p></section><section><title><p>39</p></title><p>Владислав, туго кутаясь в зимнюю накидку, неподвижно стоял на высоком каменном балконе своего дворца. Ледяной морозный воздух обжигал легкие, но монарх не замечал холода. Нахмурившись, он смотрел вниз, а его густые черные волосы, едва тронутые благородной сединой на висках, легонько шевелились от редких порывов зимнего сквозняка. Тяжелый, устремленный на каретную площадку взгляд бдительно следил за дочерью.</p><p>Он отчетливо видел, как его дочь на мгновение поддалась искреннему, детскому восторгу, прикоснувшись к ослепительно белому скакуну, привезенному правителем Нордгарда.</p><p>В голове Владислава лихорадочно крутились воспоминания о жестком разговоре, состоявшемся между ним и Харольдом с глазу на глаз всего пару часов назад в глухом, запертом королевском кабинете.</p><p>После сухих, формальных обсуждений статей двустороннего торгового договора, Харольд без лишних церемоний перешел к той единственной теме, ради которой на самом деле преодолел столь долгий путь. Владислав с самого начала понимал: для банального подписания бумаги присутствие самого монарха Севера в столице Аэтерны не требовалось — с этим прекрасно справился бы и обычный посол.</p><p>— Давайте отбросим дипломатический реверанс, Владислав, — произнес тогда Харольд, плавно прохаживаясь у горящего камина и пригубляя вино. — Я готов прямо сейчас предложить вам полноценную, сокрушительную военную помощь. Моя многочисленная, хорошо обученная армия войдет в ваши земли и одним мощным, объединенным ударом поставит жирную точку в этой затянувшейся гражданской войне.</p><p>Владислав лишь слегка прищурил свои проницательные глаза, опираясь подбородком на сцепленные в замок пальцы.</p><p>— И чего же ты хочешь взамен за такую щедрость, Харольд? — сухо спросил король Аэтерны, хотя он уже прекрасно знал ответ.</p><p>Владислав давно заметил тот слишком пристальный, въедливый интерес, с которым нордгардские посланники и сам Харольд выведывали всё о Кристине с момента ее возвращения во дворец. Северному льву нужна была его дочь.</p><p>Ответ монарха Севера не заставил себя ждать.</p><p>— Я хочу, чтобы ты расторг её союз и отпустил Кристину со мной в Нордгард, — ровным, чеканным голосом отчеканил Харольд, встречая взгляд Владислава. — Она должна стать моей законной супругой и Королевой Севера.</p><p>Владислав медленно качнул головой, проводя рукой по волосам:</p><p>— Ты просишь о невозможном, Харольд. И прекрасно это знаешь. Во-первых, она замужем за генералом Грейвальдом. Во-вторых, я ни при каких обстоятельствах не отдам единственную носительницу древней родовой магии в чужеземное королевство. Это вопрос национальной безопасности Аэтерны.</p><p>Харольд лишь тихо, снисходительно усмехнулся, сделав шаг к столу короля.</p><p>— Не говори мне о невозможном, Владислав. Нам обеим известно: стоит лишь проявить твою волю, и Кристина в тот же миг станет свободной от брака. Неужели ты — властный государь — искренне желаешь своей единственной дочери доли быть всего лишь женой генерала? Пусть даже будущего лорда? Когда перед ней открывается возможность надеть корону великого государства и стать равной мне?</p><p>Его голос обрел бархатистые, убедительные ноты, а взгляд стал предельно расчетливым:</p><p>— Что же касается вашей знаменитой родовой магии... Через три месяца Кристина родит первенца. Ребенок унаследует силу вашего рода и останется здесь, в Аэтерне, как твой прямой наследник. А все её последующие дети в браке со мной будут обладать обычной магической силой, без уникального родового дара. Тебе больше нечего опасаться, что главное магическое оружие Аэтерны достанется Нордгарду. Ты получишь победу в войне, сохраняя силу рода у себя, а я — королеву.</p><p>Стоя на холодном балконе и наблюдая, как Харольд с победоносной ухмылкой прощается с бледной Кристиной, Владислав до боли сжал каменные перила. Посеянное северным королем зерно упало на благодатную почву его собственных сомнений.</p><p>Владислав так и не дал прямого отказа Харольду, но и своего окончательного согласия тоже не озвучил. Король Севера, впрочем, и не торопил его с ответом — оба умудренных жизнью монарха прекрасно понимали, что в вопросах подобного масштаба спешных и необдуманных решений быть не может.</p><p>Единственное, о чем напоследок попросил Харольд, — это дать ему личное разрешение преподнести Кристине привезенный с юга дар. На этот вполне безобидный по форме жест Владислав кивнул. Король Аэтерны тут же вызвал барона ван Дорна и повелел отвести высокого гостя к гуляющей в зимнем саду дочери.</p><p>Перед тем как покинуть кабинет, Харольд остановился у дверей, окинул Владислава пристальным взглядом и слегка наклонил голову:</p><p>— До скорой встречи, Владислав. Надеюсь, в следующий раз мы поднимем кубки уже на нашей с Кристиной официальной помолвке.</p><p>— Путь на Север не близок, Харольд, — холодно и непроницаемо отозвался король Аэтерны. — Не торопи время.</p><p>И вот теперь Владислав своими глазами видел этот подарок. Белоснежный, сказочный скакун, стоящий посреди двора, дышал слепящей роскошью. Король Аэтерны слишком хорошо знал древние северные традиции и истинный, скрытый смысл этого жестокого дара.</p><p>Харольд уже был абсолютно уверен, что Владислав уступит и отдаст ему дочь. Любой другой монарх на его месте, не задумываясь ни на секунду, уже подписал бы этот договор. Это было единственно верное, трезвое политическое решение — спасение умирающего королевства от затяжной, кровопролитной четырехлетней войны. Победа, купленная ценой одного-единственного династического брака. В конце концов, такова прямая обязанность любой принцессы крови — члены коронованных семей никогда не принадлежат себе, а их союзы всегда обязаны приносить выгоду государству.</p><p>Но всё нутро Владислава разрывалось от глухого, яростного сопротивления. Он категорически не хотел отсылать дочь в чужое, далекое и холодное королевство.</p><p>Кристина с каждым годом всё сильнее, до боли, до микроскопических деталей напоминала ему Диану. В ту страшную, проклятую ночь её рождения Владислав до смертного ужаса боялся этого возможного сходства — он боялся даже просто заглянуть в глаза новорожденной дочери, видя в ней лишь виновницу гибели любимой женщины. Именно поэтому он спрятал ее в монастыре, а затем отдал Виктору. Но теперь... Теперь он физически не мог заставить себя отпустить, вырвать из сердца эту последнюю, единственную живую частичку его погибшей Дианы и навсегда отослать её на край света, на суровый Север.</p></section><section><title><p>40</p></title><p>Воздух под высокой стеклянной крышей зимней оранжереи был наполнен густым, влажным ароматом цветения и пряных южных трав. Проходя вдоль ровных рядов экзотических растений, Кристина медленно касалась пальцами плотных, усыпанных росой лепестков. Сквозь прозрачный купол пробивался бледный зимний свет, окрашивая бутоны в призрачные оттенки, но вся эта рукотворная красота не дарила принцессе ни капли тепла. Внутри у неё буквально всё выгорало и умирало от тягучей, беспросветной тоски.</p><p>Разлука с Максом ломала её изнутри. Полное отсутствие новостей, звенящая тишина вместо долгожданных писем — всё это медленно выпивало из неё силы.</p><p>После внезапного визита короля Севера прошел уже целый месяц, но тревога не утихала. В сердце Кристины мертвой хваткой поселился леденящий страх: что, если отец всё-таки уступит? Что, если Владислав просто продаст её Харольду — обменяет собственную дочь на северные полки, лишь бы поставить победную точку в этой затянувшейся войне?</p><p>Именно сейчас, когда круг выжидающих врагов смыкался вокруг неё, Кристине до боли в груди хотелось ощутить поддержку мужа. Услышать его уверенный голос, почувствовать крепкие объятия и поверить, что она не одна. Поверить, что её Макс никому и ни за что не позволит их разлучить.</p><p>Но если взглянуть правде в глаза... Их ведь уже разлучили. Сделал это её собственный отец. А Макс не предпринял ровным счетом ничего, чтобы это предотвратить. Он просто беззвучно отступил, позволяя забрать жену. Если король теперь надавит на него, потребует разорвать их магический союз — не поступит ли генерал точно так же? Не сдастся ли он снова без боя?</p><p>Заметив, как принцесса застыла перед ярким алым соцветием, Кэтрин тихо подступила ближе.</p><p>— Ваше Высочество... — осторожно заговорила фрейлина, с искренней тревогой всматриваясь в её бледное, осунувшееся лицо. — Простите мою дерзость, но на вас в последние дни буквально лица нет. Вы словно угасаете. Отрава этой тишины губит вас...</p><p>Фрейлины, разумеется, не слышали того натянутого разговора у каретного двора и не знали об отравленном значении белоснежного Ланселота. Кристина до сих пор не решалась обмолвиться ни одной живой душе о безумных притязаниях Харольда и его намерении сделать её своей королевой.</p><p>Однако среди всех «надзирательниц», приставленных королем для неусыпного контроля за его дочерью, именно в Кэтрин Кристина видела хотя бы слабый отблеск того искреннего, бескорыстного тепла, которое когда-то дарила ей Анабель. В Кэтрин не было ни надменного, холодного судейства Беатрисы, ни выжидающего любопытства Камиллы. Лишь мягкая, понимающая тишина и карие глаза, светившиеся искренним сочувствием.</p><p>Кристина поняла: если она не выговорится прямо сейчас, это удушливое одиночество просто разорвет её изнутри.</p><p>— Кэти... — тихо позвала Кристина, бросив быстрый взгляд назад и убедившись, что гвардейцы остались далеко у входа в зеленый лабиринт и не смогут услышать ни слова.</p><p>Девушка тут же поравнялась с принцессой, с готовностью ловя каждое её движение.</p><p>— Вы ведь знаете, что шепчут за моей спиной при дворе? — Кристина горько, безрадостно усмехнулась, опустив взгляд на собственные бледные руки, сжимавшие кружевную ткань платка. — Говорят, что принцесса наконец-то вернулась в родной дом, что я здесь под надежной защитой короны... Но горькая правда в том, Кэти, что я — бесправная пленница. Сначала я была ею в доме Грейвальдов, а теперь заперта здесь. А Максимилиан... он просто отдал меня отцу. Без единого слова. Даже не попытался объясниться или отстоять меня.</p><p>Кэтрин замерла, не веря собственным ушам. Воздух вырвался из её груди с легким тихим вздохом. Как и весь двор, как и вся Аэтерна, Кэтрин свято верила в ту ослепительную, сказочную любовь между храбрым генералом и прекрасной наследной принцессой. Все вокруг были убеждены, что Грейвальд отбыл на фронт, лишь предварительно сокрыв беременную жену в самой неприступной цитадели королевства — под крылом её отца.</p><p>— Неужели всё... настолько плохо? — едва слышно прошептала Кэти, с опаской оглянувшись на возвышающиеся стебли экзотических пальм. — Но как же... На том балу в вашу честь... вы ведь казались самой счастливой, самой безупречной парой во всем королевстве. Весь мир смотрел на вас и верил, что это та самая великая любовь, о которой слагают баллады и пишут в романах. Неужели... неужели всё это было лишь красивой, отточенной игрой для публики?</p><p>Кристина обернулась к ней, и в её голубых глазах блеснули стоящие у самого края слезы.</p><p>— Это была красивая клетка, Кэти, — Кристина почувствовала, как к самому горлу подкатывает болезненный, удушливый ком, мешающий сделать вдох. — А теперь стены этой клетки стали каменными. Но самое страшное, Кэти... — Кристина сделала глубокий, содрогающийся вдох, отводя взгляд к пышным ветвям оранжереи. — Самое страшное то, что я люблю его. Больше собственной жизни люблю.</p><p>Голос принцессы предательски надломился, и она крепче сжала пальцами хрупкий кружевной платок, словно пыталась удержаться за него в падающем мире.</p><p>— И после всего этого... он просто отослал меня. Словно избавился от помехи. Ни одного письма, ни одной вести за всё это время! Он будто забыл о том, что я вообще существую... — В ее глазах, полных отчаяния, блеснули слезы. — Я пыталась бороться с этим, Кэти, но я уже перестаю верить в то, что его любовь была настоящей. Для Максимилиана воля моего отца, его проклятая война и армия оказались кудо важнее меня. Важнее собственного ребенка, которого я ношу под сердцем.</p><p>Кэтрин мягко, но решительно качнула головой. Сделав шаг вперед, она осторожно накрыла ладонями дрожащие пальцы принцессы, заставляя ту посмотреть себе в глаза.</p><p>— Вы ошибаетесь, Ваше Высочество, — с искренней, горячей убежденностью прошептала Кэтрин. — Прошу вас, не отдавайте себя во власть этой ядовитой тишине. Возможно, вам всё это лишь кажется из-за страха и разлуки! Генерал любит вас. Я видела его взгляд на том балу... Такое выражение глаз, такую нежность и всепоглощающую страсть невозможно сыграть ни за какие сокровища мира. Эта любовь была настолько искренней и чистой, что она покорила весь двор. Человек, который так смотрит на женщину, никогда от неё не отречется.</p></section><section><title><p>41</p></title><p>Генерал Валериан Дрейвен был человеком, высеченным из той же грубой, неотесанной породы, что и сам фундамент древней Аэтерны. Его лицо, глубоко иссеченное рваными шрамами и опаленное пороховым дымом десятков кровавых сражений, напоминало географическую карту былых жестоких побед. Он был предан Владиславу с суровой, собачьей верностью еще в те темные времена, когда нынешний король был лишь гонимым изгнанником, собиравшим силы и мечтавшим о кровавом реванше. Дрейвен не просто безукоризненно служил — он слепо верил в железную, беспощадную руку монарха, искренне считая, что только первобытный страх и стальная дисциплина способны удержать королевство от полного хаоса.</p><p>Это был опытный стратег старой школы: предельно расчетливый, жестокий и абсолютно лишенный какой-либо сентиментальности. Если бы не стремительный, ошеломительный взлет Максимилиана Грейвальда, подкрепленный его женитьбой на принцессе Кристине и дерзкими, граничащими с полнейшим безумием маневрами на передовой, именно Дрейвен сейчас сжимал бы в своем железном кулаке всю мощь королевской армии.</p><p>Для Валериана Макс всегда оставался лишь «выскочкой с удачным браком» — мальчишкой, чья главная заслуга, по мнению Дрейвина, заключалась лишь в удачном браке с принцессой и способности обеспечить королевскую династию наследником. Старый генерал никогда не скрывал своего глубокого, ядовитого презрения, считая, что Грейвальд оскверняет высокое военное искусство своими тонкими дворцовыми интригами и недопустимой мягкостью.</p><p>Именно эта открытая враждебность сделала Дрейвена идеальной мишенью для опасного замысла Макса. Убрать генерала означало не только ликвидировать чересчур опасного конкурента, но и преподнести Владиславу голову якобы раскрытого «предателя», чей мотив лежал на самой поверхности — глухая зависть к главнокомандующему и неутолимая жажда власти.</p><p>Максимилиан оттягивал этот роковой момент столько, сколько мог. Но он отчетливо понимал, что терпение короля исчерпано до дна. Выбор стал предельно прост и безжалостен: либо Макс лично предоставит Владиславу шпиона, либо сам будет обвинен в государственной измене со всеми вытекающими последствиями. Медлить больше было невозможно. Время стремительно утекало, а в голове генерала уже окончательно созрел рискованный план, как победоносно закончить эту затянувшуюся войну. Но чтобы воплотить его в жизнь, ему неизбежно приходилось принести в жертву своего главного соперника — единственного человека в лагере, который в любой момент мог с легкостью заменить его в роли главнокомандующего.</p><p>Когда Макс поздно вечером вызвал Дрейвена в свой главный штабной шатер, тот явился вовсе не как покорный подчиненный, а скорее, как строгий, выжидающий судья. Он вошел уверенным, тяжелым шагом, даже не думая снимать заляпанного грязью и снегом плотного плаща. Его тяжелый взгляд мгновенно и скрупулезно оценил обстановку: тусклое пламя потрескивающих свечей, разложенную на столе карту фронта и самого Грейвальда, застывшего в полумраке.</p><p>— Вы решили вызвать меня лично, Грейвальд? — голос старого генерала проскрипел, точно несмазанные петли тяжелых крепостных ворот.</p><p>Дрейвен сделал шаг в глубь шатра, и от его промокшего от снега плаща потянуло сыростью. Насмешливый, давящий взгляд Валериана впился в лицо молодого главнокомандующего.</p><p>— Обычно ваши гонцы приносят свитки с очередными планами, которые больше похожи на гадание на кофейной гуще, чем на реальную военную стратегию, — продолжал он, не скрывая сквозящего в каждом слове яда. — Или на этот раз вы наконец осознали тупик и решили, что мудрость старших всё же имеет хоть какую-то цену для вашей гордыни?</p><p>Макс стоял у дубового стола, сохраняя абсолютное, виртуозное спокойствие, которое требовало от него колоссальных, нечеловеческих усилий. Внутри всё кипело от ярости, но внешне генерал оставался непроницаем. Он медленным, почти вальяжным жестом указал на разложенные карты фронта, где деревянные фигурки полков замерли в ожидании следующего, рокового хода.</p><p>— Нам нужно обсудить грядущее наступление с глазу на глаз, Валериан, — мягко, ровным и почти доверительным тоном произнес Макс, намеренно опуская официальный титул генерала, чтобы прощупать почву и усыпить бдительность старого волка. — Я позвал вас без лишних свидетелей, потому что мы... начнем проигрывать эту войну, если ничего не изменится. Кассиан Райан обходит наши отряды на каждом шагу, словно чтение моих мыслей для него — обычная забава. Мне нужен трезвый совет человека, который знает, какой кровавой ценой добиваться настоящей победы.</p><p>Дрейвен медленно подошел к столу. Тяжело дыша, он оперся о полированное дерево массивными кулаками и прищурил темные глаза. В их глубине мгновенно вспыхнуло дикое, откровенное торжество — старый стратег искренне принял эту интонацию за признание собственной слабости и капитуляцию молодого соперника.</p><p>— Проигрываете вы, мальчик мой исключительно потому, что война — это вам не пышный бал в столице и не ухаживания за коронованными особыми, — отрезал Дрейвен, с презрительной ухмылкой склоняясь над изрезанной значками картой. — Вы заигрались в милосердие, честь и изящную тактику, когда нужно просто с костяшками выжигать землю под ногами врага и вешать отступников на первой же сухой ветке!</p><p>Валериан выпрямился, победоносно расправив широкие плечи, и окинул Макса взглядом победителя, который уже ощущает полноту власти:</p><p>— Если вы наконец-то готовы слушать тех, кто проливал кровь за этот трон, пока вы пешком под стол ходили, то говорите: в чем ваш новый план? Или вы снова хотите, чтобы я в очередной раз исправлял ваши детские ошибки, прежде чем они станут окончательно фатальными для всей короны?</p><p>В полумраке штабного шатра Максимилиан выглядел глубоко изможденным: залегшие под глазами темные тени, потухший взгляд и плотно сжатые бескровные губы лишь подпитывали слепой триумф в глазах Дрейвена. Старый генерал пьянел от чувства собственного превосходства, глядя на «сломленного» юнца.</p><p>Молодой главнокомандующий с тихим шорохом разложил перед старым воином два детализированных чертежа-карты: крепости Орлиный Пик и стратегического узла Железный Брод. Обе твердыни являлись ключевыми воротами к Загорью, но атака на одну из них неизбежно оставляла другую полностью открытой и уязвимой для контрудара.</p></section><section><title><p>42</p></title><p>День в покоях принцессы превратился в изощренную, холодную форму пытки, которую Беатриса с неизменным ледяным изяществом облекла в возвышенную обертку «священных и нерушимых традиций династии». В центре гостиной, на изысканном столике из красного дерева, Кристину и её свиту уже ждали приготовленные пяльцы, отглаженный тончайший белый лен и шелковые нити глубокого синего цвета — фамильного оттенка правящего королевского рода Аэтерны.</p><p>— Ваше Высочество, — Беатриса стояла у высокого окна, прямая и неподвижная, точно натянутая до предела струна. — Согласно древнему уставу двора, будущая мать обязана собственноручно вышить инициалы на первой пеленке наследника. Этот ритуал символически связывает кровь матери с великой судьбой будущего короля.</p><p>Кристина опустила тяжелый взгляд на белоснежную ткань. Имя уже было утверждено её отцом. Без малейших обсуждений. Без учета её собственного мнения или, тем более, мнения её законного мужа.</p><p>Кристиан Аллериан.</p><p>Владислав не просто лично выбрал имя для первенца — он одним росчерком пера полностью стер фамилию Грейвальдов из будущего своего внука, присвоив ему собственную династическую фамилию и заранее предопределив его судьбу. Ребенок еще даже не появился на свет, а его уже лишили законного отца на бумаге, превращая в исключительно королевскую собственность.</p><p>Молчаливая прислуга бесшумно раздала фрейлинам иголки и мотки нитей. Камилла, Изабелла и Сесилия послушно склонились над своей работой, создавая искусственную видимость уютного, безмятежного девичьего круга. Однако звенящая тишина в покоях стояла тяжелая, натянутая и липкая, точно паутина.</p><p>Кристина с усилием взяла иглу, ощущая, как глубоко внутри закипает глухое, ядовитое раздражение. Она всей душой ненавидела рукоделие. В той, прежней жизни она считала подобные занятия бессмысленной тратой драгоценного времени, а в этой — унизительным дворцовым ритуалом полного подчинения. Каждое неторопливое движение иглы казалось ей безвозвратной потерей минут, которые она с куда большей пользой могла бы провести за изучением книг.</p><p>— Синий шелк прекрасен, — тихо, пытаясь разрядить гнетущую обстановку, прошептала Кэтрин, осторожно продевая нить сквозь лен. — Он так подходит к цвету ваших глаз, Ваше Высочество. Уверена, монограмма получится ослепительной.</p><p>— Это цвет монархии, Кэтрин, а не личных симпатий, — сухо и чеканно отрезала Беатриса. — Каждая буква должна быть выведена с абсолютной точностью. Наследие не терпит кривых стежков и неаккуратных узлов.</p><p>— Ну, идеальный стежок — это лишь вопрос выучки и терпения, — с легким, дерзким смешком отозвалась Изабелла, ловко и быстро орудуя иглой. В её зеленых глазах мелькнул привычный азарт. — Сложнее удержать правильный наклон нити. Одно неверное движение — и вся роспись перекосится.</p><p>Хуже всего была Беатриса. Она буквально нависала над правым плечом принцессы, неотступно и дотошно контролируя каждый нанесенный стежок, словно выискивала малейшую погрешность в этой навязанной королевской символике.</p><p>— Ваше Высочество, буква «К» должна быть безупречной, — её ледяной голос резал слух, точно сухой свист клинка. — Хвостик буквы заметно завален вправо. Это абсолютно недопустимо для вензеля будущего монарха. Распарывайте и переделывайте.</p><p>Кристина с тяжелым, сухим вздохом взяла маленькие серебряные ножницы и начала аккуратно распарывать только что нанесенные синие нити. Пальцы от непрерывного напряжения уже немилосердно кололо, поясница ныла от строго вертикальной посадки, требовавшейся протоколом, а глухая, отравленная ярость внутри росла с каждой секундой.</p><p>— Снова криво, — Беатриса даже не пыталась хоть немного смягчить свой наставнический тон, склоняясь еще ниже над её плечом. — Нить должна лежать ровно, волокно к волокну, без малейшего натяжения или слабины. Симметрия — это залог порядка и незыблемости в государстве. Начните заново.</p><p>Кристина мельком взглянула на сидевшую напротив Камиллу. Графиня Монтор вышивала с пугающей, сокрушительной грацией. Её стежки получались поразительно идеальными, словно она занималась этим ремеслом всю свою жизнь, с самого детства готовясь стать безупречной женой высшего аристократа. Почувствовав на себе тяжелый взгляд, Камилла медленно подняла глаза и одарила Кристину мимолетной, едва заметной улыбкой — ослепительной комбинацией фальшивого сочувствия и глубокого превосходства.</p><p>— Может быть, Вашему Высочеству стоит хотя бы ненадолго отдохнуть и выпить чашку теплого чая? — мягко вмешалась Кэтрин, видя, как от сдерживаемого гнева и усталости начинают мелкой дрожью начали подрагивать пальцы принцессы. — Мы с девушками можем пока закончить растительный фон, а вы переведете дух.</p><p>— Традиция не терпит посредников и слабости, Кэтрин, — немедленно отрезала Беатриса, даже не поворачивая головы и не сводя леденящего взгляда с пялец Кристины. — Работайте, Ваше Высочество. Имя вашего сына должно быть вышито исключительно вашей собственной рукой, а не чужой милостью или чужим трудом.</p><p>Сжав зубы до хруста, она снова с силой воткнула иглу в плотную ткань, мысленно представляя на месте этого белоснежного льна горло своего жестокого отца или холодное, недосягаемое сердце Максимилиана. Каждое прокалывание ткани отзывалось болезненным эхом в её собственной груди. Она собственными руками вышивала имя сына, которого у неё уже с холодным расчетом пытались отобрать, запертая в комнате, набитой королевскими ищейками и шпионками, под неусыпным надзором женщины, полностью лишенной человеческих чувств.</p><p>Изабелла, чьи пальцы летали над пяльцами с удивительной для её дерзкого, почти мужского характера ловкостью, не умолкала ни на минуту. Она смачно и с чувством пересказывала отрывки из свежих писем своих родителей, наслаждаясь каждой деталью поступавших с передовой фронтовых сводок.</p><p>— Мой отец пишет, что Максимилиан Грейвальд — единственный, кто своими руками удерживает рушащиеся границы! Если бы не его гений, повстанцы Райана уже стояли бы у самых ворот столицы, — с восторгом и юношеским пылом произнесла она, сверкнув яркими зелеными глазами. — Солдаты искренне называют его «Стальным генералом». Говорят, он не спит сутками, лично проверяя каждый аванпост перед боем. Вся Аэтерна буквально молится на него!</p></section><section><title><p>43</p></title><p>Стук тяжелых сапог по мраморным ступеням дворца отдавался в ушах Грейвальда тяжелым погребальным звоном. Каждый шаг давался Максу с неимоверным трудом, словно на его плечах лежала вовсе не тяжесть промокшего от снега походного плаща, а колоссальный, давящий груз всех предательств, которые он холодно совершил за последние месяца. Гвардейцы, грубо уводившие закованного в тяжелые железные кандалы, Валериана Дрейвена в сторону сырых дворцовых подземелий, уже скрылись из виду, но эхо их тяжелых шагов и звон цепей еще долго преследовали генерала, въедаясь в подкорку.</p><p>Внутри Макса бушевал разрушительный шторм. Ему до безумия хотелось сорваться с места, наплевать на жесткий дворцовый протокол, снести тяжелые резные двери, ворваться в покои жены и просто упасть перед ней на колени. Сжать её руки, почувствовать родной запах и убедиться, что она не превратилась в бестелесный призрак в этой изощренной золотой клетке её отца.</p><p>Война на далеком фронте оставалась его единственным убежищем: там, среди грязи, пороховой гари и пролитой крови, мучительные мысли о Кристине ненадолго затихали под глухим гулом канонады. Здесь же, прохладных коридорах королевского дворца, её образ преследовал его на каждом шагу, отражаясь в высоких зеркалах и золоченой лепнине. Он до физической боли в груди скучал по той редкой, мимолетной, но абсолютно искренней улыбке, которую она дарила ему в те незабываемые, хрупкие дни их короткого счастья.</p><p>Но сначала требовалось отдать плату. Старый, преданный короне генерал Дрейвен стал его главной разменной монетой. Макс принес королю эту безупречно упакованную «голову предателя», чтобы попытаться выкупить свободу Кристины. Он искренне надеялся, что такая крупная жертва на время насытит паранойю тестя и позволит ему забрать законную жену прочь из этого ядовитого гнезда — туда, где было её истинное место. В безопасность его родового поместья.</p><p>Однако на верхней площадке грандиозной лестницы, прямо под аркой с гербом династии, дорогу ему преградила темная, высокая фигура. Правая рука и верный пес короля — лорд-канцлер, чьи въедливые глаза всегда смотрели острее отточенного кинжала, замер в ожидании, словно заранее знал о прибытии главнокомандующего.</p><p>— Генерал Грейвальд? — в голосе канцлера слышалось нескрываемое удивление, густо смешанное с холодным подозрением. — Король не вызывал вас с передовой. Оставлять армию без командования в разгар тяжелого наступления... это граничит с дезертирством, генерал. Какова причина вашего дерзкого и столь внезапного появления в столице?</p><p>Макс остановился шагом ниже, медленно расправив плечи. Его лицо было бледным, осунувшимся и темным от долгой скачки и бессонных ночей, но в глубине глаз пылал пугающий, лихорадочный блеск.</p><p>— Я привез то, ради чего король охотно простит мне любое нарушение устава, — голос Макса звучал низко, глухо вибрируя от отчаянно подавляемого гнева. — Я привез ему голову предателя. Ту самую ядовитую «крысу», которая сливала наши тактические планы Райанам. Шпион наконец пойман, улики против него неоспоримы, и прямо сейчас он ждет в сырой темнице личного допроса короля.</p><p>Лорд-канцлер заметно вздрогнул, а его тонкие губы сжались в нить. Весть о поимке шпиона была той самой роковой искрой, которая могла либо затушить слепую ярость Владислава, либо разжечь её с новой, всепожирающей силой.</p><p>— И кто же этот... несчастный? — прошептал чиновник, подавшись вперед.</p><p>— Генерал Валериан Дрейвен, —произнес Макс, и на его бледных губах на мгновение заиграла горькая, почти трагическая усмешка. — Тот самый человек, который казался ближе и преданнее всех к трону.</p><p>Не дожидаясь ответа ошеломленного канцлера, Макс шагнул мимо него. Каблуки его сапог отбивали дробный, непреклонный ритм по мраморным плитам длинной, погруженной в полумрак галереи. Каждый шаг приближал его к самому главному испытанию. Миновав два поста молчаливой, застывшей в немом почтении королевской гвардии, генерал остановился перед массивными дверями, украшенными литым золотым гербом династии. Гвардейцы, синхронно и бесшумно взялись за тяжелые бронзовые ручки и толкнули створки внутрь.</p><p>Макс сделал глубокий вдох, заставляя мышцы лица застыть в безупречной маске непреклонной решимости, и переступил порог.</p><p>Тяжелые двери кабинета Владислава захлопнулись за спиной Макса с глухим, окончательным стуком, отрезая его от остального мира и запирая в ловушке. В огромной комнате царил удушливый полумрак, разбавляемый лишь неровным, багровым светом камина, в котором тихо догорали поленья.</p><p>Владислав восседал в своем глубоком кресле, неподвижный точно древнее мраморное изваяние. Его руки с массивными перстнями покоились на резных подлокотниках. Сквозь высокие окна в кабинет проникал тусклый, серый дневной свет, который высвечивал танцующие в воздухе пылинки и делал обычно пронзительный, сжигающий всё на своем пути взгляд короля пугающе, леденяще пустым.</p><p>— Что ты здесь делаешь, Грейвальд? — раздался в дневной тишине низкий, ровный и опасный голос короля. В нем не было ярости, лишь глухая, натянутая угроза. — Без моего прямого повеления. Оставить армию на переднем крае... Ты совсем потерял страх перед плахой?</p><p>Макс сделал шаг вперед, останавливаясь у края широкого стола, где дневной свет жестко подчёркивал его изможденное лицо. Внешне генерал оставался непроницаемой маской.</p><p>— Я прибыл лично, Ваше Величество, потому что привез вам шпиона.</p><p>Владислав слегка сузил глаза, но ни один мускул на его лице не дрогнул.</p><p>— Кто? — коротко, точно выстрел, бросил монарх.</p><p>— Генерал Валериан Дрейвен, — чеканно ответил Макс.</p><p>На секунду в огромном кабинете повисла звенящая, физически ощутимая тишина. В этой мертвой паузе Макс чувствовал, как каждое его движение и даже дыхание становятся невероятно весомыми. Эта новость ошеломила Владислава, прошив его насквозь. Предательство Дрейвена — человека, который когда-то делил с ним последний сухарь и проливал кровь в долгие годы изгнания, верного последователя, на которого король опирался в самые темные времена, — стало для монарха оглушительным, сокрушительным ударом под дых. Ударом, который гордый тиран ни за что на свете не мог и не имел права показать.</p></section><section><title><p>44</p></title><p>Коридоры королевского дворца душили своей показной, избыточной роскошью, но Максимилиан не замечал ни пышной лепнины, ни гобеленов. Тяжелый черный бриллиант на его левой руке пульсировал едва уловимым, но отчетливым теплом, точно указывая направление к той единственной женщине, которая оставалась его последним якорем в этом бескрайнем океане жестокой лжи и кровавых интриг.</p><p>Он шел на этот разговор, как идут на собственную казнь. Макс до глубины души ненавидел себя за тот проклятый день, когда отправил Кристину во дворец, не обронив ни единого слова объяснения. Фактически лично бросил её прямо в руки тестя-тирана, с леденящей ясностью понимая, что своими руками снова разбивает ей сердце. Теперь генерал был внутренне готов к чему угодно: к её яростным крикам, к ледяному, пренебрежительному молчанию, к любым упрекам и ударам — лишь бы наконец увидеть её, сжать её тонкие пальцы и попытаться вымолить прощение.</p><p>Но за очередным поворотом длинного коридора реальность нанесла ему жестокий, сокрушительный ответный удар.</p><p>Из глубокой тени высоких окон навстречу ему плавно вышла женщина, чье присутствие в этом крыле казалось абсолютно невозможным, пугающим и почти сюрреалистичным.</p><p>Камилла.</p><p>Она шла неторопливо, грациозно поправляя изысканные складки своего дорогого шелкового платья и явно наслаждаясь той короткой минутой свободной тишины, которую ей невольно подарила строгая Беатриса. Графиня Монтор никак не ожидала встретить его здесь, в строго охраняемом крыле принцессы. Когда её гипнотический изумрудный взгляд встретился с ошеломленным взглядом Макса, она замерла на полушаге. В длинном коридоре воцарилась настолько звенящая, мертвая тишина, что стало слышно, как с тихим треском догорают восковые свечи в массивных настенных бра.</p><p>Макс застыл, точно превратившись в камень. В его глазах отразилось не просто дикое удивление, а леденящая, чистая и расчетливая ярость. Он смотрел на ту, которую когда-то в слепом юношеском безумии считал своей единственной судьбой, и больше не видел в ней ни красоты, ни тепла — лишь смертельную, всепоглощающую угрозу.</p><p>— Ты… — выдохнул он, и это единственное слово прозвучало в пустом коридоре как тяжелый, не подлежащий обжалованию приговор.</p><p>В его воспаленном разуме мгновенно вспыхнули картины того, как Камилла, ежедневно пользуясь своей близкой ролью фрейлины, шаг за шагом отравляет разум Кристины ядовитыми подробностями их общего прошлого. Он с леденящим ужасом явственно представил, как эта женщина, запертая в одной «золотой клетке» с его законной женой, легко уничтожает те призрачные, крохотные осколки доверия, которые он так отчаянно и слепо надеялся восстановить.</p><p>Камилла не отвела глаз. В её взгляде, затуманенном от неожиданной встречи, в одну секунду смешались застарелая боль, удушающая тоска и тень того прежнего, слепого обожания, которое она так и не смогла вытравить из собственного сердца за долгие года разлуки. Она и сама была лишь бесправной заложницей в этой партии — Владислав с дьявольским изяществом расставил фигуры на доске, намеренно столкнув в одном закрытом замке законную жену и бывшую возлюбленную своего лучшего генерала, чтобы превратить каждый день Кристины в тонкую психологическую пытку.</p><p>— Максимилиан... — едва слышно, одним лишь дыханием произнесла она, и в этом тихом звуке прорезалась неконтролируемая, дрожащая нежность.</p><p>Макс среагировал мгновенно, подчиняясь чистому инстинкту хищника, почуявшего смертельную угрозу на своей территории. Он сделал быстрый, молниеносный шаг вперед, жестко и безжалостно схватил Камиллу за плечи и с глухим стуком прижал её к холодному камню стены, нависая над ней всей своей внушительной, тяжелой фигурой.</p><p>— Что ты здесь делаешь, Камилла? — прошипел он ей прямо в лицо, и его низкий голос был подобен сухому, обещающему смерть скрежету стали. — Что ты уже успела наплести моей жене?! Если ты хотя бы единым словом, хоть намеком коснулась нашего прошлого...</p><p>Камилла не вскрикнула от испуга и даже не попыталась вырваться из его хватки. Она лишь судорожно вдохнула воздух, и её огромные глаза, в которых вопреки всему плескалось неистребимое, отчаянное обожание, смешанное с горьким вызовом, впились в его суровое, осунувшееся лицо. Камилла видела его леденящий гнев, понимала, что он готов стереть её в порошок ради другой женщины, но физическое тепло его сильных рук через тонкий шелк платья до беспамятства кружило ей голову. Где-то на самом дне испуганной души, вопреки здравому смыслу, она неосознанно, с молитвенной надеждой искала в его потемневших от ярости зрачках хоть мимолетный отблеск той прежней страсти, что когда-то сжигала их обоих.</p><p>— Семья моего мужа настояла на назначении в эту свиту, Максимилиан, — ответила она, изо всех сил заставляя свой предательски срывающийся голос звучать ровно и гордо. — Это вовсе не мой личный выбор. И уж точно не выбор Кристины... Можешь не терзаться бессмысленными страхами — твоя принцесса великолепно меня игнорирует. За все время моего прибывания рядом с ней мы не обменялись и парой пустых фраз.</p><p>Камилла сделала паузу, жадно ловя каждое движение его губ и судорожное дыхание. На её бледных, дрожащих губах промелькнула едкая, бесконечно горькая усмешка женщины, понимающей всю безнадежность своего положения.</p><p>— Но если ты так отчаянно ищешь главную угрозу вашему браку, Грейвальд... то просто посмотри в ближайшее зеркало. Она исходит вовсе не от меня.</p><p>Максимилиан резко отшатнулся от Камиллы, словно само прикосновение к тонкой ткани её платья обжигало его ледяным осознанием правды. Он отпустил её плечи и отступил на шаг назад, чувствуя, как в груди тяжелым камнем разрастается глухая, удушливая пустота. В этот короткий миг он с беспощадной ясностью понял: ни изощренные интриги Владислава, ни коварные козни врагов на далеком фронте не разрушили его жизнь так быстро и эффективно, как это сделал он сам.</p><p>Он был самым первым домино в этой длинной цепочке катастроф. Его измена в Академии, продиктованная сжигающим, уязвлённым самолюбием и слепым желанием хоть как-то отомстить Кристине за её леденящую холодность, запустила необратимую лавину: побег жены с Даниэлем Райаном, всепоглощающий гнев короля, отравление матери медленным ядом и, наконец, эту бесконечную, кровопролитную войну, где он был вынужден стать двойным агентом и предателем собственного тестя. Владислав предупреждал его прямо в день венчания: «Не удержишь её — отдам тому, кто сможет». И Макс действительно не удержал.</p></section><section><title><p>45</p></title><p>Кристина откинулась на спинку мягкого кресла, с нескрываемым раздражением глядя на свои истерзанные пальцы. Каждая мелкая красная точка на подушечках была немым, досадным свидетельством её фиаско в этом «великом и благородном искусстве» рукоделия. Внутри неё всё клокотало от звенящей несправедливости этого мира: почему-то считалось, что предел мечтаний истинной принцессы — это безупречно выведенный стежок, манерная игра на фортепиано и кроткое чтение одобренных королевской цензурой сентиментальных романов.</p><p>Она с глухой тоской подумала о том, что даже трон Аэтерны закрыт для неё на семь тяжелых замков просто потому, что она родилась женщиной. Эта великая привилегия — править, распоряжаться судьбами, вести за собой легионы и менять ход истории — по закону принадлежала исключительно мужчинам. И всё же, где-то в самых скрытых глубинах души, она чувствовала странную, противоречивую благодарность Владиславу. Несмотря на всю его беспрецедентную жестокость он был единственным во всем королевстве, кто разглядел в ней нечто большее, чем просто изящный «инкубатор» для продолжения династии. Отец лично обучал её тончайшему искусству управления государством, жесткой политике и аналитике, признавая её острый, цепкий ум, в то время как придворные дамы вроде Беатрисы видели в принцессе лишь нерадивую ученицу, не способную ровно вывести букву «К» на лене.</p><p>— Слава богу, эта женщина ещё не заставила меня музицировать, — прошептала Кристина себе под нос, покосившись на закрытую полированную крышку рояля в углу комнаты. — Иначе я бы точно сошла с ума от этой удушливой дворцовой скуки.</p><p>«Неудивительно, что Беатриса до сих пор так и не вышла замуж, — с мимолетной, мстительной иронией подумала принцесса, следя за сухой, безупречно прямой фигурой своей строгой наставницы. — Кто в здравом уме захочет делить постель с ожившим уставом и сухим протоколом вместо живой женщины?»</p><p>Когда Камилла, сославшись на внезапную духоту и недомогание, спешно покинула покои, Кристина почувствовала мимолетное, почти физическое облегчение. Ежеминутное присутствие бывшей возлюбленной Макса добавляло в и без того спертый воздух комнат густой яд, который было тяжело вдыхать.</p><p>Слуги бесшумно расставили на изящном столике фарфоровые чашки и серебряные вазочки с хрустящим миндальным печеньем. Тонкий аромат свежезаваренного чая на мгновение разрядил натянутую обстановку в персиковой гостиной. Кэтрин, Изабелла и даже вечно натянутая, точно тетива, Беатриса присели к столу, явно наслаждаясь этой короткой передышкой. В комнате повисла редкая минута затишья, прерываемая лишь легким, размеренным звоном серебряных ложечек о тонкий фарфор.</p><p>Однако тишину этого уединенного дамского чаепития бесцеремонно и глухо разорвал звук резко распахнувшихся дверей.</p><p>Макс вошёл в покои жены так, словно штурмовал вражескую цитадель — без предупредительного стука, без доклада стражи, сметая одним лишь своим внезапным присутствием хрупкий покой. Это давно стало их личной, горькой традицией: он никогда не стучал в её двери, словно само понятие личных границ Кристины было для него лишь досадной, бессмысленной формальностью.</p><p>Беатриса, чьё строгое лицо обычно напоминало застывшую маску непоколебимого протокола, едва заметно поджала губы. Её въедливый взгляд так и лучился острым неодобрением, но даже она, со всей своей маниакальной страстью к придворным правилам, мгновенно почувствовала: воздух вокруг генерала буквально сгустился от тяжелого озона. Атмосфера в комнате стала плотной, наэлектризованной и удушливой, как за секунду до сокрушительного удара молнии. Фрейлины замерли, мгновенно затихнув и боясь обронить хоть слово.</p><p>Кристина оцепенела. Изящная фарфоровая чашка задрожала в её обессилевших руках, и тонкий край мелко, дробно застучал о блюдце, когда она с колоссальным трудом заставила себя опустить их на столешницу. Сердце колотилось в горло, напоминая о той последней встрече в кабинете Виктора, где даже вспыхнувшая между ними страсть не смогла залечить раны отчуждения.</p><p>Чувствуя на себе его тяжелый, немигающий взгляд, в котором смешались отчаяние, ярость и дикая тоска, Кристина повернулась к своим фрейлинам.</p><p>— Оставьте нас, — её голос прозвучал на удивление твердо, отчеканено и холодно, хотя кончики пальцев, сжавших край стола, моментально заледенели.</p><p>Фрейлины, мгновенно подчиняясь негласному, но непреложному закону момента, синхронно и бесшумно поднялись со своих мест. Короткий, синхронный шелест шелковых юбок, безупречные, отточенные до автоматизма дворцовые реверансы — и вот тяжелые дубовые створки дверей с глухим стуком закрылись, оставляя их вдвоем в оглушительном, давящем на уши одиночестве.</p><p>— Мне тоже сделать официальный реверанс, принцесса? Или на этот раз обойдемся простым поклоном? — Макс не удержался от привычной, колючей иронии, пытаясь за щитом сарказма скрыть бушующий внутри шторм. Он небрежно присел на край изящного столика. — Или для собственного мужа ты сделаешь хотя бы одно исключение из этих удушающих дворцовых строгостей?</p><p>Кристина плотно, до боли в суставах прижала руки к коленям, отчаянно пряча их неукротимую дрожь в пышных складках платья. Она смотрела на него — запыленного после долгой дороги, заметно осунувшегося, с темными тенями у глаз, но всё такого же невыносимо, до крика «своего». Сердце рвалось на части от смеси дикой тоски и неутихающей обиды.</p><p>— Что ты здесь делаешь, Максимилиан? — она намеренно и подчеркнуто холодно назвала его полным именем, выстраивая между ними ледяную стену. — Ты ведь даже не нашел в себе капли смелости просто объясниться, когда безжалостно отсылал меня в этот замок. Почему ты явился именно теперь? Пришел лично посмотреть, насколько успешно я справляюсь с ролью послушной дочери?</p><p>Макс вдруг мгновенно преобразился. Напускная ирония и аристократическая спесь осыпались с него в одну секунду, как сухая штукатурка с древних стен. Он медленно поднялся, сделал два шага к дивану и, вопреки абсолютно всем канонам гордости, выправке и статусу генерала Грейвальда, прямо и отчаянно опустился перед ней на колени.</p></section><section><title><p>46</p></title><p>Этот вечер в тихих персиковых покоях принцессы стал для них обоих долгожданным, почти призрачным островком спокойствия посреди бушующего океана смертоносных интриг и пролитой крови. Золотистые лучи заходящего солнца медленно, лениво ползли по дорогому ковру, а Макс и Кристина, наглухо отгородившись от всего внешнего мира, просто наслаждались близостью друг друга.</p><p>Кристина с искренним азартом и затаенной гордостью рассказывала ему о своих первых политических успехах. Она больше не была той растерянной, испуганной девчонкой, которая пять лет назад очнулась без прошлого в чужом, враждебном теле. Под жестким, беспощадным, но невероятно эффективным руководством Владислава она шаг за шагом постигала сложнейшую шахматную доску высшей политики Аэтерны.</p><p>— Отец никогда не дает поблажек, — тихо призналась она, сфокусировав взгляд на своей тонкой кисти.</p><p>Кристина слегка повела пальцами, и прямо из её ладони вырвалось трепещущее пламя. Черный, насыщенный огонь с яркими золотыми жилами ее родовой магии — заклинание, которое она до возвращения в столицу едва могла контролировать, — теперь послушной, изящной лентой обвилось вокруг её предплечья. Она продемонстрировала абсолютный, филигранный контроль над разрушительной стихией.</p><p>— Владислав... он учит меня быть настоящей сталью. Теперь я своими глазами вижу те тайные нити, за которые он дергает, Макс. Я наконец понимаю, почему принимаются те или иные указы и как стравливаются между собой древние роды.</p><p>Макс смотрел на неё с искренним восхищением, в глубине которого проступала едва заметная тень глубокой грусти. Его жена прямо на глазах превращалась в грозную, самостоятельную силу, и это было одновременно его спасением и его самым большим страхом.</p><p>В этот короткий вечер они сознательно игнорировали генеральские звания, кровавые фронтовые сводки и грядущую завтрашнюю казнь Дрейвена. Они искренне смеялись, тихими голосами обсуждали, на кого из них двоих будет больше похож маленький Кристиан Аллериан, и вместе строили несбыточные, светлые планы на мирную жизнь в их идеальном, воображаемом будущем.</p><p>После тихого ужина, проведенного в полнейшей тишине и без присутствия лишних глаз слуг, наступило неизбежное время расставания. Макс медленно поднялся с дивана, физически ощущая, с какой нечеловеческой силой ему не хочется покидать тепло её рук.</p><p>Кристина поднялась вслед за ним, крепко сжав его пальцы в своих ладонях. В её взгляде полыхнула отчаянная просьба:</p><p>— Останься, Макс... Проведи эту ночь со мной, — тихо, но с глубокой нежностью попросила она, заглядывая ему в самые глаза. — Хотя бы эту одну ночь, до того, как тебя снова заберет эта чертова война. Нам обоим это нужно.</p><p>Макс на мгновение закрыл глаза, справляясь с бешеным искушением поддаться её шепоту, но затем с неимоверным усилием воли качнул головой. Он мягко поднес её ладонь к своим губам и запечатлел на кожице долгий, горячий поцелуй.</p><p>— Я бы отдал всё на свете, чтобы остаться здесь и заснуть с тобой в обнимку, Кристина, — сдавленно ответил он, и в его голосе прорезалась суровая, мрачная сталь. — Но я не могу. У меня есть неотложные, незаконченные дела во дворце, которые я обязан завершить до своего завтрашнего отбытия. От этого зависит слишком многое.</p><p>— Дела, о которых ты мне снова не можешь рассказать? — с легкой печалью и тревогой переспросила она, ощущая, как он мягко разжимает их пальцы.</p><p>— Дела, которые гарантируют нашу безопасность, — ровно ответил он, накрывая её подбородок ладонью и заставляя посмотреть на себя. — Я вернусь ранним утром, чтобы нормально попрощаться перед самым отъездом на фронт. Пообещай мне отдыхать.</p><p>Запечатлев еще один долгий, глубокий поцелуй на её лбу, Макс развернулся и покидал покои, оставляя Кристину в тишине наступающей ночи.</p><p>Он вышел из покоев Кристины, и глухой стук тяжелых дубовых створок, закрывшихся за его спиной, прозвучал как рубеж. В ту же секунду мягкая маска любящего, раскаявшегося мужа мгновенно осыпалась с его лица, уступая место привычной, леденящей личине сурового и расчетливого полководца. Время нежностей кончилось — наступала ночь решений. Его ждал ночной путь за город, в родовое поместье к угасающей матери, чтобы передать долгожданное противоядие, но перед этим визитом его ждала еще одна, куда более опасная встреча.</p><p>Макс миновал парадный двор, прошел сквозь караульные посты и, игнорируя встревоженные расспросы личной охраны, отдал короткий, не терпящий возражений приказ: эскорту оставаться у ворот дворца. Ему не нужна была свита. Любой лишний человек, любой факел с гербом Грейвальдов сейчас был смертельной угрозой для его замысла.</p><p>Сев в седло своего вороного коня, Макс выехал за пределы королевской резиденции, растворяясь в густых, прохладных сумерках столицы. Ночной воздух был густо пропитан привычным запахом печного дыма, гари, пыли. Чем дальше он удалялся от залитых огнями центральных кварталов, тем глуше и мрачнее становились улицы. Величественные мраморные фасады аристократических особняков сменились угрюмыми, прижатыми друг к другу домами зажиточных ремесленников, а затем — темными лабиринтами торгового района.</p><p>Копыта его коня глухо и выверенно стучали по каменной мостовой. Макс умело лавировал между узкими переулками, где легко было затеряться или сбросить возможную слежку шпионов Владислава. Он несколько раз намеренно закладывал петли по глухим тупикам, чутко всматриваясь в тени заброшенных подворотен и проверяя, не тянется ли за ним чужой хвост. Лишь убедившись, что ночная тишина нарушается только дыханием его коня, он направился в глухой, утонувший в полумраке квартал.</p><p>Он остановился перед ничем не примечательным двухэтажным особняком, скрытым за глухой каменной оградой. Здесь не сияли золоченые гербы древних родов, не дежурила вышколенная стража в ярких ливреях — лишь темные кирпичные стены, да тусклый, едва заметный свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы единственного окна на первом этаже. Это было идеальное, невидимое убежище: дом человека чья преданность Максимилиану была куда крепче любых крепостных стен.</p></section><section><title><p>47</p></title><p>Тяжелые дубовые двери родового поместья Грейвальдов с глухим стуком закрылись за спиной Макса, мгновенно отсекая леденящий ночной ветер и тревожные звуки засыпающей столицы. В безлюдном высоком холле царил полумрак.</p><p>Дворецкий, выступивший из тени мраморной лестницы, бесшумно принял запыленный походный плащ генерала. Он не произнес ни единого слова — он лишь скорбно, тяжело склонил голову, всем своим видом молчаливо подтверждая самые страшные догадки Максимилиана: леди Елене становится всё хуже, её силы окончательно тают.</p><p>Макс даже не повернул головы в сторону закрытых дверей отцовского кабинета, хотя прекрасно знал, что Виктор сидит там за бумагами и ждет от сына исчерпывающего отчета о дворцовых делах. Сейчас для молодого генерала не существовало ни отцовского гнева, ни семейного долга. В этих древних стенах оставалась лишь одна угасающая женщина, чьи физические страдания он отчаянно надеялся облегчить хотя бы на короткое время.</p><p>Он поднялся на второй этаж и вошел в покои матери мягко, почти бесшумно, точно опасаясь спугнуть её хрупкий покой.</p><p>Леди Елена сидела у пылающего камина, глубоко утонув в массивном кресле с высокой спинкой. Она была плотно закутана в тяжелую кашемировую шаль, а яркие оранжевые отблески пламени беспокойно танцевали на её бледном, истощенном и почти прозрачном лице. Книга, лежавшая на её коленях, казалась непосильной, тяжелой ношей для её тонких, бескровных пальцев.</p><p>— Мама… — негромко, с щемящей нежностью позвал он, боясь испугать её.</p><p>Когда Макс сделал шаг вперед и протянул ей небольшую темную стеклянную ампулу — ту самую спасительную ампулу с жидким противоядием, за которую он сегодня фактически заплатил жизнью Дрейвена, — Елена лишь печально, с бесконечной материнской грустью посмотрела на темное стекло. Она даже не потянулась к нему навстречу. Её голос, слабый, еле слышный, но удивительно ясный и спокойный, прозвучал в тишине спальни как жестокий приговор всем его отчаянным стараниям:</p><p>— Я не буду её пить, Максим.</p><p>— Мама, я умоляю тебя, пожалуйста… — Макс в порыве глухой, рвущей грудь отчаянной боли опустился перед ней на колени прямо на холодный паркет.</p><p>Он бережно, но судорожно сжал её леденящие пальцы в своих горячих ладонях, пытаясь согреть их своим дыханием. В его низком голосе, привыкшем отдавать приказы на полях сражений, сейчас прорезалась и задрожала детская, беспомощная мольба:</p><p>— Выпей её... Сделай хотя бы один глоток. Побудь со мной еще хотя бы месяц, мама. Мне катастрофически нужно это время... Мне жизненно необходимо просто знать, что ты всё еще здесь, что ты дышишь.</p><p>Елена с бесконечной, щемящей нежностью коснулась его заросшей щеки. Её ладонь дрожала, но в этом прикосновении теплилась вся материнская любовь, которую она пронесла через годы дворцовой грязи и семейных войн. В её померкшем взгляде плескалась тихая, глубокая мудрость человека, который уже одной ногой перешагнул роковую черту, принял неизбежное и навсегда перестал бояться смерти.</p><p>— Дамир мне уже помог, — тихо, почти шёпотом произнесла она, упоминая старого верного лекаря их дома. — Благодаря его травяным настоям и отварам я смогу продержаться немного дольше месяца и без того яда, который Владислав с издевательской ухмылкой называет «противоядием». Я уйду спокойно, Максимилиан... без мучительной боли, сынок. Я давала себе клятву продержаться и дать тебе достаточно времени, чтобы ты успел завершить все свои дела. Но мои часы тикают с каждым днем всё громче.</p><p>Она с неожиданной для её слабого тела силой чуть крепче сжала его пальцы. Её потускневший взгляд в один миг стал пронзительным, острым, проникающим в самую душу.</p><p>— Кристина совсем скоро родит, — её голос зазвучал с непреклонной, материнской строгостью. — Мой внук появится на свет в стенах этого проклятого дворца, которые насквозь пропахли чужой кровью, изменой и страхом. Ты должен забирать её и бежать, Макс. Забирай её прямо сейчас, не мешкай! Не жди того часа, когда Владислав официально объявит ребенка своим наследником и окончательно закроет за Кристиной двери золотой клетки. У тебя осталось слишком мало времени, чтобы наконец стать настоящим отцом и любящим мужем, а не оставаться бессердечным инструментом в окровавленных руках короля.</p><p>Макс слушал её, едва дыша. В эту страшную минуту в тихих, полутемных покоях леди Елены больше не существовало великого военного стратега, «Стального генерала» Грейвальда или холодного, расчетливого заговорщика.</p><p>Перед массивным креслом, беспомощно ссутулившись и уткнувшись лицом в худые, бескровные ладони матери, стоял маленький, сломленный мальчик, чей привычный мир с треском и грохотом неумолимо рушился на куски. Глухие, судорожные вздохи сотрясали его широкие плечи. Никакие выигранные битвы, никакие выжженные города, ордена и взятые неприступные крепости не могли подготовить Максимилиана к этому сокрушительному осознанию: самый близкий человек в его жизни уходит — тихо, гордо и по собственной воле.</p><p>Он месяцами строил свою жизнь на этом хрупком, отравленном обмене: его молчаливая верность Владиславу в обмен на очередную стеклянную ампулу. Каждое предательство, каждый отданный на фронте приказ, каждую фальшивую улыбку в тронном зале и даже завтрашнюю кровавую казнь Дрейвена он оправдывал перед собственной совестью единственным домыслом — это купит Елене еще один вдох, еще один короткий месяц жизни. Но теперь эта долгоиграющая сделка с дьяволом в один миг потеряла всякий смысл.</p><p>Макс отрицательно замотал головой, его плечи мелко дрожали от беззвучных, разрывающих грудь рыданий. Слезы, которые он не позволял себе проливать ни на усеянных трупами полях сражений, ни перед лицом тестя-тирана, теперь свободно и горячо катились по его щекам, смывая с лица ледяную маску генерала.</p><p>— Мама... я не готов тебя отпустить, — выдохнул он, и в этом сдавленном шепоте прорезалось столько детского, безысходного отчаяния, что даже глухие тени в углу комнаты, казалось, вздрогнули. — Только не сейчас. Пожалуйста, еще один месяц... Я добуду совсем другое лекарство, я заставлю лучших лекарей континента, я найду способ...</p></section><section><title><p>48</p></title><p>Над центральной площадью столицы повисла тяжелая, душная тишина, которую не мог разогнать даже резкий прохладный ветер. Сотни горожан замерли, слившись в единую серую массу: в их притаившемся молчании не было ни капли торжества — лишь липкий, первобытный страх перед монаршей властью. Запах свежеструганной сосны от возведенного в центре площади эшафота смешивался с едким, копошащим ароматом факелов, которые продолжали упрямо коптить небо, несмотря на ярко светившее, но совершенно не греющее солнце.</p><p>Максимилиан стоял по правую руку от королевского трона, прямой и абсолютно неподвижный, как надгробный памятник самому себе. Его парадный мундир, лишенный единой складки, золотым шитьем ослеплявший толпу, казался ему не символом величия, а тяжелым, удушающим саваном. Он чувствовал на себе тысячи чужих, жгучих взглядов, но смотрел строго перед собой — в белесую, холодную пустоту. Он наотрез запретил себе смотреть на плаху. Единственной милосердной, хотя и отравленной мыслью в его затуманенной голове была та, что топор опустится быстро — Валериан, в отличие от него самого, оставшегося гнить в этой ловушке, мучиться долго не будет.</p><p>Утреннее, спешное прощание с Кристиной всё еще отзывалось в Максе фантомным, спасительным теплом её рук. Он помнил тихий шепот жены, её тревожный взгляд и ту нерушимую веру, с которой она смотрела на него перед отъездом. В этот жуткий час Макс был искренне благодарен Владиславу лишь за одно-единственное проявление милосердия: король не заставил свою беременную дочь присутствовать здесь и лично смотреть на это кровавое, унизительное зрелище.</p><p>Слева, на массивном позолоченном троне, застыл Владислав. Суровое лицо короля напоминало выветренную, потрескавшуюся от времени скалу. Хмурый, глубоко погруженный в свои мрачные мысли, он выглядел не как ослепительный триумфатор, поймавший опасного заговорщика, а как человек, у которого в очередной раз безжалостно вырвали кусок кровоточащего сердца. Валериан Дрейвен был не просто генералом — он был преданным соратником самого Владислава, человеком, прошедшим с королем сквозь десятилетия войн и государственных переворотов. Предательство Кассиана Райна когда-то давно оставило на душе монарха незаживающую рану, а теперь «измена» Дрейвена — старого друга, которому Владислав доверял как самому себе, — посыпала эту давнюю язву крупной, жгучей солью. Король переживал этот удар тяжело и глухо, едва скрывая внутренний надлом.</p><p>Тишину площади разорвал глухой, сокрушительный лязг тяжелых кандалов.</p><p>Валериана Дрейвена вели по узкому живому коридору из вышколенных королевских гвардейцев. Его некогда величественная, гордая осанка была жестоко сломлена тяжестью въевшихся в кожу железных кандалов, но в разрывающем тишину голосе всё еще сохранялся прошлый громовой тембр великого полководца.</p><p>— Я не виновен! — его крик, полный дикого отчаяния и сжигающей ярости, хлестнул по замершей толпе. — Владислав! Друг мой! Заклинаю тебя именами наших павших братьев, памятью пролитой вместе крови — разберись лично! Ты совершаешь роковую ошибку, которая погубит нас всех!</p><p>Генерала с силой поставили на колени прямо перед дубовой плахой. Он судорожно дернулся в руках палачей, пытался вырваться, до последнего пытаясь поймать хоть один взгляд своего монарха. Но Владислав оставался неподвижен и нем, точно каменный идол. Гнетущая, удушливая атмосфера на площади достигла своего смертоносного пика: казалось, сам воздух стал густым, тяжелым и металлическо-соленым, как запекшаяся кровь.</p><p>Макс почувствовал, как его пальцы во вспышке невыносимого напряжения сами собой сжались в кулаки до белизны костяшек. Внутри всё клокотало от дикого диссонанса: ему хотелось закричать во весь голос вместе с Дрейвеном, сорвать с себя этот золоченый лживый мундир и во всем признаться прямо здесь и сейчас. Но он лишь плотнее сжал челюсти, превращая лицо в застывшую маску, и неотрывно смотрел, как яркий солнечный блик играл на тяжелом отполированном лезвии топора, который палач уже начал медленно и неотвратимо поднимать над головой осужденного.</p><p>Глухой, сокрушительный звук удара топора о дерево эхом раскатился по каменным стенам площади, а затем мгновенно сменился тошнотворной, вязкой и мертвой тишиной. Голова человека, который был нерушимым щитом Аэтерны и верным соратником короля, покатилась по помосту, окропляя свежие желтые опилки багряной струей.</p><p>Максимилиан не отвел и не зажмурил взгляда. Он смотрел прямо перед собой на эту кровавую развязку, физически ощущая, как внутри его собственной груди что-то окончательно и безвозвратно превращается в холодный, непробиваемый камень. Смерть Валериана Дрейвена — невинного человека, отправленного на плаху ради сложной политической игры и чужого спасения, — стала последним, самым тяжелым кирпичом в той стене, что отныне навсегда отгородила Макса от мира живых.</p><p>Владислав медленно, с тяжелым достоинством поднялся со своего позолоченного трона. Его внушительная фигура в черных и золотых королевских одеждах казалась гротескным, устрашающим изваянием абсолютной власти. Когда монарх заговорил, его магически усиленный, рокочущий голос раскатисто понеся над замершей толпой, проникая в самые темные закоулки площади и заставляя людей инстинктивно вжимать головы в плечи перед этой демонстрацией мощи.</p><p>— Пусть это будет жестоким, неизбежным уроком для каждого! — чеканил король, и его магически усиленный голос, похожий на раскаты грома, заставлял содрогаться каменные плиты площади. — Любой, кто осмелится пойти против короны, сплести заговор или предать меня, закончит свой путь здесь, перед лицом народа Аэтерны! Не спасет ни древний титул, ни высокий воинский чин. Ни прошлые заслуги перед государством, ни кровные или семейные связи.</p><p>На этих словах тяжелый, сканирующий взгляд Владислава на мгновение задержался на затылке Макса, словно пытаясь прожечь мундир и докопаться до его самых сокровенных мыслей.</p><p>Макс слушал эти недвусмысленные угрозы, и в его выжженной душе не шевельнулось даже слабой тени страха. Напротив, в затуманенной голове мелькнула ледяная, горькая и почти безумная усмешка.</p></section><section><title><p>49</p></title><p>Фрейлина Кэтрин взяла за непреложную традицию каждый день выводить Кристину на прогулку и чайные паузы в величественную зимнюю оранжерею дворца. В эти мрачные, сырые дни конца зимы, когда за высокими окнами тоскливо стеной шел мокрый снег, оранжерея оставалась единственным живым и теплым местом во всем замке.</p><p>Под грандиозным стеклянным куполом, защищенным от ветров магическими жаровнями, буйствовали редчайшие экзотические цветы, привезенные из самых дальних уголков континента: плетистые южные лианы, тяжелые бутоны алых орхидей и благоухающие цитрусовые деревья. По строгому распоряжению Кэтрин слуги за полчаса до прихода дам подготавливали изящный кованый столик в самом сердце этого тропического сада. Они расставляли фарфор, вазочки с фруктами, свежие бисквиты и заваривали пряный чай с жасмином, вышколено удаляясь до появления принцессы, чтобы не нарушать её покой лишним присутствием.</p><p>Кристина в этот день казалась всем окружающим ожившим, сияющим портретом юности и нежной надежды. Липкий ужас обеденной казни, разыгравшейся сегодня на главной площади столицы, казался ей чем-то бесконечно далеким, чужим и нереальным — словно смутный дурной сон, который не имеет ни малейшего шанса проникнуть в этот благоухающий райский сад. Она не знала, чья именно кровь сейчас впитывается в холодные опилки на эшафоте, и её сердце было до краев наполнено той хрупкой, спасительной верой, которую ей подарил Макс перед своим спешным отъездом на передний край.</p><p>Кэтрин, аккуратно разливая чай по чашкам, искренне не могла сдержать невольного восхищения, наблюдая за своей госпожой. После долгих, изнурительных недель тягостной меланхолии и тихой грусти Кристина снова выглядела так, будто внутри неё зажглась яркая, непреклонная искра жизни.</p><p>— Принцесса, вы сегодня просто сияете, — мягко, с теплой улыбкой заметила Кэтрин, передавая ей чашку на фарфоровом блюдце. — Внезапный приезд мужа явно пошел вам на пользу. Вы выглядите по-настоящему счастливой и умиротворенной.</p><p>Кристина перевела мягкий взгляд на свои тонкие пальцы, где на безымянном пальце в лучах солнца мерцало тяжелое родовое кольцо Грейвальдов, и невольно, с глубоким нежным трепетом улыбнулась.</p><p>— Это действительно так, Кети, — тихо ответила она, сделав маленький глоток ароматизированного чая. — Макс... он искренне любит меня. Он готов абсолютного на всё, чтобы мы были вместе. Он дал мне твердое обещание, что сразу после окончания войны переедет к нам с сыном прямо сюда, во дворец.</p><p>Кэтрин мгновенно вздрогнула, и фарфоровый чайник в её руке едва слышно звякнул о край вазы. В её округлившихся глазах отразилось неподдельное изумление. Как дочь древнего и знатного рода, она слишком хорошо знала жестокие законы и негласный уклад Аэтерны.</p><p>— Но ведь подобный шаг навсегда лишит его чести! — воскликнула девушка, в порыве чувств подавшись всем телом вперед и забыв о дворцовом этикете. — Генерал Грейвальд в глазах света станет просто «мужем принцессы»! Он потеряет независимость своего древнего рода и превратится в бесправную тень в доме вашего отца. Вы хоть до конца понимаете, какую невообразимую цену он готов добровольно заплатить ради вас?</p><p>— Я прекрасно знаю это, — Кристина сделала медленный глоток, опустив чашку на блюдце с едва слышным фарфоровым перезвоном. — Но это его осознанное, взрослое решение. Он категорически не хочет оставлять нас здесь одних на растерзание дворцовым гиенам, а я... я ни за что на свете не оставлю Кристиана наедине с безумными политическими амбициями отца. Если переезд во дворец — это единственный способ наконец стать настоящей, крепкой семьей, мы пройдём этот нелегкий путь до самого конца.</p><p>Девушка с тихим грациозным движением взяла серебряной ложечкой нежный кусочек бисквита с миндальной стружкой и продолжить делиться своими самыми сокровенными, лелеемыми в глубине души мечтами. В её движениях больше не было прежней скованности — лишь мягкая, расцветающая грация.</p><p>— Как только эта проклятая война закончится, Макс вернется сюда с абсолютной, безоговорочной победой, — тихо прошептала Кристина, пылко и искренне, словно произнося святую молитву перед алтарем. — Я искренне верю, что великий триумф на фронте наконец смягчит ожесточенное сердце моего отца. Когда Владислав своими глазами увидит долгожданного внука и верного, вернувшегося с победой генерала, он поймет: нам больше нет никакого смысла воевать и плести интриги друг против друга внутри одной семьи.</p><p>Кэтрин на мгновение замолкла, настороженно и внимательно вглядываясь в просветлевшее лицо принцессы. Фрейлина задумчиво опустила глаза на свои сцепленные в замок пальцы, а затем чуть подалась всем телом вперед через кованый столик, и её голос упал до едва различимого, заговорщического шепота, утонувшего в благоухании орхидей:</p><p>— Но... ваш муж... неужели он даже не предлагал вам просто сбежать? — в карих глазах Кэтрин промелькнула тень неподдельной тревоги. — Ведь это кажется самым очевидным, логичным и быстрым решением! Навсегда уехать из этой страны, тайком скрыться там, где ни одна живая душа не знает ваших настоящих имен, и начать чистую, новую жизнь, полностью свободную от тяжелых обязательств, королей и золотых корон...</p><p>Кристина грустно и мягко улыбнулась, покачав головой. Перед её глазами мгновенно всплыли детали их недавнего разговора в тихих покоях и тот искренний, горящий взгляд Макса, когда он прижимался своим лбом к её лбу.</p><p>— Нет, Кети, — тихо ответила принцесса, проведя кончиками пальцев по краю фарфоровой чашки. — Он твердо и непреклонно намерен до конца выиграть эту войну и построить полноценную, сильную семью именно здесь, в стенах этого дворца. Макс хочет вернуть мне моё законное право быть дома, больше никогда в жизни не опасаясь гнева или мести моего отца.</p><p>— Что ж, тогда я от всего сердца и абсолютно искренне за вас рада, — тепло отозвалась Кэтрин, накрывая ладонь Кристины своей ладонью. В её карих глазах блеснули настоящие слезы умиления. — Вы с генералом — невероятно красивая, сильная пара. Вы как никто другой заслуживаете этого долгожданного счастья. Я безумно счастлива, что я не просто несу службу фрейлиной при принцессе, а нашла в вашем лице такую добрую, искреннюю подругу.</p></section><section><title><p>50</p></title><p>Ночная тишина замка была глубокой и обманчивой: за любым старинным гобеленом мог таиться соглядатай, за каждым поворотом мраморной галереи — патруль гвардейцев. Но Кэтрин знала этот безмолвный лабиринт коридоров как свои пять пальцев. Она двигалась подобно бесплотной тени, едва касаясь носками туфель холодного камня. Тончайшая, прозрачная нить заклинания, сорвавшаяся с её пальцев, мягко окутывала её фигуру, полностью гася любой звук: шуршание тяжелого плаща, стук каблуков, даже её собственное учащенное дыхание.</p><p>Глубокий тёмный капюшон полностью скрывал лицо. Кэтрин прекрасно понимала, на какой опасный край пропасти она ступила. Её отец, суровый и непреклонный поборник семейной чести, не раздумывая, сослал бы её в самый глухой монастырь на далекой окраине Аэтерны, если бы только прознал, что его дочь — не просто преданная фрейлина принцессы, а тайная ночная гостья в покоях самого опасного, безжалостного человека во всем королевстве. Но риск лишь придавал этому ночному путешествию пьянящей остроты.</p><p>Каждый шаг давался с тихим восторгающим трепетом. Её мысли кружили вокруг того, кто ждал её впереди. Для всего света он оставался тираном, монархом с ледяным сердцем, отдававшим приказы о казнях, но для неё он превратился в запретное, выжигающее разум наваждение. В нем сплелись абсолютная власть, непреклонная воля и та древняя, первобытная сила, которая одновременно пугала и притягивала ее с нечеловеческой мощью. Мысль о том, что этот Великий человек, перед которым трепещет вся столица, наедине с ней сбрасывает свою непроницаемую броню, заставляла кровь быстрее бежать по венам.</p><p>Когда девушка свернула в закрытое крыло короля, сам воздух мгновенно изменился. Он стал тяжелым, густым, наэлектризованным, насквозь пропитанным древней и давящей магией, от которой по коже пробегал колкий мороз. В этом крыле не было обычных постов стражи — Владиславу не требовались защитники. Его собственная разрушительная сила служила надежнейшим замком и самым бдительным часовым.</p><p>Кэтрин замерла перед массивными дубовыми дверями, украшенными золотым литьем. Её сердце, вопреки магическому покрову тишины, забилось часто-часто, ударяясь о ребра. Предвкушение той особой, опасной близости, которая ждала её за этой створкой, заставило её сжать пальцы в складках плаща. Девушка глубоко вздохнула, усмиряя легкую дрожь в руках, и плавно, без единого звука толкнула тяжелую дверь. Она твердо знала: за этим порогом её встретит мужчина, чья темная, всепоглощающая сила манила её куда сильнее, чем любые титулы, драгоценности или мирская слава.</p><p>Она вошла внутрь, и тяжелая дверь за её спиной закрылась без единого звука.</p><p>Покои короля были погружены в густой полумрак. Лишь алые отблески догорающего камина выхватывали из темноты силуэт человека, отдыхавшего в глубоком кожаном кресле с массивным хрустальным бокалом, в котором золотистыми искорками плескался выдержанный виски.</p><p>— Ты опоздала, маленькая тень, — раздался низкий голос Владислава, прорезавший тишину спальни. От этого тона, пропитанного властью и явным превосходством, у Кэтрин сладостно подкосились колени.</p><p>Владислав медленно, неторопливо поднялся из кресла. Этот простой жест заставил девушку невольно затаить дыхание. Он двигался с безупречной, леденящей грацией хищника, который точно знает, что его добыча уже давно попала в капкан и даже не пытается вырваться. Поставив бокал на дубовый столик, монарх окинул её тем самым тяжелым, сканирующим взглядом, от которого у высших министров и генералов холодела кровь, а у неё — вспыхивал горячий, чарующий огонь.</p><p>Он помнил, как всё начиналось. Тот пышный королевский бал в честь долгожданного возвращения принцессы Кристины был буквально пропитан фальшивым блеском и удушающими ароматами духов. Но среди сотен льстивых лиц аристократов его взгляд то и дело натыкался на юную дочь верховного судьи — его давнего, верного соратника, который годами молча ждал возвращения своего законного монарха.</p><p>Кэтрин тогда казалась Владиславу лишь назойливым, смешным и невоспитанным ребенком. С ее дивной копной волнистых кудрей цвета первого выпавшего снега и удивительно теплыми, по-детски наивными карими глазами она совсем не вписывалась в жесткий мир политики. Девушка отчаянно и невпопад пыталась попадаться ему на глаза, игнорируя неодобрительное шиканье строжайшего отца. Она не просто вертелась поблизости, а дерзко пыталась вклиниться в суровый разговор взрослых мужчин, жадно ловя каждое слово короля и явно пытаясь привлечь к себе внимание правителя.</p><p>Владислав тогда лишь иронично вскинул бровь и смерил её холодным взглядом: совсем зелёное, невоспитанное дитя, которому место среди сверстников на шумном танцполе, а не в кругу тех, кто холодным умом вершит кровопролитные судьбы всей Аэтерны.</p><p>Но Кэтрин оказалась невероятно, поразительно упрямой.</p><p>С каждым последующим визитом верховного судьи в королевский замок эта девушка неизменно мелькала на самой периферии зрения монарха. Изящный, выверенный реверанс, едва заметный, мимолетный взгляд из-под густых ресниц — и в этом взгляде больше не осталось и следа от прошлых детских восторгов. Там всё четче загорался чистый, опасный, совершенно недетский интерес. Владислав долго и свысока списывал это на обычную девичью глупость, на банальную влюбленность незрелой аристократки в блеск «короны и царственной мантии» — пока однажды случай не предоставил Кэтрин шанс перейти от взглядов к действиям.</p><p>Тот прохладный вечер в его рабочем кабинете Владислав помнил до мельчайших деталей. Кэтрин, заранее сославшаяся перед отцом на внезапное недомогание и оставшаяся на ночь в отведенных для гостей покоях дворца, вовсе не собиралась смиренно почивать.</p><p>Когда тишину кабинета нарушил робкий, но ритмичный стук и девушка тонкой тенью проскользнула внутрь, мгновенно закрыв за собой дверь, Владислав сразу всё понял. С его чутьем правителя и мага он физически ощущал витающий в воздухе её острый страх, перемешанный с какой-то безумной, фанатичной решимостью. Она была готова бездумно рискнуть безупречной репутацией рода, гневом отца и даже собственной жизнью ради одного его благосклонного жеста.</p></section><section><title><p>51</p></title><p>Вечер в особняке графа Монтора казался неподъемным и удушливым, точно перед тяжелой затяжной грозой. Камилла сидела в глубоком кресле у камина, бессмысленно глядя на страницы раскрытой книги. Печатные буквы расплывались перед глазами, сливаясь в сплошные серые пятна. С того самого момента, как она в спешке покинула дворец, сославшись на ложное недомогание, её жизнь превратилась в череду бесконечных, мучительных часов в душной постели. Там, на скомканных шелковых простынях, она пыталась до капли выплакать всё то слепое обожание, неразделенную нежность и ту глухую боль, что связывали её с Максимилианом. Камилла отчаянно надеялась: если она прольет достаточно горячих слез, внутри неё наконец останется лишь выжженная, мертвая пустыня, где больше никогда не сможет вырасти ни одно чувство.</p><p>Девушка уже неделю не появлялась в королевской резиденции. Она физически не могла заставить себя улыбаться и покорно служить Кристине — женщине, которую так отчаянно и преданно любил Максимилиан. Для Камиллы пребывание в свите принцессы превратилось в изощренную, ежедневную пытку. Эту тихую агонию она пыталась хотя бы ненадолго отсрочить, умело воспользовавшись редким отсутствием собственного мужа. Граф Монтор уехал в затяжную деловую поездку по своим дальним поместьям и должен был вернуться в столицу не раньше, чем через месяц. В эти дни тишины Камилла лихорадочно обдумывала, как ей навсегда избавиться от ненавистной роли фрейлины. Она искала предлог предстать перед королем или отправить прошение, чтобы её навсегда отпустили из свиты — подальше от столицы, от принцессы и от ядовитых воспоминаний о Грейвальде.</p><p>Однако хрупкая идиллия рухнула в один миг. Тишина погруженного в полумрак дома была бесцеремонно нарушена резким, гулким звуком сокрушительно захлопнувшейся входной двери и тяжелыми, спешными шагами по мрамору холла. Сердце Камиллы пропустило удар и мгновенно зашлось в диком, лихорадочном ритме, сжимая грудь ледяным обручем. Граф вернулся после нескольких недель отсутствия гораздо раньше запланированного срока.</p><p>Она мертвенно замерла в кресле, вцепившись пальцами в переплет книги так сильно, что до белизны побледнели костяшки. Когда муж шагнул через порог гостиной, Камилла даже не смела поднять на него глаз, но всем своим существом, каждой клеточкой кожи почувствовала исходящую от него тяжелую, вибрирующую волну слепой ярости. Он даже не потрудился сменить запыленный дорожный костюм и тяжелые сапоги.</p><p>Граф был старше своей молодой жены на десять лет — мужчина в самом расцвете зрелой силы, привыкший к абсолютной покорности и считавший жестокое «воспитание» юной супруги своим естественным правом. Камилла слишком хорошо знала, что неизбежно происходит, когда её муж возвращается в таком озлобленном, крушащем все на своем пути настроении. Она до сих пор в мельчайших деталях помнила холодную, беспощадную ярость первых месяцев их брака, когда с ужасом осознала, что её супруг — не просто строгий и требовательный дворянин, а настоящий садист, находящий извращенное удовольствие в унижении и подавлении слабых.</p><p>Тот самый первый, неожиданный удар по лицу навсегда с корнем выжег её девичьи наивные иллюзии, оставив вместо них лишь липкий, первобытный страх и умение искусно накладывать плотный слой пудры, чтобы спрятать от слуг следы его кровавого «обучения». С тех пор как она стала официальной фрейлиной принцессы, Монтор лишь немного сменил свою тактику: он больше не рисковал бить её по лицу или открытым участкам кожи, панически боясь вызвать гнев короля или лишние подозрения у Кристины. Но его расчетливые, тяжелые удары по телу, скрытому под пышными тканями платьев, от этой предосторожности стали лишь еще злее, изощреннее и беспощаднее.</p><p>Граф подошел почти вплотную, нависая над ней тяжелой, удушающей тенью и заставляя Камиллу чувствовать себя совсем крошечной, беспомощной и загнанной в угол.</p><p>— Ответь мне, любимая, — его голос, тихий, шипящий и вибрирующий от сдерживаемого бешенства, хлестнул её по нервам, как разгоряченная плеть. — Почему я, находясь в трех днях пути от столицы, получаю лично от короля письмо с «сожалением»? С глубоким сожалением о том, что моя молодая жена перестала выполнять свои священные обязанности фрейлины и больше не изволит появляться во дворце?</p><p>Камилла медленно, с животным ужасом подняла на него бледное лицо. Внутри всё мгновенно похолодело, а сердце замерло, пропустив оглушительный удар. Она искренне рассчитывала, что её временное отсутствие в свите сочтут за обычное девичье недомогание, но она сокрушительно недооценила внимательность Владислава. Король заметно и быстро зафиксировал её исчезновение. И, что было в тысячу раз хуже, он не задумываясь решил натравить на нее собственного мужа, превратив её маленький побег в политический проступок.</p><p>— Я... мне действительно было очень нехорошо, — прошептала она едва слышно, чувствуя, как от липкого страха окончательно пересохло в горле. — Я... я планировала вернуться ко двору, как только...</p><p>— Как только что?! — с ненавистью перебил он её, и его рука в кожаной перчатке опасно дернулась к воротнику запыленного камзола. — Как только ты соизволишь наиграться в свои гордые обиды?! Ты хоть своим куриным умом понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты выставила меня — меня! — в дурном, ничтожном свете перед всей короной! Ты, маленькая дрянь, — это единственный и главный мой мост к личной милости Владислава, а ты решила его разрушить из-за своих глупых девичьих капризов?!</p><p>Граф дернул ее на себя из кресла с такой дикой, нечеловеческой силой, что Камилла коротко вскрикнула — суставы в плечах отозвались резкой, выламывающей болью. Раскрытая книга, которую она так крепко сжимала, выпала из её ослабевших пальцев и с глухим, обреченным стуком приземлилась на ковер — став последним символом её окончательно растоптанного, иллюзорного покоя.</p><p>Жестокие пальцы мужа впились в её тонкие запястья, словно раскаленные стальные кандалы. Камилла физически чувствовала, как под кожей с треском лопаются мелкие капилляры, обещая уже к утру расцвести уродливым, сине-багряным синяком. В её зеленых глазах застыл первобытный, парализующий страх. Она не раз видела графа в гневе, но такого удушающего, ослепляющего бешенства в нем не было никогда. Это не было обычное «воспитание» за неподобающие поведение или непочтительный тон — сейчас в нем бурлил смертоносный коктейль из уязвленного перед королем самолюбия и темной мужской ревности.</p></section><section><title><p>52</p></title><p>Утро в покоях принцессы началось с оживления. Камилла переступила порог гостиной, из последних сил стараясь держать спину идеально ровно, хотя абсолютно каждое движение отождествлялось с тупой, выкручивающей болью во всем измученном теле. Тщательно наложенный густой слой белил и пудры скрывал смертельную бледность, а искусная, натянутая улыбка, казалось, была намертво приклеена к её застывшим губам.</p><p>— О, Камилла! Как я рада, что тебе наконец-то стало лучше! — искренне прощебетала Изабелла, совершенно не замечая фальши в поведении подруги. — В последние дни во дворце было так мрачно и удушливо из-за этой ужасной казни на площади... Твое возвращение — прямо как долгожданный глоток свежего воздуха!</p><p>— Да, мы действительно все очень беспокоились о твоем здравии, — мягко добавила Кэтрин, сделав глоток из чашки и бросив на Камиллу быстрый, острый и пронзительный взгляд. — Тебе действительно стало легче? Ты выглядишь немного... хрупкой и отрешенной.</p><p>— Искренне благодарю за вашу заботу, — голос Камиллы прозвучал пугающе ровно, точно заученный наизусть утренний урок. — Это было всего лишь легкое недомогание. Свежий воздух в загородном поместье быстро помог мне полностью восстановиться.</p><p>Каждое сказанное слово давалось Камилле с титаническим трудом. Ей было морально невыносимо, практически физически тошнотворно находиться в этой светлой гостиной принцессы, выслушивать пустые светские любезности и играть роль счастливой фрейлины. Внутри всё горело от растоптанного достоинства и воспоминаний о прошедшей ночи.</p><p>Кристина, сидевшая во главе стола, не произнесла ни единого слова приветствия. Она лишь медленно помешивала свой чай, неотрывно глядя на темную гладь напитка, а затем медленно подняла глаза и молча, леденяще равнодушно проводила Камиллу взглядом до её места.</p><p>В этом чистом, не отрывающемся взгляде принцессы не осталось и капли прежнего мягкого сочувствия — там пылало лишь глубокое, отравляющее подозрение и глухая неприязнь. Семена сомнения, так умело и вовремя посеянные Кэтрин во время их чайной прогулки в оранжерее, уже давали свои ядовитые плоды. В душе Кристины бушевал липкий страх: мысль о том, что всё время своего странного отсутствия сереброволосая графиня могла тайно проводить в объятиях её мужа, когтями разрывала её сердце.</p><p>Когда все фрейлины наконец сели за завтрак, разговор неизбежно свернул на самую обсуждаемую и жуткую новость столицы.</p><p>— Весь город только и говорит что о генерале Дрейвене, — почти шепотом, вполголоса произнесла Сесилия, опасливо косясь на закрытые дубовые двери. — Говорят, Его Величество был в невиданной ярости. Публично казнить человека такого уровня... это значит лишь одно: шпионы действительно повсюду, и никто больше не может чувствовать себя в безопасности.</p><p>— Король всегда точно знает, что делает, — сурово и резко отрезала Беатрис, даже не отрываясь от своей утренней порции. — Любое предательство не имеет и не может иметь никаких оправданий, какой бы высокий чин или древний титул ты ни носил.</p><p>Кристина продолжала упорно молчать, но её испытывающий взгляд то и дело возвращался к мертвенно-бледной Камилле. Принцесса с болезненной внимательностью замечала каждую мелочь: как графиня едва заметно вздрагивает от каждого слишком резкого звука, как её онемевшие пальцы судорожно и беспомощно сжимают льняную салфетку под столом. После ядовитых слов Кэтрин о «крайне странном совпадении» этой внезапной болезни с приездом и отъездом Макса, принцесса неустанно искала в застывшем лице фрейлины скрытые, отравляющие ответы.</p><p>— Скажи, Камилла, — внезапно обратилась к ней Кристина, своим прохладным голосом бесцеремонно прерывая легкий девичий щебет за столом. — Ты ведь хорошо знаешь генерала Грейвальда. Как ты сама думаешь, он сильно расстроился из-за такой скорой и жестокой смерти своего давнего боевого соратника? Ведь Макс лично стоял там, на площади, по правую руку от моего отца, безмолвно смотря на эшафот.</p><p>За столом мгновенно повисла тяжелая, густая тишина. Фрейлины испуганно переглянулись и замерли с поднятыми чашками в руках. Это был прямой, неприкрытый вызов. Впервые за всё время их вынужденного общения Кристина открыто затронула запретную тему давней, глубокой связи Камиллы и её нынешнего мужа. До этой минуты обе девушки словно заключили негласный союз, тщательно делая вид, будто абсолютно никакого общего прошлого между Камиллой и Максимилианом никогда не существовало.</p><p>Камилла медленно, с невероятным трудом подняла свои изумрудные глаза на принцессу. Внутри у неё всё сжалось и завязалось в тугой узел от невыносимой душевной и физической боли, но она из последних сил заставила себя держать лицо:</p><p>— Генерал Грейвальд всегда был и остается человеком строгого долга, Ваше Высочество, — её голос, вопреки всему, прозвучал звеняще ровно, хоть за этой маской скрывалась полнейшая безысходность. — Я свято уверена, что высшие интересы короны для него стоят несоизмеримо выше любых личных привязанностей или старой дружбы. К тому же... — Камилла сделала короткую паузу, отчаянно борясь с подступающим к горлу комом, — я уже слишком давно не имею такой высокой чести знать, что на самом деле чувствует ваш муж.</p><p>— Как это удобно и предусмотрительно, — холодно, с нетипичной для неё ядовитой иронией отозвалась Кристина, сжав ручку фарфоровой чашки. — А мне вот кажется, что вы с ним всё еще прекрасно понимаете друг друга. Буквально без единого слова.</p><p>— Принцесса... — с мягкой, предостерегающей интонацией вмешалась Кэтрин, осторожно накрывая своей ладонью дрожащую руку Кристины, чтобы слегка разрядить висящее в воздухе опасное напряжение, — может быть, нам лучше обсудить завтрашний визит главного королевского садовника? Он как раз обещал привезти те самые редчайшие южные лилии для оранжереи...</p><p>— Любые лилии подождут, — отрезала Кристина, не переводя своего тяжелого, пылающего подозрением взгляда с замершей Камиллы. В её глазах сейчас горел опасный огонь отчаявшейся женщины. — Мне действительно искренне интересно, Камилла... твоя внезапная, загадочная болезнь... она прошла так же чудесно и скоротечно, как и началась? Или нам всем стоит заранее готовиться к новым «тяжелым приступам», как только мой муж снова соизволит вернуться со своего фронта в столицу?</p></section><section><title><p>53</p></title><p>Ночь в конце первого месяца весны пробирала до самых костей сырой, отравленной прохладой. Плотный, молочно-белый туман, густо стелющийся по земле и цепляющийся за разрушенные каменные опоры, казался зловещим живым существом, бдительно скрывающим смертоносные тайны двух мужчин. Они стояли друг напротив друга на их давнем, привычном месте — на ветхом мосту через пограничную реку.</p><p>Максимилиан выглядел изможденным, почти бестелесным. Неизбежная скорая гибель матери, а также параноидальный, непрекращающийся страх за беременную Кристину выжгли в нем абсолютно всё лишнее, оставив лишь холодную, нечеловеческую, как закаленная сталь, решимость.</p><p>— У нас катастрофически мало времени. Пора эту проклятую войну заканчивать, — голос Макса прозвучал сухо, тихо и полностью безэмоционально — словно он обыденно обсуждал рутинную поставку провизии, а не подписывал смертный приговор собственным боевым соратникам.</p><p>Даниэль лихорадочно пробежал глазами по схемам расположения полков и укрепрайонов. Его лицо невольно дрогнули от увиденного.</p><p>— Ты предлагаешь... вырезать абсолютно всё высшее командование разом? — выдохнул Даниэль, вскидывая глаза на генерала. — Макс, это не просто дерзкий план, это чистое безумие и кровавая бойня. Ты собственными руками отдаешь нам ключи от главного штабного лагеря.</p><p>— Я отдаю вам окончательную победу, Даниэль, — жестко отрезал Макс, не моргнув и глазом. Весенний ветер качнул полы его тяжелого военного плаща. — Ровно через две недели в моем личном шатре соберется весь управляющий костяк нашей армии. Одно точное, молниеносное нападение — и Владислав в один день останется без своих главных рук и глаз. Я отметил слепые зоны в карауле. Ваши самые опытные, бесшумные отряды должны войти в лагерь без лишнего шума, пока я буду до последнего «занимать» генералов внутри за столом переговоров.</p><p>Даниэль медленно поднял голову, и в его потемневшем взгляде Макс с изумлением прочел вовсе не торжество победителя, а глубокое, почти болезненное, оглушающее удивление. Он ведь знал Грейвальда долгие годы — как врага на поле боя, как человека высокой чести и, когда-то, как прямого соперника за внимание одной женщины. То, что он своими ушами слышал из уст генерала прямо сейчас, выходило за любые рамки его понимания честной войны.</p><p>— Но ведь в этой неизбежной мясорубке ты сам гарантированно можешь погибнуть, — голос Даниэля стал значительно тише, прорезая шум застывшей под мостом реки. — Как только мои обученные резчики ворвутся в шатер, они не станут разбираться, кто из вас предатель короны, а кто её верный слуга. Ты окажешься в самом центре этого кровавого круга, Грейвальд.</p><p>Макс тяжелым отголоском выдохнул в промозглую тишину весенней ночи. В этом коротком выдохе крылась вся его накопленная годами усталость и выжигающая душу боль.</p><p>— Могу, — просто и обыденно ответил он. — Но я сделаю всё возможное, чтобы выжить. Как только в лагере начнется неразбериха и хаос, я сам закончу дело внутри шатра, а затем, воспользовавшись паникой, постараюсь бесшумно пробиться к лесу.</p><p>— А если нет? — Даниэль сделал шаг вперед, вглядываясь в изможденное лицо бывшего соперника. — Если тебя пронзят первой же летящей стрелой? Если твои собственные офицеры успеют вонзить клинок тебе в спину, едва поймут, что происходит?</p><p>На одно мгновение нерушимая маска «Стального генерала» дрогнула. Перед глазами Максимилиана с оглушающей отчетливостью пронеслись родные образы: светлая улыбка Кристины, ласковое прикосновение её теплых рук, и их ребенок, который должен был появиться на свет уже через какой-то месяц. Неистовая, дикая жажда жизни обожгла его изнутри — болезненная, яростная и чистая. Он не хотел умирать. Он только-только начал по-настоящему понимать, ради чего ему стоит жить. Но он также бескомпромиссно понимал, что его собственная жизнь — это единственная цена, которую он без колебаний готов заплатить за их общую свободу от гнета Владислава.</p><p>— Если нет, — Макс посмотрел Даниэлю прямо в глаза, и тот невольно отшатнулся от леденящего спокойствия, застывшего в этом взгляде, — у вашей армии будет ровно две недели абсолютного хаоса в наших рядах. Все высшее командование будет мертво, среди выживших офицеров начнется кровавая дележка власти. Этого времени вам с лихвой хватит, чтобы развернуть полки и беспрепятственно подойти к самым стенам столицы. Если я погибну — ты обязан пообещать мне одно: ты доведешь это дело до самого конца.</p><p>Даниэль молчал, глубоко пораженный и оглушенный масштабом этой осознанной жертвы. Он окончательно понял, что Грейвальд не просто ведет опасную политическую игру — он сознательно идет на добровольную казнь, надеясь лишь на чудовищное чудо, но заранее принимая абсолютно любой исходи этой ночи.</p><p>— Но, если фортуна окажется на нашей стороне, и я выживу, мой побег не должен вызвать ни у кого сомнений, — продолжить Макс, и его голос обрел жесткие, чеканные ноты стратега. — План сработает идеально только в одном случае: Владислав и весь дворец должны быть свято уверены, что генерал Грейвальд погиб вместе со своими людьми.</p><p>— Инсценировка? — уточнил Даниэль, приподняв бровь.</p><p>— Именно. Твои люди должны заранее подобрать тело вражеского солдата или убитого офицера, подходящего мне по росту и телосложению. Перед тем как поджечь шатер, на пальцы этого трупа надежно наденут моё обручальное кольцо Грейвальдов. Огонь и сталь сделают свое дело. Пусть король думает, что его верный пес сгорел в дотла вместе с остальной армией. Это даст мне время вернуться в столицу невидимой тенью.</p><p>Каждое следующее слово давалось Грейвальду с титаническим трудом, словно он вырывал окровавленные куски из собственного сердца. Это больше не было простой выверкой военной стратегии — перед Даниэлем разворачивалось настоящее завещание человека, который стоял на самом краю небытия и отчаянно протягивал ключи от своего единственного сокровища тому, кого еще недавно считал заклятым врагом.</p><p>—Ты должен дать мне нерушимую клятву, — голос Макса окончательно охрип от сдерживаемого внутреннего волнения, а пальцы добела сжали каменный парапет. — Если я всё же погибну в этой кровавой бойне... Или если при штурме столицы что-то пойдет не так, когда мы с твоим отцом пойдем в тронный зал за головой Владислава... Ты сделаешь всё. Ты спасешь и лично увезешь Кристину и моего сына подальше из этого адского замка.</p></section><section><title><p>54</p></title><p>Утро в покоях принцессы казалось серым, лишенным красок и абсолютно безжизненным. Прошел почти месяц с того памятного разговора на холодном балконе с Камиллой, когда они заключили свой тайный союз. С тех пор их отношения выровнялись и вошли в спокойное, защитное русло — графиня безотлучно жила во дворце, укрытая от жестокости мужа.</p><p>Кристина сидела за столом, бездумно помешивая серебряной ложкой остывшую кашу, к которой так за все время и не притронулась. Во вокруг привычно порхали остальные фрейлины, Камилла тихо поправляла цветы у окна, а Кэтрин — её лучшая, самая близкая подруга, которой принцесса доверяла как самой себе, — бросала на неё искренне обеспокоенные, теплые взгляды. Но Кристина не замечала никого вокруг.</p><p>Она всё еще была там — в глубокой, пронзительной и леденящей тишине прошедшей ночи.</p><p>Она проснулась посреди ночи от резкого, почти физического холода, который ледяной волной прошел по всему её телу. Словно тонкая невидимая нить, непрестанно связывавшая её сердце с сердцем Макса сквозь сотни верст, внезапно и беспощадно лопнула. Это не было похоже на ту разрывающую агонию, когда он умирал в плену у Райанов — тогда Кристина отчетливо чувствовала, как жизнь покидает его. Сейчас всё было иначе. Страшная, неестественная тишина. Глухая, искусственная пустота — будто кто-то бесцеремонно и плотно задернул шторы, навсегда закрывая её от солнечного света.</p><p>Девушка тогда, в темноте спальни, содрогаясь от мелкой дрожи, попробовала сдернуть с пальца обручальное кольцо. То самое кольцо, которое она не могла снять ни на секунду с того самого дня, как Макс надел его на её палец. Древняя магия их священных уз никогда прежде не позволяла этого сделать. Но на этот раз артефакт легко скользнул по коже и поддался... Вместе с этим холодным металлом в её руках с оглушительным треском окончательно разбилось её сердце.</p><p>Испугавшись собственного поступка и панически боясь, что кто-то во дворце заметит отсутствие символа их брака, Кристина лихорадочно, с дрожью в руках вновь надев кольцо обратно на палец. Теперь это было просто украшение — остывшее, больше не пульсирующее родным теплом, но оно должно было оставаться на месте, скрывая от окружающих страшную правду.</p><p>«Почему? — безысходно билось в её сознании одно и то же ранящее слово. — Что ты сотворил, Макс? Ты сознательно решил отказаться от меня и нашего ребенка? Или это очередной твой жестокий способ защитить меня от правды?»</p><p>Отравительное ощущение нового предательства снова начало пускать глубокие корни в её измученной душе, по капле выжигая последние остатки надежды. В памяти всплывала его последняя, отчаянная просьба перед разлукой: «Верь в меня, Кристина. Я обязательно вернусь к вам с сыном». Он так умолял о доверии, а сам втайне разорвал их нерушимую магическую связь! Почему? Неужели он снова предал её, выбрав интересы своей семьи или военный долг? Или это часть его нового, смертельно опасного плана, о котором он не смеет ей написать?</p><p>А может, это её отец, Владислав, нашел на него новый рычаг давления? Может, король заставил Макса отречься от брака, чтобы беспрепятственно выдать беременную дочь за короля Харольда и скрепить нужный союз? Или же Макс сам принял это решение, а отец еще даже не догадывается об их разрыве?</p><p>Вместе с растоптанным сердцем в её голове кружился невыносимый хоровод из мучительных вопросов, на которые у нее не было ни одного ответа. Боль в груди была настолько острой, что Кристине казалось, будто она физически не может сделать полный вдох.</p><p>Кристина судорожно сжала ладонь в кулак под столом, чувствуя мертвый холод вернувшегося на место кольца. Она приняла единственно возможное решение: пока это физически возможно, она будет всеми силами скрывать факт разрыва их связи. Ни отец, ни дворцовые сплетники не должны догадаться, что магический союз уничтожен. Она будет безупречно играть роль ждущей, преданной жены до самого конца — пока не узнает истинную причину этого жестокого поступка.</p><p>— Уберите всё, — глухо произнесла она, отодвигая нетронутую фарфоровую тарелку. — Я абсолютно не голодна.</p><p>Слуги бесшумно и молча засуетились вокруг стола, мгновенно выполняя приказ своей госпожи.</p><p>Кристина медленно встала со стола, физически ощущая тяжесть и гулкую пустоту в каждом своем движении. Сегодня был «день отца». Проклятые, лишенные тепла часы, которые она с тихим содроганием должна была провести в мрачном кабинете Владислава. Начнется всё с изнурительных, опустошающих тренировок по контролю и управлению магией, где монарх безжалостно требовал от неё невозможного, выжимая все силы. А сразу после — ледяные, пропитанные ядом уроки политики, на которых он методично учил дочь смотреть на живых людей лишь как на сухие цифры в расходной книге короны.</p><p>Владислав физически не терпел слабости. Он презирал отсутствие идеальной концентрации. Для него древняя магия была жестким инструментом власти, а жестокая политика — единственной реальной величиной в Аэтерне. Кристина с ужасом осознавала: если она дерзнет прийти к нему в таком разбитом, выжженном состоянии, он не просто рассердится. Его проницательный, сканирующий взгляд мгновенно начнет бесцеремонно копаться в её сознании, выискивая истинную причину этой внезапной, глухой меланхолии.</p><p>Ей жизненно необходимо было собраться прямо сейчас. Вновь надеть непроницаемую маску холодного равнодушия, которую она так старательно и мучительно ковала последние месяцы. Но как... как зажечь внутренний огонь магии, если единственный человек, который давал ей это живительное тепло, собственноручно и молча погасил его в самой середине прошедшей ночи?</p><p>— Кристина, с тобой точно все в порядке? На тебе просто лица нет, — Кэтрин подошла почти вплотную. В её голосе прозвучало на искреннее, глубокое участие.</p><p>Она осторожно, едва ощутимо коснулась плеча принцессы, тревожно заглядывая в её померкшие голубые глаза:</p><p>— Может быть, тебе стоит пойти обратно в спальню и отдохнуть? Сослаться на плохое самочувствие? Я сама сходу отправлюсь к Его Величеству и передам королю, что тебе нездоровится.</p></section><section><title><p>55</p></title><p>Кристина искренне надеялась обрести хотя бы короткую вспышку тишины и покоя, но уже через несколько минут, едва она успела лечь на постель, тяжелые дубовые двери спальни бесшумно отворились. Главный целитель дворца, мастер Элиас, вошел без малейшего шума, словно выткался из вечерних теней. Его сухое лицо, глубоко исчерченное сетью въевшихся морщин, не выражало абсолютно ничего, кроме холодной, профессиональной сосредоточенности.</p><p>Он медленно приблизился к ложу и без лишних реверансов начал осмотр. Его прохладные пальцы аккуратно коснулись вздрагивающего запястья принцессы, а острый, прищуренный взгляд замер на её мертвенно-бледном лице. В этот момент у Кристины перехватило дыхание: панический, леденящий страх сковал всё её тело. Она отчаянно боялась, что целитель своими тончайшими магическими манипуляциями догадается о разорванной связи с Максом и поймет, что висящее на её пальце обручальное кольцо — лишь холодная, мертвая железка. Этот страх заставлял её сердце биться всё быстрее, только усугубляя ситуацию.</p><p>— Ваше Высочество, вы выглядите абсолютно изнуренной, — произнёс он сухим, ровным голосом, раскладывая на столике целительские инструменты и разворачивая чистый свиток для записей. — Расскажите мне о своем самочувствии. Прямо и без утаек.</p><p>— Всё... всё в полном порядке, — на одном рваном выдохе прошептала Кристина, стараясь не смотреть на лекаря и уставившись в балдахин кровати. — Я этой ночью почти не спала... Приснился кошмарный сон. К тому же я совсем не позавтракала, поэтому меня немного тошнит и слегка кружится голова. Думаю, тут совершенно не о чем беспокоиться, Элиас. Это просто банальная усталость.</p><p>Старик долго и угрюмо молчал. Сложив пальцы на её пульсе, он начал медленно проникать под её кожу, пропуская через ослабевшее тело принцессы прозрачные, едва видимые нити своей диагностической магии. Кристина вся сжалась, до боли прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать дикого напряжения — ей казалось, что целитель вот-вот наткнется на ту самую оглушающую, немую пустоту в её груди, где еще вчера пульсировало тепло её мужа.</p><p>Затем Элиас опустил руки и сухо, с явным недоверием заметил:</p><p>— Ваше Высочество, я служу этой короне и вашей династии значительно дольше, чем вы живете на этом свете. Такое критически учащенное сердцебиение, магический зажим в груди и резкий упадок жизненных сил не могут быть вызваны простым отсутствием утреннего завтрака или одним дурным сновидением.</p><p>Целитель закончил свои манипуляции. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемой маской, хотя в глубине потемневших глаз все еще считывалось острейшее сомнение. Он пока не мог до конца соотнести пугающие показатели её истощенного организма с простой физиологической усталостью, но временно списал всё на сильное нервное измождение.</p><p>— Прямо сейчас я настоятельно рекомендую вам строжайший постельный режим и абсолютный покой, — произнес он, доставая из кожаного сумки и откупоривая два небольших стеклянных флакона с темными настойками. — Немедленно выпейте это. Первый состав быстро снимет приступ тошноты и спазм, второй — слегка укрепит ваш критически ослабленный организм. Вам должно стать легче уже через полчаса.</p><p>Кристина послушно приняла лекарства из рук лекаря. Горьковатая, с явным травяным привкусом жидкость обожгла горло, но почти сразу по уставшему телу разлилось легкое искусственное тепло, мягко притупляя удушающий звон в ушах и немного утишая тяжелый спазм в животе.</p><p>Мастер Элиас сухо поклонился и безмолвно покинул спальню. Кристина провожала его спину тяжелым взглядом, прекрасно понимая: прямо отсюда он направляется прямиком в кабинет Владислава.</p><p>Её сердце снова сжалось от подступающего ледяного липкого страха. Король ни за что не удовлетворится общими, туманными фразами целителя об «остром стрессе» или «простой женской усталости». Владислав обладал инстинктом ищейки — теперь он мгновенно вцепится в эту ниточку мертвой хваткой, желая любой ценой вытрясти из дочери истинную правду о том, что именно — или кто именно — довел её до такого критического состояния.</p><p>«Если отец узнает... если он поймет, что магические узы разорваны, последствия будут катастрофическими», — с ужасом думала Кристина, сжимая в кулак дрожащие пальцы.</p><p>Раскрытие этой тайны развяжет Владиславу руки и даст ему идеальный, сокрушительный рычаг давления. Поняв, что брачная связь уничтожена, а её защитный щит рухнул, отец получит абсолютную власть над её судьбой и сможет навсегда разлучить её с Максимилианом. Он больше не будет связан законными и магическими обязательствами перед домом Грейвальдов. Без лишних промедлений Владислав с потрохами отдаст свою дочь замуж за короля Харольда, скрепив этот династический брак в обмен на колоссальную военную помощь и свежие войска.</p><p>Двери спальни тихо скрипнули. В комнату бесшумно, словно бесплотные тени, вошли служанки. Осторожно и бережно они помогли Кристине избавиться от тяжелого платья, которые за эти часы превратились для неё в настоящее орудие пыток, не дававшее нормально дышать.</p><p>Когда девушка наконец скользнула под одеяло, её измученное тело бессильно обмякло на мягких подушках. Кристина устало закрыла глаза, отчаянно надеясь, что сон хотя бы на пару часов принесет ей долгожданное спасительное облегчение. Но там, в самой глубине её разбитой души, по-прежнему непрестанно и болезненно пульсировал чужой, мертвенный холод.</p><p>Солнечный свет лениво пробивался сквозь тяжелые портьеры, подсвечивая пылинки, танцующие в полумраке спальни. В воздухе стоял стойкий запах лечебных трав и легких цветочных духов, но для Кристины этот уют оставался лишь блеклой декорацией к внутренней пустоте. Она бессильно отложила книгу: буквы расплывались перед глазами, а смысл текста напрочь вытеснила одна-единственная мучительная мысль.</p><p>Кэтрин вошла тихо, её мягкие шаги едва угадывались на ковре. В её лице читалась глубокая тревога, а в глазах Кристина увидела не просто привычное дворцовое любопытство, а искреннее, страстное желание поддержать.</p></section><section><title><p>56</p></title><p>Следующее утро не принесло долгожданного облегчения. Несмотря на то, что целители буквально заливали в неё лучшие укрепляющие и спазмолитические настойки из королевских запасов, её организм словно отвергал лечебную магию. Силы уходили, как вода сквозь пальцы: даже попытка просто повернуть голову на подушке отзывалась тяжелой, изнуряющей испариной на лбу.</p><p>Но самым пугающим стал новый, непрестанно нарастающий симптом. Кристина физически ощущала странное, сдавливающее давление внизу живота — словно раскаленный невидимый обруч медленно стягивал её тело изнутри, сжимая нерожденный плод. Это не имело ничего общего с привычным недомоганием или легкими тренировочными схватками: это была глухая, тягучая и выматывающая боль, от каждого приступа которой у принцессы перехватывало дыхание, а пальцы инстинктивно впивались в простыни.</p><p>Когда главный целитель, мастер Элиас, проводил очередной утренний осмотр, его обычно каменное, бесстрастное лицо на мгновение замерло. Он невероятно долго и осторожно прощупывал пульсацию жизненной магии вокруг ребенка, с каждым мгновением всё больше хмурясь и нервно сверяясь со своими медицинскими записями.</p><p>— Вам необходим абсолютный, строжайший покой, Ваше Высочество, — коротко и отрывисто бросил он, суетливо собирая инструменты и явно избегая прямого взгляда. — Никаких вставаний с постели. Никаких прогулок. И никаких посетителей, кроме ваших личных фрейлин.</p><p>Её оставили запертой в постели на весь бесконечный день. Девушки сменяли друг друга, пытаясь изображать привычную рутину и отвлечь принцессу: Беатрис тихим голосом читала вслух любовный роман, другие фрейлины суетливо пересказывали свежие новости. Кристина изо всех сил старалась вымученно улыбаться, чтобы не выдать своего страха, но с каждым часом всё четче замечала: поведение её окружения разительно изменилось. Что-то во дворце шло катастрофически не так.</p><p>Натянутые улыбки фрейлин казались фальшивыми масками. Камилла, обычно предельно собранная и тихая, внезапно вздрогнула и с оглушительным треском уронила серебряный поднос на паркет. Принцесса также отчетливо видела, как Кэтрин и Беатрис, думая, что она дремала, обменивались короткими, тревожными взглядами. В этих быстрых расфокусированных взглядах больше не было простого дружеского сочувствия — в них читалось нечто жуткое, смешанное из ледяной жалости и предчувствия неизбежной, надвигающейся катастрофы.</p><p>В комнате то и дело возникал сдавленный шепот. Девушки кучковались в дальних углах комнаты, испуганно замолкали и мгновенно рассыпались в разные стороны всякий раз, когда Кристина пыталась позвать кого-то из них или просила подать воды. В воздухе спальни висело липкое, тяжелое напряжение. Казалось, абсолютно весь дворец за этими стенами уже знал какую-то страшную, разрушительную новость, и только она одна — беспомощно запертая в собственных покоях под неусыпным надзором лекарей — оставалась в мучительном неведении.</p><p>Кристина судорожно коснулась живота дрожащей ладонью. Невидимые тиски внутри сжались с новой, выкручивающей силой, не давая сделать полноценный вдох.</p><p>— Хватит! Прекрати забивать мне голову этой чушью! — Кристина резко и громко оборвала Беатрис, которая в этот момент пыталась со штатным энтузиазмом пересказать очередную пустую дворцовую сплетню о столичных модистках.</p><p>Девушки мгновенно замолчали. Звенящая, невыносимая тишина потоком обрушилась на спальню, а воздух в комнате в секунду стал густым, удушливым и тяжелым, словно перед грозой. Фрейлины испуганно переглянулись, словно безмолвно совещаясь и вытягивая невидимый жребий: кому из них прямо сейчас выпадет страшная участь сообщить весть, которая неизбежно разобьет принцессу. Кристина с нарастающим трепетом видела эту трусливую нерешительность в их глазах, и это немое сговорничество пугало её сильнее, чем открытая, ядовитая враждебность.</p><p>— Кэтрин… — Кристина надавила голосом, отчеканивая каждое слово и медленно поднимаясь на локтях. Она смотрела в упор на ту, которую считала своей самой преданной, единственной близкой подругой, отчаянно ожидая горькой правды хотя бы от неё.</p><p>Кэтрин ощутимо вздрогнула и судорожно отвела взгляд. Она долго и напряженно смотрела в ковер, нервно теребя и сминая в пальцах тонкий кружевной платок, прежде чем наконец решилась вытолкнуть из себя слова.</p><p>— Ваш отец... о обо всем узнал, — прошептала она настолько тихо, что Кристине пришлось лихорадочно податься вперед, чтобы расслышать этот шелест. — Его Величество узнал, что генерал Максимилиан разорвал вашу магическую связь обручальных колец.</p><p>Кристина на длинное, оглушающее мгновение полностью забыла, как дышать. Весь этот бесконечный день она беспомощно полулежала на мягких подушках, полностью разбитая, слабая и апатичная, но теперь она резким, порывистым движением села абсолютно ровно. Нахлынувший адский укол резкой боли внизу живота был мгновенно проигнорирован — ледяной, парализующий ужас сцепил её сердце невидимыми когтями. Если Владислав узнал... если её отец получил в руки этот факт, значит, разрушительные последствия будут катастрофическими и неминуемыми. Король никогда в своей жизни не прощал чужой слабости и никогда не упускал шанса нанести удар.</p><p>Но прежде, чем её измученный разум успел осознать весь масштаб надвигающейся катастрофы, Кристину изнутри дотла обжег другой, еще более страшный вопрос. Вопрос, который она задала подруге прямо в лоб, совершенно не обращая внимания на замерших фрейлин, чьи лица бледнели и вытягивались от дикого страха.</p><p>— Как... как мой отец смог узнал ту тайну, которую я лично, со слезами на глазах доверила исключительно тебе? — Кристина практически прошипела эти слова сквозь плотно сжатые зубы.</p><p>Кэтрин испуганно подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза принцессы. В этом бегающем, метущемся взгляде Кристина отчаянно искала хотя бы крошечную тень оправдания, хотя бы намек на трагическую ошибку или случайность... но нашла лишь сплошную, неопровержимую вину. Кэтрин беспомощно не находила слов, её побледневшие губы беззвучно и жалко шевелились, а пальцы окончательно порвали тонкое кружево.</p></section><section><title><p>57</p></title><p>В шатре повисла тяжелая, удушливая тишина, пропитанная тревожным предчувствием. Свечи на массивном столе Макса нервно дрогнули и приникли от резкого порыва ночного ветра, ворвавшегося вместе с вбежавшим Адрианом, но сам генерал застыл, словно каменное изваяние. Он продолжал буквально механически держать зажатое в пальцах перо, хотя тяжелая капля чернил уже давно упала с кончика на пергамент, быстро расплываясь уродливым, глубоким черным пятном прямо над чертежами столицы.</p><p>— Адриан, что-то произошло? — предельно спокойно спросил он. Его голос звучал преувеличенно ровно и глухо, но в этой гулкой тишине он казался совершенно неестественным, чужим. У него на сегодня оставалось еще слишком много неотложных дел и военных распоряжений, которые требовалось успеть завершить до наступления окончательной темноты.</p><p>Адриан не ответил сразу. Он тяжело, с рваным приступом задыхался после быстрого бега, и в его судорожно сжатых пальцах Макс с мгновенным уколом тревоги заметил плотный белый прямоугольник конверта.</p><p>— Только что прибыл личный гонец твоего отца с этим письмом. Он с порога передал, что это без преувеличения дело жизни и смерти, — Адриан медленно протянул письмо вперед, и Макс отчетливо видел, как заметно дрожат пальцы его кузена. — Я очень сильно подозреваю, Макс... эти новости могут оказаться фатальными для нас всех.</p><p>Первая же мысль, острейшей раскаленной иглой мгновенно прошившая замерший мозг генерала, была о матери. Сердце Макса пропустило тяжелый удар и болезненно сжалось в груди. Неужели Виктор прямо сейчас пишет, что её не стало? Он смотрел на этот проклятый ровный конверт, несколько секунд не решаясь протянуть руку и забрать его из пальцев кузена. В груди выросло странное, давящее и почти мистическое чувство: именно с этого короткого мгновения его привычная жизнь бесповоротно, навсегда разделится на до и после. В этом тёмном «после» уже не останется ничего, кроме выжженного праха и пепла.</p><p>— Ты отчаянно боишься, что это печальные вести о твоей матери? — с глубоким, искренним сочувствием тихо спросил Адриан, видя, как побелели костяшки сжатых кулаков брата. — Хочешь... хочешь, я сам открою его и прочитаю?</p><p>— Нет. Я сделаю это сам, — выдохнул Макс и резким движением выхватил письмо.</p><p>Отказываясь оттянуть неизбежное, он одним порывистым, точным движением сорвал алый сургуч тяжелой гербовой печати дома Грейвальдов, внутренне сжавшись и готовясь к самому страшному известию из дома.</p><p>Но с каждым прочтённым словом он физически ощущал, как внутри него заживо, дотла выгорает душа. Смысл строчек доходил до сознания медленно, будто через толщу ледяной воды, но каждое слово отца разило наповал, точно отравленный клинок. Вместо сердца в груди разверзлась огромная, зияющая дыра — полная, оглушающая пустота, которую отныне не заполнит ни одна грандиозная победа в этом мире.</p><p>«Максимилиан, я не знаю, каким безумием ты руководствовался, когда решился разорвать магическую связь ваших обручальных колец. Это не просто глупость — это самый ничтожный и необдуманный поступок в твоей жалкой жизни. На его фоне твоя былая измена, из-за которой Кристина сбежала, а твоя мать теперь расплачивается каждым днем своей угасающей жизни, кажется детской забавой.</p><p>Только что Владислав лично, с нескрываемым торжеством, вручил мне документы об аннулировании твоего брака. Этот позор стал возможен исключительно благодаря твоей самонадеянности. У тебя больше нет жены. Теперь вы друг другу абсолютно чужие люди по закону и по магии. Твой сын родится бастардом без отца, и твое имя никогда не будет значиться в его роду. Ты стерт из их жизни.</p><p>Кристина же сразу после родов выйдет замуж за короля Нордгарда. Она станет королевой Севера, и ты больше никогда её не увидишь. Король уже ведет переговоры с Нордгардом. Ты не просто разочаровал меня, сын. Ты уничтожил всё, что мы строили поколениями. Считай, что с этого дня у меня больше нет наследника».</p><p>Письмо тихо выпало из его обессилевших, онемевших пальцев, медленно опустившись на истоптанный ковер штабного шатра.</p><p>Макс застыл, невзирая на бешеный стук крови в висках. Вся его тщательно продуманная комбинация, вся стратегия, ради которой он рискнул всем — и собственной душой, и связью с любимой женщиной, — разлетелась в мелкую пыль за единое мгновение. Он искренне хотел защитить Кристину, хотел переиграть короля, выиграть время и обмануть Владислава... А вместо этого своими собственными руками выковал цепи для её заточения и лично вручил дьяволу ключи от ее темницы.</p><p>Дыхание спирало, в груди выла острая, парализующая боль от осознания масштаба своей роковой ошибки. Мысль о том, что Кристина станет трофеем для короля Нордгарда, ломала его кости изнутри. Разум отказывался принимать этот кошмар, пальцы мелкой россыпью дрожали, а в глазах на секунду потемнело от глубокого, высасывающего жизнь шока. Все его жертвы и тактические просчеты превратились в ядовитый петлевой узел на её шее.</p><p>Макс смотрел в звенящую пустоту перед собой, и ему казалось, что он наяву слышит, как с оглушительным, кровавым грохотом рушится всё, ради чего он дышал.</p><p>— Макс? — Адриан осторожно, с опаской коснулся его занемевшего плеча, натягиваясь как струна от висящего в шатре удушья. — Макс, ответь мне! Что там?!</p><p>Генерал медленно, с трудом подставив под удар остатки сознания, поднял на него тяжелый взгляд. И в потемневшей глубине этого взгляда Адриан увидел нечто такое, что заставило его мгновенно похолодеть и сделать непредумышленный шаг назад. Там больше не оставалось ни капли прежней жизни, ни тени сомнений или человеческой слабости. Только выжженная до основания земля, ледяной прах и страшная, запредельная ярость человека, у которого только что отняли всё и которому отныне совершенно больше нечего терять.</p><p>— Он продал её... — голос Макса был почти нечеловеческим, похожим на глухой, вымораживающий хруст сухих костей. — Я сам дал ему этот проклятый повод... а он просто продал её Нордгарду.</p><p>Он заметался по тесному пространству, как раненый зверь в клетке, судорожно хватаясь за голову и сжимая виски до ссадин, словно пытаясь физически удержать рассыпающийся на мелкие куски разум. Боль была адской, нечеловеческой. Она оказалась острее, ядовитее и глубже той, что он испытал почти пять лет назад, когда Кристина сбежала с Даниэлем. Тогда, несмотря на всё горе и предательство, она все еще принадлежала ему — магией, древним законом, самой судьбой и непрерывным теплом обручального кольца. Теперь же осознание того, что Владислав вырвал её из его жизни окончательно, было подобно раскаленному добела мечу, который медленно и с особым наслаждением проворачивали внутри его груди, кроша ребра.</p></section><section><title><p>58</p></title><p>В спальне принцессы Аэтерны пахло смертью. Камилла, чьи руки дрожали так сильно, что вода из серебряного таза постоянно плескалась на холодный паркет, раз за разом прикладывала влажное полотенце к пылающему лбу Кристины.</p><p>Принцесса неистово металась по шелковым простыням, которые уже давно пропитались ледяным потом. Её сознание превратилось в рваные лоскуты. Каждое порывистое движение отдавалось внизу живота режущей, нечеловеческой болью, от которой девушка судорожно впивалась ногтями в подушки.</p><p>— Макс... — в бреди шептала она, срываясь на сухой, бессильный хрип. — Позовите его... Максимилиан...</p><p>Она приходила в чувство лишь на краткие, мучительные мгновения, и в эти секунды её глаза, подернутые туманной дымкой глубокого бреда, с первобытной надеждой искали в дверях спальни только одну знакомую фигуру. В этом состоянии, на самом краю бытия, Кристина не помнила об оборванной связи, не помнила об аннулировании брака или фальшивом предательстве. В шаге от разверзшейся бездны её растоптанная душа звала своего единственного защитника. Принцесса панически, до судорог боялась, что липкая темнота заберет её раньше, чем она успеет хотя бы еще один раз взглянуть в его глаза и попрощаться.</p><p>Главный целитель Элиас, мертвенно-бледный и осунувшийся, замер у изножья кровати, словно превратившись в истукана. Его молодые помощники лихорадочно перебирали флаконы, но магия диагностики раз за разом вычерчивала в воздухе один и тот же обреченный, угасающий алый контур: жизненные силы принцессы стремительно иссякали, а её собственное тело безвольно уходило в небытие.</p><p>— Мы теряем её, мастер... — шепотом проговорил один из целителей, указующим жестом показывая на прерывистую, хаотичную пульсацию в области живота девушки. — Ребенок буквально выпивает последние капли её жизненной энергии, отчаянно пытаясь выжить в этой агонии...</p><p>Элиас тяжело поднял взгляд на дубовые двери, за которыми, как он прекрасно знал, безмолвно ждет правитель. В груди старого лекаря все заледенело от липкого, сковывающего ужаса — история, происходившая двадцать один год назад, на его собственных глазах, с точностью до жесткой детали повторялась вновь. Снова эти покои, снова задыхающаяся от родовой агонии черноволосая женщина, снова умирающий первенец с кровью Аллерианов и стоящий за дверью тиран, способный одним щелчком пальцев отправить всех врачевателей на плаху. Элиасу казалось, что сам воздух спальни пропитался призраками прошлого и проклятием, висящим над этим родом.</p><p>Перед ним снова встал тот самый страшный, немыслимый выбор всей его жизни.</p><p>— Если мы не вмешаемся немедленно... — голос Элиаса прервался, сжавшись до едва слышного, дрожащего шепота, — к первому лучу рассвета умрут оба. Нужно немедленно разрезать ей плоть, чтобы выхватить и спасти плод... Но этот шок и кровопотеря моментально погубят саму принцессу. Или... Отсечь ребенка, попытавшись спасти её жизнь, но навсегда пожертвовать королевским наследником.</p><p>— Король не простит нам потерю наследника престола, — с трудом проговорил молодой помощник, и в спальне воцарилась гробовая, отупляющая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое дыхание умирающей девушки.</p><p>Выбор был невозможен, но с каждой уходящей секундой становился все более неизбежным. Пока целители в оцепенении спорили над постелью, Кристина снова изогнулась в судорожном приступе, её бескровные пальцы с дикой силой сжали пропитанную потом простыню, а с искусанных губ сорвался отчаянный, полный нечеловеческой боли крик, в котором среди агонии отчетливо прозвучало лишь одно-единственное имя:</p><p>— Макс...</p><p>За дверями спальни, в просторной гостиной покоев принцессы, стоял Владислав. Направив взгляд сквозь прозрачные стекла высокого окна на бледнеющее вечернее небо, он замер, неподвижно заложив руки за спину. В темном стекле четко отражался его собственный силуэт — монументальный, облеченный в тяжелый, шитый золотом бархат. Но глубоко под этим непроницаемым камзолом прямо сейчас тяжело пульсировала старая, так и не затянувшаяся рана, готовясь сокрушительно разорваться вновь.</p><p>Услышав за спиной осторожные, неуверенные шаги целителя Элиаса, король даже не обернулся. Он остро чувствовал этот знакомый шлейф — густую смесь стерильных лекарственных трав и липкого, въедливого страха, который всегда неотступно предшествует окончательному, кровавому выбору. Двадцать один год назад воздух в этих самых стенах был пропитан точно такой же тошнотворной, отравляющей безнадежностью.</p><p>Перед мысленным взором Владислава снова, с пугающей четкостью возник образ Дианы. Она была его самым большим грехом, его единственной слабостью и его главной истиной. Обычная девушка из народа, чья редкая, дикая красота совершенно не нуждалась в золоте и титулах, а врожденная гордость оказалась острее любой королевской стали. Он во всех деталях помнил, как возводил для неё пышный золотой чертог, исступленно надеясь, что бесчисленная роскошь заменит ей потерянную свободу. Он помнил её глаза — глубокие, полные ледяного, выжигающего презрения, когда она прямо в лицо швыряла ему слова о том, что он способен силой владеть её телом, но никогда, ни при каких обстоятельствах не приручит её сердце.</p><p>В ту роковую, удушливую ночь, когда Элиас задал ему тот же самый проклятый вопрос, Владислав не колебался ни единой секунды. Нерожденный ребенок казался ему лишь продолжением её существования, в то время как сама Диана являлась единственным смыслом его собственного бытия.</p><p>«Спасайте мать», — отдавал он тогда отрывистый приказ, готовясь без раздумий пожертвовать законным наследником ради одного-единственного свободного вздоха любимой женщины. Но Диана, словно услышав и отвергнув его королевскую волю, предпочла навсегда уйти во тьму, забрать с собой его выжженную душу и оставить ему лишь маленькую Кристину — живой, вечный упрек, плод его насильственной страсти.</p><p>И вот теперь, спустя два долгих десятилетия, жестокий круг судьбы замкнулся вновь.</p><p>За тяжелой дубовой дверью спальни его дочь — его единственное кровное продолжение, его последняя живая нить, связывавшая его с той непокорной женщиной, которую он так и не смог заставить полюбить себя, — медленно билась в родовых судорогах и агонии.</p></section><section><title><p>59</p></title><p>Захлопнув дверь, король рухнул в кресло. В густом полумраке кабинета Владислав казался лишь блеклой тенью самого себя. Он никогда в жизни не верил в богов, проповеди или милосердие небес — он признавал лишь хладнокровную сталь, блеск золота и великую, разрушительную магию Аллерианов, неукротимым потоком текущую в его жилах. Но прямо сейчас вся эта хваленая, вековая мощь казалась ему бессмысленным, никчемным прахом. В этот час он был готов рухнуть на колени и молиться любым древним сущностям, самым темным духам и забытым богам — лишь бы Кристина и его нерожденный внук выжили в этой агонии.</p><p>Владислав видел в дочери не просто наследницу престола и не просто политический инструмент. Она была единственным живым продолжением Дианы. Ему казалось, будто любимая женщина даже из мрака могилы продолжает изощренно мстить ему через года. Сначала она нанесла ему смертельный удар своим уходом, вырвавшись из его золотой клетки, а теперь беспощадно забирает их дочь — живое, согревающее воспоминание, с каждым годом становившееся так непостижимо похоже на нее. Лихорадочный страх за жизнь внука намертво переплетался с этой глухой, древней болью: король видел в еще не рожденном ребенке не только будущее трона и силовой баланс Аэтерны, но и последнюю частицу самой Кристины, которая прямо сейчас могла погаснуть навсегда, оставив его в абсолютной, выжигающей темноте.</p><p>Это тошнотворное, удушающее чувство полного бессилия сокрушало его изнутри точно так же, как двадцать один год назад. Вновь те же стены, вновь пропитанный гарью и смертью воздух, и он — всемогущий монарх, безнадежно запертый в собственном кабинете, способный повелевать армиями, но совершенно неспособный задержать хотя бы один угасающий вздох той, кто ему дороже всего. Вся его властность, вся накопленная жестокость и выжженная тирания рушились под тяжестью осознания: смерть снова стоит у него за спиной и с насмешкой забирает его крохи счастья, а он снова абсолютно беспомощен.</p><p>Он сидел, глубоко опустив тяжелую голову на дрожащие ладони, когда тихий, почти невесомый скрип двери нарушил его страшное уединение.</p><p>Владислав даже не поднял головы — его темная, тяжелая аура продолжала колючим, давящим пластом заполнять пространство комнаты.</p><p>— Я отдал четкий приказ никого сюда не пускать. Как стражники пропустили тебя? — спросил он сорванным, сухим голосом, не желая показывать своего искаженного мукой лица. Он всей душой ненавидел быть слабым. Особенно перед подчиненными.</p><p>— Я сказала им, что у меня есть важные новости о состоянии твоей дочери... — раздался тихий голос Кэтрин.</p><p>Девушка проскользнула внутрь почти бесшумно. Полностью проигнорировав дворцовый этикет и суровый тон монарха, она без колебаний опустилась на колени прямо перед его тяжелым креслом. Кэтрин осторожно, с трепетной нежностью взяла его ледяную, сжатую в кулак ладонь в свои теплые, дрожащие руки.</p><p>— Я не хочу, чтобы вы прямо сейчас оставались абсолютно одни с этой страшной мукой... — прошептала она, с преданным, почти религиозным благоговением заглядывая ему в глаза.</p><p>В этот роковой момент Кэтрин оказалась единственной во всем огромном, застывшем в страхе замке, кто вообще осмелился нарушить его ледяное, отчужденное одиночество.</p><p>Владислав медленно опустил тяжелый взгляд на её тонкие, белые пальцы, сжимающие его ладонь. Его самым первым порывом было грубо оттолкнуть её, рявкнуть, прогнать прочь и запереть дверь изнутри, но странная, постыдная и невыносимая потребность в элементарном человеческом тепле и сочувствии заставила его бессильно оставить руку в её ладонях.</p><p>Владислав сидел абсолютно неподвижно, смежив воспаленные веки. Монотонный, почти воркующий и ласкающий голос Кэтрин обтекал его сознание, словно теплая волна, временно заживляя и смывая остроту нечеловеческой боли. Ему было абсолютно всё равно, о чем именно она тихо лепечет, пока этот мерный шумящий звук заставлял утихать давящую тишину кабинета, не давая пробиться сквозь толщу каменных стен далеким, разрывающим душу крикам умирающей дочери из соседнего крыла дворца.</p><p>— Ваша дочь... Она ведь очень сильная, она обязательно выживет... — без конца шептала Кэтрин, продолжая трепетно и мерно поглаживать его ладонь. — С ними обоими всё обязательно будет хорошо. Целители обязательно справятся, вы увидите. В её жилах течет ваша великая, непобедимая кровь, а она от века не знает поражений.</p><p>Король безмолвствовал, позволяя этой хрупкой, фальшивой иллюзии покоя окутать его растерзанный разум. Он молча слушал, как девушка нежно обещает никогда и ни за что его не бросать, как пылко клянется быть рядом в абсолютно каждую трудную, темную минуту его жизни. Но когда Кэтрин плавно, с мягкой настойчивостью перевела свой тихий монолог на их возможное совместное будущее, Владислав медленно открыл глаза. Холодный, ядовитый рассудок жестокого монарха начал стремительно просыпаться, сокрушительно пробиваясь сквозь дурманящую пелену горя и усталости.</p><p>— Не бросайся пустыми словами, Кэтрин, — негромко, но предельно сухо прервал он её. В его низком голосе прорезалась привычная, отстраненная и леденящая сталь. — Твой отец рано или поздно выберет тебе достойного жениха и выдаст замуж. Ты покинешь этот дворец точно так же, как покидает его любая другая знатная фрейлина. Таков нерушимый порядок вещей.</p><p>Но Кэтрин даже не подумала отстраниться или испугаться. Напротив, чувствуя его слабую защитную броню, она чуть сильнее, с отчаянной нежностью сжала его прохладные пальцы. Её голос стал еще мягче, глубже, приобретая почти гипнотический, дурманящий оттенок. Она смотрела на него снизу вверх, и в её пылающих карих глазах разгорался фанатичный, слепой и безумный огонь, смешанный с абсолютным нежеланием делиться им с кем бы то ни было в этом мире.</p><p>— Вы можете сами официально попросить моей руки у моего отца... — выдохнула она, и в её тоне проскользнула ядовитая, фанатичная страсть. — И тогда я навсегда останусь исключительно с вами. Навечно. Всегда любящая, всегда верная, готовая ползать у ваших ног. Я никогда и ни при каких обстоятельствах не предам вас, Владислав... Я подарю вам новых, сильных детей... Клянусь, я рожу вам настоящих, крепких наследников... Если ваша дочь прямо сейчас умрет.</p></section><section><title><p>60</p></title><p>Вечернее солнце медленно опускалось за горизонт, заливая спальню длинными полосами мягкого золотистого света и создавая фальшивую иллюзию абсолютного мира и покоя — того самого спокойствия, которого Кристина не ощущала уже слишком давно.</p><p>Её истощенное тело казалось совершенно чужим, чудовищно тяжелым и буквально изломанным изнутри, словно она только что с трудом выжила в жестоком, затяжном сражении. Каждая попытка сделать глубокий вдох отзывалась тупой, непрекращающейся болью в груди и внизу живота. Но сознание, вопреки физической слабости, вернулось к ней с пугающей четкостью.</p><p>Последние, разорванные в клочья обрывки воспоминаний удушливой волной всплывали в памяти: глухие, сдавленные крики целителей, резкий запах жженых трав, невыносимое, разрывающее кости давление и, наконец... тонкий, пронзительный, робкий плач новорожденного ребенка, который заставил её замершее сердце пропустить удар. Сразу после этого звука на сознание навалилась густая, непроницаемая усталость, и принцесса на долгие часы провалилась в тяжелый, беспамятный сон.</p><p>— Ваше Высочество... Как вы себя чувствуете? — тихий голос Сесилии прозвучал со стороны окна, но все равно заставил Кристину вздрогнуть.</p><p>Фрейлина отложила книгу на дубовый столик и спешно склонилась над постелью. В её распахнутых глазах читалось нескрываемое, искреннее облегчение, но Кристина едва зафиксировала это взглядом. Превозмогая острую боль, она попыталась опереться на дрожащие локти и слегка приподняться на шелковых подушках, чувствуя, как буквально каждая мышца внутри протестует против этого порывистого движения.</p><p>— Где... где мой сын? — её голос прозвучал сорванным, хриплым и едва узнаваемым шепотом, но в нем прорезалась та самая непреклонная материнская властность, которую невозможно было задавить никакой физической слабостью.</p><p>— С ним всё в полном порядке! — поспешила успокоить её Сесилия, заботливо подхватывая девушку под спину и поправляя сбившиеся подушки. — Малыш, как и вы, находится под непрерывным присмотром мастера Элиаса и лучших лекарей замка. Прямо сейчас его кормит кормилица. Вам его обязательно принесут... буквально на несколько минут, чтобы вы лично убедились, что с маленьким принцем Кристианом всё хорошо. Но сначала... сначала вас обязан осмотреть главный целитель.</p><p>Сесилия ласково и бережно коснулась тонкой руки принцессы, изо всех сил стараясь передать ей хотя бы каплю теплой уверенности, и поспешно выскользнула из спальни, чтобы без промедления позвать главного целителя.</p><p>Кристина осталась в комнате совершенно одна.</p><p>Элиас вошел спустя пару минут и работал в полной, сосредоточенной тишине. Его длинные пальцы двигались с филигранной точностью, проверяя пульс и циркуляцию остаточной магии, но в глубине взгляда всё еще застыла темная тень пережитого ночного кошмара. Опытный врач слишком хорошо понимал: спасение жизни принцессы и её дитя — это истинное чудо, вырванное из лап смерти исключительно благодаря признанию разоблаченной предательницы и бесконечным часам в лабораториях.</p><p>— Вам жизненно необходим абсолютный покой, Ваше Высочество. Категорически запрещены любые резкие движения или попытки подняться, — чеканно и наставительно произнес он, бережно поднося к её бескровным губам серебряную чашу с горькой, густой настойкой. — Маленький принц Кристиан всё еще слаб, но его легкие наконец чисты, а сердце бьется ровно и без сбоев. Мои ассистенты следят за каждым его вздохом буквально каждую секунду.</p><p>Едва целитель закончил осмотр и покинул покои, служанки осторожно и бесшумно приняли за дело. Они обтерли Кристину мягкими полотенцами, смоченными в прохладной лавандовой воде. Эта приятная свежесть шаг за шагом смывала с шеи и лица липкий въевшийся пот, тяжелый запах лекарственной гари и то гнетущее, исступленное чувство полной беспомощности, которое беспощадно преследовало её последние сутки.</p><p>Наконец двери спальни с тихим скрежетом отворились, и в покои вошла кормилица. В руках она осторожно несла небольшой, хрупкий сверток из мягкого шелка, перетянутый тончайшим кружевом.</p><p>— Прошу вас, немедленно оставьте нас, — тихо, но со стальной властностью приказала Кристина, с замиранием сердца протягивая руки и принимая свою самую драгоценную ношу.</p><p>Служанки и кормилица молча поклонились и бесшумно вышли за порог. В огромной спальне воцарилась истинно священная, молитвенная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием догорающих свечей. Кристина опустила взгляд и впервые по-настоящему всмотрелась в крошечное, еще совсем сморщенное личико своего новорожденного сына. Малыш казался невероятно маленьким, беззащитным и хрупким, а на его головке уже виднелся едва заметный пушок темных, почти черных волос — точно таких же, как у его отца.</p><p>— Мой маленький, мой родной мальчик... — с бесконечной нежностью прошептала она, бережно прижимая сверток к своей груди и жадно вдыхая его неповторимый, чистый запах. — Твой папа нас никогда не бросал, слышишь меня? Ни за что на свете не верь этим людям. Что бы они ни говорили тебе, когда ты подрастешь, какие бы страшные указы или бумаги об аннулировании ни показывал мой отец...</p><p>Она начала мерно и плавно покачивать малыша, физически ощущая, как крошечное тельце сына отдаёт живое тепло, проникающее прямо к её растерзанному, израненному сердцу. Внутри Кристины — вопреки любой холодной логике дворцовых законов, вопреки жестким утверждениям короля и сухим фактам — с каждой секундой всё сильнее крепла нерушимая стальная уверенность.</p><p>Её собственное сердце упрямо, вопреки всему миру повторило: Макс не мог просто так сдаться и уйти. Макс не мог отступиться от них. Если он действительно собственной рукой разорвал их священную магическую связь и пошел на этот безумный шаг — значит, за этим стоял его четкий, глубоко продуманный план. Если он до сих пор молчит и не штурмует стены дворца — значит, он просто выжидает нужный, самый разящий момент для удара.</p><p>«Он обязательно придет за нами, — думала она, сжимая губы и чувствуя, как внутри закипает прохладная, собранная решимость. — Он ни за что на свете не позволит отдать меня чужому мужчине, не позволит этому королю из Нордгарда касаться даже моих волос. Макс перевернет всю Аэтерну, он сожжет любой замок, но прорвется ко мне. Я должна верить ему. Если я потеряю веру — мы оба погибнем».</p></section><section><title><p>61</p></title><p>Максимилиан стоял над деревянным столом, заваленным картами, намертво прикованный взглядом к детальному плану лагеря. План казался простым, как всё гениальное, и настолько же безжалостно безумным. Он собрал в одном центральном шатре всю военную элиту Владислава — генералов и верных командующих, которые верой и правдой годами служили тирану. Задача Макса заключалась в том, чтобы намертво удерживать их в этом пространстве, детально обсуждая сфальсифицированную военную стратегию, ровно до того момента, пока союзная армия Кассиана Райана не начнет молниеносную атаку с флангов. А затем... затем Макс должен был собственными руками превратить этот шатер в закрытую братскую могилу.</p><p>— Ты хотя бы осознаешь, что это чистое, спланированное самоубийство?! — Адриан уже несколько часов непрерывно мерил шагами тесное пространство, то и дело нервно сжимая рукоять меча. — Ты добровольно хочешь остаться один на один со всеми высшими генералами королевства? Один неверный шаг, одна дрожь в голосе — и они моментально поймут, что ты запер их в ловушке. Они просто разорвут тебя на куски прямо у этого стола, раньше чем Даниель успеет сделать хотя бы первый сигнал к залпу!</p><p>— У меня будет ключевое преимущество — элемент абсолютной неожиданности, — упрямо, с каменным спокойствием повторил Макс, даже не подняв головы от расстеленной карты. — Эти люди привыкли подчиняться моему приказу. Они не ждут смертельного удара от своего собственного главнокомандующего. В решающую секунду они будут всматриваться в диспозицию войск на картах, а не в мой кинжал.</p><p>— Тогда позволь мне остаться в шатре рядом с тобой! — Адриан сделал шаг вперед и его голос сорвался на отчаянную просьбу. — Вдвоем у нас будет хотя бы минимальный шанс продержаться те минуты, пока Даниэль не ворвется в лагерь. С его свежей армией снаружи и с нами двумя внутри мы вырежем всю эту верхушку в один миг!</p><p>— Как ты себе это представляешь? — Макс резко выпрямился, и в его сузившихся зрачках вспыхнула холодная сталь. — Это закрытое собрание исключительно для высшего генералитета. Сверхсекретный военный совет перед наступлением. И я, главнокомандующий, вдруг привожу с собой помощника, чтобы тот стоял у меня за спиной? Да они заподозрят измену еще на пороге!</p><p>Но Макс жестко упрямился вовсе не из-за верности воинскому протоколу. В глубине души он предельно ясно понимал: предстоящий совет — это кровавая бойня, из которой практически невозможно вернуться живым. Он осознанно шел на свою личную, смертельную сделку с дьяволом. Адриан оставался единственным близким человеком в этой грязи интриг и войны, и Макс отчаянно хотел, чтобы кузен выжил и ушел невредимым.</p><p>А у самого Макса выбор отсутствовал уже очень давно.</p><p>Как не было выбора и в том, чтобы подняться с оружием против Владислава. У Макса появился мотив, который с сокрушительной силой перевешивал абсолютно любой животный страх смерти. Последние, тайные вести из столицы прожгли его разум насквозь: Кристина родила. На целый месяц раньше положенного срока.</p><p>Эта весть обжигала его внутренности неистовым, ледяным восторгом и одновременно парализующим, леденящим кровь ужасом. Он стал отцом. В нем забилось осознание, что где-то там, в дворцовых покоях, дышит его собственный сын. Но вслед за этим пришло и леденящее понимание: времени больше нет вовсе. Как только Кристина слегка окрепнет после тяжелых родов, Владислав без колебаний заставит её подписать бумаги и продаст её королю Нордгарда.</p><p>Макс сжал кулаки с такой дикой силой, что костяшки пальцев побелели до желтизны, а ногти въелись в старые ссадины на ладонях. Каждая жила в его теле натянулась, как звенящая струна.</p><p>— Я не просто пойду туда, Адриан, — глухо прохрипел Макс из самой глубины сорванной гортани, впервые за весь разговор встретившись взглядом с кузеном. — Я запру эти двери изнутри. Если мне придется сгореть в этом шатре вместе с генералами Владислава, я сгорю. Но я уничтожу его армию до того, как этот тиран успеет посадить мою жену на корабль.</p><p>Его план был предельно ясен и прочерчен в голове с холодной, хирургической точностью: если ему удастся выжить в этой кровавой резне, он намертво вырвет Кристину и сына из лап Владислава. Они незамедлительно уедут на далекий юг, в Эль-Нисару, спрятавшись под чужими, вымышленными именами. А весь колоссальный титул лорда Грейвальда, древние родовые земли, семейное поместье должны без остатка достаться Адриану.</p><p>Виктор Грейвальд уже всё для этого подготовил. Его отец, с железной непреклонностью верный своей суровой и жестокой логике, заранее прислал официальное письмо с сургучной печатью. Но отправил он его не Максу, которого он беспощадно вычеркнул из жизни и рода, а именно Адриану. Макс был официально лишен права на наследство, намертво стерт из древней родословной книги. Для Виктора родной сын окончательно перестал существовать в ту самую секунду, когда его искренние чувства к Кристине стали для него неизмеримо важнее процветания и великих интересов дома Грейвальдов.</p><p>— Хорошо! Если ты не пускаешь меня внутрь — я могу хотя бы стоять с обнаженным мечом прямо у входа в этот проклятый шатер! — до хруста сжимая кулаки, не сдавался Адриан.</p><p>— Нет. Ты будешь невероятно далеко от этого места, — чеканно отрезал Макс, и в его низком голосе прозвучал сокрушительный приказ командующего, не терпящий ни малейших возражений. Он сделал шаг ближе и тяжелым, жестким движением положил ладонь на плечо кузена. — Ты завтра утром сядешь в седло и помчишься в родовое поместье, чтобы подписать с моим отцом новое завещание. Это станет твоим нерушимым алиби перед королем и двором. Ни одна живая душа не должна и мыслью связать тебя с изменой и с неожиданным нападением армий Райана.</p><p>— То есть ты просто решил меня избавиться от меня и отослать прочь?! — искренне возмутился Адриан, тяжело дыша.</p><p>Он резко сбросил руку брата со своего плеча, отступив на шаг:</p><p>— После всего, что мы бок о бок прошли в этой грязи... Ты в самый главный, самый роковой и решающий момент... в секунду, когда тебя через час могут изрубить на куски, просто берешь и выставляешь меня за дверь, как трусливого мальчишку?!</p></section><section><title><p>62</p></title><p>В спальне принцессы царил выверенный до мелочей уют, который Кристина теперь воспринимала исключительно как тесный, удушающий кокон. Она лежала неподвижно прикрыв глаза, и слушала мерный рокот голосов своих фрейлин. Еще месяц назад этот привычный гомон приносил ей успокоение. Теперь каждое произнесенное слово, каждый приглушенный шорох юбок отдавались в её воспаленном сознании тревожным звоном.</p><p>Казнь Кэтрин прочертила кровавую, невозвратную черту. Кристина часами смотрела в расписной потолок, прокручивая в памяти их долгие чаепития в оранжерее. Как вообще возможно было так искренне улыбаться и в то же время методично, капля за каплей подливать смертельный яд? Ответ оказался предельно прост: здесь, в Аэтерне, никто не являлся тем, кем казался. Даже Камилла, которая сейчас осторожно меняла ей травяные компрессы, могла оказаться лишь более искусной актрисой, выжидающей нужного приказа.</p><p>Кристина плотнее прижала к груди спящего сына. Ритмичное биение крошечного сердца Кристиана оставалось её единственной осязаемой реальностью.</p><p>— У Харальда нет законных детей от его покойной жены, — донесся до неё приглушенный голос Изабеллы со стороны окна. Фрейлины были уверены, что принцесса глубоко дремлет, и их языки развязались. — Ходят слухи, что она была от рождения проклята. Теперь он хочет, чтобы ему родила здорового сына именно молодая, полная магии жена.</p><p>— У него есть сын, — со знанием дела возразила Сесилия, с тихим шорохом перелистывая страницу книги. — Только не помню, как его зовут… Эрик?</p><p>— Он всего лишь бастард, — пренебрежительно вклинилась Беатрис, не отрываясь от вышивки. Её длинная игла с тихим, монотонным звуком протыкала тугую ткань. — Незаконнорожденных детей не сажают на престол Нордгарда. Харальду нужна чистая кровь, а магическая династия Аллерианов — это лучший дар, который он может принести своему королевству.</p><p>Кристина почувствовала, как по позвоночнику скользнул колючий холод. «Чистая кровь». «Дар». В их устах она была вовсе не человеком. Она являлась редким породистым экземпляром. Ценным трофеем.</p><p>В точности таким же, каким стал для неё Ланселот.</p><p>Под прикрытыми веками с беспощадной четкостью всплыло лицо Харальда. Огромный, седовласый, с тяжелым взглядом серых глаз, в которых застыл лед северных морей. Вся история их знакомства была историей методичной, безжалостной охоты, где Кристине отвели роль добычи.</p><p>Она помнила их первую встречу в Малом дипломатическом зале. Отец привел её туда как ученицу, приказав стоять в тени. Но Харальд смотрел на нее вопреки всем нормам этикета — въедливо, откровенно, словно оценивая вес и чистоту золотого слитка. Уже тогда он попытался выторговать её для своего бастарда.</p><p>Она помнила бал. Харальд подошел к ним с Максом, источая скрытую угрозу, и завуалированно оскорбил генерала прямо в лицо. А затем, закружив её в вальсе, северный монарх сжал её талию со стальной, не прощающей сопротивления силой. В тот вечер он прямо и безапелляционно заявил, что ему не нужна жена для сына. Ему нужна собственная королева. И он легко перепишет любые древние законы Аэтерны, если у него будет на то желание.</p><p>Но самым страшным воспоминанием оставалась та зимняя прогулка по заснеженным аллеям. Харальд приехал без свиты, вооруженный лишь знанием. Его шпионы пробрались в замок так глубоко, что он знал о каждой военной неудаче Макса и о каждом неотправленном письме. Он методично давил на её боль, а затем загнал в безупречную дипломатическую ловушку на каретном дворе.</p><p>Белоснежный скакун Ланселот, ради которого Харальд отправился на южный континент, не был просто роскошным подарком.</p><p>«Девушка, которой суждено стать королевой Нордгарда, обязана впервые въехать в мою столицу исключительно на белоснежной лошади», — его глубокий, обжигающий голос вновь зазвучал в её голове.</p><p>Харальд не оставил ей шанса отказаться, вынудив назвать коня по имени и тем самым принять дар. Он не кричал, не требовал — он просто снисходительно улыбался её попыткам защитить свой брак, словно наблюдал за бунтом наивного ребенка. Харальд уже всё распланировал. Ему оставалось лишь дождаться, когда война окончательно прижмет Владислава к стене.</p><p>Она слишком хорошо знала своего отца. Когда фронт дрогнет, а казна опустеет, Владислав выжмет из одержимости Харальда абсолютный максимум: золотые караваны, северный флот, полки тяжелой пехоты. Отец без колебаний подпишет брачный договор, отдавая её на Север. Торги были неизбежны.</p><p>Единственное оружие, которое оставалось у Кристины в этом удушающем коконе шелка и заговоров — это время. Ей нужно было изо всех сил играть роль полуживой, сломленной женщины. Она будет цепляться за каждый день, за каждый час своего искусственно затянутого «выздоровления». Она не позволит погрузить себя на северный корабль.</p><p>Каждое утреннее «плохое самочувствие», каждая «внезапная слабость» или головокружение, на которые она методично жаловалась Элиасу, становились её личными, маленькими баррикадами. Она выстраивала их по кирпичику, отчаянно надеясь, что где-то там, далеко за пределами этих каменных стен, Макс уже начал свое движение и эти выигранные ею дни спасут им жизнь.</p><p>— Харальд очень статен, — продолжала Изабелла, понизив голос до заговорщицкого шепота и поправляя складки своего платья. — Совсем не похож на тех диких северных варваров в медвежьих шкурах, которыми нас пугают в детстве. У него стать настоящего завоевателя. Он, конечно, ровесник нашего короля, но в нем еще так много яростного огня.</p><p>— Огня или льда, — холодно и резко отозвалась Кристина, открывая глаза.</p><p>Фрейлины тут же замолкли, испуганно переглянувшись. Принцесса обвела их тяжелым, потемневшим взглядом, от которого в комнате словно упала температура.</p><p>— Какая разница, что именно в нем горит, если этот огонь предназначен исключительно для того, чтобы сжечь мою жизнь дотла? Сесилия, немедленно узнай у Элиаса, когда мне позволят выйти в сад. Мне нужно больше воздуха. Эти стены меня душат.</p></section><section><title><p>63</p></title><p>Кристина переступила порог отцовского кабинета. Она заставила себя держать спину идеально ровно, хотя каждый сделанный шаг отдавался предательской, гудящей слабостью в коленях и тянущей болью. Это место было насквозь пропитано её самым страшным позором. Именно здесь, на этом самом ковре, она стояла на коленях. Здесь она в отчаянии молила об отмене аннуляции брака, и здесь же она рухнула в удушающую темноту, когда её мир, казавшийся незыблемым, окончательно развалился на куски.</p><p>Владислав сидел за столом. В свете высокого окна его фигура казалась высеченным из камня монолитом, лишенным любых слабостей. Он жестом указал на кресло напротив. Кристина медленно опустилась в него, физически ощущая, как плотная бархатная обивка холодит её бледную кожу.</p><p>— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.</p><p>Его голос был лишен привычной металлической жесткости. В этих интонациях сквозило нечто похожее на глухое, глубоко запрятанное беспокойство, но Кристина была слишком изранена, слишком опустошена, чтобы верить в его искренность.</p><p>— Разве шпионы не доносят тебе о каждом моем вздохе и шаге? — едко, без малейшей тени почтительности отозвалась она, прямо встречая его тяжелый взгляд. — О моем самочувствии тебе известно больше, чем мне самой. Зачем спрашивать то, что уже лежит в твоих утренних отчетах?</p><p>Владислав не отвел глаз. Он молча смотрел на её заострившиеся скулы, на мертвенную бледность кожи и глубокие тени, залегшие под глазами. Если бы Кристина только могла знать, что прямо сейчас, за фасадом его диктаторского спокойствия, разворачивается жестокая, кровопролитная война.</p><p>После той страшной ночи, когда он увидел её на грани смерти — отравленную ядом Кэтрин, истекающую кровью в родильной горячке, — внутри него что-то с хрустом надломилось. Король Аэтерны холодным рассудком требовал немедленного союза с Нортгардом. Этот союз означал северный флот и свежие легионы тяжелой пехоты, способные раздавить армию Райанов одним сокрушительным ударом.</p><p>Но отец... Впервые за года своего правления испытывал парализующий страх. Он панически боялся отправить свою единственную дочь за море, в суровые, чужие льды Нордгарда. Он слишком хорошо понимал: если он посадит её на корабль Харальда, он потеряет её навсегда. На этот раз — не по воле рока, предателей или войны, а по собственному, осознанному приказу.</p><p>— Доносят, — сухо и тяжело подтвердил он, сцепив пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. — Но я хотел услышать это от тебя лично. Ты всё еще выглядишь так, будто перенесла смерть. Мастер Элиас в своих докладах утверждает, что твоё восстановление идет гораздо медленнее, чем он рассчитывал.</p><p>Кристина едва заметно, с вызовом вскинула подбородок. Она намеренно, день за днем преувеличивала свою физическую немощь, и сейчас ей жизненно необходимо было понять, сработала ли эта отчаянная ловушка.</p><p>— Возможно, это потому, что у меня больше нет ни единой причины торопиться к выздоровлению, отец, — тихо, но с убийственной четкостью произнесла она. — Зачем мне копить силы? Чтобы ты мог быстрее, без лишних хлопот передать меня из рук в руки королю Харальду? Чтобы я смогла твердо стоять на ногах у чужого алтаря?</p><p>Владислав промолчал. Эта тяжелая, звенящая пауза затянулась на несколько минут, заполняя кабинет лишь тихим треском дров в камине.</p><p>В его памяти набатом били бесконечные, изматывающие часы, проведенные в военном совете. Каждый день генералы и лорды, глядя на тающие запасы провизии и редеющие полки, в один голос требовали немедленно скрепить союз с Севером. Харальд действовал с неотвратимостью надвигающегося ледника. Письма с королевскими печатями Нордгарда прибывали одно за другим. С каждым новым посланием Харальд становился всё более щедрым на обещания — он предлагал золото, эскадры кораблей, наемников, абсолютные гарантии защиты границ. Но вместе с тем тон писем становился всё более властным и нетерпеливым. Король Севера даже не пытался скрывать или использовать дипломатические уловки: его не интересовали абстрактные союзы. Его главной и единственной целью была Кристина.</p><p>Всё же Владислав медлил. Тот самый правитель, который раньше рубил головы за малейшее неповиновение и принимал судьбоносные решения за доли секунды, теперь искусственно тянул время. Каждую ночь, оставаясь один в этом кабинете, он до воспаленных глаз изучал тактические карты, пересчитывал скудные армейские резервы, двигал фигурки полков по истертому пергаменту. Он искал любую, даже самую призрачную, самоубийственную возможность выиграть эту гражданскую войну без вмешательства Севера.</p><p>Впервые в своей жизни великий и безжалостный диктатор Аэтерны сомневался в цене будущей победы. Если спасение государства означало окончательную, безвозвратную продажу дочери в руки северного короля, Владислав не был уверен, что его рука не дрогнет поставить под этим договором свою подпись.</p><p>— Ты принцесса, и если твой политический брак окажется выгоден Аэтерне, ты выйдешь за Харальда замуж, — жестко, с металлом в голосе отрезал Владислав.</p><p>Он намеренно чеканил каждое слово, возводя между ними глухую стену и пряча собственные терзания за привычной, непроницаемой маской абсолютного тирана. Он категорически не хотел давать ей ни единой призрачной надежды, которая в итоге могла бы жестоко рассыпаться в прах.</p><p>— И даже если в конечном счете ты не выйдешь за Стормграда, заруби себе на носу: ты больше никогда не вернешься к своему генералу!</p><p>Кристина физически почувствовала, как внутри нее ледяной, обжигающей волной закипает ярость. Опираясь дрожащими пальцами о подлокотники, она медленно поднялась с кресла, колоссальным волевым усилием превозмогая гудящую слабость в теле.</p><p>— В таком случае, тебе придется отвезти меня в Нордгард исключительно в цепях! — её голос заметно дрожал, но в этой дрожи не было ни капли страха, лишь звенящая, отчаянная решимость. — Добровольно я на этот корабль не взойду! Слышишь меня? Никогда.</p><p>Владислав криво, безрадостно усмехнулся. Он видел её буквально насквозь — каждую отчаянную надежду, за которую она цеплялась, каждый потаенный вздох и веру в чудо.</p></section><section><title><p>64</p></title><p>Вечер выдался удушающим, насквозь пропитанным густым запахом оружейной гари и сырой, перекопанной тысячами сапог земли. Над огромным лагерем сгущались тяжелые, свинцовые тучи, наглухо лишая солдат даже призрачного света луны. В центральном стратегическом шатре царило напряжение.</p><p>Максимилиан неподвижно стоял у изголовья массивного дубового стола, на котором была широко расстелена детальная карта Аэтерны. Пятеро высших генералов Владислава — грузные, закаленные в десятках боев, параноидальные и жестокие люди — не отрываясь следили за каждым мимолетным движением его рук. Они никогда не доверяли Грейвальду до самого конца, их инстинкты протестовали, но его сокрушительный авторитет главнокомандующего всё еще заставлял их стискивать зубы и подчиняться.</p><p>— Райаны стягивают основные силы на западное направление, — голос Макса звучал пугающе ровно, абсолютно лишенный эмоций. Внутри него в этот момент тикал невидимый, смертельный таймер. — Если мы не ударим на рассвете всеми флангами, они намертво зажмут нас в тиски.</p><p>Генерал Олдин, самый старший и седой из присутствующих, подозрительно прищурился, вглядываясь в изгибы нарисованных рек: — Ваши сведения в корне разнятся с утренними докладами нашей разведки, Грейвальд. С чего бы нам верить...</p><p>Договорить старик не успел.</p><p>Снаружи, разрывая ночную тишину, раздался оглушительный, протяжный рев боевого рога, а секундой позже — серия сокрушительных взрывов, от которых содрогнулась сама земля под ногами. Дикие крики сотен глоток, ржание паникующих лошадей и лязг обнажаемой стали ворвались под своды шатра. Лагерь мгновенно охватил кровавый хаос: армия Даниэля нанесла свой молниеносный удар именно в ту секунду, когда всё высшее командование оказалось заперто в одной клетке.</p><p>— Предательство! — истошно взревел Олдин, судорожно хватаясь за эфес тяжелого меча.</p><p>Но Макс оказался быстрее. Элемент абсолютной неожиданности, на который он хладнокровно поставил собственную жизнь, сработал безупречно. В его ладони, словно материализовавшись из воздуха, блеснул узкий кинжал. Одним слитным, хищным броском через стол он оказался рядом и перерезал горло Олдину прежде, чем старик успел вытянуть сталь хотя бы наполовину. Горячая кровь веером брызнула на пергамент, мгновенно заливая алым те самые земли, за которые они собирались сражаться. Олдин захрипел, оседая на землю и цепляясь за край столешницы.</p><p>Воздух в шатре мгновенно сжался. Двое других генералов с ревом бросились на Макса одновременно с двух сторон. Замкнутое пространство превратилось в тесную, задыхающуюся кровавую ловушку, где невозможно было размахнуться длинным клинком.</p><p>Макс, двигаясь на голых инстинктах и мышечной памяти, увернулся от рубящего удара тяжелого палаша. Лезвие со свистом рассекло ткань шатра, а Грейвальд, уйдя в перекат, резким взмахом снизу вверх полоснул противника по открытым сухожилиям под коленями. Генерал с воплем рухнул, и Макс, не теряя ни доли секунды, с разворота вогнал свой кинжал прямо в незащищенный стык под доспехом второму. Тот глухо выдохнул, выронив оружие, и повалился на опрокинутые стулья.</p><p>Но оставшиеся двое оказались моложе, быстрее и смертоноснее.</p><p>— Грязный изменник! — бешено прорычал генерал Варис.</p><p>Пространство вокруг него исказилось от магического напряжения. Мощным импульсом Варис отшвырнул тяжелый дубовый стол в сторону, словно тот был сделан из щепок. Стол с грохотом врезался в центральную опору шатра, ломая её надвое.</p><p>Макс физически почувствовал, как плотный воздух вокруг него резко сжался, сковывая движения. Он успел выставить жесткий блок, отбивая первый удар, но Варис, будучи опытнейшим боевым магом, неестественно быстро скользнул в слепую зону. Раздался противный скрежет металла по металлу, и узкий клинок генерала с чавкающим звуком вошел Максу глубоко под ребра, пробивая кожу и мышцы.</p><p>Боль вспыхнула мгновенно — острая, ослепляющая, выжигающая кислород из легких. Макс хрипло вскрикнул, чувствуя, как его ноги слабеют, а движения стремительно теряют скорость. Задыхаясь от боли, он на чистом упрямстве подался вперед, прямо на чужой клинок, сокращая дистанцию, и ударил Вариса в ответ. Его кинжал глубоко распорол магу грудь сквозь плотную ткань камзола.</p><p>Варис отшатнулся, захлебываясь криком, но в эту же секунду за спиной Макса выросла гигантская тень последнего из генералов.</p><p>Сокрушительный, тяжелый удар эфесом по затылку заставил мир вокруг Грейвальда дико качнуться. Вспышка света взорвалась под веками. Макс рухнул на одно колено, судорожно прижимая дрожащую свободную руку к ране под ребрами, из которой толчками, сквозь пальцы, вытекала его жизнь. В ушах стоял непрерывный, оглушающий звон, перекрывающий звуки битвы снаружи, а зрение стремительно застилала густая красная пелена.</p><p>Варис, тяжело пошатываясь, сплевывая на ковер густую кровь и держась рукой за распоротую грудь, медленно навис над ним. Он с ненавистью поднял свой окровавленный меч для последнего, рубящего удара.</p><p>— Ты сдохнешь прямо здесь, Грейвальд... — прохрипел маг, растягивая губы в жутком оскале. — Сдохнешь раньше, чем твои новые друзья успеют добраться до нас.</p><p>Макс смотрел на занесенное острие меча, физически не в силах поднять отяжелевшую, скованную спазмом руку. Перед померкшим взором на короткий, ослепительный миг вспыхнуло лицо Кристины и крошечный, закутанный в ткани сверток с его новорожденным сыном.</p><p>«Не успел», — пронеслась в угасающем сознании единственная, леденящая мысль.</p><p>Он медленно закрыл глаза, принимая неизбежное и готовясь к финальному удару. В эти доли секунды время для него остановилось. Мысленно он уже стоял перед ней на коленях в пустом, гулком пространстве. «Прости меня, Кристина, — беззвучно кричало его сознание. — Прости, что я нарушил клятву. Я обещал вырвать вас из этого ада, обещал сжечь мир ради твоей свободы, но сгораю сам в этой проклятой грязи. Прости, что оставляю тебя один на один с Владиславом и хищным Севером. Прости, что так и не коснулся лица нашего сына. Я люблю тебя. Я всегда буду любить...»</p></section><section><title><p>65</p></title><p>Владислав стоял у высокого окна, сжимая руки за спиной с такой сокрушительной силой, что костяшки пальцев болезненно побелели, а ногти впились в ладони. Старик-посол замер в почтительном, но настойчивом ожидании ответа, и одно лишь его молчаливое присутствие в кабинете безжалостно подчеркивало тот глухой, безнадежный тупик, в котором окончательно оказался король Аэтерны.</p><p>Утренние вести с фронта всё еще жгли воспаленный разум Владислава разъедающим, ядовитым огнем. Его высшие генералы мертвы. Стратегический костяк армии, выстраиваемый годами, за одну ночь превращен в кровавый пепел. Те, кто железной хваткой удерживал его трон от падения, были вырезаны в собственных шатрах. Королевство зависло над пропастью. Но даже среди этого всепоглощающего хаоса, паники и клокочущей ярости в уме диктатора яркой вспышкой промелькнул холодный, циничный расчет.</p><p>Максимилиан Грейвальд, этот вечно неудобный, слишком гордый и пугающе популярный среди простых солдат герой, тоже мертв. Райаны, сами того не ведая, преподнесли Владиславу поистине бесценный политический подарок: они своими руками убрали единственный непреодолимый барьер. Единственного человека на всем континенте, ради которого Кристина была готова идти на открытый бунт.</p><p>«Теперь у неё просто не осталось выбора», — подумал король, глядя на свинцовые тучи за окном. У неё не осталось ни защитника, ни надежды. Её непокорный дух будет сломлен этим горем, и она покорно примет свою судьбу.</p><p>— Наш король в сопровождении армии, которую обещал вам, прибудет лично через неделю, чтобы просить руки вашей дочери, — сухо и с непоколебимой уверенностью повторил посол, возвращая монарха в реальность.</p><p>Владислав сжал челюсти. Он прекрасно всё понял: Харальд окончательно теряет терпение. Северный монарх не просто приезжает свататься за невестой — он ведет за собой вооруженные легионы, наглядно и жестко демонстрируя, что отныне именно он диктует условия. Он — единственный, кто может спасти Аэтерну от полного краха и растерзания мятежниками.</p><p>— Мы примем вашего короля с должной радостью и почестями, — медленно произнес Владислав, плавно оборачиваясь к послу. Его лицо оставалось идеальной, непроницаемой маской, высеченной из камня.</p><p>— Мой правитель искренне надеется, что назад в Нордгард он вернется уже с законной женой, — старик чуть склонил седую голову, и в этом формальном жесте сквозила ничем не прикрытая угроза. Харальд не собирался уезжать из столицы с пустыми руками или очередными дипломатическими отговорками.</p><p>— Я не могу давать столь поспешных обещаний, — уклончиво произнес Владислав, изо всех сил сохраняя жалкие остатки своего королевского достоинства и независимости. — Но мы обязательно и детально обсудим эту тему лично, когда Его Величество прибудет в Орионтис.</p><p>Посол учтиво поклонился и покинул кабинет.</p><p>Оставшись в одиночестве, Владислав тяжело оперся обеими руками о столешницу, низко опустив голову. Он намеренно тянул время в разговоре со стариком. Показать полное согласие прямо сейчас — значило бы расписаться в собственной беспомощности, открыто признать перед чужаками, что он готов трусливо продать единственную дочь за несколько батальонов тяжелой пехоты.</p><p>Но внутри него решение уже было окончательно принято. Высечено на пепелище его сгоревшей армии.</p><p>Все его недавние, мучительные отцовские сомнения, весь тот парализующий страх потерять Кристину и нежелание отправлять её в ледяную клетку Севера были безжалостно уничтожены утренними донесениями с фронта. Иллюзии рухнули. Выбора больше не было ни у неё, ни у него самого. Если он откажет Харальду сейчас — через две недели Райаны снесут ворота столицы и вырежут всю династию под корень.</p><p>Действовать придется молниеносно и предельно жестко. Харальд Стормград получит то, чего так маниакально желает. Кристина оплачет своего мертвого генерала, окончательно осознает, что спасать её больше некому, и под давящей тяжестью обстоятельств безропотно склонит голову перед короной Нордгарда. А Владислав лично проследит за тем, чтобы это произошло до того, как мятежники возьмут город в осаду.</p><p>В гостиной принцессы витал густой, почти приторный аромат свежесрезанных лилий и теплой сладкой выпечки — иллюзия беззаботности, которая в одно мгновение стала казаться дешевой, фальшивой декорацией. Яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие арочные окна, золотил витиеватые узоры ковров, но стоило фигуре Владислава появиться в дверном проеме, как комната словно вымерзла. Воздух мгновенно стал тяжелым и колючим.</p><p>Фрейлины, еще секунду назад беззаботно порхавшие вокруг Кристины, замерли, как вспугнутые птицы. В их поспешных, судорожных реверансах и нервном шорохе юбок читался искренний, животный страх: король крайне редко посещал женские жилые покои лично, и никогда — без свиты.</p><p>Кристина поднялась с дивана подчеркнуто медленно, расправляя плечи с тем врожденным, ледяным достоинством, которое она унаследовала от своей покойной матери. Её взгляд, настороженный, загнанный и острый, впился в непроницаемое лицо отца. Внутри нее всё натянулось, как тетива. Она ждала окончательного приговора. Ждала озвученной даты свадьбы. Ждала очередного жестокого ультиматума, готовясь стоять насмерть.</p><p>— Оставьте нас, — голос Владислава прозвучал глухо, но этот приказ ударил по ушам подобно грому.</p><p>Когда за последней поспешно вышедшей девушкой с тихим щелчком закрылась дверь, тишина в комнате стала осязаемой, давящей на барабанные перепонки.</p><p>Владислав молча смотрел на дочь и впервые за долгие, пропитанные кровью и политикой годы чувствовал странную, тянущую тяжесть в груди. Он прекрасно знал, что следующие несколько минут разрушат её мир до самого основания. Он знал, что после его слов в этих упрямых голубых глазах навсегда погаснет тот последний, отчаянный огонек надежды, который заставлял её дышать и бороться. Холодный рассудок диктатора твердил, что ему это выгодно. Сломленная, раздавленная горем принцесса станет абсолютно покорной и без сопротивления взойдет на корабль Харальда. Но смотреть на неё сейчас — живое, гордое напоминание о Диане, женщине, которую он когда-то любил больше самой жизни и так страшно потерял, — было почти физически больно.</p></section><section><title><p>66</p></title><p>В день приезда короля Харальда покои Кристины напоминали муравейник, но сама принцесса оставалась неподвижным, омертвелым центром этого хаоса. В центре гостиной, на высоком манекене, возвышалось оно. Платье, присланное Владиславом, было призвано ослепить северного монарха и заставить его выложить любую цену за обладание этой красотой.</p><p>Это был настоящий шедевр, созданный лучшей столичной модисткой. Пышная юбка, походившая на распустившийся экзотический цветок, была сшита из тончайшего кружева цвета топлёного молока, богато расшитого объёмными цветами глубокого винного, почти кровавого оттенка. Лиф с открытыми плечами и короткими пышными рукавами-фонариками, полностью состоящими из тех же тёмно-красных аппликаций, подчёркивал хрупкость шеи и плеч. Талию стягивал широкий атласный пояс бордового цвета, завязанный сзади гигантским бантом, от которого каскадом спускались воланы из мягкой бордовой сетки, смешиваясь с основным узором юбки. Платье было вызывающе роскошным, страстным и в то же время величественным.</p><p>— Боже, какое оно невероятно красивое! — Сесилия, затаив дыхание, обошла вокруг манекена, боясь даже прикоснуться к драгоценной ткани. — Эти цветы… они как живые. Ты будешь в нём сиять, Кристина!</p><p>— Оно такое лишь для того, чтобы отец продал меня подороже, — бросила Кристина, даже не удостоив наряд взглядом.</p><p>Её взор был прикован к окну. Слухи ходили разные: одни говорили, что Владислав затягивает переговоры, вымогая непомерную цену за союз, другие — что Харольд, узнав об официальном вдовстве принцессы, примчался сам, чтобы лично забрать обещанное. В любом случае, Кристина понимала: в этой сделке её мнение никого не интересует. Единственный вопрос, который остался нерешённым — это итоговая цена её свободы.</p><p>— Ваше высочество, ванна с ароматными маслами уже готова, — произнесла Беатрис, распоряжаясь служанками. — Я добавила экстракт жасмина и сандала, чтобы ваша кожа светилась и благоухала, когда вы предстанете перед королём.</p><p>— Для чего? — Кристина резко развернулась, и в её глазах, лишенных жизни последние недели, вспыхнул опасный, яростный огонёк. Это была не прежняя покорная апатия — это был гнев человека, которому больше нечего терять. — Чтобы мужчина, годящийся мне в отцы, больше меня желал?</p><p>Она чувствовала, как внутри неё закипает дикая, несправедливая обида на весь мир. Тело Максимилиана совсем недавно было предано земле, боль в груди всё ещё кровоточила, сжигая её изнутри, а её уже наряжали в это кричащее, страстное платье, словно дорогую куклу для потехи нового хозяина.</p><p>— Он король, — беспечно отмахнулась Изабелла, поправляя волосы и любуясь своим отражением в зеркале. — Это совершенно нормально, Кристина, что короли выбирают жён намного моложе себя. В этом нет ничего предосудительного. Это долг принцессы — стать королевой и родить наследников, даже если муж старше.</p><p>Кристина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Изабелла видела лишь титулы, богатство и абстрактный долг. Она не видела тех тяжелых, высеченных изо льда серых глаз, которые оценивающе раздевали Кристину еще в Малом дипломатическом зале. Она не чувствовала той стальной, безжалостной хватки на своей талии во время бала, когда Харальд открыто заявил о своих притязаниях прямо на глазах у её мужа.</p><p>«Как вы думаете, что выберет мудрый коронованный политик?»</p><p>Его бархатистый, обжигающий шепот вновь зазвучал в её ушах, перекрывая бессмысленный щебет фрейлин. Харальд не был просто стареющим монархом, ищущим молодую жену для продолжения династии. Он был одержимым, расчетливым хищником. Самое страшное заключалось в том, что он оказался абсолютно, пугающе прав.</p><p>Каждое его слово, брошенное тогда в танце, сбылось с безупречной математической точностью. Он предсказал, что как только Владислав окажется на грани краха, прижатый к стене военными поражениями, он без колебаний обменяет собственную дочь на северные ресурсы и гарантии власти. Харальд знал это наверняка еще тогда, зимой, когда привел на заснеженный каретный двор белоснежного Ланселота — живое свадебное приношение, символ её будущего порабощения.</p><p>Король Севера не просто ждал у моря погоды. Он методично, шаг за шагом сплетал эту непреодолимую паутину. Он расставил своих шпионов, играл на слабостях Аэтерны, извращал дворцовый этикет в свою пользу и хладнокровно выжидал идеального момента. Теперь, когда единственная преграда в лице Максимилиана превратилась в пепел в сожженном шатре, Харальд просто приехал забрать свою законно выигранную награду.</p><p>— Долг? — Кристина шагнула к Изабелле вплотную. Движение было настолько резким, хищным и неожиданным, что фрейлина инстинктивно отшатнулась. — Ты смеешь называть долгом быть проданной как породистая лошадь человеку, которого я ненавижу всей душой, в то время как земля на могиле моего мужа ещё даже не осела?</p><p>В её голосе зазвучал такой пробирающий до костей холод, что остальные девушки разом перестали дышать, боясь издать даже шорох.</p><p>— Если ты так жаждешь исполнить этот священный «долг», Изабелла, сними свое платье и надень это сама. Встань под венец вместо меня. И мы посмотрим, как долго и искренне ты будешь улыбаться, когда этот старик впервые коснётся твоей кожи своими холодными руками и назовет своей собственностью.</p><p>В комнате воцарилась неловкая, звенящая, почти мертвая тишина. Изабелла побледнела, опустив глаза и нервно теребя манжет на рукаве.</p><p>— Приготовьте ванну, — приказала Кристина, сжав кулаки с такой силой, что короткие ногти вонзились в свежие полузажившие ранки на ладонях. Она выпрямилась, возвращая себе ледяную маску наследной принцессы. — Я пойду на этот приём. Я позволю им надеть на меня это платье. Но если мой отец так отчаянно хочет, чтобы я впечатлила Харальда... он получит желаемое. Я впечатлю короля Севера так, что он запомнит этот день до самого конца своих дней.</p><p>После ванны, густо окутанной тяжелыми, удушающими ароматами жасмина и сандала — запахами, которые теперь напоминали Кристине скорее дорогие благовония для бальзамирования, чем парфюм невесты, — принцесса безвольно отдала себя в руки прислуги. Время неумолимо поджимало.</p></section><section><title><p>67</p></title><p>Шорох тяжелого атласа о гладкие мраморные плиты огромного тронного зала звучал в гнетущей, напряженной тишине как предвестник неотвратимой бури. Кристина шла с гордо поднятой головой, и каждый её выверенный, плавный шаг был актом высшего самообладания. Пышная юбка, искусно расшитая кроваво-красными цветами, колыхалась в такт движениям, словно живое пламя на фоне холодного, серого камня старинных стен. Придворные, выстроившиеся вдоль ковровой дорожки, низко склонялись перед ней, но она не видела их лиц, не замечала жадных, оценивающих взглядов — для неё вся эта пестрая, разряженная толпа была лишь скоплением безликих теней в этом затянувшемся, сюрреалистичном кошмаре.</p><p>Она остановилась перед возвышением и, изящно разведя руки, склонилась в глубоком, безупречном реверансе. Владислав смотрел на дочь сверху вниз с высоты своего обсидианового трона, и в его жестком, властном взгляде гордость за её ослепительную, ледяную красоту причудливо мешалась с затаенной тревогой. Когда она с идеальной грацией выпрямилась и заняла место по правую руку от отца, её взгляд намертво застыл на витражах дальней стены зала. Она смотрела сквозь них, в пустоту, туда, где за пределами этих давящих стен навсегда остался её прежний мир.</p><p>— Ради Бога, убери этот затравленный взгляд, — едва шевеля губами, прошипел Владислав, не меняя своей величественной, статичной позы. — Ты — Аллериан. Ты станешь королевой Нордгарда, и весь двор прямо сейчас смотрит на тебя. Ты не должна показывать эмоций, Кристина. Соберись немедленно.</p><p>— Я и не показываю, отец, — так же тихо, но с ледяной, пугающей отчетливостью ответила она, не дрогнув ни единым мускулом лица. — Твои целители и фрейлины вытравили из меня все чувства вместе с последними слезами. То, что ты видишь — это лишь безупречная фарфоровая маска, которую ты сам заказал.</p><p>— Твоя «маска» выглядит так, будто ты ждешь выхода палача, а не жениха, — Владислав едва заметно сжал пальцами подлокотник. — От этого союза зависит, выживет ли Аэтерна, или превратится в дымящееся пепелище под копытами коней Райанов. Если они придут во дворец, они убьют не только меня, но также тебя и Кристиана. Твой жених — единственное спасение твоего сына. Не смей всё испортить своей неуместной меланхолией.</p><p>— Ты прикрываешься именем моего ребенка, чтобы оправдать собственную алчность, — её голос, острый и безжалостный, как лезвие стилета, заставил короля на долю секунды затаить дыхание. — Если бы ты действительно хотел мира для Аэтерны и безопасности для Кристиана, ты бы просто дал свободу Северной части королевства. Лорд Кассиан Райан и его люди хотят лишь независимости, отец. Отзови свои легионы, признай их суверенитет, и эта кровопролитная война закончится в ту же секунду. Но ты предпочел продать собственную дочь в постель к чудовищу, лишь бы не уступить ни пяди своей драгоценной власти и земель.</p><p>— Ты рассуждаешь как наивная, ослепленная горем девчонка, а не как правительница! — ядовито, сквозь стиснутые зубы процедил король, сохраняя при этом для двора маску благосклонного монарха. — Дай Кассиану Райану независимость сегодня, и завтра он придет за моей короной! Земли не раздают из милосердия, Кристина, их удерживают силой и кровными альянсами.</p><p>— Если Северный король Харальд так мудр, как о нем слагают легенды, он сразу поймет, что покупает драгоценный сосуд, который бесповоротно разбит изнутри, — Кристина на мгновение повернула к отцу голову, и в её потемневших глазах вспыхнул тот самый обжигающий гнев, который она так долго подавляла. — Ты хотел, чтобы я впечатлила его? Я впечатлю. Я сыграю эту роль идеально. Но не жди, что я буду искренне улыбаться человеку, который с твоей подачи занял место моего покойного мужа в ту же самую секунду, как в твой кабинет принесли известие о его смерти.</p><p>— Максимилиан мертв, Кристина! Смирись с этим фактом! — голос короля дрогнул и стал чуть громче, эхом отразившись от колонн и мгновенно привлекая любопытные взгляды ближайших советников. Владислав тут же взял себя в руки, выровнял дыхание и добавил еще тише, почти зловеще: — Оставь своих призраков в прошлом. Сегодня начинается твоя новая жизнь, хочешь ты того или нет. Стой смирно и будь той принцессой, которую я обучал.</p><p>Кристина снова уставилась в одну точку. Она чувствовала тяжесть короны, которая еще не была надета на её голову, но уже незримо придавливала её к земле, ломая шейные позвонки.</p><p>— Моя жизнь закончилась в тот момент, когда ты сжег мой брак, отец. Всё, что происходит сейчас — лишь затянувшиеся похороны, — прошептала она одними губами.</p><p>Воздух в зале стал по-северному колючим, словно сквозь открытые витражи ворвался ледяной буран Нордгарда. Кристина чувствовала, как паника ледяными пальцами безжалостно сжимает её горло. Она стояла неподвижно, запертая в тугом корсете своего великолепного платья, словно в изощренных пыточных доспехах, которые не могли защитить её от надвигающейся реальности. Шаги делегации гостей отдавались в её висках тяжелыми, размеренными ударами кузнечного молота.</p><p>«Только не смотри. Если не посмотришь, этого не произойдет», — билась в голове отчаянная, наивная детская мысль. Она знала, что за её спиной каменной стеной стоит гвардия отца, знала, что Владислав не позволит ей даже пошатнуться, не то что упасть в обморок, но желание исчезнуть, провалиться сквозь холодные мраморные плиты было почти невыносимым. Смерть, о которой она болезненно грезила всю эту долгую неделю, сейчас казалась ей милосердной, нежной матерью по сравнению с тем, что неотвратимо надвигалось по ковровой дорожке.</p><p>— Владислав, друг мой, рад тебя видеть...</p><p>Пока короли обменивались фальшивыми любезностями, Кристина блуждала невидящим взглядом по лицам придворных, пока не наткнулась на Эрика. Он стоял чуть позади отца. Его кривая, презрительная ухмылка обожгла её не хуже концентрированного яда. В этом темном взгляде не было ни капли сочувствия к «молодой мачехе» или скорбящей вдове — там была лишь неприкрытая, первобытная враждебность.</p></section><section><title><p>68</p></title><p>Кристина ворвалась в свои покои, словно за ней гонялись гончие, и с грохотом захлопнула тяжелую дверь. Воздуха в легких катастрофически не хватало — тугой корсет парадного платья и давящий вес северных бриллиантов на груди намертво сковали дыхание. Она чувствовала, как массивные драгоценные камни, разогретые теплом её тела, буквально жгут, выжигают бледную кожу.</p><p>Дрожащими, одревесневшими пальцами принцесса судорожно дергала тугую застежку у себя на затылке. Пальцы не слушались, путались в заколотых темных локонах, а перед глазами стояла непроглядная, мутная пелена из слез бессильной ярости и глухого отчаяния. Эта сияющая «удавка» на шее была не просто роскошным украшением — она была наглядным, бесстыдным символом её продажи. Каждая секунда, проведенная в этом тяжелом ошейнике, казалась Кристине предательством, глумлением над памятью Макса.</p><p>— Помогите мне! Кто-нибудь, немедленно снимите это с меня! — выкрикнула она со срывающимся, неистовым хрипом, когда фрейлины испуганной стайкой влетели в покои, шурша пышными подолами.</p><p>— Ваше Высочество, опомнитесь! Через пару часов назначен официальный праздничный ужин, — Беатрис сделала нерешительный шаг вперед, пыталась сохранить строгость, но её привычно выверенный голос заметно дрожал от страха перед разразившейся катастрофой. — Не стоит доводить ситуацию до скандала и обижать столь могущественного гостя. Снять его личный подарок прямо сейчас, перед пиром — значит нанести прямое, непростительное оскорбление королю Харальду и короне Нордгарда!</p><p>— Плевать я хотела на его чувства и его гордость! — Кристина резко обернулась к ним всем корпусом. Её потемневший, совершенно безумный взгляд был пропитан таким концентрированным ядом, что Беатрис инстинктивно отшатнулась назад. — Если то, что я сброшу его цепи, взбесит Северного короля, значит, я хочу снять эту дрянь еще сильнее! Сесилия! Подойди и сними это с меня. Сейчас же. Это приказ!</p><p>Сесилия, побледнев как полотно и опасливо косясь на замершую у дверей Беатрису, бесшумно и послушно подошла к принцессе со спины. Её пальцы осторожно коснулись затылка Кристины, расцепляя сложный замысловатый замок. Сухой, металлический щелчок застежки прозвучал в звенящей тишине покоев как громкий выстрел, возвещающий хотя бы о мимолетной, иллюзорной свободе. Тяжелое, ледяное украшение соскользнуло с шеи и с глухим звоном упало прямо в дрожащие, подставленные ладони Кристины.</p><p>Девушка глубоко, жадно вдохнула воздух, словно только что вынырнула из глубокого, затопившего её омута.</p><p>— Ваше Высочество, оно же… оно же невероятно, сказочно красивое… — тихо вздохнула Изабелла, подавшись вперед. Её зелёные глаза при виде россыпи гигантских бриллиантов зажглись нескрываемой, болезненной алчностью и восхищением. — Чем именно оно вам так не нравится? Это же шедевр ювелиров! Харальд отдал за эти камни целое состояние...</p><p>— Нравится? В восторге от него? Забирай! — с ледяным презрением выплюнула Кристина и с размаху швырнула бесценное колье прямо в фрейлину.</p><p>Изабелла ойкнула и едва успела судорожно подхватить тяжелую золотую цепь у самого пола, прижимая переливающиеся камни к своему корсажу.</p><p>— Я… я не могу это взять… Ваше Высочество, Ваш отец разозлится, — пролепетала фрейлина, хотя её пальцы самовольно, с жадным трепетом поглаживали холодные грани бриллиантов. — Мы же не можем так откровенно обидеть гостей Севера. Это чревато войной...</p><p>Кристина лишь закатила глаза и горько, сухо усмехнулась. Лицемерный, въевшийся в кровь страх её фрейлин перед гневом Владислава больше ни капли не заражал её. Внутри не осталось ни страха, ни трепета перед короной. Что отец мог сделать с ней еще? Выдать замуж за чудовище против её воли? Он и так методично закрывает за ней двери этой клетки. Лишить титула и закрыть в монастыре? Это было бы манной небесной. Убить? Смерть сейчас казалась Кристине не наказанием, а самым щедрым, долгожданным подарком, который окончательно соединил бы её с Максимилианом.</p><p>— Оставь его себе, Изабелла. — чеканя каждое слово, произнесла Кристина, отворачиваясь к туалетному столику и бережно касаясь пальцами чистой, освобожденной шеи. — Надевать ошейник северного волка я больше не намерена. Пусть Харальд видит: он может купить Аэтерну, но он никогда не купит меня.</p><p>Ей нестерпимо хотелось уколоть Харальда. Показать этому самоуверенному хищнику, что его баснословное золото и власть не имеют над ней абсолютно никакого контроля.</p><p>Кристина решительно, почти бегом вошла в гардеробную и с резким стуком выдвинула тяжелый ящик трюмо, где хранились её личные, старые украшения. Она лихорадочно перебирала нити жемчуга, отшвыривала тяжелые изумруды и сапфиры, пока её подрагивающие пальцы не наткнулись на знакомый, чуть потертый металл.</p><p>Это был небольшой золотой кулон на изящной цепочке. Маленький геральдический щит с гербом рода Грейвальд. Кристина замерла, бережно поглаживая гравировку большим пальцем. Давно, словно в прошлой, безвозвратно ушедшей жизни, она носила его. Тогда этот кулон наглядно демонстрировал всему высшему свету, что она находится под защитой дома Грейвальдов. До того, как стать женой Максимилиана, она жила в этих стенах, впитала их правила и их честь. Она стала Грейвальд задолго до брачных клятв. И этот простой, чуть потускневший от времени кулон был бесконечно дороже любых ослепительных даров Харальда.</p><p>— Вот оно, — прошептала Кристина, чувствуя, как от одного прикосновения к родному металлу перехваченное корсетом дыхание становится ровнее.</p><p>Она отказалась от помощи застывших в дверях фрейлин, и сама застегнула цепочку на шее. Маленький золотой щит лег в ложбинку ключиц, ровно на то место, которое еще минуту назад безжалостно давили и царапали тяжелые северные бриллианты.</p><p>Камилла, наблюдавшая за ней из-за спины, вдруг побледнела.</p><p>— Вы не наденете это на ужин, Ваше Высочество, — ахнула фрейлина, с ужасом узнав символ опального рода. Она сделала неосторожный шаг вперед, инстинктивно протягивая руки, словно хотела силой снять украшение. — Боги, король Владислав прикажет сорвать его с вашей шеи прямо посреди зала! Появиться в этом перед королем Севера — это же открытый вызов!</p></section><section><title><p>69</p></title><p>Тишина, повисшая в огромном обеденном зале до появления Кристины, была тяжелой, как набрякшая перед штормом грозовая туча. Воздух казался густым, им было физически трудно дышать. Король Владислав буквально впивался побелевшими пальцами в резные подлокотники своего кресла, и каждый нервный шепоток, каждый отведенный взгляд придворных вонзался в его монаршую гордость раскаленной иглой. Эрик, сидящий напротив пустого места принцессы, вальяжно откинулся на спинку стула. Бастард Нордгарда даже не пытался скрыть кривую, презрительную насмешку — для него это вопиющее нарушение этикета было лучшим доказательством того, что весь этот хваленый «союз» Аэтерны и Севера строится на зыбучем песке.</p><p>Но когда массивные створки дверей наконец распахнулись, ропот мгновенно стих. Зал погрузился в мертвую, звенящую пустоту.</p><p>Кристина шла по ковровой дорожке с ледяным видом абсолютного триумфатора, приговоренного к казни, но не сломленного ею.</p><p>Она остановилась перед столом и плавно склонилась в реверансе. В этот момент свет сотен свечей в хрустальных люстрах поймал холодный, бескомпромиссный блеск золотого щита на её груди — прямо там, где должны были сиять бриллианты Севера.</p><p>Владислав почувствовал, как к лицу обжигающей волной прилила кровь. Гнев, вспыхнувший в его груди, был настолько сильным, что у короля на мгновение потемнело в глазах. Это было не просто капризное опоздание. Это было публичное политическое самоубийство, звонкая пощечина и плевок в лицо обоим королям одновременно.</p><p>— Ты опоздала, Кристина, — голос Владислава был похож на хруст ломающихся костей. Он процедил эти слова сквозь стиснутые зубы, едва сдерживаясь, чтобы не сорвать этот проклятый кулон с её шеи прямо на глазах у всего двора. — И, как я вижу, ты предпочла старые безделушки дарам Его Величества.</p><p>Кристина не отвела взгляда. Её лицо оставалось идеальной, непроницаемой маской, за которой бушевал океан ненависти.</p><p>— Прошу простить мою задержку, Ваше Величество, — её голос прозвучал ровно, звонко и безупречно вежливо, но каждое слово было отточено, как лезвие стилета. — Я сочла, что в столь знаменательный вечер будет правильным отдать дань уважения роду, который пролил так много крови, защищая покой вашей короны. Истинная преданность и память, отец, не измеряются размером камней.</p><p>Лицевые мышцы короля Аэтерны дрогнули. Кристина медленно выпрямилась и с ледяным достоинством проследовала к столу, опустившись на свое место, оказавшись в пугающей, опасной близости от Харальда. Её фрейлины, бледные как полотно и предчувствующие скорую расправу, безмолвной стайкой рассыпались по своим местам, отчаянно стараясь слиться с тенями зала и стать невидимыми.</p><p>Виктор Грейвальд, сидевший в другом, менее почетном конце длинного стола, застыл, так и не донеся бокал до губ. Кровь мгновенно отхлынула от его лица, оставив после себя мертвенно-землистый оттенок. Он сразу узнал этот кулон. Он видел, с какой отчаянной, самоубийственной дерзостью эта девчонка использует геральдику его дома как развернутое знамя в безжалостной войне со своим отцом. Животный страх стальной хваткой сдавил горло старого лорда. Виктор перевел затравленный, панический взгляд на профиль Владислава, кристально ясно понимая: слепой гнев короля за эту выходку принцессы может в любую секунду обрушиться на жалкие остатки рода Грейвальдов, стерев их в порошок.</p><p>Харальд медленно, словно присматривающийся перед прыжком хищник, повернул голову к ней. От его массивного тела исходила плотная, физически ощутимая угроза. Сначала он слегка нахмурился, разглядывая золотой герб Грейвальдов на её бледной коже. Для него, чужеземного монарха, это был лишь незнакомый символ, кусок старого золота, но политический инстинкт позволил ему мгновенно считать контекст по побелевшим лицам лордов и мертвой тишине зала. Его уязвил не столько сам герб мертвого генерала, сколько сам факт: его драгоценные бриллианты, стоившие целого состояния, были публично отвергнуты и брошены в пыль ради простого медальона.</p><p>— Симпатичное украшение, — низким, вибрирующим от тщательно скрываемой ярости голосом, произнес Харальд.</p><p>Он плавно наклонился к Кристине так близко, что она мгновенно оказалась зажатой в ловушке его личного пространства, почувствовав густой запах его терпкого парфюма.</p><p>— Но оно кажется мне... совершенно лишним на этой шее. Разве мои камни не пришлись тебе по вкусу, принцесса?</p><p>Он протянул руку, и его тяжелые пальцы почти коснулись кулона, намеренно нарушая личное пространство Кристины. Его пальцы замерли в волоске от её кожи, излучая жар. Кристина заставила себя не вжаться в спинку стула. Она даже не моргнула.</p><p>— Мои вкусы не меняются так быстро, как расстановка сил на политической карте, Ваше Величество, — обжигающе холодно ответила Кристина, глядя прямо в светлые глаза Харальда. — Это скромное украшение напоминает мне о долге и о том, кто я есть на самом деле. Разве в суровом Нордгарде не ценят верность своим корням и клятвам?</p><p>Харальд не убрал руку. Вместо этого он плавно, почти гипнотически провел тыльной стороной указательного пальца по воздуху вдоль линии её ключицы, словно очерчивая невидимую границу своего нового владения, и лишь затем медленно отстранился. В уголках его губ затаилась опасная полуулыбка.</p><p>— Верность — прекрасная добродетель для королевы, Кристина, — отозвался король Севера, и в его тоне зазвучали снисходительные, бархатные ноты. — Но старое золото имеет свойство тускнеть. Рано или поздно вам придется снять траур, чтобы не утянуть на дно тех, кто еще жив.</p><p>— Вы ошибаетесь, Ваше Величество, — её голос прозвучал как натянутая струна, хотя сердце билось о ребра с такой силой, что, казалось, это было видно сквозь корсет. — Истинное золото не плавится и не тускнеет даже в огне. А то, что вы называете трауром, для меня — броня. Её не пробить ни вашими алмазами, ни вашим снисхождением.</p><p>Харальд тихо, глубоко рассмеялся, явно наслаждаясь этой словесной дуэлью.</p><p>Эрик, сидевший на другом конце стола, с громким стуком отодвинул от себя пустую тарелку и издал короткий смешок. Бастард вальяжно откинулся на высокую спинку стула, всем своим видом демонстрируя пренебрежение.</p></section><section><title><p>70</p></title><p>Выбежав из душной, давящей атмосферы столовой, Кристина не оглядываясь бросилась вглубь запутанных дворцовых коридоров. Тяжелые многослойные юбки путались в ногах, а тугой корсет безжалостно сдавливал ребра, мешая сделать полноценный спасительный вдох. Кристина прекрасно знала, что по негласному приказу отца за ней уже наверняка следует личная стража или перепуганные фрейлины, но сейчас её первобытное, паническое отчаяние было быстрее любого обученного гвардейца.</p><p>Петляя по темным, слабо освещенным переходам и сворачивая в пустые галереи, Кристина отчаянно старалась уйти как можно дальше от звуков пиршества, от звона хрустальных кубков и этого пробирающего до костей смеха Харальда, который всё еще фантомом преследовал её, звеня в ушах. Ей до животного ужаса хотелось спрятаться, забиться в самую узкую щель, скрыться от оценивающих взглядов всего мира и просто исчезнуть. Хотя бы на пару коротких часов перестать быть политическим трофеем.</p><p>Она вылетела на пустой, отдаленный балкон западного крыла, выходящий в сторону темного, засыпающего сада, где её точно не стали бы искать в первую очередь. Здесь не было горящих свечей, и только холодный, равнодушный лунный свет серебрил каменные перила. Была лишь середина весны. Воздух, напоенный запахом сырой земли и нераспустившихся бутонов, был еще сырым и прохладным. Ночной ветер мгновенно облепил её разгоряченное бегом тело, обжигая открытые плечи, тонкую шею и обнаженные руки ледяными прикосновениями, заставляя кожу покрыться крупными мурашками.</p><p>Но Кристина даже не подумала вернуться в тепло замка. Она забилась в самый темный угол балкона, в густую черную тень, судорожно поджав под себя пышные воланы своего роскошного платья и прижавшись лопатками к ледяному, шероховатому камню стены. Она тяжело, со свистом глотала колючий воздух, а её сердце колотилось о ребра с такой пугающей силой, словно пойманная птица, насмерть бьющаяся о прутья клетки.</p><p>Девушка затаила дыхание и в панике прислушалась. Вдалеке, эхом отражаясь от высоких сводов, слышались приглушенные голоса, топот сапог и тревожная суета — её действительно искали. Но здесь, в спасительной тени, окутанная ночной прохладой, заставляющей её мелко дрожать, она чувствовала себя в относительной, хрупкой безопасности.</p><p>Это был невероятно, невыносимо тяжелый день, до капли выжавший из неё все душевные силы. Кристина бессильно закрыла глаза, и перед её внутренним взором тут же возникло лицо Харальда — его прозрачные, сканирующие глаза хищника, его горячая, жесткая рука на её запястье. Страх перед Северным королем теперь окончательно переплавился во что-то большее, став куда глубже и сильнее простого физического отвращения.</p><p>Там, в зале, она с леденящей ясностью поняла самое страшное: его искренне забавляет её ненависть. Её дерзкий бунт не отталкивает его, а работает как сладкая приманка для крупного зверя. Он хочет заполучить её всю, без остатка — её выжженное сердце, её упрямую, сломленную волю, её тело. Он не удовлетворится формальным браком на бумаге и холодным исполнением супружеского долга. Он хочет видеть в ней полноценную, пылающую жену, которая будет принадлежать ему целиком и полностью.</p><p>Она невольно подняла озябшую руку и судорожно сжала пальцами маленький золотой кулон Грейвальдов на своей шее. Металл был обжигающе холодным, не способным согреть её замерзшую кожу.</p><p>— Макс... — прошептала она в звенящую пустоту весенней ночи, и её голос сорвался на беспомощный, задушенный всхлип. По щеке, прорезая слой идеальной пудры, скатилась одинокая горячая слеза. — Если ты слышишь меня... умоляю, помоги мне. Забери меня отсюда. Я не справлюсь с этим волком в одиночку.</p><p>В этот момент звенящую тишину весеннего сада прорезал отчетливый хруст гравия где-то внизу. Кристина, вздрогнув, подалась вперед и подошла к каменным перилам, отчаянно вглядываясь в темноту, стараясь понять, откуда донесся шум. Но в ту же секунду за её спиной, в высоком арочном проеме, ведущем на балкон, медленно выросла массивная, подавляющая тень.</p><p>Кристина замерла, боясь даже обернуться. Тень, перекрывшая неверный свет из коридора, была слишком непомерно широкой для обычного дворцового стражника и слишком пугающе высокой для её отца.</p><p>Харальд нашел её сам.</p><p>— Прятки — игра для маленьких детей, Кристина, — раздался его низкий голос прямо у неё за спиной. — А мы с тобой уже взрослые люди.</p><p>Кристина резко обернулась, едва не запутавшись в тяжелых воланах бордовой сетки. Сердце судорожно забилось где-то в горле, перекрывая доступ к кислороду. В полумраке неосвещенного балкона, подсвеченная лишь тусклым серебром луны, фигура короля Севера казалась еще более массивной и непреодолимой, чем в ярко освещенном зале. Он походил на непреступную скалу, намертво преградившую ей единственный путь к отступлению.</p><p>— Мы пока не женаты, вы не имеете права находиться со мной наедине без сопровождения фрейлин, — она попыталась придать своему голосу ледяной уверенности, вскинув подбородок, но предательская, крупная дрожь в пальцах и сбивчивое дыхание с головой выдавали её животный страх.</p><p>Слова прозвучали жалко даже для неё самой. Стоя здесь, прижатая к холодному камню балкона, Кристина вдруг с кристальной, убивающей ясностью осознала: всё действительно кончено. Иллюзии окончательно рухнули. Родной отец безвозвратно продал её, обменял на корабли и армию, и теперь она — лишь оплаченный товар. Она могла бы закричать. Могла бы сорвать голос, зовя на помощь. Дворцовые гвардейцы непременно бы прибежали на крик принцессы... но, увидев, кто именно возвышается перед ней, они бы лишь молча опустили глаза, поклонились и плотно закрыли за собой дубовые двери. Никто в Аэтерне больше не встанет между ней и этим северным королем. Она уже всецело принадлежит этому человеку, купленная за золото и военный союз. Грядущее венчание в Нордгарде, которого она так панически боялась — это лишь неизбежная, пустая формальность, бюрократическая скрепка, которой ей уже ни за что не избежать.</p></section><section><title><p>71</p></title><p>Утро принесло не облегчение, а тяжелую, липкую горечь, которая за ночь, казалось, пропитала даже шелковые простыни и тяжелый бархат портьер. Кристина лежала абсолютно неподвижно, не моргая глядя на яркие солнечные блики, равнодушно и весело плясавшие на ткани балдахина. Этот свет казался ей злой, неуместной насмешкой над той беспросветной тьмой, что сожрала её изнутри. Сознание возвращалось к ней мучительными обрывками вчерашнего вечера, и каждый из них отзывался в груди глухой, пульсирующей болью. Девушка кончиками пальцев коснулась своей шеи — там, где еще вчера висел золотой герб Грейвальдов, теперь саднила тонкая, едва заметная царапина от разорванной цепочки. Физическое доказательство того, что она больше не принцесса, готовящаяся к величественному дипломатическому союзу, а клейменая добыча, которую крупный хищник безжалостно пометил перед тем, как окончательно утащить в свое ледяное логово.</p><p>Воспоминания о поцелуях Харальда жгли губы сильнее, чем магическое пламя — её собственные ладони. Кристина с пугающей ясностью понимала: в его действиях на балконе не было ни капли внезапной страсти или потери контроля. Это была расчетливая, выверенная кара. Он методично наказывал её за дерзость, за тот золотой щит, который она посмела надеть вопреки его негласному праву собственности. Каждое его прикосновение было демонстрацией абсолютной, непререкаемой власти, холодным уроком, призванным показать, кому теперь на самом деле принадлежит её тело, её воля и её будущее.</p><p>Еще страшнее была его способность мгновенно менять маски. То, как Харальд после их стычки на балконе вернулся за стол и вел себя безупречно вежливо весь оставшийся ужин, пугало Кристину до дрожи. Он перестал вторгаться в ее личное пространство, спокойно пил вино, обсуждал с Владиславом военные поставки и лишь изредка бросал на неё тяжелые, многозначительные взгляды, от которых по спине бежал мороз. Он не был импульсивным варваром, не способным сдержать свои порывы. Он оказался гениальным стратегом, который точно знал, когда нужно нанести сокрушительный психологический удар, а когда — отступить и дать своей жертве ложную, изматывающую иллюзию передышки.</p><p>Когда вчера вечером, прощаясь, он склонился и коснулся губами её руки, Кристина едва сдержала рвущийся из горла крик животного отвращения. Вырвав ладонь, она почти бежала по коридорам в свою спальню, мечтая лишь об одном — содрать с себя кожу вместе с воспоминаниями об этом дне. В ту ночь она приказала служанкам наполнить ванну почти кипятком. Оставшись одна, девушка остервенело терла шею, плечи и губы жесткой мочалкой до тех пор, пока кожа не стала пунцовой и не начала гореть от реальной физической боли. Но ей все равно казалось, что терпкий запах его северного парфюма въелся глубоко в поры, а его жесткие губы оставили на её теле невидимые, но несмываемые, грязные пятна осквернения.</p><p>Но самым невыносимым, сводящим с ума было всеобъемлющее чувство предательства. Предательства по отношению к Максу. Ей не дали даже десяти дней, чтобы полноценно, в тишине оплакать своего мужа. Пока её сердце еще кровоточило, пока рана от потери зияла свежей пустотой, её уже силой заставляли наряжаться в вызывающе роскошные платья, замазывать бледность румянами и терпеть собственнические ласки чужого мужчины. Это казалось кощунственным, мерзким и глубоко, первобытно несправедливым. К обеду, когда фрейлины начали осторожно стучать в дверь, предлагая выбрать наряд для прогулки, Кристина лишь плотнее закуталась в халат. Она приняла непреклонное решение: эти две недели, оставшиеся до отъезда в Нордгард, она превратит свои покои в неприступную крепость. Пока она официально не стала его женой, строгий дворцовый этикет и гордость её отца стояли на страже её спальни. Владислав, при всей своей изощренной жестокости, никогда не позволил бы чужеземному жениху ворваться в личные жилые комнаты дочери до венчания — это нанесло бы непоправимый, публичный удар по престижу рода Аллерианов.</p><p>— Передай отцу, что я всё еще слишком слаба, — холодно бросила она Сесилии через закрытую дверь, даже не повернув головы. — Целители рекомендовали абсолютный покой, и я не намерена покидать комнату.</p><p>Она села у окна, плотно прижав колени к груди. Теперь её единственной целью было провести эти последние дни в тишине, скрываясь от сканирующего, оценивающего взгляда человека, который вознамерился силой стереть её прошлое.</p><p>Несколько дней Кристина действительно не покидала постели. Стены её покоев стали для неё одновременно последним убежищем и тесной тюрьмой. Она проводила часы за книгами, окруженная молчаливыми фрейлинами, но даже самые запутанные сюжеты не могли отвлечь её от надвигающейся реальности. Девушка наотрез отказывалась вставать, упрямо игнорируя настойчивые рекомендации целителей, которые в один голос твердили, что ей жизненно необходим свежий весенний воздух.</p><p>Правда заключалась в том, что страх перед Харальдом оказался куда глубже и сильнее укоренившегося страха перед собственным отцом. Если бы еще неделю назад ей сказали, что она встретит человека, который будет пугать её больше, чем безжалостный тиран Владислав, Кристина бы лишь горько рассмеялась. Но Харальд Стормград не был просто тираном, отдающим приказы с трона. В нем пульсировала первобытная, неконтролируемая угроза крупного хищника, который не просто властвовал, а целенаправленно выслеживал свою добычу. Он медленно, методично и абсолютно уверенно загонял её в глухой угол, позволяя вымотать силы, чтобы затем поглотить окончательно.</p><p>С каждым часом, проведенным в изоляции, к ней приходило ядовитое, горькое осознание: его внезапное предложение забрать Кристиана на Север не было актом милосердия или благородства. Харальд забирал её мальчика не из широты душевной, а как идеального, безупречного заложника. Северный король прекрасно понимал, что она никогда не бросит сына. Она ни за что не решится на побег из его ледяного замка и не попытается свести счеты с жизнью, пока её ребенок находится в его полной власти. С помощью Кристиана он намеревался намертво привязать её к себе тем самым узлом, который невозможно разрубить даже мечом.</p></section><section><title><p>72</p></title><p>Стены ее добровольной тюрьмы, которые она так тщательно возводила последнюю неделю, рухнули в одно мгновение. Когда фрейлины вошли в спальню и, пряча глаза, принесли весть из поместья Грейвальдов, эти слова оказались горче любого самого жестокого яда. Леди Елена Грейвальд, мать Максимилиана, покинула этот мир, не перенеся известия о гибели единственного сына.</p><p>Для Кристины эта женщина никогда не была просто свекровью или бабушкой ее маленького Кристиана. Елена была той, кто по-настоящему заменил ей мать. Смерть этой светлой женщины ударила под дых, выбив из легких остатки воздуха. Для принцессы это означало, что последняя, самая тонкая нить, связывавшая ее с прошлой жизнью, где она была по-настоящему любима и защищена, безжалостно оборвалась.</p><p>Глухое, парализующее горе выжгло в ней все остальные чувства, не оставив места даже для страха. Траурное платье из тяжелого, матового черного шелка облегало ее фигуру, словно вторая кожа, сковывая движения, но Кристина этого не замечала. Камилла молча, вплела в ее косу жесткую черную ленту. Принцесса даже не взглянула в зеркало — ей было абсолютно плевать на свой облик. Девушка, которую волновала красота, умерла вместе с семьей Грейвальдов. В ее глазах, покрасневших и припухших от долгих, искренних слез, теперь застыла темная, ледяная решимость, которой не было еще вчера. Она точно знала: отец может запретить ей покидать дворец, может выставить двойную гвардейскую стражу, пригрозить темницей, но сегодня она пойдет на всё. Она вырвет свое право на прощание зубами, если потребуется.</p><p>Кристина шла к королевскому кабинету по широким коридорам, больше не скрываясь. Ей было совершенно безразлично, встретит ли она по пути Харальда. Если в этом пугающем чужеземце есть хотя бы крошечная капля того сурового благородства, о котором так сладко поют северные саги, он не посмеет тронуть ее сегодня. Сегодня она не покорная невеста, не дипломатический залог и не драгоценный магический сосуд для его наследников. Сегодня она — осиротевшая дочь, идущая хоронить свою мать.</p><p>У дверей отцовского кабинета ей пришлось ждать. Каждая минута промедления отдавалась в висках гулкой, пульсирующей болью, а ногти до крови впивались в ладони. Наконец, стража, переглянувшись, нерешительно распахнула перед ней тяжелые дубовые створки.</p><p>Войдя внутрь, Кристина на секунду замерла на пороге. Владислав сидел за своим массивным столом, перебирая бумаги, а напротив него, вольготно откинувшись в глубоком кожаном кресле, расположился Харальд. Они что-то негромко обсуждали — вероятно, последние финансовые детали брачного контракта или маршрут движения войск — но при виде вошедшей принцессы разговор резко оборвался.</p><p>Харальд медленно, словно не веря своим глазам, поднялся из кресла, не сводя с нее удивленного и пристально-изучающего взгляда. Он не видел ее целую неделю, осаждая ее покои подарками, и теперь перед ним стояла совершенно незнакомая женщина. Это была не та испуганная, загнанная в угол девочка с ночного балкона и не надменная, язвительная кукла с парадного ужина. Глубокий, поглощающий свет черный цвет траурного платья делал ее бледную кожу почти прозрачной, похожей на тончайший фарфор, а сокрушительное горе придало ее хрупкому облику настоящее, пугающее трагическое величие. Северный король явно не понимал, что заставило его неуловимую добычу добровольно покинуть свое надежное убежище, точно зная, что он находится во дворце и сидит прямо в этом кабинете.</p><p>Но Кристина даже не повернула головы в его сторону. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Для нее король Нордгарда, заставлявший ее еще вчера цепенеть от ужаса, в эту секунду был лишь бестелесной тенью на стене, пустым местом, просто досадной помехой в пространстве комнаты. Она смотрела только на отца. И в этом прямом, потемневшем от боли взгляде больше не осталось ни единой капли дочерней покорности.</p><p>— Я хочу поехать на похороны Елены, — её голос прозвучал надломленно, хрипло от пролитых слез, но в нем звенела непреклонная, почти безумная твердость.</p><p>Владислав медленно отложил перо. Его лицо потемнело, а взгляд мгновенно стал колючим и холодным, как зимнее море.</p><p>— Это крайне неподходящее время, Кристина. Подготовка к твоему отъезду в самом разгаре, в городе может быть неспокойно из-за стянутых войск. К тому же, опальные Грейвальды больше не входят в круг интересов короны...</p><p>— Она заменила мне мать! — резко перебила она отца, что само по себе было неслыханной, самоубийственной дерзостью в этих стенах. Кристина подалась вперед, упершись дрожащими руками в край его массивного стола. — Она была единственной настоящей матерью, которую я когда-либо знала. Я поеду туда, отец. С твоим добровольным позволением или под конвоем всей твоей цепной гвардии, связанная по рукам и ногам, но я не позволю ей уйти в холодную землю без меня. Не смей говорить о ней с таким презрением! Я хочу тебе напомнить, что именно ты виноват в её смерти!</p><p>Слова повисли в воздухе кабинета тяжелым, смертоносным обвинением. Харальд, прищурил свои глаза, переводя взгляд с бледной, как полотно, дочери на багровеющего отца, жадно улавливая гнилые нити этой дворцовой драмы.</p><p>Владислав брезгливо скривил губы.</p><p>— Елена получала свое противоядие вовремя, минута в минуту, — раздраженно отмахнулся диктатор, абсолютно не чувствуя ни капли раскаяния за то, что планомерно травил женщину. — То, что её сердце не перенесло весть о смерти этого щенка — исключительно слабость её собственного тела, а не моя вина. Моя совесть чиста.</p><p>— Отец, если ты боишься, что я снова сбегу — отправь со мной хоть всю личную охрану дворца! Закуй меня в кандалы! — в сорвавшемся голосе Кристины послышались злые, бессильные слезы отчаяния. Она вцепилась побелевшими пальцами в складки своего черного шелкового платья. — Но я должна там быть. Не забирай у меня последнюю возможность попрощаться с ней. Потому что с Максимилианом у меня такой возможности не было. Ты отнял у меня даже право увидеть его лицо в последний раз.</p></section><section><title><p>73</p></title><p>Максимилиан неподвижно стоял в густой тени старых вязов, на безопасном расстоянии от немногочисленной процессии, собравшейся у фамильного кладбища Грейвальдов. Сложное заклинание иллюзии, потребовавшее немало сил, надежно скрывало его истинный облик, меняя не только внешность, но и саму пластику движений. Вместо высокого, широкоплечего генерала с военной выправкой за деревьями сутулился совершенно невзрачный, ничем не примечательный юноша с русыми волосами и мягким, округлым лицом. Если бы кто-то заговорил с ним, он услышал бы чужой, сиплый голос. Но под этой идеальной, чужой маской билось сердце, разрывающееся от настоящей, неподдельной агонии.</p><p>Он неотрывно смотрел на отца. Лорд Виктор Грейвальд стоял у самого края могилы, низко опустив голову в правильном, социально одобряемом жесте скорбящего вдовца. Но Макс, знавший каждую морщинку на лице этого человека, не чувствовал к нему ни капли сыновней жалости. В его груди тлело лишь глухое, тяжелое презрение. Он ни на секунду не сомневался, что за этой показной скорбью не скрывается истинного горя от потери сына. Напротив, Виктор наверняка воспринял весть о гибели опального наследника как долгожданное избавление. Для трусливого лорда, отчаянно цепляющегося за крохи королевской милости, мертвый сын-герой был куда удобнее и безопаснее живого мятежника, навлекшего позор на весь их древний род.</p><p>Но когда взгляд Макса сместился с фигуры отца на закрытый гроб, холодная ярость мгновенно утонула в раскаленном свинце собственного горя. Ему было больно. Чертовски, невыносимо больно — так, что хотелось разодрать грудную клетку собственными ногтями, лишь бы впустить в легкие немного воздуха. Каждая секунда этой мрачной церемонии, каждый глухой стук комьев земли о деревянную крышку отдавались в его сознании хлестким ударом кнута.</p><p>Его сжирало чудовищное, всепоглощающее чувство вины. Это он убил её. Не медленный яд Владислава, который месяц за месяцем выжигал её внутренности, а он сам. Он винил себя за то, что ради спасения семьи был вынужден инсценировать свою гибель, но не смог, не успел найти надежный способ передать матери хотя бы одно слово. Дать ей знать, что её мальчик жив. Измученное, истерзанное постоянным страхом сердце Елены просто не выдержало этого последнего удара. Оно разорвалось от горя и отчаяния гораздо раньше, чем королевская отрава успела окончательно остановить его.</p><p>По чужой, иллюзорной щеке невзрачного юноши медленно скатилась настоящая, обжигающая слеза, оставляя влажную дорожку. Максимилиан до боли, до скрипа стиснул челюсти, борясь с желанием выйти из тени и упасть на колени перед этой свежей землей.</p><p>«Мама, прости меня, — беззвучно, одними губами шептал он, глядя, как гроб окончательно скрывается во тьме могилы. — Прости, что не уберег. Ты заплатила слишком высокую, чудовищную цену за мои ошибки и мою слепоту. Но я клянусь... клянусь тебе прямо здесь: я довершу то, ради чего мы все так долго терпели. Я вырву Кристину и нашего сына из рук Владислава. И теперь уже не только от него. От этого северного стервятника, который посмел прийти на нашу землю и возомнить себя их хозяином. Они будут свободны от всех их. Я вытащу их из этого ада, даже если ценой за это станет моя собственная жизнь».</p><p>Казалось, сильнее болеть уже не может. Душа и так превратилась в сплошную кровоточащую рану, но в этот момент у кованых ворот особняка с тяжелым скрипом остановилась карета с королевским гербом Аэтерны. Дверца открылась, и на сырую весеннюю землю ступила та, без которой Макс физически не мог дышать. Кристина приехала проститься с его матерью.</p><p>Увидев её, Макс перестал чувствовать опору под ногами. Боги, как же она осунулась. Хрупкая, тонкая фигура, затянутая в глухой черный шелк, казалась почти невесомой, готовой сломаться от малейшего дуновения ветра. Её плечи поникли, а всегда гордо поднятая голова была опущена под невыносимой тяжестью двойного горя. Макс сходил с ума от тоски по ней все эти бесконечные дни изгнания. Ему снился запах её волос, тепло её кожи, её тихий, искренний смех, который звучал только для него. И теперь, видя, как она безутешно скорбит у гроба, оплакивая и Елену, и его самого, Макс едва не потерял рассудок.</p><p>Инстинкт защитника, первобытный и сметающий все логические доводы, ударил в голову. Макс дернулся вперед, готовый сорвать с себя эту омерзительную магическую маску, выкрикнуть её имя, схватить на руки и унести прочь. Бежать, не оглядываясь, подальше от интриг, диктатуры её отца и жадных северных правителей. Но в следующую, критическую секунду тяжелая, рука Адриана легла ему на плечо, с силой впечатывая генерала в ствол старого вяза и удерживая в тени.</p><p>— Держи себя в руках, безумец, — раздался резкий, отрезвляющий шепот брата. Пальцы Адриана больно впились в ключицу Макса. — Ты не можешь раскрыться сейчас. Посмотри на меня! Даже если ты пробьешься через её конвой и похитишь её прямо здесь, в королевском замке остается Кристиан. Твой сын, Макс. Если ты выдашь себя, ты его больше никогда не увидишь. Если забирать, то только обоих, а сейчас ты одной эмоцией всё погубишь.</p><p>Макс сжал кулаки с такой сокрушительной силой, что костяшки побелели, а ногти прорвали кожу на ладонях, оставляя кровавые полумесяцы. Он задыхался, до физической рези в глазах наблюдая, как Кристина медленно, словно во сне, приближается к гробу. Она даже не взглянула в сторону Виктора. Просто прошла мимо, словно лорда Грейвальда не существовало в природе. Макс знал, почему в её опустошенном взгляде сквозит такое ледяное, безжалостное презрение: Адриан уже рассказал ему, как его храбрая девочка словесно отхлестала трусливого Виктора на парадном ужине. Она не могла и никогда не собиралась прощать лорду того, что он вычеркнул собственного сына из рода ради милости тирана.</p><p>— Пусти... я должен хотя бы коснуться её, сказать, что я здесь, — прохрипел Макс, пытаясь сбросить руку брата. Его тело била крупная, неконтролируемая дрожь. — Адриан, посмотри на неё. Она угасает. Харальд уже здесь. Он во дворце, дышит с ней одним воздухом!</p></section><section><title><p>74</p></title><p>Адриан, Макс и Кристина медленно прошли в малую гостиную — тускло освещенную, уютную комнату с тяжелыми бархатными шторами. Адриан бережно усадил едва держащуюся на ногах девушку на край глубокого дивана. Бросив на брата короткий, многозначительный взгляд, он пробормотал что-то неразборчивое о нерасторопных слугах и необходимости распорядиться насчет горячего чая. Дверь за ним тихо, но плотно закрылась, отрезая их от остального мира и оставляя одних в этой звенящей тишине.</p><p>Кристина сидела, бессильно опустив голову на грудь. Её пальцы безвольно покоились на коленях, сминая черный шелк платья. Она находилась в таком глубоком оцепенении, что, казалось, даже не замечала присутствия в комнате кого-то еще — этот невзрачный юноша, пришедший с Адрианом, был для нее просто невидимкой.</p><p>Её с головой накрыли призраки. Этот старый дом был пропитан ими насквозь. Каждая вещь здесь кричала о прошлом. Кристина закрыла глаза, и перед её внутренним взором пронеслись воспоминания о том времени, когда эти стены содрогались от их с Максом взаимной ненависти. До свадьбы они искренне, до дрожи ненавидели друг друга. И здесь же, в этих самых комнатах, эта испепеляющая ненависть внезапно переплавилась в отчаянную, всепоглощающую любовь. Здесь они провели то недолгое, ослепительно яркое время своего украденного счастья. Теперь же каждый скрип половицы в пустом доме, каждый шорох за окном лишь болезненно напоминали ей о его тяжелых шагах, которых она больше никогда не услышит.</p><p>Девушка с трудом заставила себя открыть глаза. Она медленно подняла голову, блуждая пустым, отрешенным взглядом по знакомым стенам, пока не наткнулась на очередной, самый острый осколок своего прошлого. На центральной стене, прямо напротив дивана, в массивной позолоченной раме висел их большой совместный портрет.</p><p>Покойная Елена была буквально одержима идеей запечатлеть их союз. Во время их короткого, вырванного у войны медового месяца она настояла на том, чтобы пригласить лучшего художника королевства. На огромном полотне Кристина была изображена в полный рост, в струящемся светлом платье, а Макс стоял чуть позади. Его фигура возвышалась над ней, а руки собственнически, но бесконечно нежно обнимали её за талию, прижимая спиной к своей груди. Та Кристина с полотна сияла — её глаза светились таким безмятежным, глубоким счастьем, каким не светились уже очень давно. Макс на картине тоже выглядел по-настоящему живым: в уголках его глаз пряталась теплая искра, а на губах застыла полуулыбка человека, получившего весь мир.</p><p>Кристина смотрела на холст, и в её груди разворачивалась черная дыра. Она так живо вспомнила запах масляных красок в тот день. Вспомнила, как у неё невыносимо затекала спина от необходимости стоять неподвижно часами. Чтобы хоть как-то отвлечь её от усталости, Макс, пользуясь тем, что художник отворачивался к палитре, наклонялся и шептал ей на ухо совершенно невыносимые, дерзкие шутки или быстро, обжигающе целовал в чувствительную кожу на шее. Это неизменно вызывало у неё невольный, звонкий смех и возмущенные вздохи старого мастера, которому приходилось заново ловить их разрушенные позы. От этих воспоминаний горло Кристины сдавил жестокий спазм, а из глаз снова покатились безмолвные слезы.</p><p>Макс молча стоял у самых дверей, вжимаясь плечом в косяк. Видеть её такой изломанной, сжавшейся в комок, смотрящей на их собственное, некогда реальное счастье как на жестокую, недосягаемую сказку, было выше его сил. Магическая иллюзия на лице казалась ему сейчас раскаленной железной маской, от которой хотелось содрать кожу. Его руки предательски дрожали.</p><p>Но в то же самое время, сквозь пелену отчаяния и боли, его вдруг пронзило холодное, острое удивление. Макс нахмурился, вглядываясь в картину над её головой.</p><p>Почему этот портрет всё еще висит здесь? На самом видном месте в малой гостиной?</p><p>Лорд Виктор Грейвальд публично отрекся от сына. Он должен был немедленно приказать уничтожить абсолютно каждое изображение Макса, выжечь его имя из всех родовых книг и летописей, разбить его вещи и стереть любую память о нем в этих стенах. Почему же этот огромный холст, кричащий о его существовании и его браке с дочерью короля, не сгорел на заднем дворе по прямому приказу Виктора в первый же день?</p><p>Кристина медленно подняла дрожащую руку, протягивая её в сторону картины. Её тонкие пальцы почти коснулись воздуха перед холстом, словно она отчаянно пыталась дотянуться до своего отражения из той, другой, безвозвратно потерянной жизни.</p><p>— Вы любили его? — внезапно, надломленным, хриплым шепотом спросил незнакомец, разрушая хрупкую тишину комнаты. Голос его прозвучал куда более эмоционально и отчаянно, чем следовало бы простому сокурснику Адриана.</p><p>Кристина резко обернулась. Её плечи болезненно вздрогнули от неожиданности, а рука упала вдоль тела. Сквозь мутную пелену слез она лишь сейчас с ужасом осознала, что тишина малой гостиной была обманчивой, и всё это время она была здесь не одна. На неё в упор смотрел чужой мужчина, и принцессе стало невыносимо стыдно за свою обнаженную, выставленную напоказ, кровоточащую боль. Она поспешно отвернулась, судорожно стирая влагу со щек, пытаясь за секунду возвести вокруг себя привычные стены королевского достоинства.</p><p>— Прошу прощения... я потеряла связь с реальностью, — прошептала она, судорожно, со всхлипом вдыхая спертый воздух. Она заставила себя повернуться к гостю и попыталась выдавить вежливую светскую улыбку, но та вышла лишь жалкой, болезненной гримасой, которая еще больше подчеркнула темные круги под глазами и бездонную глубину её отчаяния. — Меня зовут Кристина.</p><p>— Я прекрасно знаю, кто вы, принцесса, — голос мужчины прозвучал непривычно глухо. В нем явственно слышалась странная, почти физическая вибрация сдерживаемых чувств. — Меня зовут Мартин, я учился вместе с Адрианом. Простите мне мою немыслимую дерзость, но я просто не смог стоять в стороне и молчать. Ваша боль... она заполняет всю комнату, она почти осязаема.</p><p>Кристина замерла, а затем вновь медленно, словно зачарованная, повернулась к портрету. Её голубые глаза высохли, и взгляд стал пугающе застывшим, почти фанатичным.</p></section><section><title><p>75</p></title><p>Время перед неизбежным отплытием в Нордгард утекало, словно сухой песок сквозь пальцы — неумолимо, стремительно и безжалостно. Для Кристины эта последняя неделя слилась в одно бесконечное, вязкое серое марево, где день ничем не отличался от ночи. Она снова наглухо заперлась в своей спальне, приказав никого не пускать, кроме лекаря и преданной Камиллы. Эти покои стали её единственным, последним убежищем, где можно было сжаться в комок на кровати и безнаказанно оплакивать Елену, заново, раз за разом, переживая и смерть Макса. Стены давили на неё, воздух казался спертым, но за пределами этих дверей мир был ещё более жестоким и враждебным.</p><p>Она выжила в эти дни только благодаря горьким настойкам дворцового целителя. Каждое утро начиналось с того, что Камилла приносила ей мутный травяной отвар, резко пахнущий полынью и корнем валерианы. Эта химия искусственно поддерживала её эмоциональный фон, не давая сорваться в глухую, разрушительную истерику. Лекарства притупляли боль, превращая острую агонию в тупую, ноющую пустоту, и погружали Кристину в состояние тяжелого полусна. Без этих капель она бы просто сошла с ума, окончательно сломавшись под тяжестью потерь и парализующего страха перед Харальдом. Но даже под действием зелий глубокая депрессия высасывала из неё все жизненные соки — девушка почти перестала есть, её лицо пугающе осунулось, а под глазами залегли темные, болезненные тени.</p><p>Часами Кристина сидела у высокого окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и безмолвно наблюдала за суетой во внутреннем дворе. Вид того, как первая часть её королевского гардероба, книг и личных вещей — последних осязаемых кусочков её прежней, свободной жизни — безжалостно грузится на тяжелые подводы, чтобы отправиться в порт, вызывал у неё физическую тошноту. Корабли с её приданым уже отчалили, навсегда увозя её прошлое в холодные, чужие северные воды. Оставшаяся часть вещей исчезала в бездонных недрах обитых железом сундуков под монотонный, приглушенный стук молотков плотников и шорох грубой упаковочной ткани. Каждый удар молотка во дворе звучал для неё как гвоздь, забиваемый в крышку её собственного гроба.</p><p>Путь в Нордгард лежал либо через суровые горные перевалы, через земли, которые сейчас находились под полным контролем армии мятежного генерала Касьяна Райана, либо по морю. Второй вариант был значительно проще, безопаснее и, что самое страшное для принцессы, быстрее. Именно его безоговорочно выбрали оба короля, чтобы избежать любых задержек и засад. Для Кристины это означало лишь одно: родные, теплые берега Аэтерны исчезнут из виду гораздо скорее, чем ей хотелось бы, обрубая все надежды.</p><p>Долгое время она не решалась последовать рискованному совету Адриана и попросить отца об отсрочке. Животный страх перед гневом Владислава сковывал волю не хуже цепей, а депрессия и действие успокоительных лишали последних сил бороться. Ей казалось, что бороться бесполезно. Но когда дата официального отплытия замаячила на самом пороге, инстинкт самосохранения и отчаянное, изматывающее желание задержаться хотя бы еще на пару недель рядом с родными могилами и привычными стенами пересилили липкий ужас.</p><p>Днем, когда весеннее солнце стояло в самом зените, щедро заливая коридоры светом, который совершенно не приносил тепла в её измученную душу, Кристина решительно покинула свои покои. Она не стала переодеваться в светлые ткани, оставшись в строгом темном платье, и направилась к кабинету Владислава.</p><p>Ожидание в приемной короля растянулось на долгие, мучительные минуты. В течение этого времени она судорожно сжимала пальцы в замок, до боли впиваясь ногтями в кожу и пытаясь унять предательскую внутреннюю дрожь. Она мысленно повторяла аргументы об общественных приличиях и трауре, собирая по крупицам остатки своей былой гордости.</p><p>Владислав сидел за массивным столом, с головой погруженный в изучение государственных бумаг. Его лицо было абсолютно непроницаемым и холодным, как высеченный из серого гранита монумент. Услышав неуверенные, шаркающие шаги дочери, он неспешно, с нарочитой медлительностью отложил документы и тяжелое перо. Жестом, не терпящим возражений, он пригласил её сесть в кресло напротив, окинув фигуру в черном шелке цепким, оценивающим взглядом. Он прекрасно видел её пугающую бледность, впалые щеки и темные тени под глазами.</p><p>— Отец, я пришла просить тебя… — начала она, судорожно сжав ледяные пальцы в замок на коленях. Её голос, измученный долгим молчанием, слезами и действием успокоительных капель, предательски дрогнул.</p><p>Она снова чувствовала себя маленькой, напуганной девочкой перед лицом всемогущего тирана, чье одно резкое слово могло разрушить её жизнь. Но сейчас в её голубых глазах, воспаленных от бессонных ночей, горел лихорадочный огонек отчаяния загнанного зверя.</p><p>— Прошу, позволь нам немного повременить со свадьбой и отъездом. Елена только что ушла в мир иной... а до этого Максимилиан... — Имя мужа далось ей с огромным трудом, болью разорвав горло. — Моё сердце просто не выдержит, оно разрывается от этой невыносимой, давящей тяжести. Позволь мне хотя бы пережить первый пик скорби по Елене. Я не прошу о многом, отец. Лишь о нескольких неделях тишины.</p><p>Кристина затаила дыхание, до побеления костяшек впиваясь ногтями в собственные ладони и не отрывая взгляда от отца. В этой унизительной просьбе была сконцентрирована вся её последняя надежда на спасительную передышку. Вся её обнаженная боль живого человека, которого силой лишают базового права даже на честный траур, превращая её истерзанную жизнь в бесконечную череду циничных политических сделок. Она напряженно ждала его приговора, физически чувствуя, как внутри всё сжимается и каменеет от ледяного предчувствия его неизбежного, жестокого отказа.</p><p>— Дата вашего отбытия окончательно договорена с Харальдом, и не может быть даже речи о каких-либо изменениях, — сухо, как палач, зачитывающий приговор, отрезал отец. — Теперь именно он решает твою судьбу.</p><p>У Кристины внутри всё оборвалось и с оглушительным звоном полетело в бездну. Этот холодный, равнодушный тон прозвучал для неё как глухой стук захлопнувшейся крышки гроба. Она медленно, покорно опустила голову, пряча лицо. Она почти физически ощущала, как последняя искра надежды, которую пытался разжечь в ней Адриан, со шипением гаснет, оставляя после себя лишь серый, ледяной пепел. Колени мелко задрожали и подогнулись, когда девушка, опираясь дрожащими руками о подлокотники, начала тяжело, словно глубокая старуха, вставать с кресла, готовая молча развернуться и покорно вернуться в свою одиночную тюрьму.</p></section><section><title><p>76</p></title><p>Каждый шаг по бесконечным светлым галереям дворца отдавался в висках Кристины тяжелой, ритмичной пульсацией. Подошвы её туфель почти беззвучно ступали по полированному мрамору, но самой принцессе казалось, что глухое эхо её шагов разносится на всю Аэтерну, выдавая её страх. Изумрудный шелк платья, заботливо выбранный фрейлинами, мягко струился вдоль тела, обволакивая бедра при каждом движении, но ей казалось, что эта роскошная ткань — ледяная змеиная кожа, сковывающая дыхание. Открытые плечи обдувал гуляющий по коридорам сквозняк, и девушка зябко передергивала ими, обхватывая себя за локти. Она чувствовала себя не принцессой, не будущей королевой, а выставленной на торги породистой лошадью, которую ведут на смотрины к новому хозяину.</p><p>Черный жемчуг на шее — личный подарок Харальда — ощущался не дорогим украшением, а тяжелым клеймом. Крупные бусины непривычно холодили ключицы, словно ошейник, физически напоминая о том, кому теперь безраздельно принадлежит её жизнь и её тело.</p><p>Зеркало в покоях полчаса назад бесстрастно обещало, что она выглядит божественно: глубокий изумрудный цвет превратил её воспаленные от слез глаза в два спокойных лесных озера, а лаконичный, откровенный крой подчеркивал её хрупкую, почти прозрачную аристократичную красоту. Но внутри этой безупречной, идеальной оболочки не было жизни. Там жила лишь натянутая до предела, звенящая струна, готовая сорваться от малейшего шороха.</p><p>Узнав у прислуги, что Харальд не в кабинетах, а в дворцовом тренировочном зале, Кристина почувствовала, как к горлу подкатил тошнотворный ком. По мере приближения к северному крылу её шаги становились всё медленнее, тяжелее и неувереннее, словно она шла сквозь толщу воды. Из-за поворота уже доносились резкие, пугающие звуки: звон скрещивающейся стали, лязг металла.</p><p>Возле массивных, обитых железом дверей зала она замерла. В двух шагах от неё застыли двое огромных северных стражников, проводивших её тяжелыми, немигающими взглядами. Кристина судорожно прижала скрещенные руки к солнечному сплетению, с силой вдавливая пальцы в ребра, словно пытаясь физически удержать внутри остатки своего рассыпающегося на куски «я».</p><p>«Зачем я это делаю? Это безумие...» — панически билось в голове.</p><p>Ей до одурения хотелось вцепиться ногтями в застежку, сорвать с себя этот проклятый жемчуг, швырнуть его прямо под сапоги этим северным псам и бежать. Бежать обратно по галереям, запереться в спальне на все тяжелые засовы и забиться в самый темный угол. Идти к этому пугающему человеку абсолютно добровольно, заставлять себя играть в благосклонность и симпатию, когда всё нутро кричит от первобытного отвращения — это было противно самой её природе. В железных кандалах было бы честнее. Если бы её тащили к алтарю силой, заламывая руки, её ненависть оставалась бы кристально чистой и священной. А сейчас она сама, своими собственными ногами, шла прямо в пасть к хищнику, отчаянно надеясь выторговать крохи времени ценой притворной, продажной улыбки.</p><p>Но мысль о том, что отъезд назначен уже на завтрашнее утро, жгла её изнутри сильнее любого стыда. У неё не было хитроумного плана, не было армии спасителей за спиной — была только она сама и эта призрачная, унизительная возможность отсрочить неизбежное. Две недели тишины.</p><p>Сделав глубокий, прерывистый вдох, Кристина волевым усилием заставила свои пальцы разжаться. Она медленно опустила руки вдоль бедер, расправила плечи и вздернула подбородок, надевая на лицо безупречную маску спокойной, печальной покорности с легким оттенком заинтересованности. Медленно, словно двигаясь в густом кошмарном сне, она протянула тонкую руку к тяжелому кованому кольцу дубовой двери. Толкнув её от себя, принцесса шагнула вперед, кожей чувствуя, как за этим порогом навсегда и безвозвратно меняется её судьба</p><p>За приоткрытой тяжелой дверью тренировочного зала царил оглушительный свист рассекаемого воздуха и тяжелый, ритмичный лязг сталкивающейся стали. Кристина бесшумно скользнула внутрь и замерла в густой тени массивного дверного проема, инстинктивно вжимаясь в стену и стараясь дышать через раз. Огромный зал был пуст — здесь были только они вдвоем.</p><p>Увлеченные яростным тренировочным боем, Харальд и Эрик совершенно не заметили её появления. Это подарило принцессе те несколько бесценных минут тишины, которые были ей сейчас жизненно необходимы, чтобы унять предательскую дрожь в коленях, успокоить сбившееся дыхание и просто понаблюдать за ними со стороны, оставаясь невидимой.</p><p>Вместо привычных парадных камзолов из тяжелого бархата, расшитых гербами, на северянах были лишь простые полотняные рубашки, уже насквозь промокшие от пота и липнущие к спинам, и плотные кожаные штаны, не стесняющие резких движений. Кристина привыкла к совершенно другой манере ведения боя: на юге, в Аэтерне, Максимилиан и Даниэль сражались изящно, стремительно сплетая сталь с ослепительными магическими искрами. Они полагались на чары, ловкость и иллюзии гораздо больше, чем на грубую физическую силу. Но здесь... здесь, в каждом ударе, она видела пугающее торжество чистой, первобытной человеческой мощи, способной дробить кости.</p><p>Техника Харальда поражала своей беспощадной, выверенной годами войн безупречностью. Огромный, тяжелый двуручный меч в его руках казался невесомой тростинкой, а скорость взмахов была такой, что темная сталь сливалась в единое, смертоносное серебристое полотно. Но и молодой Эрик, несмотря на юношескую горячность, ничуть не уступал отцу в агрессии, с рычанием обрушивая на него град тяжелейших ударов.</p><p>Последний выпад принца был настолько резким и отчаянным, что Кристина невольно затаила дыхание, ожидая, что клинок достигнет цели. Но Харальд даже не отступил. Коротким, скупым, но невероятно точным движением он провернул свой клинок, блокируя удар, и с силой ударил гардой. Меч Эрика вырвало из его рук, и оружие с гулким, вибрирующим звоном отлетело в дальний каменный угол зала, высекая сноп искр.</p><p>— Твоя кисть всё еще слишком расслаблена при замахе, — Харальд медленно опустил острие своего меча к деревянному полу, тяжело дыша, но глядя на безоружного сына сверху вниз с непререкаемым авторитетом. Его голос под сводами зала звучал ровно и властно, как гром перед бурей. — Ты вкладываешь в удар гнев, а нужно вкладывать вес. На Севере одного мастерства мало, Эрик. Ты должен стать сильнее, жестче и безжалостнее, чем сама зима. Если ты дашь слабину хотя бы на одно мгновение, если позволишь эмоциям управлять клинком — ты проиграешь не просто бой. Ты проиграешь жизнь и свое право на престол.</p></section><section><title><p>77</p></title><p>В назначенное время Кристина стояла перед массивными двустворчатыми дверями гостевых покоев, отведенных Харальду. Владислав явно не поскупился, желая угодить будущему военному союзнику: для короля Севера выделили одни из самых роскошных комнат правого крыла дворца — огромное, гулкое пространство, разделенное на гостиную и спальню, обставленное с тяжеловесным, давящим изяществом. Внутри неё всё болезненно сжималось, ладони взмокли, а сердце билось где-то в самом горле, но она прекрасно знала, что пути назад уже нет. Две недели свободы стоили этого шага.</p><p>Кристина сделала глубокий вдох, холодными, непослушными пальцами нажала на дверную ручку и вошла.</p><p>В просторной гостиной царил интимный полумрак, разбавленный лишь мягким, мерцающим светом десятков свечей в высоких канделябрах. Тени причудливо танцевали на гобеленах, создавая иллюзию чужого присутствия. Небольшой круглый стол у окна уже был накрыт на двоих. Девушка почувствовала слабое, почти истерическое облегчение, заметив, что приборы стоят строго друг напротив друга — это создавало хоть какую-то физическую дистанцию, исключая унизительную необходимость сидеть с ним плечом к плечу, делить одно пространство и весь вечер терпеть его случайные, обжигающие прикосновения.</p><p>Услышав тихий шорох её платья, Харальд вышел из спальни. Он успел привести себя в порядок после тренировки: переоделся в чистый, богато расшитый темный камзол, расстегнутый у ворота. Его волосы еще сохраняли влажный блеск после ванны, зачесанные назад. Воздух в душной комнате мгновенно пропитался тонким ароматом его парфюма — терпким, мужским, с резкими нотками хвои и моря. Кристина поняла по он готовился к этому вечеру не менее тщательно, чем она. Это было их первое официальное «свидание» наедине, как бы горько и сюрреалистично ни звучало это слово в стенах замка ее отца.</p><p>— Ты прекрасна, — произнес он низким голосом, в два широких шага сокращая спасительное расстояние между ними.</p><p>Харальд наклонился, властно взяв её за подбородок жесткими пальцами, и поцеловал её — уверенно, глубоко, заявляя свои права.</p><p>Она не отстранилась. Она ответила ему на автомате, механически приоткрыв губы и позволяя ему углубить поцелуй, послушно замерев в его руках. К её собственному, нарастающему ужасу, в этот раз в груди не отозвалась привычная, спасительная резкая боль протеста. Не было той слепой паники, что душила её днем. Харальд действовал планомерно и пугающе методично, как опытный полководец, берущий в осаду неприступную крепость: он не ломал стены тараном, он медленно приучал её к своему постоянному присутствию, к своим сильным рукам, к своему вкусу и запаху, день за днем стирая границы её естественного сопротивления. Он добивался того, чтобы её тело перестало воспринимать его как угрозу.</p><p>Он прервал поцелуй, удовлетворенно заглянув в её покорные глаза, и галантно помог ей сесть, пододвинув тяжелый резной стул. Но, к её тревоге, он не спешил отходить к своему месту. Кристина напряженно замерла, почувствовав его дыхание у самого уха и тяжесть его присутствия за своей спиной. То, что он сделал дальше, заставило её пальцы под столом судорожно вцепиться в край льняной скатерти до побеления костяшек.</p><p>Харальд начал медленно, нарочито неспешно, одну за другой, вытаскивать золотые шпильки из её сложной прически. Металл тихо скрежетал, освобождая пряди. Тяжелые темные локоны, лишаясь своих оков, мягкими, густыми волнами рассыпались по её открытым плечам и спине. Каждое скользящее движение его пальцев, случайно, но ощутимо задевавших чувствительную кожу её шеи, вызывало у Кристины дрожь, пробегавшую по всему позвоночнику.</p><p>— Мне нравятся твои волосы, когда они вот так распущены, — негромко, с хрипотцой произнес он, откладывая последнюю звенящую шпильку на край стола. — Не стоит больше прятать их в эти замысловатые, чопорные узлы.</p><p>Он наклонился и запечатлел долгий, собственнический поцелуй на её макушке, глубоко вдыхая цветочный аромат её волос, словно клеймя её своим дыханием. Только после этого неспешно обошел стол и прошел на своё место напротив.</p><p>Кристина чувствовала себя абсолютно разоруженной. Обнаженной. Он не просто распустил её волосы — этим интимным, почти супружеским жестом он символически разрушил её королевскую броню, ту социальную защиту, которую давал ей статус. Он наглядно показал, что здесь, в этой закрытой комнате с задернутыми шторами, больше нет принцессы Аэтерны — здесь есть только женщина, принадлежащая ему, и здесь действуют только его законы. Она медленно подняла голову и посмотрела на него сквозь темную завесу своих разметавшихся волос, с леденящей ясностью понимая, что этот, казалось бы, безобидный ужин станет самым страшным испытанием её выдержки и рассудка.</p><p>Кристина сделала судорожный глоток, пригубив вино. Тонкая ножка серебряного кубка едва заметно подрагивала в ее побелевших пальцах. Ей жизненно необходимо было немедленно разрушить эту давящую, вязкую интимную тишину, пока Харальд не начал новый раунд своего пугающего «сближения».</p><p>— Мой отец говорил, что Нордгард — это суровая страна голого камня и вечного льда, — начала она. Кристина отчаянно старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно и ровно. — Но он почти ничего не рассказывал о самих людях. Говорят, у вас есть странные, дикие обычаи, связанные с богатством недр. Это правда, что у вас даже простые воины носят чистое золото на рукоятях мечей?</p><p>Харальд усмехнулся, явно оценив её отчаянную и неуклюжую попытку сменить опасную тему. Он вальяжно откинулся на высокую спинку резного стула, крутя кубок в своих ладонях, но при этом ни на секунду не сводя с нее тяжелого, внимательного взгляда хищника.</p><p>— Золото для нас — это не просто звонкая монета в кошеле, Кристина. Это символ. Символ того, что мы кровью и потом вырвали у промерзшей земли свое право на жизнь, — его голос заполнил комнату. — На Севере абсолютно всё имеет свою настоящую цену. Например, у нас есть старый обычай «Золотой клятвы»... Когда северный мужчина дает нерушимое обещание, он дарит женщине кольцо из грубого, необработанного золота. Она обязана носить его, пока он не выполнит обещанное. Если он нарушит свое слово или проявит трусость — золото чернеет прямо на ее пальце от его позора.</p></section><section><title><p>78</p></title><p>Кристина медленно, раз за разом, проводила тяжелым серебряным гребнем по волосам, безучастно глядя в свое отражение. Она чувствовала, как густые темные пряди скользят сквозь пальцы, словно холодный песок в песочных часах, неумолимо отсчитывающих ее последние свободные дни в родном доме. Мыслями она все еще была там, в душной, залитой дрожащим светом свечей гостиной Харальда.</p><p>Она с горечью понимала, что зря поддалась спасительному, но такому разрушительному гневу. Злить короля Севера было не просто опасно — это было абсолютно бесполезно, сродни попытке остановить лавину голыми руками. Харальд совершенно не был похож на тех придворных мужчин или юных аристократов, которых можно оттолкнуть язвительным словом, задеть гордость холодным взглядом и заставить отступить.</p><p>В памяти невольно, яркой вспышкой всплыл Макс, и это невольное сравнение тут же отозвалось в груди саднящей, фантомной болью. Вся их жизнь с Максимилианом была похожа на непредсказуемое штормовое море, на бесконечные, выматывающие душу «эмоциональные качели». Он то дотла обжигал её своей дикой страстью и нежностью, то внезапно обдавал ледяным, отстраненным безразличием. Он мог сорваться и уехать, не обронив ни единого слова на прощание, мог заставить её неделями сходить с ума, ждать письма. Но его возвращения дарили такую ослепительную надежду, что она прощала его раз за разом. Прощала, потому что любила до одурения.</p><p>Харальд же был совершенно другим. В нем чувствовалась пугающая, монолитная, последовательность. Он не играл в игры «горячо-холодно», не пытался дешево манипулировать её чувствами через отчуждение или ревность. Он поставил себе ясную цель — её саму — и теперь шел к этой цели с сокрушительной, неумолимой силой древнего ледника. Он никогда не оттолкнет её в порыве ссоры, чтобы потом прижать сильнее — он просто прижмет ее к себе прямо сейчас и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит из своих объятий.</p><p>«Как было бы невыносимо просто, если бы я могла его полюбить...» — пронеслось в её уставшей голове.</p><p>Тогда жизнь в суровом Нордгарде стала бы для нее не пожизненной ссылкой, а настоящим спасением. Стоило лишь сдаться. Дать ему то, чего он так отчаянно, по-мужски жаждет — её искреннее тепло, её добровольную преданность, её сердце. И он действительно бросил бы мир к её ногам. Но сердце оставалось глухим и немым камнем. Харальд мог быть сколь угодно благородным правителем, честным воином и надежной стеной, но он физически не мог заставить её кровь сладко закипать одним лишь звуком своих шагов в коридоре, как это играючи делал Макс. Полюбить Харальда означало бы окончательно предать ту незримую, святую связь, которая всё еще теплилась в её измученной груди. Предать Макса, даже если его больше нет в живых.</p><p>От этих глубоких, невеселых раздумий её внезапно отвлек капризный, звонкий голос Сесилии, диссонансом ворвавшийся в тишину спальни.</p><p>— Беатрис и Изабелла, как же я вам завидую! — фрейлина картинно, с глубоким сожалением вздохнула, тщательно поправляя пышные складки своего шелкового платья. — Вы отправитесь сопровождать нашу принцессу в Нордгард, будете видеть новые, диковинные земли, ледяные дворцы... Не то что нам с Камиллой. Нам-то придется возвращаться к своим законным мужьям и гнить в этих скучных, отдаленных поместьях сразу после вашего торжественного отбытия.</p><p>— Ну, дорогая Сесили, у каждого своя доля, — Изабелла с кокетливой, предвкушающей улыбкой подошла к высокому зеркалу, за которым неподвижно сидела принцесса.</p><p>Изабелла достала изящную баночку с дорогой краской и принялась осторожно, вбивающими движениями подкрашивать свои пухлые губы. Она откровенно, с жадным самолюбием любовалась своим цветущим отражением, которое составляло разительный, почти пугающий контраст с мертвенно-бледным, осунувшимся лицом Кристины.</p><p>— Вы с Камиллой уже удачно пристроены, ваш долг выполнен, а мы с Беатрис едем покорять непокорных Лордов Севера, — глаза Изабеллы алчно блеснули в зеркале. — Говорят, они неотёсанные и суровы, зато баснословно богаты и щедры к своим женам. Кто знает, может, в этой ледяной глуши и мы найдем себе там мужей, под стать королевскому двору, и вернемся в Аэтерну усыпанными бриллиантами.</p><p>Кристина отстраненно смотрела на их щебечущие отражения и чувствовала себя бесконечно далекой от этих мелких девичьих забот. Для них предстоящая поездка была захватывающим приключением, экзотической сказкой, для нее же — золотой клеткой, стальные прутья которой становились всё толще и прочнее с каждым ударом дворцовых часов.</p><p>— Принцесса, позвольте я помогу вам с прической, — Камилла неслышно шагнула вперед, уже заботливо протягивая руки к её растрепавшимся тяжелым прядям, намереваясь привычно заплести их в сложную, тугую косу, уложенную короной.</p><p>— Нет, — Кристина мягко, но решительно перехватила ее запястье, останавливая жест. — Оставь так. Король Харальд вчера сказал, что ему нравятся мои волосы распущенными.</p><p>В щебечущей комнате на мгновение воцарилась звенящая тишина. Девушки многозначительно переглянулись. Кристина же напряженно смотрела на свое бледное лицо, вспоминая вчерашний катастрофический ужин. Она прекрасно понимала, что повела себя непростительно неосмотрительно, прямо в лицо бросая властному северянину горькие слова о своей вечной любви к другому. Она сама, в порыве боли и гнева, дотла сожгла тот шаткий мост к хрупкому пониманию, которое пыталась выстроить ради спасительной отсрочки. Теперь ей нужно было хотя бы визуально имитировать шаг навстречу, изобразить мнимую покорность, чтобы стены ее новой ледяной клетки не начали сжиматься слишком быстро, раздавив её еще до отъезда. Просто не заплетать волосы — это был тот крошечный, необходимый минимум, который она могла позволить себе без чувства предательства по отношению к памяти Макса.</p><p>— Надо же! Ваше Высочество, вы уже так хорошо изучили личные предпочтения Его Величества? — Изабелла недвусмысленно, с лукавой искрой улыбнулась, поймав хмурый взгляд принцессы в зеркале. — Видимо, ваш вечерний ужин тет-а-тет прошел более чем успешно. Северный волк оказался ручным?</p></section><section><title><p>79</p></title><p>После своего затянувшегося затворничества Кристина всё чаще старалась проводить время в королевском саду. Девушка откидывала голову на спинку скамьи, закрывала глаза и жадно, словно изголодавшийся путник, ловила каждое прикосновение тёплого весеннего солнца к своей бледной коже. Она полной грудью вдыхала густой, сладкий аромат цветущих яблонь, до боли ясно понимая, что в её новом доме климат будет беспощадно суровым, пронизанным ледяными ветрами и скрытым под серыми тучами, а такие безмятежные, погожие дни станут непозволительной, почти забытой роскошью.</p><p>Согласно их горькому договору с Харальдом, она больше не пряталась за тяжелыми дубовыми дверями своих покоев. Кристина часами сидела с раскрытой книгой в своей любимой беседке, увитой старым плющом, намеренно оставаясь на виду у снующей вдали стражи и придворных. Она честно платила свою цену. Однако сам король словно растворился в воздухе. Больше не было пугающих приглашений на ужин, не было настойчивых предложений прогуляться вместе или попыток заговорить — повисла тяжелая, звенящая тишина. Эта тишина, затянувшаяся уже на несколько дней, была почти осязаемой, давящей на виски. Сначала Кристина испытала облегчение, но вскоре оно сменилось тревогой. Девушка прекрасно понимала: в тот злополучный вечер она перегнула палку. Её безжалостные слова о вечной любви к Максу и прямые обвинения в неверности ударили по его мужской гордости и самолюбию правителя гораздо сильнее, чем она ожидала. Теперь она в напряжении ждала, гадая, какой удар он нанесет в ответ.</p><p>В один из таких залитых золотым светом дней её уединение грубо нарушил Эрик. Принц подошёл стремительно, размашистым шагом воина, ломая сухие ветки под тяжелыми сапогами. Не утруждая себя даже легким кивком приветствия и игнорируя любые рамки этикета, он бесцеремонно опустился на скамью прямо рядом с ней, вторгнувшись в её личное пространство.</p><p>— Чем ты так разозлила отца? — с ходу, прямо и резко спросил парень. Он повернулся к ней, в упор разглядывая её профиль своими светлыми глазами. В его тоне не было привычной насмешки, только жесткое, напряженное любопытство.</p><p>— Совершенно не понимаю, о чём ты говоришь, — Кристина даже не соизволила поднять головы, как ни в чём не бывало перевернув страницу своего фолианта. Пальцы не дрогнули, голос прозвучал прохладно. Но буквы тут же предательски заплясали перед глазами, сливаясь в бессмысленные узоры. Смысл прочитанного текста давно ускользал от неё, вытесненный гулко забившимся сердцем, но она ценой огромных усилий держала безупречную маску скучающего безразличия.</p><p>— Да брось, принцесса. Я последний раз видел его таким взбешённым, по-настоящему свирепым, когда мне было шестнадцать, — Эрик невесело хмыкнул, широко расставив ноги и откинувшись на спинку скамьи. Он запрокинул голову, щурясь на солнце. — Я тогда по юношеской глупости сбежал из замка после очередной нашей крупной ссоры. Хотел назло ему вернуться к матери, но по пути попался разбойникам. Меня тогда чуть не прирезали в лесу, пока стража отца не подоспела. Вот сейчас он на тренировках выбивает из меня дух точно так же, с тем же безумным взглядом, как в тот день. Он готов рубить всем головы.</p><p>— Может, ты просто снова в чём-то провинился, и не стоит искать виноватых среди чужих людей? — Кристина наконец с глухим стуком захлопнула тяжелую книгу, но оставила указательный палец между страниц, показывая, что не намерена развивать эту тему.</p><p>Она совершенно не собиралась посвящать своего язвительного будущего пасынка в унизительные детали того страшного разговора. Никто не должен был знать, что произошло за закрытыми дверями. В этот момент внутри неё шевельнулось очень странное, колючее и пугающее чувство. Глядя на Эрика, который пытался выпытать у неё причину королевского гнева, она с кристальной ясностью осознала: между ней и Харальдом, вопреки всей её ненависти, появилось нечто глубоко личное, почти интимное. Их жесткая ссора, её боль и его признания связали их невидимой нитью. Это была их общая тайна, которая теперь принадлежала только им двоим, намертво отсекая от них всех остальных.</p><p>— Он взбесился именно после того закрытого разговора с вами, Ваше Высочество, — настаивал Эрик, упрямо прищурившись и подавшись вперед так, что Кристина почти физически почувствовала исходящий от него жар агрессии и недавней тренировки. — И теперь из-за ваших капризов страдает весь наш гарнизон. Солдаты боятся лишний раз вздохнуть в его присутствии.</p><p>— Если у тебя есть какие-то вопросы к настроению твоего отца — иди и задавай их ему напрямую, — холодно и надменно отрезала Кристина. — Если король Харальд посчитает нужным, он сам посвятит тебя в свои личные дела. А сейчас, если ты закончил свои возмущенные наблюдения за моим поведением, я бы хотела вернуться к чтению. Вы мешаете мне, принц.</p><p>Эрик криво, безрадостно усмехнулся, ничуть не испугавшись её королевского тона, но в его светлых глазах промелькнула искра невольного уважения к её стойкости.</p><p>— Я пытался спросить. Едва не лишился головы за свою дерзость, — парировал он, скрестив руки на широкой груди. Закатанные рукава рубашки обнажили свежие синяки на предплечьях. — Вы ведь не просто отказали ему в своей благосклонности, да? Ни одна женщина еще не выводила его из себя так сильно и так глубоко. На Севере, если женщина противится прямой воле короля...</p><p>— Мы сейчас не на Севере, принц Эрик, — ледяным тоном перебила его Кристина, сжимая плотную обложку книги. — Я далеко не одна из тех безропотных женщин, которых ваш отец привык покупать или получать по первому требованию.</p><p>Эрик долго, изучающе смотрел на нее. Вся его былая насмешливость, с которой он встречал её в тренировочном зале, куда-то бесследно испарилась. Перед ним сидела не сломленная вдова, а отчаянная женщина, готовая идти до конца.</p><p>— Ваше Высочество, гнев моего отца никогда не будет направлен на вас, даже если вы станете его единственной и главной причиной, — абсолютно серьезно произнес Эрик. В его низком голосе послышалась странная, пугающая смесь вынужденного уважения и мрачного предостережения. — Я знаю его. Он скорее сожжет этот дворец дотла вместе со всеми нами, чем причинит вам хоть малейший физический вред. Вы стали его слепой зоной. Но сейчас из-за этого вашего маленького бунта страдают другие люди.</p></section><section><title><p>80</p></title><p>На следующий день Кристина решительно сменила привычные тяжелые шелка на удобный, плотно облегающий костюм и узкие брюки для верховой езды. Ей жизненно необходимо было покинуть душные стены дворца. Девушка отчаянно хотела отправиться верхом к морю — услышать шум прибоя, почувствовать на губах соленую морось и хоть ненадолго ощутить иллюзию настоящей свободы перед тем, как она навсегда покинет эти края.</p><p>Она прекрасно знала, что без вооруженного эскорта её за ворота замка никто не выпустит. Но когда конюх вывел на вымощенный камнем двор её ослепительно-белого Ланселота, Кристина с нарастающим раздражением заметила пугающую перемену. В её сегодняшнем сопровождении не было ни единого гвардейца Аэтерны. Ни одного человека её отца. Двор был заполнен рослыми, суровыми воинами в темной броне — личной охраной её будущего мужа. Гвардейцами Нордгарда. Харальд уже полностью, даже в таких мелочах, перехватил контроль над её жизнью.</p><p>Вдобавок ко всему, из конюшни неторопливо вышел Эрик, которому конюхи тут же подвели крепкого жеребца. Увидев будущего пасынка, Кристина едва сдержала тяжелый вздох. Эрика она сейчас хотела видеть меньше всего на свете; его присутствие было живым напоминанием о вчерашней ссоре с королем.</p><p>— Неужели целого отряда вооруженных до зубов северян недостаточно, чтобы проследить за одной женщиной? — с холодным раздражением спросила она, натягивая кожаные перчатки.</p><p>Эрик спокойно перебросил поводья через шею коня и посмотрел на неё своими, по-северному холодными глазами.</p><p>— За вашу безопасность за пределами дворцовых стен я отвечаю собственной головой перед отцом, Ваше Высочество, — ровно и без капли иронии ответил он. — А расставаться с ней я пока не планирую.</p><p>Кристина лишь плотнее сжала губы и, отвернувшись от принца, подошла к своему коню. Ланселот приветственно, низко заржал, переступая точеными ногами, и потянулся к ней бархатной мордой.</p><p>Несмотря на то, чем на самом деле являлся этот баснословно дорогой подарок — недвусмысленным символом её грядущего порабощения и северной коронации, — Кристина неожиданно для самой себя искренне и глубоко полюбила этого коня. До страшной вести о смерти Макса, когда вся её жизнь безжалостно, кровавой чертой разделилась на «до» и «после», она часто спускалась сюда, в конюшни. Тогда, из-за протекающей беременности, она не могла позволить себе сесть в седло, поэтому лишь часами стояла рядом с его стойлом, находя в этом благородном животном странное утешение.</p><p>Вот сейчас, спустя месяц скорби, это будет их самый первый совместный выезд.</p><p>Кристина сняла перчатку и бережно, с затаенной нежностью провела теплой ладонью по гладкой шее Ланселота. Она зарылась пальцами в его шелковистую гриву и прижалась лбом к белоснежной морде, без слов передавая в этом тихом, долгом жесте то, как сильно она по нему скучала. В этом холодном мире, где каждый шаг контролировался, только этот конь не требовал от нее ни клятв, ни притворства.</p><p>Эрик, сохраняя подчеркнуто официальное выражение лица, подошел ближе и молча подал ей руку, помогая забраться в седло. Его хватка была по-военному крепкой и сухой — такой же, как у отца, но лишенной того пугающего, собственнического подтекста. Как только Кристина оказалась на спине Ланселота, отряд немедленно тронулся в путь.</p><p>Они выехали за тяжелые кованые ворота замка. Впереди, задавая неспешный, выверенный ритм, ехали Эрик и Кристина, держась почти стремя в стремя. Суровые северные гвардейцы следовали на несколько корпусов позади, но их давящее присутствие ощущалось кожей: ровный, синхронный стук подков, лязг кольчуг и тяжелого оружия создавали вокруг принцессы непреодолимое, движущееся стальное кольцо.</p><p>— Скажи мне, принц, — нарушила Кристина тишину, когда они выехали на широкую дорогу, ведущую к морскому побережью. Она скосила на него прохладный, изучающий взгляд. — Вся эта устрашающая вооруженная свита нужна для того, чтобы меня по дороге случайно не похитили разбойники, или исключительно для того, чтобы я не сбежала?</p><p>Эрик даже не повернул головы, продолжая внимательно сканировать взглядом серую полосу дороги и подлесок.</p><p>— Одно другому совершенно не мешает, Ваше Высочество, — невозмутимо ответил он. — Наш прямой долг — ценой собственных жизней охранять свою будущую королеву от любой внешней угрозы. Но и сбежать у вас тоже не получится. Мы здесь для обеих задач.</p><p>Кристина криво, с откровенным ехидством усмехнулась.</p><p>— Надо же. Неужели ваш великий, несгибаемый правитель всерьез боится, что одна слабая женщина сможет обвести его хваленую охрану вокруг пальца и просто исчезнуть? — в её голосе зазвенел неприкрытый сарказм, вызванный раздражением от этой тотальной опеки.</p><p>Эрик наконец повернулся к ней. В его светлых глазах не было ни гнева, ни веселья — лишь абсолютная, монолитная уверенность человека, привыкшего к суровой дисциплине Севера.</p><p>— Я советую вам, принцесса, даже не думать об этом, — ровно и жестко отрезал юноша. — Это попросту невозможно.</p><p>Эти самоуверенные, снисходительные слова стали для нее последней каплей. Кристина крепче перехватила поводья. Жгучее чувство протеста, долго подавляемое в четырех стенах, теперь неумолимо требовало выхода. Она больше не желала быть просто покорным, безвольным трофеем, который ведут на поводке под конвоем.</p><p>Девушка низко наклонилась к шее своего коня. Она прекрасно понимала, что благородное животное не способно разобрать человеческую речь, но сейчас эти слова были нужны ей самой как воздух. Убедившись, что Эрик не может расслышать её за шумом ветра и глухим стуком копыт, она почти прижалась губами к теплой белоснежной гриве.</p><p>— Давай покажем этим самоуверенным северянам, на что ты на самом деле способен, мой хороший, — отчаянно и горячо прошептала Кристина. — Унесемся в галоп так быстро, чтобы они глотали пыль. Пусть попробуют нас поймать.</p><p>В её груди разгоралось дикое, пьянящее желание хоть на несколько минут сбить эту непробиваемую спесь с Эрика и с его отца вместе взятых. В ней жила дерзкая, отчаянная надежда на чистую физику: Ланселот был не просто лошадью, он был баснословно дорогим, редчайшим скакуном чистых южных кровей, созданным для стремительного, молниеносного полета. У нее было одно неоспоримое преимущество — колоссальная разница в весе. Гвардейцы и Эрик сидели на массивных, тяжелых боевых конях, сами будучи закованными в металлическую броню и увешанными стальным оружием. А на спине белоснежного жеребца не было ничего лишнего — только легкая, хрупкая Кристина, жаждущая глотка свободы.</p></section><section><title><p>81</p></title><p>Багровое солнце уже коснулось горизонта, окрашивая волны в цвета запекшейся крови. Ледяной ветер с моря заметно усилился, пробираясь под тонкую ткань её рубашки для верховой езды. Кристина поежилась, чувствуя, как острый приступ голода и подступающий холод возвращают её к реальности. Её маленькая, отчаянно украденная свобода подошла к концу. Пора было возвращаться в свою золотую клетку.</p><p>Она медленно поднялась на ноги, отряхивая налипший песок с колен, и повернулась к обрыву, намереваясь подняться к роще, где оставила Ланселота.</p><p>В этот самый момент на вершине скалы, четко вырисовываясь черными тенями на фоне темнеющего, лилового неба, появились силуэты. Гвардейцы Нордгарда. Они стояли неподвижной, угрожающей стеной, отрезая ей путь. В наступившей сумеречной тишине, перекрывая шум прибоя, раздался лязг стали, бряцание упряжи и тяжелый стук копыт.</p><p>Кристина не испытала ни капли страха. Ни единой тени раскаяния не дрогнуло в её душе. Она лишь устало вздохнула, гордо вздернула подбородок и уверенным, размеренным шагом направилась к крутой тропинке, ведущей наверх. Она не собиралась прятаться или молить о прощении. Если бы она действительно хотела сбежать и исчезнуть, их бы уже разделяли десятки лиг, непроходимые леса и чужие границы. Но там, в каменных стенах отцовского дворца, в теплой колыбели спал её новорожденный сын Кристиан. Ради него она могла вытерпеть всё. А этот сумасшедший галоп и прыжок через ров были лишь глотком необходимого воздуха. Актом неповиновения, доказывающим, что они могут владеть её временем, но не её духом.</p><p>Когда она поднялась на плато, строй закованных в броню северян молча расступился.</p><p>Вперед шагнул Харальд. Он не стал дожидаться, пока стража спустится за ней. Король Севера спрыгнул с огромного вороного жеребца еще до того, как тот полностью остановился. Его лицо казалось мертвенно-бледным в наступающей темноте, а в светлых глазах бушевал такой первобытный, уничтожающий гнев, что любой другой человек уже рухнул бы на колени. Эрик стоял чуть поодаль, напряженный, как натянутая тетива, и Кристина поняла: принцу сегодня уже сполна досталось за то, что он упустил будущую королеву.</p><p>— Ты хоть понимаешь, что могла свернуть себе шею?! — его голос разорвал тишину, как удар грома. Харальд в два широких шага преодолел расстояние между ними, нависая над ней всей своей подавляющей громадой. Он не стал кричать о побеге. Он кричал о прыжке.</p><p>— Но не свернула, — ледяным, безупречно спокойным тоном ответила Кристина, глядя ему прямо в глаза. — Вы подарили мне великолепного скакуна, Ваше Величество. Ланселот безупречен в прыжке.</p><p>Челюсти Харальда сжались с такой силой, что послышался скрип зубов. Он протянул руки, словно собирался встряхнуть её за плечи, но в последний момент сжал пальцы в кулаки, останавливая себя в миллиметре от её тела.</p><p>— Ты подняла по тревоге весь мой гарнизон, — глухо, угрожающе прорычал он, склоняясь к её лицу. — Ты заставила моих людей прочесывать каждый дюйм этого побережья. Эрик сказал, что ты направила коня в галоп прямо на ров. Ради чего, Кристина? Чтобы доказать мне, что ты можешь умереть назло моим планам?</p><p>— Если бы я хотела умереть или сбежать, я бы это сделала, — отрезала девушка, и в её голосе прорезалась сталь, ничуть не уступающая его собственной. — Я оставила во дворце своего сына. Вы прекрасно знаете, что я никогда его не брошу.</p><p>Она обвела равнодушным взглядом напряженных гвардейцев и снова посмотрела на короля.</p><p>— Я просто хотела провести несколько часов в одиночестве. Без ваших цепных псов, дышащих мне в затылок. Я взяла ту свободу, которая мне была нужна, и собиралась вернуться сама. Ваша паника — это исключительно ваша проблема, Харальд.</p><p>Северный монарх замер, вглядываясь в её непокорное, обветренное лицо. Он искал в ней хотя бы каплю вины, испуга или покорности, но находил лишь абсолютное, возмутительное бесстрашие. Она смотрела на него не как пленница на надзирателя, а как равная. Это осознание внезапно окатило его ледяной водой, гася вспышку ярости. Он понял, что её невозможно удержать силой — она всегда найдет способ проскользнуть сквозь пальцы, если почувствует удушье.</p><p>Харальд тяжело выдохнул, закрыв на секунду глаза. Когда он открыл их снова, в них больше не было слепой ярости — только тяжелая, собственническая одержимость. Он молча сорвал со своих плеч плотный шерстяной плащ и одним резким движением набросил его на дрожащие от холодного ветра плечи Кристины.</p><p>— Эрик, найди её коня в роще, — отдал приказ король, не отрывая взгляда от принцессы. Затем он властно, но без причинения боли, взял Кристину за локоть. — Ты замерзла. Мы возвращаемся во дворец. Клянусь всеми богами Севера, Кристина, если ты еще раз попытаешься совершить подобное безумие верхом, я лично прикажу запереть тебя в покоях до самого отплытия нашего флота.</p><p>Кристина плотнее запахнула чужой плащ. Она не стала спорить. Сегодня она уже одержала свою маленькую победу — она заставила их бежать за собой, она заставила их бояться. И теперь, с чувством выполненного долга и холодной гордостью, она была готова вернуться к сыну.</p><p>Обратный путь к замку проходил в холодных сумерках. Кристина ехала на Ланселоте, наглухо укутанная в тяжелый шерстяной плащ Харальда. Король Севера двигался стремя в стремя рядом с ней на своем массивном вороном жеребце, возвышаясь в темноте, как непреодолимая скала.</p><p>— Почему среди тех, кто прочесывал берег, не было людей моего отца? — её голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая мерный стук копыт.</p><p>Харальд невозмутимо смотрел вперед, на вырастающие вдали темные башни дворца.</p><p>— А ты ожидала увидеть Владислава, скачущего по скалам с факелом в руке? — сухо отозвался он.</p><p>Кристина до боли стиснула кожаные поводья. Ей не нужны были театральные жесты с факелами. Но осознание того, что родной отец не отправил на её поиски ни единого гвардейца Аэтерны, ударило под дых сильнее, чем она могла себе представить. Будто он уже окончательно и бесповоротно вычеркнул её из списка своих забот. Продал — и забыл.</p></section><section><title><p>82</p></title><p>Кристина считала дни. Те самые последние дни её прежней жизни во дворце отца, которые таяли стремительно и безжалостно, как тонкая восковая свеча на сквозняке. Владислав, пребывающий в приподнятом расположении духа и воодушевленный добрыми вестями с военного фронта, решил напоследок устроить грандиозный, ослепительный бал. Это должен был быть широкий прощальный жест в честь отбывающей принцессы, который, по замыслу короля, наглядно продемонстрирует всем присутствующим лордам и послам непоколебимую мощь, стабильность и богатство Аэтерны.</p><p>Для фрейлин внезапная новость о бале стала одновременно и неиссякаемым источником восторга, и сущим кошмаром. Возникла острая, почти неразрешимая дилемма: до грандиозного торжества оставались считанные дни, и ни одна, даже самая умелая и дорогая швея в столице не взялась бы пошить новые, достойные королевского приема платья за такой ничтожный срок. Девушкам придется блистать в том, что уже есть в их обширных гардеробах, комбинируя старые наряды с новыми украшениями.</p><p>Самой же Кристине было глубоко, до звенящей пустоты внутри безразлично, в чем предстать перед гудящим двором на своем самом последнем празднике в этом холодном доме. Но возникла неожиданная техническая сложность: почти весь её нынешний, роскошный гардероб принцессы уже был аккуратно упакован в тяжелые сундуки и отправлен в порт для погрузки на ожидающие корабли Нордгарда.</p><p>— Привезите мои старые вещи из поместья Грейвальдов, — коротко распорядилась она, когда фрейлины в очередной раз завели жаркий спор о сочетании кружев и бархата. — Те, что остались в моей прежней комнате.</p><p>В самой глубине души она отчаянно надеялась найти среди тех старых, забытых вещей что-то особенное. Что-то, что когда-то с любовью подбирала для неё Елена. В этом безжалостно меняющемся мире, где всё продавалось и покупалось, ей жизненно хотелось иметь при себе хоть какую-то осязаемую, теплую память о приемной матери. Она закрывала глаза и представляла, как наденет платье, тяжелой ткани которого когда-то касались заботливые руки Елены, и это станет её личным, немым прощанием с единственным человеком в Аэтерне, который любил её искренне и бескорыстно.</p><p>Фрейлины же восприняли этот приказ как эксцентричный поиск «винтажного шика» и с удвоенным восторгом принялись обсуждать предстоящий бал. Для них это была последняя, золотая возможность вскружить головы местным лордам, прежде чем отправиться в пугающую неизвестность сурового Севера.</p><p>Кристина слушала их звонкий щебет как монотонный фоновый шум, чувствуя, как внутри нарастает странное, тягучее предчувствие: этот бал станет не просто официальным прощанием, а невозвратной чертой, за которой её прошлая жизнь окончательно, дотла превратится в пепел.</p><p>Но мысли её неизменно, раз за разом возвращались к Харальду.</p><p>Она не видела короля Севера с того самого вечера на побережье, когда он, сорвав голос и потеряв лицо, набросил на неё свой плащ после её безумного галопа на Ланселоте. Харальд словно растворился в воздухе. Он снова избегал её, запершись в своих покоях или проводя время на плацу.</p><p>Кристина, помня наставления отца и не желая выглядеть навязчивой, тоже не искала с ним встреч, соблюдая ледяной нейтралитет. Но в глубине души, несмотря на всю её гордость, это внезапное, тотальное игнорирование после такой эмоциональной вспышки начинало болезненно задевать её самолюбие.</p><p>Она часами сидела у окна и сомневалась. Неужели она так фатально ошиблась со своими выводами в тот вечер? Неужели та отчаянная погоня была лишь инстинктом собственника, боящегося потерять дорогую игрушку, а вовсе не доказательством её безграничной власти над ним? Слова отца о том, что она может управлять Харальдом, теперь казались горькой насмешкой. Король Севера молчал, и в этом молчании Кристина чувствовала себя еще более одинокой, чем когда-либо.</p><p>Их оживленное, пестрое обсуждение предстоящих бальных нарядов внезапно прервал негромкий, но требовательный стук в дверь покоев. Вошедший лакей, низко поклонившись, сообщил, что король Нордгарда ожидает принцессу и её фрейлин ровно через час у главных ворот замка. Слуга добавил, что все дамы должны быть одеты в костюмы для верховой езды — Его Величество желает немедленно отправиться на конную прогулку.</p><p>Фрейлины тут же взбудоражено всполошились. Внезапная поездка верхом была отличным поводом развеяться после утомительных примерок и, что гораздо важнее, возможностью снова увидеть сурового короля в более неформальной обстановке. Девушки уже начали переглядываться, мысленно перебирая в памяти свои лучшие амазонки.</p><p>Но резкий тон Кристины заставил их буквально замереть на месте.</p><p>— Передайте Его Величеству, что я вынуждена отказать, — произнесла Кристина ровно и четко. — У меня на этот час уже давно были совершенно другие планы. Королю Севера стоило бы ставить меня в известность о своих желаниях немного раньше, чем за один час до выезда.</p><p>Слуга ошеломленно моргнул, вытаращив глаза. Он явно был не привыкший к тому, что прямые приказы могущественного северного короля вот так легко обсуждаются, а тем более — отклоняются. Но, поймав на себе обжигающе холодный взгляд принцессы, он низко поклонился и поспешно, почти пятясь, вышел за дверь.</p><p>— Кристина… — Беатрис первой нарушила воцарившуюся тяжелую тишину, сделав шаг к подруге и нервно теребя кружева на рукаве. — Это ведь безумно опасно. Нельзя вот так, через слуг, отказывать королю Нордгарда. Мы все можем поехать, у нас нет никаких срочных дел, которые нельзя отложить ради такого случая.</p><p>— Если у него нашлось время на внезапные капризы, не предупредив меня заранее, то теперь «важные дела» нашлись у меня, — отрезала Кристина.</p><p>Она прошлась внимательным взглядом по просторной комнате, и её взор упал на старинное, покрытое темным лаком фортепиано в дальнем углу, к клавишам которого уже очень давно никто не прикасался.</p><p>— Я как раз решила, что именно сегодня — самый лучший день, чтобы ты, Беатрис, наконец научила меня играть на пианино.</p></section><section><title><p>83</p></title><p>Спустя час девушки спустились по парадной лестнице к главным воротам замка. Фрейлины, свято верные строгому дворцовому этикету и многолетним привычкам, были облачены в длинные, тяжелые бархатные амазонки глубоких изумрудных и синих оттенков. Они предпочитали исключительно дамские седла, позволявшие сидеть боком, кокетливо свесив ножки в изящных ботинках, демонстрируя лордам свою хрупкость, изящество и безупречную скромность.</p><p>Кристина же всем сердцем недолюбливала эти сложные приспособления — они всегда казались ей опасными, крайне неустойчивыми и пугающими, лишающими всадницу малейшего контроля над животным. Чтобы чувствовать себя в безопасности, уверенно управлять мощным конем и быть готовой к любым неожиданностям, она выбрала узкие, плотно облегающие ноги темные кожаные штаны для верховой езды и приталенный суконный жакет. Этот наряд позволял ей сесть в обычное мужское седло, плотно обхватив бока лошади.</p><p>Внутри неё всё еще кипело раздражение на собственную слабость и на диктатуру Севера. Вспомнив тихие, интимные слова Харальда в тот вечер о том, как сильно ему нравятся её распущенные волосы, Кристина, движимая жгучим духом противоречия, подошла к зеркалу. Она безжалостно, до легкой боли стянула густые темные пряди жесткой шелковой лентой, собрав их в тугой, высокий конский хвост, открывающий беззащитную шею. Она не собиралась делать ему приятное — ни в мелочах, ни по-крупному, ни сегодня, ни в ближайшем будущем. Пусть видит перед собой колючего ежа, а не покорную невесту.</p><p>У распахнутых ворот их уже ждал Харальд.</p><p>Он неподвижно, словно литая статуя, восседал на своем чудовищно огромном вороном жеребце в плотном окружении личной гвардии. Воины Нордгарда застыли стальной, безмолвной стеной. Владислава и его людей рядом не было — эта конная прогулка задумывалась как чисто северное мероприятие.</p><p>Когда принцесса, чеканя шаг по брусчатке, подошла к своему переступающему копытами белоснежному Ланселоту, Харальд даже не повернул головы в её сторону. Король Севера сидел с идеально прямой спиной и смотрел куда-то вдаль, за линию горизонта, словно присутствие Кристины было лишь мелкой, досадной формальностью. Обязанностью, которую нужно было поскорее, без лишних эмоций завершить. И это подчеркнутое, вымораживающее безразличие резануло по натянутым нервам девушки больнее, чем любой гневный упрек.</p><p>Помочь ей подняться в седло вызвался Эрик. Он подошел и подставил широкую ладонь, помогая девушке взлететь на спину нетерпеливо переступающего Ланселота. Когда Кристина уверенно устроилась в мужском седле, перехватив поводья, принц окинул её упрямо стянутые волосы и облегающие брюки коротким, откровенно насмешливым взглядом. В нем читалось немое, но предельно ясное послание: «Ты можешь одеваться как воин и дерзить, но ты всё равно остаешься добычей».</p><p>Эрик бросил быстрый, вопросительный взгляд на отца, который по-прежнему хранил тяжелое, давящее молчание, и, пришпорив коня, занял своё законное место в авангарде строя. Харальд коротким жестом отдал немой приказ. Отряд всадников единым, слаженным механизмом двинулся прочь из замка, оставляя за собой оседающую пыль, лязг копыт по брусчатке и горечь невысказанных обид.</p><p>Конная процессия миновала густые заросли и остановилась на просторной, залитой холодным полуденным солнцем лесной поляне, где их уже поджидала небольшая группа егерей в темных камзолах. В самом центре, чуть поодаль от суетящихся с гончими псами слуг, застыл королевский сокольничий. На его левой руке, защищенной толстой, испещренной глубокими царапинами кожаной перчаткой, неподвижно восседала птица, при виде которой даже привыкшие ко всякой роскоши фрейлины восторженно и испуганно охнули.</p><p>Это был белый сокол — редчайший, баснословно дорогой полярный кречет. Его густое оперение слепило абсолютной, безупречной белизной, подобно вечным снегам на самых высоких вершинах суровых северных гор. Острые, немигающие черные глаза хищника сканировали поляну с пугающим, первобытным интеллектом, а изогнутый клюв казался выкованным из лучшей вороненой стали. Птица была поистине королевским подарком жестокой природы, живым воплощением смертоносной грации, и даже по меркам необъятной казны Нордгарда стоила целое состояние.</p><p>Именно в этот момент Харальд наконец-то удостоил Кристину прямым взглядом. Он был невыносимо тяжелым, темным и пронзительным, словно монарх безжалостно взламывал её защиту и заглядывал в самые потаенные, уязвимые уголки души. Король плавно, с грацией крупного хищника спешился со своего коня и, ни на секунду не сводя глаз с замершей в седле принцессы, подошел к сокольничему.</p><p>— Посмотри на него, Кристина, — голос Харальда разорвал лесную тишину. — Внимательно посмотри. Этот сокол — самое гордое и строптивое создание, которое я когда-либо встречал на своем пути. Когда мои ловчие его поймали, он был готов в кровь забить себя насмерть о железные прутья клетки, сломать собственные крылья, лишь бы не признавать нового хозяина. Он ненавидел саму мысль о подчинении и предпочитал свободу даже ценой мучительной смерти.</p><p>Кристина сжала поводья Ланселота. Каждое слово северянина било точно в цель. Аналогия была настолько прозрачной, жестокой и пугающей, что девушке на мгновение стало трудно дышать. Он говорил о птице, но смотрел только на неё. Вспоминал её безумный, самоубийственный галоп к обрыву.</p><p>Харальд неторопливо надел на левую руку плотную перчатку для соколиной охоты. Плавным, но абсолютно уверенным, лишенным малейшего страха движением он пересадил опасного хищника с руки егеря на свою. Сокол мгновенно распахнул огромные, сильные белоснежные крылья, готовясь к атаке, и издал резкий, пронзительный клекот, от которого по спине Кристины пробежал холодок. Но птица не сделала ни единой попытки улететь, не попыталась ударить короля своим страшным клювом, способным пробить череп. Напротив, почувствовав мертвую, непоколебимую хватку Харальда, хищник медленно сложил крылья. Он успокоился и почтительно, словно покорный вассал перед своим истинным повелителем, чуть склонил точеную голову, безоговорочно признавая вожака, чья воля оказалась несравнимо крепче железа.</p></section><section><title><p>84</p></title><p>После той охоты Кристина больше не видела Харальда. Тишина, воцарившаяся между ними, была натянута до предела, как тугая тетива перед смертельным выстрелом. Она знала: сегодня вечером они неизбежно встретятся на балу, устроенном в её честь. Это была последняя, ослепительная вспышка света в её жизни в Аэтерне — уже завтра на рассвете они отплывают на Север. Срок её призрачной свободы официально вышел.</p><p>Мысль о том, что её собираются хладнокровно «приручить», как того дикого белого сокола, сделать послушной, покорной и красивой марионеткой, невыносимо жгла её изнутри. Кристина категорически отказывалась плыть в Нордгард в роли безвольной куклы. Она приняла жесткое решение: теперь настала её очередь продемонстрировать будущему мужу, что она — достойный, опасный соперник. Она выйдет на этот прощальный бал не как сломленная жертва обстоятельств, а как женщина, прекрасно знающая свою истинную цену.</p><p>Выбор пал на платье, которое было для неё абсолютным символом триумфа. Именно в нем она когда-то была впервые представлена ослепленному двору как истинная принцесса Аэтерны. Елена вложила в этот наряд всю свою материнскую любовь и непревзойденное мастерство, создавая образ, который должен был раз и навсегда покорить столицу. Раз Кристина вошла в этот дворец принцессой, то и покинет его как королева.</p><p>Платье было глубокого, насыщенного бордового оттенка, напоминающего цвет запекшейся крови. Пышная, многослойная юбка, усеянная едва заметным мерцанием, стелилась по полу тяжелым королевским шлейфом.</p><p>Кристина демонстративно, отказалась надевать любые украшения, присланные Харальдом. Вместо северного золота на её груди угрожающе сияло древнее рубиновое ожерелье рода Алериан. Огромные, граненые камни, похожие на застывшие капли свежей крови, принадлежали когда-то матери Владислава. Это тяжелое ожерелье было её личной броней, немым напоминанием о древней крови королей, текущей в её жилах.</p><p>Макияж и прическа были выверены до идеала. Ни единого выбившегося волоска, ни намека на недавние слезы. Сегодня она выходила на тропу войны за право быть равной. Девушка еще раз посмотрела на свое отражение в высоком зеркале, придирчиво проверяя, нет ли малейших изъянов. Лицо оставалось пугающе холодным и непроницаемым, а взгляд — твердым, как ограненный алмаз. Сегодня она либо заставит самоуверенного Харальда признать её силу, либо окончательно проиграет в этой беспощадной битве воли.</p><p>— Идемте, — бросила она замершим в восхищении фрейлинам, и ее голос прозвучал, как звон натянутой струны. — Пора показать Северу, кто станет их королевой.</p><p>В бальном зале, залитом теплым, дрожащим светом тысяч свечей, воцарилось предвкушающее молчание. Казалось, само время замедлило бег, ожидая появления той, ради которой был устроен этот грандиозный праздник. Кристина вошла, и восхищенный шепот, подобно нарастающему морскому прибою, мгновенно прокатился по плотным рядам придворных. С гордо поднятой головой, не глядя по сторонам, она шла прямо к трону.</p><p>Глубокий, насыщенный бордовый цвет ее платья, словно густое вино или запекшаяся кровь, поглощал свет, а золотая вышивка и рубины вспыхивали при каждом шаге, создавая иллюзию опасного, божественного сияния. Придворные поспешно расступались и склонялись в глубоких реверансах, провожая ее восхищенными, завистливыми и печальными взглядами.</p><p>«Такое сокровище… отдаем северному королю», — доносилось из пестрой толпы.</p><p>Но Кристина не слушала. Ее ледяной взгляд был прикован к возвышению, где Владислав, облаченный в парадный мундир, обсуждал что-то с Харальдом.</p><p>Она подошла к отцу, судорожно сжимая в руках бархатный веер, идеально подобранный в тон платью. Ее реверанс был безупречен.</p><p>— Ты, как всегда, заставила всех ждать, Кристина, — сухо заметил Владислав, хотя в его цепких глазах на секунду промелькнула искра подлинной гордости за ослепительную красоту дочери.</p><p>— Простите меня, отец, — ответила она, и в ее ровном голосе не было ни капли прежнего страха, лишь холодная, вежливая маска придворной дамы. — Я не рассчитала время, стараясь выглядеть достойно этого прощального вечера.</p><p>Только после этого, выдержав театральную паузу, она медленно повернулась к Харальду. Их взгляды встретились впервые за долгие, полные ледяного молчания дни.</p><p>Маска высокомерного безразличия, которую король Нордгарда так тщательно выстраивал и носил, треснула в одно мгновение. Он замер, очевидно застигнутый врасплох ее ошеломительным преображением. Это больше не была та запуганная, надломленная девочка в трауре, которую он планировал хладнокровно приручить. Перед ним стояла женщина, осознавшая свою разрушительную силу. Женщина в боевых доспехах из рубинов, которая не просила о милосердии, а жестко требовала признания.</p><p>Кристина, не отводя глаз от его потемневшего лица, начала медленный, глубокий реверанс перед северным правителем. В этот момент ее тонкие пальцы как бы невзначай разжались. Темно-красный бархатный веер скользнул вниз и с мягким, но в этой тишине оглушительным стуком упал к самым ногам Харальда.</p><p>Воздух в огромном зале стал густым, тяжелым и неподвижным. Сердце Кристины в груди заколотилось так бешено, что ей казалось, его отчаянный стук слышат все присутствующие лорды. Секунды растянулись в бесконечную, пыточную вечность. По законам этикета, любой мужчина в зале, от юного пажа до седого герцога, счел бы за великую, неоспоримую честь коснуться этого веера и вернуть его принцессе. Но перед ней стоял Харальд. Истинный Король. Абсолютный владыка Севера. Человек, который по древним традициям Нордгарда не склонял головы ни перед чужими монархами, ни перед богами, не преклонял колени в церквях. Короли склоняются только перед собственной короной. И уж точно, ни при каких обстоятельствах, великий правитель не должен был опускаться на глазах у сотен людей за упавшей безделушкой какой-то женщины.</p><p>Весь зал затаил дыхание, боясь пошевелиться. Это был не просто оброненный веер. Это был открытый вызов. Брошенная перчатка. Склонится ли гордый северный владыка, публично признав в ней не свое «дорогое приобретение», не купленный трофей, а равную себе королеву?</p></section><section><title><p>85</p></title><p>Эрик стоял в густой тени массивной мраморной колонны, задумчиво покачивая бокал с вином. Рядом с ним, непозволительно близко для строгого дворцового этикета, стояла Изабелла. Одна из тех самых фрейлин, что завтра на рассвете взойдут на борт северного флота вместе со своей госпожой.</p><p>Её зеленые глаза лукаво блестели в свете канделябров, а темные волосы, отросшие после короткой стрижки и теперь мягкими волнами почти касающиеся плеч, чуть вздрагивали, когда она наклоняла голову, пытаясь поймать взгляд принца. Она откровенно флиртовала, и, судя по легкому румянцу на её щеках, этот суровый юноша действительно её привлекал.</p><p>— Говорят, зимы в Нордгарде такие суровые, что лед сковывает даже вино в кубках, Ваше Высочество, — проворковала Изабелла, чуть склонившись к нему, так что Эрик мог уловить аромат её сладких духов. — Я, признаться, с трепетом жду этого путешествия. Но пугает неизвестность. Надеюсь, в вашем холодном замке найдется кому согреть южных гостей и показать им настоящие северные развлечения?</p><p>Она бросила на него многозначительный, призывный взгляд из-под трепещущих ресниц, но Эрик едва её слышал. Весь его мир, всё его обостренное внимание сузилось до двух фигур в самом центре сверкающего зала.</p><p>— На Севере греются у каминов, леди Изабелла, — машинально, с ноткой цинизма ответил Эрик, даже не повернув к ней головы. — Или в тренировочных боях на мечах. Кровь там стынет быстро, если не уметь за себя постоять.</p><p>— О, уверена, вы превосходно владеете мечом, принц, — не сдавалась фрейлина, кокетливо проведя пальцем по краю своего веера. — Может, однажды вы согласитесь стать моим личным проводником по столице? Мне бы очень хотелось узнать, каков Нордгард... из ваших уст.</p><p>Но принц уже не слушал её щебетания. Появление Кристины в этом кроваво-красном платье поразило его, и это совершенно не было приятным удивлением. Тот немыслимый, ломающий все негласные законы момент, когда его отец — несокрушимый «Северный Волк» — на глазах у сотен людей покорно склонился перед этой девчонкой, чтобы поднять её веер, стал для Эрика оглушительным сигналом тревоги. В серых глазах принца принцесса Аэтерны в ту же секунду превратилась из сломленной пленницы в смертельно опасного, расчетливого противника.</p><p>Еще недавно на побережье она казалась обреченной жертвой, которую ведут на казнь. В ней не было ни искры интереса к его отцу. Эрик привык считать её просто красивой, упрямой пустышкой, очередным политическим трофеем и случайным капризом Харальда. Но сегодня она вышла в свет и безапелляционно заявила о своих правах. Она дала понять всему миру, что не собирается быть просто «купленной принцессой» и безмолвным инкубатором для рождения наследников. Она хотела быть равной. И отец дал ей это равенство.</p><p>В голове Эрика тут же зароились мрачные, отравляющие предсказания. Сколько времени пройдет после рождения её первого законного сына, прежде чем она увидит в нем, Эрике, прямую угрозу? Когда в этой гордой южанке проснется безжалостный инстинкт матери-львицы, и она хладнокровно решит, что само существование старшего бастарда опасно для её собственных детей? Он почти физически ощутил, как после очередной жаркой, страстной ночи эта новая королева ласково шепчет на ухо разомлевшему Харальду, что от Эрика пора тихо избавиться. Или, что еще вероятнее, с её-то обретенной властью, она сама отдаст тайный приказ наемникам, а отец, ослепленный этой гибельной страстью, закроет на это глаза и простит ей эту «маленькую предосторожность».</p><p>Горькая, ядовитая ирония его собственной жизни жгла сердце. До пятнадцати лет он даже не знал, чья могущественная кровь течет в его жилах. Он рос в отдаленном поместье деда, одного из лордов Нордгарда, считаясь обычным незаконнорожденным сыном опозоренной дочери, которая после своего грехопадения так и не смогла снова выйти замуж. Его детство было относительно беззаботным лишь до тех пор, пока на пороге их особняка не появилась закованная в сталь королевская гвардия.</p><p>Харальд вспомнил о сыне только тогда, когда его законная жена, королева, так и не смогла подарить ему здоровых наследников. В тот день юношеская беззаботность Эрика умерла навсегда. Его вырвали из привычного мира, притащили во дворец и заставили учиться править, выживать, жестоко сражаться. Ему уже начали искать выгодную невесту, готовя к трону... Но внезапная смерть бесплодной королевы снова всё изменила. Отец решил жениться сам, нашел эту южную девчонку с королевской родословной, и теперь Эрик из единственной надежды государства стремительно превращался в досадную, никому не нужную помеху.</p><p>Скоро он станет абсолютно лишним в этой новой, идеальной семье. Мишенью, от которой захотят избавиться.</p><p>— Вы так суровы сегодня, Ваше Высочество, — голос Изабеллы, придвинувшейся еще ближе, вырвал его из темного водоворота мыслей. Она слегка коснулась его предплечья. — Неужели ничто в этом зале не способно вызвать на вашем лице хотя бы тень улыбки?</p><p>Эрик медленно перевел свой тяжелый, пронизывающий насквозь взгляд светлых глаз с Кристины на стоящую рядом фрейлину. В его глазах было столько сдерживаемой, ледяной ярости и загнанного отчаяния, что Изабелла невольно вздрогнула и отняла руку, внезапно осознав, что перед ней стоит не просто привлекательный кавалер, а загнанный в угол северный волк, готовый в любую секунду перегрызть глотку.</p><p>— Улыбки здесь — это лишь оскал перед ударом в спину, леди Изабелла, — процедил Эрик, одним глотком допивая вино. — Я бы советовал вам запомнить это до того, как ваш корабль бросит якорь в наших водах. На Севере выживает не тот, кто красиво танцует, а тот, кто бьет первым.</p><p>«Мне нужно бежать. Сейчас», — эта мысль вспыхнула в его мозгу, как ослепительный сигнальный огонь во тьме, проясняя затуманенный тревогой разум.</p><p>Пока они находились здесь, на южной земле Аэтерны, у Харальда не было под рукой всей мощи его северной армии, его шпионов и той безграничной, абсолютной власти, которой он обладал дома. На Севере Эрика нашли бы за считанные дни, загнали бы собаками, как дикого зверя. Но здесь, среди других лиц и законов, было гораздо легче затеряться. Он мог сбросить с себя ненавистный титул бастарда, сменить имя, продать свой меч в наемники и начать всё с абсолютно чистого листа, вдали от ледяных тронов, отравленных кубков и дворцовых интриг, в которых ему заранее была уготована роль жертвы. Завтра на рассвете флот снимется с якоря. Если он ступит на палубу корабля — он живой мертвец. Ловушка захлопнется.</p></section><section><title><p>86</p></title><p>Камилла стояла у высоких арочных окон бального зала, безуспешно пытаясь раствориться в пестрой толпе придворных. Сверкающий свет тысяч свечей, кружащиеся в танце пары и звон хрустальных бокалов должны были дарить ощущение праздника, но внутри графини всё еще жил липкий, непроходящий холод. Последние месяцы во дворце, под надежной защитой Кристины, стали для неё спасительным оазисом. Она почти поверила, что этот хрупкий покой может длиться вечно.</p><p>Её иллюзии разбились вдребезги ровно в тот момент, когда знакомый, тяжелый запах дорогого табака ударил в ноздри, а на её обнаженный локоть легла широкая мужская ладонь. Пальцы сжались с такой расчетливой, безжалостной силой, что Камилла едва не вскрикнула от прострелившей руку боли.</p><p>— Здравствуй, моя бесценная жена, — раздался над самым её ухом тихий, бархатный голос графа Монтора.</p><p>Сердце Камиллы пропустило удар и ухнуло куда-то в пропасть. Она медленно повернула голову, чувствуя, как кровь отливает от лица. Граф выглядел безупречно в своем темном парадном камзоле. На его губах играла вежливая, светская улыбка, предназначенная для окружающих лордов, но в ледяных, немигающих глазах плескалась чистая угроза. Он не видел её несколько месяцев, занимаясь делами в дальних поместьях, и теперь вернулся, чтобы взыскать долги.</p><p>— Вы... вы вернулись, — одними губами прошептала Камилла. Она заставила себя растянуть губы в ответной, жалкой улыбке, панически помня о том, что на них смотрят сотни глаз. Строгий дворцовый этикет был её единственным щитом, не позволяющим рухнуть в обморок прямо здесь.</p><p>— Как видишь. И, признаться, я крайне разочарован тем, что не нашел свою супругу в нашем семейном гнезде, — Монтор чуть склонился к ней, словно любящий муж, шепчущий на ухо нежный комплимент, но его пальцы на её локте сжались еще сильнее, безошибочно находя нерв. — Твой затянувшийся побег из дома закончился, Камилла. Ты непозволительно долго засиделась во дворце, играя в преданную фрейлину, и совершенно забыла о том, кому принадлежишь на самом деле.</p><p>— Я... я не сбегала, — судорожно выдохнула девушка, отчаянно пытаясь сохранить невозмутимое лицо, когда мимо них с почтительным поклоном прошла чета герцогов. — Её Высочество лично настояла на моем круглосуточном присутствии. Я была нужна своей госпоже. Я лишь беспрекословно выполняла свой прямой долг перед короной, как вы сами мне и приказывали!</p><p>Монтор тихо, снисходительно рассмеялся, и от этого звука по спине Камиллы пробежал ледяной мороз.</p><p>— Твоя преданность принцессе поистине трогательна, дорогая. Но есть один крошечный нюанс, — он плавно, но неотвратимо притянул её ближе к себе, заставляя опереться на его руку. — На рассвете принцесса навсегда уплывает на Север. Её капризы перестают быть твоей заботой. Сегодня вечером, как только отгремят последние аккорды этого бала, ты сядешь в мою карету, и мы поедем домой. И там у нас будет очень, очень долгий разговор.</p><p>Камиллу затрясло. Перспектива оказаться с ним наедине в закрытом особняке после стольких месяцев украденной свободы парализовала её волю. Но бежать было некуда. Зал был полон людей, а железная хватка мужа не оставляла ни единого шанса вырваться, не устроив грандиозный скандал.</p><p>— А теперь, — Монтор ослепительно улыбнулся проходящему мимо министру и уверенно потянул оцепеневшую Камиллу за собой сквозь толпу, — идем. Мой долг — лично засвидетельствовать почтение будущей королеве Нордгарда. Мы прямо сейчас подойдем к Её Высочеству и официально сообщим, что, раз её время в Аэтерне подошло к концу, я наконец-то забираю свою горячо любимую жену домой.</p><p>Граф Монтор, не ослабляя стальной хватки на локте жены, уверенным шагом приблизился к возвышению, где Кристина стояла рядом с Харальдом. Светские улыбки, порхавшие на лицах придворных, казались здесь неуместной декорацией. Едва их взгляды встретились, Кристина безошибочно прочла в расширенных, влажных глазах Камиллы загнанный, первобытный ужас. Девушка была бледна как полотно, а её плечи едва заметно дрожали.</p><p>Вся внутренняя борьба принцессы, её собственное положение пленницы мгновенно отошли на второй план. Спина Кристины выпрямилась, а лицо превратилось в непроницаемую, ледяную маску.</p><p>— Граф Монтор, — произнесла Кристина. Её голос прозвучал настолько холодно и с таким неприкрытым, уничтожающим презрением, что Харальд, стоявший рядом с ней, удивленно вскинул бровь. Он никогда прежде не слышал от этой юной аристократки столь надменного, почти пугающего тона — даже когда она бросала вызов ему самому.</p><p>— Ваше Высочество. Ваше Величество, — граф отвесил безупречный, глубокий поклон. — Мой долг — засвидетельствовать вам свое почтение и забрать супругу. Её служба при дворе окончена.</p><p>— Вы ошибаетесь, граф, — отчеканила Кристина, глядя прямо в его темные, жестокие глаза. — Мой флот отбывает на рассвете. Я настаиваю, чтобы леди Камилла осталась со мной во дворце до самого моего отбытия.</p><p>Монтор учтиво, но снисходительно улыбнулся, еще крепче прижимая к себе вздрагивающую жену.</p><p>— Увы, Ваше Высочество, смею просить вашего снисхождения. Моя жена и так непозволительно долго гостила во дворце, пренебрегая своими прямыми обязанностями хозяйки моего дома. Я забираю её сегодня.</p><p>Пальцы Кристины сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Она готова была устроить грандиозный скандал, вызвать стражу, отбить Камиллу с боем, плевав на все приличия. Но в этот самый момент, безошибочно почувствовав взрывоопасное напряжение и готовность принцессы совершить фатальную ошибку, в разговор вмешался Харальд.</p><p>Его массивная фигура словно заслонила Кристину.</p><p>— Нордгард благодарит вас, леди Камилла, за вашу преданную службу моей будущей королеве, — низким, властным баритоном произнес король Севера, отсекая любые дальнейшие споры. Он посмотрел на графа. — Вы правы, граф Монтор. Семья требует внимания. Доброй ночи.</p><p>Это было прямое монаршее дозволение. Граф Монтор победоносно склонил голову, развернулся и, едва ли не волоком, увел оцепеневшую, окончательно сломленную Камиллу сквозь расступающуюся толпу.</p></section><section><title><p>87</p></title><p>Вечер тянулся бесконечно, превращаясь для Кристины в изощренную, изнурительную пытку под пристальным, оценивающим вниманием сотен глаз. Рука Харальда, тяжелая и властная, ни на секунду не покидала её талии. Это прикосновение обжигало даже сквозь плотный бархат платья, ощущаясь как раскаленное клеймо, которым северный король публично и безапелляционно заявлял свои права собственности. Кристина стояла с идеально прямой спиной, до побеления костяшек сжимая тонкую ножку хрустального бокала с шампанским. В каждом льстивом поздравлении, в каждой фальшивой, натянутой улыбке придворных ей слышался лишь глухой стук земли о крышку гроба её свободы.</p><p>Внезапно сквозь монотонный гул светских бесед и звуки струнного оркестра прорвался голос, который заставил её истерзанное сердце на мгновение остановиться, а затем пуститься вскачь, болезненно ударяясь о ребра.</p><p>— Ваше Величество, благодарю вас за приглашение, — произнес Адриан, с безупречной грацией склоняясь перед её отцом.</p><p>Кристина почувствовала, как по телу от самых кончиков пальцев прокатилась леденящая волна оцепенения. Адриан. Последняя живая нить, связывавшая её с родом Грейвальдов, с тем безвозвратно ушедшим временем, когда она еще наивно верила в возможность счастья и свободы.</p><p>— Адриан Грейвальд, рад тебя видеть, — Владислав медленно растянул губы в притворной, благосклонной улыбке, в которой, однако, сквозило ледяное, безжалостное пренебрежение. Король окинул молодого лорда цепким взглядом. — Мне доложили, что твой дядя, Виктор, окончательно отошел от государственных дел после... недавних событий. Передал тебе полное управление поместьем и всеми землями рода?</p><p>— Да, Ваше Величество. Я здесь как официальный наследник и представитель семьи, чтобы выразить свое почтение короне, — Адриан держался с достоинством истинного аристократа, его спина была прямой, а голос не дрогнул. Но Кристина, знавшая его слишком хорошо, безошибочно читала в его теплых карих глазах глубоко затаенную печаль, усталость и острую, пульсирующую тревогу за неё.</p><p>— Надеюсь, ты не разочаруешь меня так, как Виктор или его покойный сын, — предельно холодно, словно роняя куски льда, бросил Владислав. Он намеренно, с садистским удовольствием ударил по самому больному, наблюдая, как едва заметно дернулся кадык на шее Адриана.</p><p>— Я сделаю всё, чтобы достойно служить Аэтерне, — Адриан выдержал этот жестокий удар, еще раз почтительно поклонился, а затем медленно, словно преодолевая невидимую преграду, перевел свой взгляд теплых карих глаз на Кристину и возвышающегося рядом с ней Харальда. — Ваше Величество... Ваше Высочество. Позвольте мне пригласить принцессу на танец в знак нашей старой, светлой дружбы?</p><p>Едва Харальд услышал ненавистную фамилию Грейвальд, вся его массивная фигура мгновенно напряглась, превратившись в натянутую стальную пружину. Фамилия человека, который первым владел сердцем и телом его невесты, действовала на короля Нордгарда как красная тряпка. Он кожей почувствовал, как Кристина вздрогнула при появлении этого юноши, и его взгляд, до этого лениво и снисходительно скользивший по бальному залу, в одну секунду стал острым, смертоносным и пронзительным, как клинок.</p><p>Пальцы Харальда на талии Кристины сжались с такой собственнической силой, что она едва не вскрикнула — хватка грозила оставить темные синяки на её ребрах. Северянин чуть склонился к её уху, обдавая чувствительную кожу шеи горячим дыханием.</p><p>— Это еще один твой «друг», который обучал тебя магии по ночам? — прошипел он. В его низком шепоте клокотала ядовитая, сжигающая всё на своем пути ревность, от которой кровь стыла в жилах. Харальд вложил в это слово всю свою темную подозрительность, недвусмысленно давая понять, кем именно он считает этого лорда. — У вас с ним тоже было очень близкое... общее прошлое?</p><p>Харальду было физически невыносимо видеть, как этот смазливый юноша смотрит на его Кристину. В каждом вежливом жесте Адриана он видел дерзкий вызов, а в самой фамилии «Грейвальд» — ненавистную тень мужчины, который когда-то обладал сердцем, мыслями и телом этой девушки. Ревность вскипала в короле Нордгарда черной, удушающей смолой, требуя немедленной, кровавой расправы над любым, кто осмелится хотя бы дыханием напомнить Кристине о её жизни до него</p><p>— Да, он учил меня магии, — так же шепотом, едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, ответила она, не отстраняясь от обжигающего дыхания северянина. — Но я люблю его только как брата, Харальд. Клянусь, между нами никогда не было ничего, кроме дружбы. Пожалуйста...</p><p>Она с мольбой заглянула в его потемневшие глаза. Кристина видела, как ходуном ходят острые желваки на его напряженном лице, как он тяжело сглатывает, пытаясь усмирить рвущуюся наружу ярость ради дворцовых приличий. Он явно не верил ей до конца. Для этого собственника любая связь, любой взгляд в сторону семьи Грейвальдов уже был актом негласной измены.</p><p>— Танцуй, Кристина, — Харальд медленно, почти нехотя, убрал свою тяжелую руку с её талии.</p><p>В ту же секунду она почувствовала себя так, словно её резко лишили единственной опоры перед прыжком в бездонную пропасть.</p><p>— Но помни, — его пальцы напоследок едва ощутимо скользнули по бархату её платья, — я буду считать каждую секунду, проведенную тобой в его руках. Каждое ваше слово. И не дай бог он позволит себе хоть один лишний жест.</p><p>Адриан, сохраняя безупречную выдержку, шагнул вперед и учтиво протянул руку в белой перчатке. Кристина, глубоко вздохнув, вложила свои дрожащие пальцы в его широкую ладонь, спиной физически чувствуя на себе испепеляющий, давящий взгляд Харальда, который следовал за ней, точно голодная тень хищника.</p><p>Адриан плавно вывел девушку в самый центр сверкающего зала. Струнный оркестр взял первые, тягучие аккорды вальса. Музыка подхватила их, и молодой лорд неспешно, с грацией прирожденного аристократа повел её в танце, строго и подчеркнуто соблюдая почтительную дистанцию, предписанную этикетом. Он не смел прижимать её к себе, кожей чувствуя тяжелый, обещающий смерть взгляд короля Севера. Адриан прекрасно понимал, что любая ошибка, любой слишком вольный жест, любое сокращение дистанции между ними может стать для него роковым, а для неё — обернуться катастрофой.</p></section><section><title><p>88</p></title><p>Весь танец Харальд напоминал натянутую до предела тетиву арбалета. Он стоял неподвижно скрестив руки на широкой груди и внешне сохраняя ледяное достоинство монарха, но под темным сукном его камзола каждая мышца окаменела от напряжения. Внутри него клокотала первобытная, звериная ярость. Каждый раз, когда рука этого мальчишки Грейвальда в белой перчатке ложилась на тонкую талию Кристины, Харальд судорожно сжимал челюсти, едва сдерживаясь, чтобы не шагнуть вперед и не обнажить клинок прямо посреди бального зала. Он методично, вдох за вдохом, считал секунды до того благословенного момента, когда сможет навсегда увезти её в заснеженные горы Нордгарда — туда, где не будет ни проклятых Грейвальдов, ни теней прошлого, ни чужих воспоминаний. Там останутся только он и она, наедине с северным холодом.</p><p>Его пытались отвлечь. Какие-то лорды монотонно гудели под ухом о торговых путях и военных союзах, но Харальд не слышал ни единого слова. Его хищный, немигающий взгляд непрерывно следовал за алыми вспышками её бархатного платья, мелькавшими в пестрой толпе танцующих. Но в какой-то миг, когда музыка заложила крутой вираж, кроваво-красное пятно внезапно исчезло.</p><p>Харальд резко обернулся, едва не сбив с ног стоявшего рядом министра. Его серые глаза мгновенно просканировали зал, выхватывая лица и силуэты. Пусто. Оркестр продолжал играть, шелка шуршали, пары беззаботно кружились в свете тысяч свечей, но его женщины среди них больше не было.</p><p>В ту же секунду ревность — черная словно кипящая смола — затопила его сознание, вымывая жалкие остатки рационального смысла. Ему стало абсолютно плевать на высокую политику, на хрупкие дворцовые приличия и на гостеприимство Владислава. Какая-то ничтожная южная тень посмела увести его будущую королеву. Харальд почувствовал, как в висках начинает тяжело пульсировать кровь, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он не собирался задавать дипломатичных вопросов. Он собирался убивать.</p><p>На выходе из зала северный владыка буквально вырвал тяжелый меч из рук опешившего гвардейца Аэтерны, чуть не вывернув тому кисть. Холодная сталь хищно блеснула в неровном свете настенных факелов. Инстинкт опытного следопыта и разъяренного собственника безошибочно подсказал ему единственно верное направление: Кристина никогда не бросит своего сына. Если этот сопляк задумал дерзкое похищение, он неизбежно поведет её к ребенку.</p><p>Он шел по гулким коридорам замка подобно надвигающейся, неотвратимой буре. Запоздалые гости и слуги в животном ужасе вжимались в каменные стены, физически чувствуя исходящую от короля темную, удушающую ауру смерти.</p><p>Когда Харальд свернул в тускло освещенную галерею, ведущую к покоям маленького Кристиана, он увидел их.</p><p>Ярость, до этого момента сдерживаемая плотиной рассудка, вспыхнула с новой, испепеляющей силой. Кристина стояла непозволительно, преступно близко к Адриану. В густом полумраке коридора эта интимная сцена выглядела для Харальда как высшее, немыслимое предательство. Его невеста, та самая женщина, что еще час назад дерзко требовала равноправия, сейчас нежно, почти благоговейно касалась своими тонкими пальцами щеки другого мужчины. Она смотрела ему в глаза с той пронзительной, беззащитной мягкостью, которую Харальд так отчаянно и болезненно жаждал получить сам.</p><p>Кровь с оглушительным гулом ударила ему в голову. Перед глазами поплыли багровые пятна. Сама проклятая фамилия «Грейвальд», этот нежный жест её дрожащих пальцев, эта возмутительная близость их тел — всё это стало последней каплей. Он видел перед собой не просто «друга детства». Он видел наглого соперника, который посмел прикоснуться к тому, что Северный король уже выжег своим клеймом.</p><p>Харальд надвигался на них из полумрака коридора, словно сама смерть, облаченная в королевские одежды и вооруженная обнаженным мечом.</p><p>Грохот взрывов, сотрясавших южное крыло, отчаянные крики раненых стражников и звон стали, доносившиеся из глубины атакуемого дворца, казались ему сейчас лишь незначительным фоновым шумом, не заслуживающим и капли его внимания. В его сузившемся, потемневшем от гнева мире сейчас существовало только два человека: женщина, которую он уже запечатлел как свою собственность, и этот юный наглец, посмевший не только коснуться её щеки, но и попытаться украсть.</p><p>Кристина в немом, парализующем ужасе отпрянула от Адриана. Только сейчас, воочию видя это искаженное первобытной яростью лицо, вздувшиеся на шее жилы и побелевшие костяшки пальцев, намертво сжавшие рукоять тяжелого меча, она в полной мере осознала, о чем именно предупреждал её Эрик. Харальд в гневе не был рассудком. Он не был монархом. Он был слепой, сокрушительной стихией, не знающей ни пощады, ни дипломатии.</p><p>Адриан, мгновенно оценив смертельную угрозу, рефлекторно шагнул вперед, пытаясь задвинуть Кристину себе за спину, но у него даже не было при себе оружия.</p><p>Понимая, что безоружный Грейвальд не продержится и секунды, и что Харальд одним взмахом оборвет его жизнь прямо здесь, на каменном полу, Кристина в отчаянии бросилась наперерез. Наплевав на инстинкт самосохранения, она буквально встала между ними, преграждая путь разъяренному жениху, и изо всех сил уперлась ладонями в его широкую грудь. Даже сквозь плотную, расшитую золотом ткань камзола она почувствовала, как бешено, гулко, словно кузнечный молот, колотится его сердце.</p><p>— Харальд, стой! Стой, ради всего святого! Ты всё абсолютно неправильно понял! — сорвавшимся голосом закричала она.</p><p>Она снизу вверх заглянула в его потемневшие глаза, которые сейчас напоминали два куска раскаленного свинца. В них не было и проблеска той теплоты, что он дарил ей на балконе. Там была лишь жажда крови.</p><p>Он остановился. Но лишь потому, что Кристина физически преградила ему путь, а он не мог позволить себе ударить её или грубо отшвырнуть. Харальд тяжело, со свистом втянул воздух. Его взгляд, полный обжигающей ненависти, медленно переместился с безоружного Адриана на Кристину.</p><p>В голове Северного монарха пульсировала и отравляла кровь одна-единственная, невыносимая мысль: еще несколько минут, и эти коридоры были бы пусты. Она бы исчезла в этой суматохе. Она бы бросила его, променяв трон великого Нордгарда и его самого на жалкое бегство с этим смазливым юнцом. Мысль о том, что он мог её потерять именно так — из-за чужака, — ранила его гордое эго и закрытое сердце глубже, чем любая возможная физическая измена.</p></section><section><title><p>89</p></title><p>За спиной Кристины послышались торопливые шаги — кто-то бежал по каменным плитам, безжалостно разрывая мертвую тишину коридора. Но она не смела даже шелохнуться. Весь её сжавшийся от ужаса мир сейчас сузился исключительно до смертоносного кончика меча Харальда и его потемневших глаз, в которых она с обреченной покорностью ждала окончательного приговора.</p><p>— Кристина, отойди от него! — раздался резкий, властный голос, заставивший её сердце пропустить болезненный удар и остановиться.</p><p>Этот голос, сорванный, хриплый от долгого бега и перехваченного дыхания, был до безумия, до каждой интонации знаком. Слишком знаком, чтобы принадлежать реальности.</p><p>«Я брежу, — мелькнула в голове Кристины лихорадочная, отдающая отчаянием мысль. — Я просто сошла с ума. Это агония. Мой измученный разум рисует мне спасительные иллюзии за секунду до того, как этот меч оборвет мою жизнь».</p><p>Она так отчаянно надеялась, что Максимилиан жив, она так долго цеплялась за эту призрачную соломинку, но сейчас, находясь на абсолютном пике животного ужаса, этот звук показался ей лишь самой жестокой, изощренной галлюцинацией её собственного угасающего сознания.</p><p>Однако взгляд Харальда внезапно сместился. Зрачки северного короля мгновенно сузились до крошечных черных точек, а лицо, еще секунду назад искаженное предсмертной горечью и разочарованием, окаменело, превратившись в устрашающую маску холодной ненависти. Харальд смотрел не на неё и не на Адриана. Он смотрел мимо них.</p><p>Кристина медленно повернула голову.</p><p>Реальность обрушилась на неё с такой сокрушительной силой, что мгновенно выбила весь воздух из легких, заставив пошатнуться. Даниэль Райан, запыхавшийся, бледный, с растрепанными платиновыми волосами, уже уверенно протягивал запасной меч безоружному Адриану, возвращая Грейвальду шанс на защиту.</p><p>Разум Кристины отказывался воспринимать эту картину. Даниэль — законный сын и наследник Кассиана Райана, предводителя мятежников, штурмующих сейчас этот самый дворец. Даниэль, который был самым непримиримым, кровным врагом не только на поле боя, но и в битве за её собственное сердце. Человек, который ненавидел Максимилиана всей душой, который боролся с ним за каждую крупицу её внимания...</p><p>Сейчас это было абсолютно, физически невозможно. Невозможно, чтобы они находились здесь вместе. На одной стороне. Плечом к плечу, как союзники, прикрывающие друг другу спины.</p><p>Потому что рядом с Даниэлем... стоял Максимилиан.</p><p>Живой.</p><p>— Макс… — выдохнула она, и этот едва слышный, надломленный шепот стал одновременно стоном колоссального облегчения и полного, парализующего неверия.</p><p>Её губы предательски дрожали, а непослушные ноги в одночасье стали ватными, грозя подкоситься. Человек, которого она столько дней оплакивала в темной тишине своих покоев, чью жестокую смерть ей навязывали как холодный, неоспоримый факт, стоял всего в нескольких метрах от неё. Настоящий. Из плоти и крови.</p><p>Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась. Темная одежда и некогда безупречный плащ были насквозь пропитаны дорожной пылью и потом, а темные волосы прилипли к мокрому лбу. Но его взгляд — отчаянный, лихорадочный и до безумия обеспокоенный — пулемётной очередью метался по её хрупкой фигуре. Максимилиан судорожно, миллиметр за миллиметром сканировал её лицо, её руки проверяя не ранена ли она, цела ли его принцесса.</p><p>Зрительный контакт Максимилиана и Харальда был подобен оглушительному столкновению двух грозовых фронтов. В потемневших глазах Макса читалась непоколебимая, убийственная решимость забрать своё, а в холодных серых глазах короля Нордгарда мгновенно вспыхнуло гибельное пламя, которое уже невозможно было потушить.</p><p>Харальд физически чувствовал, как внутри него всё выгорает от черного, удушающего осознания: тот, кого он считал мертвым, разлагающимся в земле соперником, вернулся с того света. Вернулся, чтобы забрать его Кристину.</p><p>Ревность с головой захлестнула Северного короля. С резким, собственническим и властным движением он крепко схватил Кристину за обнаженное плечо. Его жесткие пальцы больно впились в её бледную кожу, и он сильным, непререкаемым рывком дернул девушку на себя, безжалостно пряча её за свою спину.</p><p>— Ты катастрофически опоздал, мертвец, — прорычал Харальд. В его голосе звенел обнаженный металл. Он заслонил её собой полностью, как непроницаемая скала, словно пытаясь физически, грубой силой стереть саму возможность их воссоединения. — Она станет моей женой. Моей королевой. Ты не сделаешь к ней больше ни одного вдоха, ни одного шага.</p><p>Харальд шагнул вперед, и тяжелая сталь его меча со скрежетом коснулась каменного пола. Между двумя готовыми убивать мужчинами повисло такое густое, смертоносное напряжение, что, казалось, сам воздух в коридоре начал искрить.</p><p>— Я прекрасно помню тебя, Грейвальд, — Харальд хищно прищурился, оглядывая запыленную фигуру генерала с ледяным презрением. — Тот самый бал. Я увидел её тогда ослепительную, юную. Я уже тогда понял, что она непременно будет принадлежать мне. А ты стоял рядом с ней и самодовольно думал, что владеешь ею. Я ожидал, что легендарный генерал хотя бы попытается удержать свое сокровище, а вижу лишь жалкого дезертира, который трусливо прятался в тенях, пока его женщину ломали и вели к чужому алтарю.</p><p>— Я никогда не бросал её, — голос Макса был низким, вибрирующим от сдерживаемой, ярости. Он до побеления костяшек перехватил рукоять своего меча. — Я не позволю тебе увезти на свой промерзший Север то, что тебе никогда не принадлежало.</p><p>Харальд коротко и зло рассмеялся. Этот глухой смех под сводами темной галереи был полон концентрированного яда.</p><p>— Не принадлежит? — издевательски протянул король. — Ты сам, своими собственными руками разорвал вашу хваленую связь, Максимилиан. Ты оставил её одну. Сломленную, беременную, абсолютно беззащитную под жестокими ударами её собственного отца. Ты сам, отдал её мне!</p><p>Король Нордгарда сделал еще один тяжелый шаг навстречу, его серые глаза горели безумным, ревнивым огнем.</p></section><section><title><p>90</p></title><p>Харальд, видя, как тяжелый алый бархат платья Кристины мелькнул и безвозвратно исчез за крутым поворотом темного коридора, издал оглушительный рык. В этом страшном звуке, многократно отразившемся от каменных сводов, слились воедино такая нечеловеческая боль, уязвленная гордость и черная, сжигающая внутренности ревность, что Кристина, находившаяся уже далеко, судорожно содрогнулась на бегу. Северный король рванулся вперед подобно разъяренному, потерявшему рассудок медведю, готовый голыми руками смести каменные стены, прорубиться сквозь любую плоть и кости, лишь бы вернуть свою сбежавшую добычу.</p><p>Но Макс хладнокровно и молниеносно шагнул наперерез. Его клинок, гудящий от напряжения и охваченный жадным синим пламенем, со свистом рассек воздух, намертво преграждая путь королю.</p><p>— Я твой противник, Харальд! — выплюнул Макс сквозь стиснутые зубы, и в его глазах вспыхнул такой первобытный, яростный огонь, перед которым меркла любая колдовская магия. — Она никогда не будет твоей. Даже если ты прямо сейчас убьешь меня, разрубишь на куски, ты навсегда останешься для неё лишь ненавистной тенью в этом коридоре, который она с радостью покинула ради меня!</p><p>Эти слова ударили Харальда точнее и глубже любого клинка, попадая в самую уязвимую точку его эго. Его лицо исказилось в жуткой гримасе абсолютной ярости. Мышцы под плотным парадным камзолом угрожающе вздулись, когда он занес свой огромный меч для сокрушительного, разрубающего удара.</p><p>— Тогда ты сдохнешь первым, Грейвальд!</p><p>Сталь с оглушительным грохотом встретилась со сталью. Этот удар был такой чудовищной силы, что, казалось, сам древний замок жалобно вскрикнул вместе с ними. Вибрация от столкновения прошла по рукам обоих воинов, грозя выбить суставы. Слепящие искры синего магического пламени и протяжный, режущий слух скрежет металла мгновенно заполнили тесное пространство коридора. Это была уже не просто дуэль двух аристократов — это была смертоносная, кровавая схватка двух свирепых хищников. Один из них, ослепленный гневом, сражался за абсолютное право обладания и свою растоптанную гордость, а другой, доведенный до отчаяния — за право на жизнь, свободу и свою единственную семью. Адриан, стоящий чуть позади, едва успевал следить за размытыми от скорости движениями кузена.</p><p>Макс наносил удары с невероятной, пугающей скоростью, компенсируя недостаток массы безупречной ловкостью и выучкой южного генерала. Его меч, непрерывно объятый ревущим магическим огнем, с каждым жестким столкновением всё глубже, со зловещим шипением вгрызался в сталь соперника. Огонь не обжигал кожу Харальда, надежно защищенного древним артефактом, но он целенаправленно и беспощадно уничтожал его оружие.</p><p>Харальд с нарастающим изумлением и тревогой чувствовал, как с каждым новым парированием его оружие становится всё более легким, хрупким и податливым, словно подгнившее дерево. Наконец, поймав короля на противоходе, Макс вложил все оставшиеся силы в мощный, сокрушительный круговой удар. Пылающее синее пламя плотным кольцом обхватило лезвие северянина и буквально разъело кристаллическую структуру закаленного металла до самого основания. С оглушительным, болезненным звоном, похожим на предсмертный крик, меч короля Нордгарда разлетелся ровно пополам, осыпая каменные плиты пола россыпью бесполезных, дымящихся стальных осколков.</p><p>На секунду в каменном коридоре воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь звоном осыпающихся на пол стальных осколков. Но Харальд не стал бы живой легендой Севера, если бы всецело полагался только на выкованную сталь. Оружие было лишь продолжением его рук, а настоящей, безжалостной машиной для убийств был он сам.</p><p>Его реакция была поистине звериной, инстинктивной и лишенной всяких аристократических манер. Прежде чем Макс, тяжело дышащий и измотанный магическим напряжением, успел замахнуться для решающего выпада, Харальд хищным рывком сократил дистанцию. Он не стал тратить драгоценные секунды на поиск нового оружия. Северянин вложил всю свою колоссальную массу и слепую ярость в сокрушительный, пробивающий любую броню удар кулаком точно в солнечное сплетение противника.</p><p>Воздух со свистящим хрипом вырвался из легких генерала. Удар был такой чудовищной силы, что Макса отбросило назад. Он с глухим стуком врезался спиной в неровную каменную кладку стены. Пока юноша, согнувшись пополам, судорожно глотал ртом пустоту, пытаясь сделать хотя бы один спасительный вдох, Харальд не остановился ни на долю секунды. Тяжелый сапог короля с пугающей точностью обрушился на запястье Макса. Хрустнули кости. Меч со звоном вылетел из онемевших пальцев, отлетел в дальний угол коридора и мгновенно потух, лишившись подпитки хозяина.</p><p>Харальд не дал противнику ни единого шанса на сопротивление. Он схватил задыхающегося Макса за ворот изорванного камзола, с пугающей легкостью приподнял его над полом, словно тряпичную куклу, и нанес еще один страшный, дробящий удар свободным кулаком прямо в челюсть. Голова Макса безвольно мотнулась, в воздухе брызнула горячая кровь. Чувствуя, как мир перед глазами заволакивает темной пеленой, Максимилиан мешком сполз по холодной стене на пол, оставляя за собой багровый след на камнях.</p><p>— А сейчас, Грейвальд, я голыми руками вырву твое сердце и раздавлю его прямо здесь, — прорычал Харальд, нависая над поверженным врагом и тяжело, со свистом втягивая воздух. В его потемневших серых глазах полыхало абсолютное, первобытное безумие. — Чтобы ты больше никогда, ни в этой, ни в следующей жизни не появлялся на её пути. А потом я догоню её. Клянусь богами, я убью твоего щенка прямо у неё на глазах, чтобы пепел вашего проклятого прошлого больше никогда не застилал ей взор!</p><p>Макс, содрогаясь от тупой боли в сломанных ребрах, с трудом сглотнул и выплюнул на камни сгусток крови. Он медленно, преодолевая сковывающую слабость во всем теле, поднял тяжелую голову. Он отчетливо видел неминуемую смерть в глазах разъяренного северного короля, но на его разбитых, окровавленных губах внезапно заиграла слабая, торжествующая ухмылка. Он вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони, глядя Харальду прямо в душу — без страха, без сожалений.</p></section><section><title><p>91</p></title><p>Кристина и Даниэль буквально ворвались в покои младенца, с грохотом распахнув тяжелые двери. В комнате царил абсолютный хаос: няня, бледная как полотно, с обезумевшими от животного ужаса глазами, судорожно качала на руках маленького Кристиана. Тонкий, надрывный плач ребенка тонул в раскатистом грохоте штурма и звоне бьющегося стекла в соседних залах.</p><p>— Ваше Высочество? Что происходит?! — истерично вскрикнула женщина, прижимая к себе кружевной сверток.</p><p>— На замок напали, — ледяным тоном отрезала Кристина. Она шагнула вперед и не терпящим возражений жестом забрала плачущего сына из рук онемевшей служанки. Её собственные руки не дрожали. — Уходите немедленно. Быстрее!</p><p>Не теряя ни единой драгоценной секунды, они бросились прочь, направляясь к тайному выходу из крыла. Коридоры дворца, еще час назад сиявшие показной роскошью и огнями люстр, теперь напоминали развороченный муравейник, в который безжалостно ткнули раскаленным железным прутом. Густой дым уже стлался по полу. Перепуганные насмерть слуги с воплями сбивали друг друга с ног, брошенные тюки с наспех собранным хозяйским добром валялись на мраморе, а где-то совсем рядом, за стенами, уже отчетливо слышались крики нападавших мятежников и лязг скрещивающихся мечей.</p><p>Возле одного из крутых поворотов, ведущих к служебным лестницам, они на всем ходу едва не сбили с ног сжавшуюся в тени фигуру.</p><p>Это была Камилла. Девушка была одета в глухое, неприметное темное дорожное платье, поверх которого был накинут плащ. Под плотной тканью её плечи била мелкая, неконтролируемая дрожь. Камилла находилась на грани нервного срыва. Всего полчаса назад она отмывала с пальцев кровь собственного мужа. Она переоделась, забрала шкатулку с драгоценностями и кралась к выходу, отчаянно надеясь затеряться в ночном городе до того, как тело найдут. Но внезапный штурм замка разрушил её хрупкий план, превратив тихий побег в смертельную ловушку. Камилла была уверена, что её вот-вот схватят, и перед глазами уже маячила петля на эшафоте.</p><p>Она замерла, вжавшись в каменную стену, и широко распахнутыми, ошарашенными глазами уставилась на Кристину с прижатым к груди младенцем и на Даниэля — прямого наследника Кассиана Райана, того самого человека, чьи люди прямо сейчас стирали дворец в кровавый порошок.</p><p>— Ваше Высочество?.. — Камилла преградила им путь, сбитая с толку, лихорадочно переводя обезумевший взгляд с принцессы на Даниеля. — Куда вы? Что с королем?!</p><p>Даниэль зло сжал челюсти. Каждая секунда промедления могла стоить им жизни, а где-то там, за их спинами, остался Макс, в одиночку сдерживающий тирана. Рука Даниэля инстинктивно легла на эфес. Он уже занес свободную руку, чтобы одним коротким, безжалостным ударом в челюсть оглушить не вовремя подвернувшуюся девчонку, перешагнуть через неё и бежать дальше.</p><p>— Нет! Даниэль, подожди, не трогай её! — Кристина почти выкрикнула это, краем глаза заметив его угрожающее движение. Она шагнула вперед и посмотрела Камилле прямо в глаза, пронзительно и требовательно. — Я ухожу из этого замка, Камилла. Ухожу навсегда. Если ты не хочешь оставаться здесь и покорно ждать, пока твой муж-садист или озверевшие солдаты решат твою судьбу — беги с нами. Прямо сейчас.</p><p>Камилле не нужно было повторять дважды. У неё не было абсолютно никаких иллюзий относительно своего будущего. Если она останется — её вздернут на виселице за убийство мужа еще до рассвета, как только стража наткнется на окровавленное тело Монтора. Побег с принцессой был не просто шансом, это был её единственный, чудом выпавший билет на жизнь.</p><p>— Я бегу с вами, — быстро, почти лихорадочно выдохнула Камилла, вцепляясь в свой плащ.</p><p>Даниэль закатил глаза и едва удержался, чтобы не застонать вслух от этого абсурда. Ему до зубовного скрежета хотелось съязвить по поводу того, какой фееричный «сюрприз» ждет Макса на палубе их корабля, когда тот чудом выберется из замка и увидит свою бывшую возлюбленную, удобно устроившуюся под боком у его законной жены. Но времени на ядовитый сарказм катастрофически не было — в самом конце задымленного коридора уже показались мечущиеся тени королевских гвардейцев.</p><p>— Кристина, нас сейчас накроют! — прорычал он, грубо хватая принцессу за плечо и толкая вперед.</p><p>— Максимилиан сам будет разбираться со своим разросшимся «гаремом», если вообще выживет, — буркнул Даниэль себе под нос, рывком увлекая обеих девушек за собой в неприметную, узкую дверь тайного хода, надежно скрытую за тяжелым старинным гобеленом.</p><p>Тайный ход, пропахший вековой сыростью и пылью, выплюнул их в холодную ночную мглу. У задних ворот заросшего сада чернел силуэт неприметного закрытого экипажа. Кони, чуя запах крови и гари, приносимый ветром, нервно перебирали копытами, всхрапывая и натягивая упряжь. Даниэль, не тратя времени на церемонии, распахнул дверцу и буквально затолкнул внутрь сначала оцепеневшую от ужаса Камиллу, а затем и Кристину с ребенком.</p><p>— Сидите тихо, в окна не смотреть и не высовываться! — резко приказал он, запрыгивая на козлы и выхватывая вожжи. — Мы едем в порт. Держитесь!</p><p>Экипаж с резким рывком сорвался с места, едва не опрокинув женщин на сиденьях. Он уносил Кристину прочь от её прошлой жизни, от навязанной короны и ледяного плена, в то время как за их спинами в ночном небе столицы разгоралось багровое, зловещее зарево пожаров.</p><p>Дорога до порта превратилась в бесконечную, выматывающую череду резких рывков на поворотах, глухих ударов колес о брусчатку и отдаленных криков, доносящихся снаружи. Удушающий, едкий запах гари проникал сквозь щели экипажа, казалось, пропитывая насквозь даже тонкие пеленки маленького Кристиана. Камилла забилась в самый темный угол кареты, вцепившись побелевшими пальцами в свой плащ; её била крупная дрожь от пережитого кошмара и страха перед неизвестностью.</p><p>Кристина же ничего не замечала вокруг. Она прижимала сына к груди так сильно, что щекой чувствовала частое, трепетное биение его крошечного сердца. В этом трясущемся гробу на колесах этот слабый ритм был единственным якорем, который удерживал её саму от окончательного падения в бездну паники и безумия.</p></section><section><title><p>92</p></title><p>Тронный зал, некогда сияющий оплот незыблемой абсолютной власти Аллерианов, этой ночью напоминал величественный, вымерший склеп. Тяжелые шаги штурмового отряда Кассиана разносились под высокими сводчатыми потолками, резким эхом разбиваясь о холодное безразличие древнего камня.</p><p>Владислав сидел на троне — неподвижный, расслабленный, словно сама тень грядущей смерти, ожидающая своих гостей. Он лениво, с показным равнодушием перебирал длинными пальцами по инкрустированной рукояти обнаженного меча, покоящегося на его коленях. В его глазах не было ни единой тени страха перед вооруженным отрядом — только бесконечная, ядовитая ирония хищника, к которому в логово добровольно пришла добыча.</p><p>— Как в старые добрые времена, Кассиан? — его голос, пугающе чистый, глубокий и лишенный малейшей одышки, безжалостно прорезал тишину, заставляя солдат Кассиана невольно замедлить шаг и крепче перехватить оружие. — Снова ночной штурм, снова запах гари, снова звон предательской стали в моих коридорах... Ты так уныло предсказуем.</p><p>Владислав медленно, не делая резких движений, поднялся с трона. В этом действии скользила грация прирожденного убийцы и пугающее, абсолютное спокойствие. Холодная сталь его клинка хищно блеснула в неровном свете догорающих настенных факелов.</p><p>— Только на этот раз я не проиграю тебе, — уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Пятнадцать лет назад я был излишне самоуверен. Но теперь я — и есть сама Аэтерна.</p><p>Кассиан остановился у самого подножия ступеней, ведущих к возвышению. Его люди, действуя как единый слаженный механизм, мгновенно рассредоточились, беря трон в широкое полукольцо. Лицо Кассиана, изборожденное глубокими морщинами и старыми, побелевшими шрамами прожитых войн, застыло в маске суровой, непреклонной решимости.</p><p>— Сегодня, Владислав, всё закончится. Раз и навсегда, — глухо произнес лорд Райан. Каждое его слово падало в тишину зала тяжело, неотвратимо, как удар чугунного погребального колокола. — Ты умрешь здесь. И весь твой проклятый род окончательно перестанет существовать. Я вырву этот ядовитый сорняк с корнем, чтобы земля Аэтерны больше никогда не знала вкуса вашей крови. Твоя дочь, и её отпрыск — они тоже не уйдут.</p><p>Владислав на мгновение замер. Его глаза угрожающе сузились, превратившись в две ледяные щели. Он рефлекторно потянулся к своему внутреннему источнику, желая в ту же секунду обрушить на наглецов ревущую, испепеляющую волну «Черного Золота»...</p><p>Но вместо привычного обжигающего жара, пульсирующего в венах черным огнем с золотыми искрами, он внезапно ощутил лишь мертвую, сосущую пустоту. Магия крови молчала. Она была намертво скована невидимыми, тяжелыми цепями.</p><p>Владислав всё понял. Вино на праздничном балу. Едва уловимый, горьковатый металлический привкус на корне языка, который он беспечно списал на южные пряности. Кассиан не стал повторять ошибку четырехлетней давности с брошенной алхимической сферой в открытом бою, где от ядовитого газа можно было закрыться щитом. Он ударил подло, расчетливо и заранее, приказав своим шпионам отравить королевские кубки на празднике, когда бдительность тирана была усыплена торжеством. Специфический загорский яд уже растворился в его крови, полностью блокируя доступ к родовой магии.</p><p>Но на бледном лице короля не дрогнул ни один мускул. Лишившись своего главного колдовского оружия, Владислав не перестал быть монументальным воином и безжалостным палачом. Его пальцы лишь крепче, до хруста в костяшках, сжали эфес меча.</p><p>— Ты посмел замахнуться не только на меня, но и на мою семью? На мою кровь? — прошипел он. В этом тихом, змеином шепоте, было больше первобытной угрозы, чем в боевом кличе тысячи гвардейцев. — Глупец. Ты, кажется, забыл, кто стоит перед тобой.</p><p>Он сделал первый тяжелый шаг вниз по мраморным ступеням. Хотя «Черное Золото» было заперто внутри него, казалось, что сама густая тьма в углах тронного зала пришла в движение, подчиняясь подавляющей силе его чудовищной личности.</p><p>— Я оставлю тебе жизнь, Кассиан, — пообещал Владислав, хищно обнажая зубы в смертельном оскале. — Я лично прикую тебя к позорному столбу на площади. Прямо на твоих глазах я убью обоих твоих детей. У тебя ведь тоже есть дочь, верно? Лия... и твой драгоценный Даниэль. Я заставлю тебя захлебываться собственными слезами и молить меня о смерти, пока буду вырезать их по кусочкам.</p><p>Воздух в огромном зале стал невыносимо плотным, искрящимся от напряжения. Солдаты крепче сжали рукояти мечей, физически чувствуя, как от короля исходит сбивающая с ног волна концентрированной, чистой ненависти.</p><p>Владислав медленно, с пугающей, тягучей грацией опустился на одно колено и дотронулся обнаженной ладонью до холодного мраморного пола. Да, загорский яд намертво сковал в его венах ревущее «Черное Золото», лишив возможности выжечь этих наглецов щелчком пальцев, но король лишь презрительно усмехнулся. Вокруг него воздух мгновенно сгустился, задрожал от колоссального напряжения, и из-под его пальцев, словно живые черные молнии, с сухим треском побежали глубокие трещины пробуждающейся древней энергии.</p><p>По огромному залу пронесся низкий, утробный гул, от которого у солдат Райана болезненно заложило уши. Полосы иссиня-черного, бездымного пламени веером разошлись по плитам, безошибочно очерчивая вокруг возвышения с троном идеальный круг смерти. Мрамор под ладонью короля начал с шипением плавиться, на глазах превращаясь в вязкую, пульсирующую субстанцию, до жути напоминающую запекшуюся кровь.</p><p>— Ты отравил меня, Кассиан, как трусливая крыса, — прошептал Владислав, медленно поднимая голову. Его голос, многократно усиленный акустикой тронного зала, казалось, звучал отовсюду. — Мой внутренний источник скован. Но ты забыл одну важную деталь... Этот замок строился на крови моих предков. Он впитал её. Каждый камень, каждый кирпич здесь по-прежнему подчиняется только мне!</p><p>В ту же секунду из расплавленного пола с оглушительным скрежетом начали стремительно подниматься острые, как бритва, шипы из черного обсидиана, намертво преграждая путь нападавшим. Кассиан едва успел отшатнуться и отбить тяжелым мечом внезапный выпад одного из таких каменных клыков, целивших ему прямо в горло. От удара по рукам прошла болезненная, сушащая кости вибрация.</p></section><section><title><p>93</p></title><p>Массивные дубовые двери тронного зала с оглушительным грохотом распахнулись, сорвавшись с изувеченных петель. В клубящемся облаке едкой серой пыли и гари на пороге появился Максимилиан. Его вид был поистине страшен, словно он восстал из самой преисподней: бледное, измученное лицо покрывали пятна черной копоти и засохшей крови, камзол был изорван, но в глазах горел такой лихорадочный, фанатичный огонь, перед которым меркло даже пламя факелов. Рядом с ним, тяжело дыша, но ничуть не уступая брату в решимости, шел Адриан с обнаженным клинком.</p><p>Владислав замер. Его окровавленная рука, всё еще прижатая к мраморной колонне, медленно соскользнула вниз, оставляя на белом камне багровый смазанный след. На одно короткое мгновение на надменном лице короля отразился почти суеверный, неподдельный шок. Он был уверен, что Грейвальд мертв. Но эта секундная человеческая слабость тут же сменилась привычной, ядовитой усмешкой.</p><p>— Так-так-так. Только посмотрите, кто вернулся с того света, — пропел Владислав, плавно выпрямляясь и восстанавливая сбившееся дыхание. — Мертвецы в моем замке нынче стали чересчур шумными и назойливыми.</p><p>Макс и Адриан, не тратя драгоценного времени на пустые приветствия, короткими, слаженными перебежками преодолели расстояние через заваленный обломками зал и встали плечом к плечу с тяжело дышащим Кассианом. Трое мужчин образовали живой щит, намертво отрезая королю любые пути к отступлению. Все остальные с отряда Кассиана были или мертвы, или ранены.</p><p>— Как ты смеешь, Максимилиан? — голос Владислава внезапно обрел ту самую давящую, ледяную мощь, от которой раньше у юного Макса неизменно холодело внутри. — После всего, что я тебе дал! Я дал тебе громкий титул, я вернул тебе имя, я отдал тебе собственную дочь... Ты смеешь идти против своего короля в одной упряжке с этими грязными мятежниками? Ты — жалкий предатель, который не оценил оказанной ему высочайшей милости.</p><p>— Ваше Величество, — процедил Макс, не опуская взгляда и не поддаваясь на давление. Он медленно выставил вперед свой тяжелый меч. — Вы забрали у меня неизмеримо больше, чем когда-либо давали. Вы хладнокровно отравили мою мать. Вы, словно породистую лошадь, продали мою жену северному королю. Вы пытались забрать моего новорожденного сына, чтобы превратить его в свой политический инструмент. Я пришел сюда вовсе не за вашей милостью. Я пришел забрать свой долг. До последней капли вашей крови.</p><p>— Тогда попробуй взять его, щенок! — взревел Владислав, окончательно сбрасывая маску аристократического спокойствия.</p><p>Он не стал ждать, пока они нападут первыми. Король бросился вперед с невероятной, смертоносной быстротой атакующей кобры. Бой в разрушенном зале вспыхнул с новой, ужасающей силой, мгновенно превратившись в яростный, кровавый танец стали. Владислав дрался как истинный одержимый, прекрасно понимая, что теперь против него стоит человек, которому абсолютно нечего терять. Любые остаточные заклинания и сгустки магической энергии, которые тиран пытался обрушить на генерала, со звоном разбивались о невидимый барьер артефакта, заставляя Владислава полагаться исключительно на свое виртуозное мастерство мечника.</p><p>Сталь Макса с оглушительным лязгом встретилась с тяжелым клинком Владислава, высекая ослепительный сноп искр. От этого яростного столкновения простреливающая, острая боль в сломанных Харальдом ребрах разорвала грудную клетку генерала, заставив его на долю секунды сбить дыхание и скривиться.</p><p>Именно этой крошечной заминки хватило королю. В ту же секунду Адриан, улучив момент, попытался зайти сбоку, нанося стремительный колющий удар, но Владислав словно затылком чувствовал смертельную опасность. Он сделал резкий, нечеловечески быстрый разворот, и его плащ взметнулся в воздухе черным крылом.</p><p>— Жалкий щенок! — презрительно выплюнул король.</p><p>Одним текучим, змеиным движением он уклонился от ослабевшего выпада Макса. Коротко, с вложенной массой выставив локоть, он отбросил бросившегося наперерез Кассиана, а затем его клинок, описав коварную, идеальную дугу полоснул Адриана по боку. Острая сталь легко, как бумагу, рассекла дорогую ткань камзола и глубоко ушла в податливую плоть.</p><p>Адриан захлебнулся криком, его лицо мгновенно стало мертвенно-бледным. Он выронил меч, со звоном упавший на камни, и, судорожно зажимая рану ладонью, сквозь пальцы которой тут же начала толчками просачиваться густая алая кровь, рухнул на колени, а затем тяжело повалился на бок, задыхаясь от боли.</p><p>— Адриан! — яростно, срывая голос, выкрикнул Макс, но времени броситься к брату у него просто не было.</p><p>Владислав уже заносил свой меч для следующего, добивающего удара, и его бледное лицо было искажено жуткой гримасой предвкушающего триумфа. Кассиан, с трудом перегруппировавшись, с рычанием снова бросился на короля, отвлекая его внимание на себя и отбивая лезвие от лежащего Адриана. Макс, сжав зубы до скрежета от ярости за раненого брата и превозмогая слепящую боль в боку, готовил свой ответный выпад. Бой продолжался в руинах, и теперь цена любой ошибки стала окончательно смертельной.</p><p>Владислав, несмотря на то что остался один против двоих всё еще напоминал истинного демона войны. Его движения были рваными, но пугающе стремительными. Он прекрасно понимал, что его власть ускользает вместе с песком в песочных часах, и это осознание загоняло его в угол, делая вдвойне опасным.</p><p>Макс сражался на абсолютном пределе человеческих возможностей. Каждый взмах меча, каждый жесткий блок отдавался в его измученном теле чистой агонией. Сломанное в битве с Харольдом ребро грозило пробить легкое при любом неосторожном развороте, грудь горела огнем от нехватки кислорода. Именно эта тяжелая рана генерала уравнивала шансы, позволяя Владиславу так долго и успешно держать оборону против двух виртуозных мечников.</p><p>— Ты сдохнешь здесь, Грейвальд! — выплюнул Владислав, нанося серию сокрушительных, ломающих защиту ударов, от которых Макс вынужден был отступить на шаг. — Ты и твой союзник-неудачник!</p></section><section><title><p>94</p></title><p>Максимилиан разжал онемевшие пальцы. Тяжелый окровавленный меч со звоном рухнул на мрамор. Этот резкий звук стали эхом отозвался в затихающем, затянутом пылью тронном зале, но Макс даже не обернулся. Забыв о Кассиане, о мертвом тиране и о собственной простреливающей боли в сломанных ребрах, он отчаянно бросился к брату.</p><p>Адриан лежал в стремительно расползающейся луже собственной крови. Его лицо приобрело пугающий, землисто-серый оттенок, а губы совершенно обескровились. Макс с размаху упал рядом с ним на колени. Его руки, всё еще крупно дрожащие от дикого боевого адреналина и откатившей ярости, судорожно ощупывали страшную рану. Удар Владислава был безжалостным — тяжелая сталь глубоко, по дуге вспорола бок, рассекая мышцы и не оставив шансов на легкое исцеление. Горячая алая кровь толчками просачивалась сквозь разорванный камзол.</p><p>— Держись, слышишь меня?! Не смей, не вздумай умирать, Адриан! — сорванным, паническим голосом выкрикнул Макс. Он лихорадочно сорвал с себя остатки пыльного плаща, скомкал плотную ткань и изо всех сил прижал к зияющей ране, пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. — Ты не можешь меня сейчас оставить. Не после всего этого ада. Только не ты!</p><p>Он осторожно, стараясь не причинить лишней агонии, но действуя максимально быстро, закинул ослабевшую руку брата себе на шею. Адриан глухо, мучительно застонал от резкой вспышки боли, но, превозмогая дурноту, попытался помочь себе другой рукой, цепляясь за плечо Макса.</p><p>— Я... и не собираюсь умирать, — прохрипел Адриан. На его бескровных губах появилась слабая, отчаянно ухмылка. — Слишком много... черт возьми, незавершенных дел. Я ведь так и не успел жениться. Ты же не хочешь... чтобы наш славный род закончился на тебе и твоем сыне?</p><p>Он пытался отшучиваться, из последних сил цепляясь за жизнь, но видел, как расширены от неподдельного, животного ужаса зрачки Максимилиана. Для Макса эта вымученная улыбка была страшнее любых криков — она означала, что брат прощается, пытаясь облегчить его вину. Адриан чувствовал, как с каждым тяжелым шагом сознание неумолимо ускользает в спасительную тьму, а распоротый бок пульсирует невыносимой, обжигающей болью, от которой всё плыло перед глазами. Тем не менее, он упрямо продолжал перебирать непослушными ногами, почти всем своим весом навалившись на брата.</p><p>Они, задыхаясь и спотыкаясь, вышли во внутренний двор, где царил абсолютный хаос. Среди брошенных вещей, обломков колонн и тел Макс лихорадочно искал выход. Его взгляд выхватил из мрака карету с королевским гербом — кучер давно сбежал в панике, но лошади напуганные шумом недавнего боя, всё еще тревожно били копытами, оставаясь в упряжи. Макс, глуша собственную боль в груди, буквально затащил полубессознательного Адриана внутрь, бережно уложив его на мягкие бархатные сиденья, которые тут же начали пропитываться красным.</p><p>— Куда... мы? — едва слышно прошептал Адриан, окончательно закрывая глаза и теряя связь с реальностью.</p><p>Макс лихорадочно соображал, и его сердце колотилось где-то в горле. Счет шел на секунды. Дворец был мертв — королевские целители либо трусливо бежали вместе с придворными крысами, либо были перебиты во время штурма. Везти брата в их родовое поместье Грейвальдов через весь охваченный хаосом город и ждать Дамира — это стопроцентный смертный приговор. Адриан истечет кровью раньше, чем карета проедет хотя бы половину пути.</p><p>В воспаленном мозгу внезапно, как вспышка молнии, возник образ из прошлой жизни. Поместье Самерсов. Дом лучшей подруги Кристины находился совсем рядом, на ближайшей окраине аристократического квартала.</p><p>— К Анабель, — решительно и жестко бросил Макс, запрыгивая на место кучера и до побеления в костяшках хватаясь за вожжи. — Держись, брат. Мы успеем.</p><p>Анабель Соммерс. Она была одной из лучших, самых одаренных целительниц во всем Орионтисе, и сейчас Макс всем своим истерзанным существом молился лишь о том, чтобы в этот кровавый, пылающий вечер она оказалась дома. Он прекрасно понимал, что Анабель имеет полное право ненавидеть его. Она могла проклинать тот самый день, когда они впервые встретились, могла с презрением захлопнуть дверь перед его лицом, но он также знал ее светлую, милосердную душу — она никогда, ни при каких обстоятельствах не откажет в помощи умирающему.</p><p>Хлестнув обезумевших от запаха гари лошадей, Макс погнал королевскую карету по улицам Аэтерны. Каждый резкий рывок тяжелого экипажа на поворотах отдавался в его собственной груди ослепляющей вспышкой агонии от сломанного ребра, но он даже не морщился. Каждое мгновение сейчас было на вес золота, потому что там, за его напряженной спиной, на бархатных сиденьях медленно, неумолимо угасал человек, который остался его единственной настоящей семьей в этом сходящем с ума мире.</p><p>Он гнал взмыленных лошадей на абсолютном пределе их физических сил, нещадно хлестая их по спинам, пока впереди, сквозь пелену дыма, не выросли до боли знакомые, высокие кованые ворота особняка Соммерсов.</p><p>Резко натянув вожжи и глядя на высокие острые шпили и темные ряды огромных окон, Макс на одно короткое, мучительное мгновение замер. Его с головой придавило неподъемным грузом воспоминаний.</p><p>Перед воспаленными глазами яркой вспышкой пронеслись картинки из беззаботного, счастливого детства: как они с родителями каждые выходные навещали этот гостеприимный дом. Как в этих самых цветущих садах они, смеясь, бегали с Анабель, прячась за живыми изгородями, пока их отцы, мирно попыхивая дорогими трубками на террасе, с улыбками обсуждали их будущую, неминуемую свадьбу. Вся их совместная жизнь была безупречно расписана по нотам еще до того, как они научились читать. Анабель должна была стать его законной женой, его тихой, надежной гаванью, хранительницей его очага... Но король Владислав решил иначе. Одним своим приказом тиран безжалостно разрушил планы и судьбы двух могущественных семей ради политического союза с Кристиной.</p><p>С того самого проклятого дня, как состоялась его помолвка с Кристиной, ворота Соммерсов закрылись для Максимилиана навсегда. Он отчетливо понимал: здесь его не ждут. В этих стенах он — лишь живой символ предательства, разбитых девичьих надежд и глубоко оскорбленного дворянского достоинства.</p></section><section><title><p>95</p></title><p>Анабель медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, выпрямилась. Её руки, которые только что с невероятной точностью и хладнокровием совершали почти невозможное чудо, теперь мелко и безостановочно дрожали. Адреналин, державший её в тонусе все эти минуты, начал стремительно отступать, оставляя после себя лишь липкий холод. Она обернулась к Максимилиану.</p><p>Генерал неподвижно стоял у измазанного кровью дивана, не сводя глаз с бледного лица брата. Он вслушивался в каждый хриплый вдох Адриана, словно всё еще до конца не веря, что тот жив, что смерть удалось обмануть у самого порога.</p><p>Когда напряжение последних, безумных часов наконец начало спадать, Макс физически почувствовал, как на его плечи обрушивается свинцовая, парализующая усталость. Изломанное в бою с Харальдом ребро отозвалось ослепляющей вспышкой боли, заставив его судорожно скривиться. Ноги внезапно стали ватными, отказываясь держать вес тела, и Макс буквально рухнул в ближайшее глубокое кресло. Он со стоном закрыл перепачканное копотью лицо дрожащими ладонями, пытаясь спрятаться от окружающей реальности.</p><p>— Максимилиан... что происходит? — голос Анабель предательски сорвался, прозвучав жалко и тонко в тишине огромной комнаты. Она подошла к окну, задернутому тяжелыми портьерами, и нервно сжала ткань. — Весь город говорит о пожаре в замке. Я видела зарево из окна, небо над столицей красное, как кровь... Это конец?</p><p>Макс тяжело, с надрывом выдохнул, медленно отнимая руки от лица. Его глаза были красными от едкого дыма, пролитой крови и бесконечной бессонницы. В них плескалась такая бездонная, выжженная пустота, что Анабель невольно отшатнулась.</p><p>— Кассиан напал на дворец вместе со своими людьми. Всё было спланировано до мелочей, — он сделал тяжелую паузу, каждое слово давалось ему с трудом, а голос стал сухим и безжизненным, как пепел. — Гвардия не смогла сдержать их натиск. Они смяли оборону.</p><p>Он поднял на неё тяжелый взгляд.</p><p>— Владислав мертв, Анабель. Я видел, как ушла его жизнь. Я сам это сделал. Тирании Аллерианов больше нет.</p><p>Анабель пошатнулась, судорожно прижав руку к груди, словно ей не хватало воздуха. Смерть короля, который казался вечным, пугающим и абсолютно непобедимым божеством, просто не укладывалась в её сознании. Казалось, вместе с Владиславом рухнул сам фундамент, на котором держалась Аэтерна.</p><p>— А Кристина? — тут же, почти инстинктивно выпалила она. В её сорвавшемся голосе промелькнула искра той старой, искренней привязанности к бывшей подруге. — Где она? Она пострадала в этой бойне?</p><p>— Она в безопасности, — Макс прикрыл глаза, отчаянно цепляясь за образ легкого корабля, уходящего в темное ночное море прочь от горящих берегов. Эта мысль была единственным, что еще удерживало его рассудок от падения во тьму. — Она уже должна быть далеко от столицы вместе с моим сыном. Даниэль... он клялся. Он обещал её защитить любой ценой.</p><p>Анабель медленно кивнула, но липкий, парализующий страх в её расширенных глазах не угас. Напротив, он стал еще острее, еще интимнее. Она сглотнула подступивший к горлу ком, набралась храбрости и наконец задала вопрос, который мучительно пульсировал в её мозгу с того самого момента, как над городом раздался первый набат.</p><p>— Мои родители, Макс? — прошептала она, и её губы задрожали. — Они были приглашены на этот бал. Они были прямо там, в самом эпицентре штурма... Они живы?</p><p>Макс взглянул прямо на вздрагивающую девушку. Ему до одури хотелось солгать, сказать дежурные слова утешения, лишь бы стереть этот ужас с её лица, но он слишком сильно ценил то, что она сделала для Адриана сегодня. Она заслуживала правды, какой бы горькой та ни была.</p><p>— Я не знаю, Анабель, — честно, без прикрас ответил он, покачав головой. — В замке царил абсолютный хаос. Но среди тех тел, что я видел в тронном зале и галереях, твоего отца не было. Он ведь когда-то в молодости был соратником Кассиана, верно? Есть большая, вполне обоснованная надежда, что Райан узнал его и взял под свою личную защиту. Сейчас лорд Соммерс, скорее всего, помогает новому правителю навести порядок и остановить мародерство во дворце.</p><p>Анабель, лишившись последних сил, бессильно опустилась на край соседнего кресла. Она чувствовала, как горячие, непрошеные слезы окончательно застилают зрение, размывая контуры комнаты.</p><p>— Всё рухнуло за одну-единственную ночь, — отрешенно пробормотала она, пустым взглядом глядя на свои дрожащие пальцы. — Наш привычный мир. Наши законы, наши правила... Ничего не осталось. Только пепел.</p><p>— Осталась жизнь, Анабель, — тихо произнес Макс.</p><p>Он через силу, со стиснутыми до скрипа зубами поднялся с кресла, преодолевая простреливающую боль в сломанном ребре. Медленно, прихрамывая, он подошел к плачущей девушке и на одно короткое мгновение положил свою тяжелую, грязную руку ей на хрупкое плечо. В этом скупом прикосновении не было ничего от жеста бывшего возлюбленного — это был жест бесконечно уставшего солдата, соратника по несчастью, разделяющего с ней эту долгую ночь.</p><p>— Ты сегодня вытащила моего брата с того света. Ты спасла его, — его голос зазвучал тверже, заставляя её поднять заплаканные глаза. — И это гораздо больше, чем я вообще имел право у тебя просить.</p><p>— Максимилиан, Адриан мне тоже дорог. Он долгое время был моим близким другом, — Анабель перевела потеплевший взгляд с окровавленного дивана на Макса. Застарелая неловкость между ними окончательно испарилась. Теперь, когда критическая фаза миновала и смерть отступила, она внимательно, с ног до головы осмотрела генерала своим цепким профессиональным взглядом. — Позволь мне осмотреть и тебя. Ты едва держишься на ногах, Грейвальд.</p><p>Макс тяжело, прерывисто вздохнул и покорно кивнул. Он физически чувствовал, как боевой адреналин окончательно покидает его измученное тело, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и тупую, пульсирующую боль в груди и налитых свинцом конечностях. Ему жизненно необходимы были силы — завтра на рассвете, или как только позволит море, он должен был немедленно отправиться в порт и плыть вслед за Кристиной. Он тяжело опустился обратно в глубокое бархатное кресло, откинув голову на спинку, а Анабель подошла вплотную. Её прохладные, пахнущие спиртом и целебными травами пальцы начали осторожно, но уверенно прощупывать его грудную клетку. При каждом её легком нажатии Макс невольно стискивал зубы.</p></section><section><title><p>96</p></title><p>Утро ворвалось в комнату нежным золотистым светом, пробивающимся сквозь щели плотных штор, но для Адриана оно началось не с пробуждения, а с медленного, мучительного всплытия из вязкой, ледяной тьмы. В ушах всё ещё стоял призрачный звон скрещивающейся стали и оглушительный грохот рушащегося камня. Первым, что он осознал, был запах — резкий, горьковатый аромат полыни, смешанный с чистым запахом свежевыстиранного льна.</p><p>Он попытался глубоко вдохнуть, но грудь тут же сдавило тугим, непреодолимым панцирем из бинтов. Когда Адриан с трудом разлепил тяжелые, словно налитые свинцом веки, потолок над ним расплывался. Фокус возвращался мучительно долго. Это был чужой свод — слишком светлый, украшенный изящной, воздушной лепниной, которой отродясь не было в залах их родового гнезда Грейвальдов. Тело ощущалось как один сплошной, налитый тяжестью синяк. Стоило ему лишь рефлекторно дернуться, сделав слабую попытку приподняться на локтях, как левый бок прошила такая резкая, каленая боль, словно невидимый палач снова с размаху провернул в его плоти раскаленный клинок. Из пересохшего горла вырвался невольный, сдавленный стон, а на лбу мгновенно выступила холодная испарина.</p><p>— Тебе еще рано вставать, — раздался из полумрака негромкий, но твердый голос, остановивший его попытки.</p><p>Адриан вздрогнул, переводя мутный взгляд на звук. Он только сейчас заметил Макса, неподвижно сидевшего в глубоком кресле в густой тени тяжелых портьер. Брат выглядел иначе. Кто-то из слуг явно позаботился о нем: чистая просторная рубашка, свежевыбритое лицо, отмытые от копоти и чужой крови руки. Но глубокие, почти черные тени под воспаленными глазами выдавали тот факт, что Максимилиан этой ночью так и не сомкнул глаз, охраняя его беспокойный сон. В его позе больше не было той загнанной, звериной ярости, с которой он врывался в тронный зал. Теперь от него исходило тяжелое спокойствие человека, который выполнил свой самый страшный долг и окончательно смирился с его ценой.</p><p>— Где мы? — прохрипел Адриан, бессильно роняя отяжелевшую голову обратно на мягкую подушку. Каждое слово царапало горло, словно битое стекло, во рту пересохло, а окружающая реальность всё еще казалась зыбким, лихорадочным сном.</p><p>— Поместье Соммерсов. Тебя этой ночью лечила Анабель, — тихо ответил Макс. В его ровном голосе послышались странные, непривычные нотки — сложная смесь искренней, глубокой признательности и затаенной, горькой печали по тем беззаботным временам, которые уже никогда не вернуть.</p><p>Адриан на мгновение замер, пытаясь переварить услышанное сквозь туман дурманящих обезболивающих зелий.</p><p>— Странно, как она вообще не выставила тебя за порог своего дома, — попытался он слабо пошутить, хотя губы плохо слушались, и улыбка вышла кривой и невероятно болезненной. — Вы же после того скандального разрыва помолвки на дух друг друга не переносили. Мне всегда казалось, вы ненавидели друг друга до глубины души.</p><p>Макс тяжело вздохнул и опустил взгляд на свои руки, медленно сплетая пальцы. Его ответ прозвучал тихо, почти исповедально, без привычной маски надменной холодности, которую он носил годами.</p><p>— Я её никогда не ненавидел, Адриан. Скорее... она меня просто раздражала. Навязанная роль «идеального мужа» при «идеальной жене», расписанная нашими отцами по нотам, — это было совершенно не для меня. Я готов был покорно её терпеть из уважения к родителям и долгу, но не более того.— Макс поднял глаза, и в них блеснула непреклонная искренность. — Этой ночью она была единственной во всем городе, кто не побоялся открыть дверь изгнанному Грейвальду в разгар кровавого мятежа. Она спасла тебе жизнь, и я этого никогда не забуду.</p><p>Адриан ясно видел, как неуловимо, но безвозвратно поменялся взгляд брата — в нем больше не осталось ни следа от прежнего великосветского высокомерия. Смерть, кровь и первобытный хаос прошлой ночи сорвали с них все фальшивые маски, безжалостно расставив истинные приоритеты.</p><p>— Я её обязательно поблагодарю... когда смогу дышать, не думая о том, что у меня в боку не хватает куска мяса, — Адриан внимательно посмотрел на брата. В его потемневших глазах читалась сложная смесь братской тревоги и безусловной поддержки. — А что насчет тебя, Макс? Когда ты нас покидаешь?</p><p>Он видел, как Максимилиан то и дело бросает короткие, неосознанные взгляды в сторону окна, туда, где за шпилями особняков угадывалась гавань. Его тянуло туда с неодолимой силой магнитного поля. Там, за холодным горизонтом, была его жизнь, его выстраданное искупление и его единственная любовь.</p><p>Макс медленно, придерживая рукой грудь, поднялся с кресла. Его движения были осторожными из-за треснувшего ребра, но абсолютно решительными.</p><p>— Я планирую отплыть сегодня. Ждал только, пока ты очнешься, чтобы попрощаться. Теперь я знаю, что ты в надежных руках. Анабель не даст тебе умереть, даже если ты очень настойчиво попросишь.</p><p>В пересохшем горле у Адриана встал тяжелый ком. Они столько лет боролись бок о бок, выживали в интригах и на полях сражений, и теперь их пути расходились. Сердце болезненно сжималось от понимания, что их привычное, нерушимое братское «мы» теперь надолго превращается в далекое «я и ты».</p><p>— Не забывай писать мне, когда доберешься до места. И береги моего крестника, — он попытался подмигнуть, отчаянно скрывая нахлынувшую влагу в глазах.</p><p>— Ты еще не стал крестным Кристиана, — возразил Макс, и на его измученном лице впервые за это бесконечно долгое время появилась настоящая, искренняя и теплая улыбка.</p><p>— Именно поэтому я обязательно к вам приеду, как только затянется эта проклятая дырка в боку. Просто обязан приехать, чтобы исправить этот вопиющий недочет.</p><p>— Хорошо, брат. Буду тебя ждать.</p><p>Макс подошел к кровати и крепко, до хруста в костяшках, сжал руку Адриана. В этом долгом рукопожатии было всё: и горечь понесенных потерь, и невысказанная благодарность, и хрупкая надежда на то, что в следующий раз они встретятся не на залитом кровью поле битвы, а в тихом доме, где будет слышен детский смех.</p></section><section><title><p>Эпилог</p></title><p>Яркое, полуденное солнце долины Эль-Нисара лениво заглядывало в распахнутые настежь окна особняка с символичным названием «Тихая Гавань», заливая рабочий кабинет мягким светом. Здесь, на далеком и приветливом юге, воздух был густо напоен сладкими ароматами цветущего жасмина и свежестью морской соли, а само понятие «зима» с её пронизывающими ветрами и ледяными ночами казалось лишь страшной, нереальной сказкой из бесконечно далекого прошлого.</p><p>Макс — вернее, теперь уже Маркус Вермонт — сидел в массивном кресле из темного дерева, задумчиво вертя в руках пожелтевший, плотный конверт со знакомой сургучной печатью. Письмо от Адриана, приходившее с надежными купеческими кораблями, всегда приносило с собой легкий, светлый укол ностальгии. Оно заставляло Макса пролистать пять лет их новой жизни, которые пролетели как один долгий, безмятежный и невероятно теплый вечер.</p><p>Он помнил всё до мельчайших, звенящих деталей. Тот самый день, когда он, израненный, с перевязанными ребрами и смертельно уставший после долгого морского перехода, впервые переступил порог этого дома. Кристина — теперь для всех соседей просто госпожа Лина Вермонт — не сидела в ожидании. Она буквально жила у окна все эти дни, вглядываясь в горизонт. Увидев его фигуру на дорожке, она выбежала навстречу прямо босиком по траве, и это совершенно не было сдержанным приветствием наследной принцессы. Она с разбегу бросилась ему на шею, прижалась к нему так сильно, словно хотела навсегда врасти в его тело, заливаясь горячими слезами облегчения. А он, зарывшись лицом в её волосы и вдыхая их родной запах, бесконечно повторял самое важное: «Всё кончено. Владислав мертв. Мы дома, любовь моя. Мы дома».</p><p>Они оставили прошлое позади, безжалостно обрубив все концы, вплоть до имен. Их сын больше не носил имя Кристиан. В первый же день на южной земле они переименовали его, назвав Даниэлем. Это была их вечная, негласная дань памяти — тихая благодарность юноше с платиновыми волосами, который пожертвовал своей непрожитой жизнью на пылающей пристани Орионтиса, чтобы подарить им этот солнечный свет и свободу. Теперь маленький Дэнни беззаботно смеялся, гоняясь за бабочками в саду, даже не подозревая о том, чье имя он носит.</p><p>Их вторая свадьба в крохотной, увитой плющом сельской церквушке стала для Макса настоящим началом жизни. Там не было ни роскошного, тяжелого платья, ни парадных камзолов, ни давящих фамильных бриллиантов Грейвальдов, наделенных древней магией рода. В жарком климате Эль-Нисара мода была милосердна и проста: только легкие, летящие ткани. Кристина шла к алтарю в простом, невероятно идущем ей белом платье из тончайшего льна, без пышных, сковывающих юбок и удушающих корсетов. В её волосах были вплетены живые цветы. Её улыбка в тот день сияла ярче любых королевских драгоценностей, а глаза светились таким глубоким, неподдельным и искренним счастьем, какого он ни разу не видел на их первой, горькой церемонии в Аэтерне. Тогда она шла к нему в слезах обреченности, а теперь — с абсолютной, безоговорочной любовью и доверием.</p><p>Милосердная жизнь со временем расставила всё по своим местам. Камилла, их верная спутница, которую местные жители считали двоюродной сестрой Лины, неожиданно вскружила голову местному южному лорду. Это был бурный союз, построенный исключительно на искренней страсти, долгих разговорах и смехе, а не на холодных политических расчетах. Теперь Кристина часто навещала бывшую графиню, от всей души радуясь её простому, заслуженному женскому счастью.</p><p>Сам Макс быстро нашел свое призвание, став весьма успешным купцом. Грамотная торговля редкими тканями и металлами приносила их семье крепкий достаток, пусть и бесконечно далекий от баснословных, неисчислимых богатств Грейвальдов. У них больше не было вышколенного штата из сотни слуг, но им с лихвой хватало тепла друг друга. Кристина, знавшая невыносимую тяжесть короны, фальшь улыбок и смертоносный блеск дворцовых интриг, обрела истинный, глубокий покой в роли жены простого торговца. Тот липкий, парализующий страх, что их однажды найдут — будь то безжалостные ищейки нового правителя Кассиана, желающие под корень истребить род Владислава, или уязвленный, жаждущий крови Харальд — со временем выветрился без следа, растворившись, как утренний морской туман. Аэтерна навсегда забыла о них, вычеркнув из хроник, и это забвение стало самым лучшим подарком судьбы.</p><p>Макс пробежался глазами по ровным строчкам брата. Адриан писал, что Анабель наконец-то нашла свое подлинное счастье. За те долгие, тяжелые недели, что она терпеливо и нежно выхаживала раненого Адриана, они сумели разглядеть друг в друге то, чего по глупости не замечали годами. Теперь они были женаты, воспитывали золотоволосого сына, и сквозь чернила на бумаге было видно, что Адриан Грейвальд казался по-настоящему живым и счастливым.</p><p>— Ты такой задумчивый... Что на этот раз пишет наш «хронист» из Аэтерны? — голос Кристины, мягкий и невероятно теплый, прозвучал совсем рядом, заставив его вынырнуть из пучины размышлений.</p><p>Она неслышно вошла в залитый солнцем кабинет. Легкая, естественная, в простом бежевом платье из тонкого хлопка, которое идеально подчеркивало её золотистую от южного солнца кожу. Её темные волосы были небрежно собраны в свободный пучок на затылке, из которого выбилось несколько непослушных прядей. Больше никаких тяжелых корон, никаких многочасовых пыток у зеркал с вычурными высокими прическами и впивающимися в кожу шпильками. Перед ним стояла не наследная принцесса, а любимая женщина, свободная и счастливая.</p><p>— Виктор хочет приехать, — Макс задумчиво постучал кончиками пальцев по столешнице, не отрывая взгляда от сломанной сургучной печати с гербом Грейвальдов.</p><p>Кристина иронично приподняла тонкую бровь и, грациозно обогнув стол, присела на его самый край, оказавшись совсем близко.</p><p>— Вот как? — в её голосе скользнула легкая насмешка. — Неужели великий лорд Грейвальд наконец-то смирился с тем ужасающим фактом, что его внук никогда не наденет корону Аэтерны?</p></section></body><binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJSkcgSlBFRyB2ODApLCBxdWFsaXR5ID0gODUK/9sAQwAFAwQEBAMFBAQEBQUFBgcMCAcHBwcPCwsJDBEPEhIRDxERExYcFxMUGhURERghGBodHR8fHxMXIiQiHiQcHh8e/9sAQwEFBQUHBgcOCAgOHhQRFB4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4eHh4e/8AAEQgCgAG4AwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHwJDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkKC//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1LwFWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8A+Mx1p4pIztYNjoc109wllcrJcW6225mIEaqVKKDnf7/SplKxcIcxzOaK2VhQySSRwhZHkfGB/qkTqdvrUv263ab7LJK8kCpgTlcPndnd7elLmK9n3Zg0VvaZci4uGiZJvMddu5WyXHHDccjipZSI4xLdQBI+RGCM456AD/2Y0c4/ZaXuc7t9qUKT0BNar6zIDhI8LjA3tk1BDql0jOWkaTcuMOcgUczIsiiF5p1W11K//hupVUdMHFP/ALTv8f8AH7P/AN9GgehSx703FaA1PUAM/bp/++jSDV9Tzj+0Ln/vs0czD3Skgxu9xQq4QVfOq6kEIF9OAeSN3U0j6zqe0A30/t81G4aGcRQF96ujWdUz/wAf9z/38NOOtarj/kIXP/fw0ah7pn7aNtX/AO29X/6CNz/38NA1rVf+ghc/9/Wp3kHuFLFGK049Z1bHGo3I/wC2jf40p1zWP+gldf8Af1v8aXNIEomWVqPbWqdd1jtqd5/3+amHX9ZPXU7w/wDbU002DsZuPejHpzWidd1j/oJXf/f00DXdZzxqd0P+2pp6i0KAjfGdrflUsMEsp2xozn0AzV467qsissl9OQzbm+bqacutXTwiC8xcwht21+ufrU3ZajEoy2V0kbSPbTKinBJQgA1bXR7w6cLtULZk2eSAfMx/ex6dquDW7eW6kcxywtN/rJXYOV5zwAB+ua0pNTDaauoO9u3myMmPLTep7nb/AHcbTt+7k+tLmmUowOXjsbyVd0VtLIP9iMmmNbTLEZWicIrbCcdG9K0bfVreF5Xa1aaRxtzuCqR9MEj/AICwpLnxBqUkc0YnKpKclR29hTTYmoGXsfbuCHb644phBq/FrOpxw+Ql5KI/TNKdZ1Y/8xG6/wC/hqtSLRM/Bp2Kvf2zqv8A0Ebr/v4ad/bWq9tRuv8Av4aNQ90z8U7aemav/wBuax/0E7z/AL+mnf23q566neH/ALbGpbYWiUVWhlrQTXNXRsjUbr/v6aRtY1Zuf7Ruv+/hoEZ4FNcVorrGrA4/tK6/7+NTX1nVv+gjc/8Afw0tR6FGNGbO0E4GTigCr0es6tz/AKfcdP79KNZ1bP8AyELr/v4aeoe6UQtGK0BrWrDgaldD/toaWPVtWkbaNRucn/bahXFoZjLVm1yZMgchcA1sC91Hywv2+6z6+Y1Un1nV4nK/2jdcH/noar30J8rIZYtyn1p/kSRqFaMgjsRUtrq18ZmnkmMrEeXh+QFq3PqNzHteKVo8feXzDtP4UuaYRjBLcx1/dJhmyBVVgZHzjGa3oddOfKuCQvd0/qvT8sVetttzAZsZhVtyJGqgZ6bgMDFTKbW6LUIvZnNrbAR4K/PVcxsDjHSuqvbiNGVYjL8oxkt82PTNLd3KxSJZ2M3l2wG9pIVw69/m9Til7RvoHIr2OTIpMVuK8RvEuVjR/JlXO5ATIp6Ej7ua3rO00y0tBeXUdrucjbBIm7f8xyevy9BgY52+n3nz2GqVzh8UUtw4kmdwMBmJorQyuRit+3W5LyTSXMrSICzkJlAcdP8AerH09tl5GwGWDfLxnntW00MbyP5N2FJZn455x0x+dZVOxrSXUkmhjubYTRoqyLmRlA+RdwwT7cjp0HNUrx3mgW28hmaM/K4AGB6YHFQW9wU/eRqySQqCrKffnP51a1V7FrRZrTyld8F41GPL+9ge/uaSRcpJBDPFYAhp0uiRtKRnC7fc4rPlnkmD5kY5OdueKh5NOjHX6VVrGTdyE0ClYYoXk1RmSLTxSKOKfipbsWgIOOtRfxVMc88VDnmkhNity2fm/GmzdV+lO6ymmS/fqgGIOaft4HNC96G7UyRNvvS7cc05VyacR1WjmHYVRxkUgX2qeGNDHh5o0x/eDH+VXRp1o2nS3I1OHzV2BUCP827OR93rxUXLijHemgVbsIvMuVBAIX5mywAwOvJrrPFka/8ACQ6NrluI0GopDNJ5RXaJ1bZIOOPvLu/4FVcw7XOJ2PuK7GOPQUBXxkLx6139sQ3xG8RTJdN5hTUDgKRn93J3rK1ErJ8O9CDzbcX95/CT2ho5g5TlsMPvDFIwrrPGKPd67pyGRnX+zbX5nyAo8pcnmneP0+22Ok68ggBu7f7PcLCwIWaH5f4eOU8s/jSUrj5Tj1Rm+6M04ow6jFXfD00ltq0E8bMrROJNy8EY5rsfDUcGp6N4Us9TZ2tJvEFxHMS3UMltx/n1pt2EjgTGwG4q231xRsZvugn6Cup06/uZPH8ZliRo5b5YZLTH7to2faY8f3dvFal8sdn4Uvbaxu9ltD4jdIZSW+4qHa3y0uYfLdHAKjN0Gakhj8yQJnbnqT0ArvbjVbXUv+Exu7Em0t7iG3ZflxuxNEC5A6EnLf8AAqh8DXMg8Zun22S7jg02+iilOVJT7PKR+pp82jEo62OY1DSJLBCXvLSbMrxjyZQ4ZVx830bPHfjpWaFYH5uK7LS3MHgnxLYo3JFs859/Nxj8Kh8QeWU0BpLkq6WEZAIJ/jelGTvqPkOV28dKXFa3io58U6qGYHbdyj9TTm02zSySVNVgaQjJUBz/AE479abloTymUF6d+M1JswtOVAHYK6sNvBANSv8AcBx/DSbCxVA5qKcfNVpF6H1FQ3C/P0pp3JaGRjCCnheMmkx0x2qdv9UMj5j1p9RWK46n6Vf0rJUlkK4O3J/lUdhAHf5jx98/SrVuytO8anjfuAq4LUmT0sXY9pHy9qo39oZZ5thxtiDHj3rYtLcSR/u8L65NUrORItWuYvM3cYyx+UmtmjCBiQbmbyQ2Fk4NWLmCSFGMzggdMd6TUIhBet5Z+UtlD7VPqtws0FsvG3Zvc+vasmzUzIYmmfC8Vp2NzLbElSXWJ/lVjxUWlqWYtGheQj5PT3JqxNZywysWHBGCfQ1PKpIpOzLfnmcB4pozMsfzI+FY/Q1NbBlBQxGOO4XaZMD+971jMOa1tMltra085mVpQWPl4zuHv6VDjaNjaM/euSLGlhtvP3crhlcRPGdr9cHHYZ/OqjXM7XSSQ383nBuI5YsIr9l254744pdXI+yrNuXcTuYZwDnByKsrYx5msn1OCVZYklaVRkh85259ayRu9TlnQg4I56UVPqMpe+nfbjMh4orZHJJ2Y3S2RL1Gf14Poexq1eW0kEpxDIkhkOxh0Yen1qlY5+0qAqsScAMMiuga5S3tVY7HWGTA8skbwf8A9R/76qZP3jamlbUoXkfl2eGto1CsYwwGGLfKTn+n1rMTJNTy3DytIDlUc52A8Co4xQmTPVi4pwHpQFp44pMmxBIvSkUYNS3C4APoaagqhWHwjIbPrUhpsYwpPvUiDIBqRpCFeKrEc1eABRvaqu3JoTG0MUfOajlGHNTxjLGmSjEhqiSOm4p5HOacFGetMB9uhdgK2/GNqtr4n1BFdGDzs5YHpv8Amx9RnB9xWdY7CNhHzD7rd62/GPnxaiLGeSK4Mf71ZsKznfzhnHXH19aycvesaxh7tznHAC4/2sUyUKjbR1qR1VyW7A/rVaY5bNUgLMM5igniCofOUKSwyQAQePyqyus3aWNrZARmK1na4iJX5g5xnn0+UcVlnkU5apoV7mnHrl5Hqt1qa+X590sqy5XgiRSr8e+41Vn1KebTbbTm2CC3keSPA+bL7c8/8BFVX7UmKaQnubF/rN1eyLJPHb5FqlspVMEIi7R+OB1qAancrpL6Uwja2aYTgFeVfGMg/SqaDimtU2K6Fq3vpbe0uLeNIcXG3fIYwXXGfuseQDnmpl1e5/se30rCi3tp3uIiow4d1UE5+iL+VZopyjtVNXJRqtrV7JfNqDGP7Y3/AC8BcMT3b/e9+tV21e5OjNpJ2G2Nx9o6ciTGM5+lVG4ib3qviiw22tDU0zUZbSzu7VY43iuVVZd654DBh+oFWbLxBe2d1FcWaQQvFBJAm1OiuGDH64Y81jKcCkQZOKVguaNpqlzbafeWMW3ybxUWbIySFOR+tLd6nNcyWjSxxD7KixxgDAwDkA1RIxKBQ1FkTKTTLN7dzX99Pdz7fMmkaR9owMnrTMfu2NEAyu41YjRTay5/vLj9aTdhXbGWwIQkd1/rU8qfJ+FSW0eEjwOqZ/U/4VcktgbcsOtZt6mqWhmRISmfYVWnHzEVpxREpnHSND/Os+8++2K0gZyI4FBfmp7lQZQqDgDFN09Q0gJ/vCpZ/wDj747HNP7RI6zQkltxAB28elTFVRsoMZqaytybGHbyz7j+tI0bqxDKRiuiEbq5hN6l7Rr5YJ1EiEp3waZM8ck8qogEcjlmA/iNV0QswVRU6xMg5raxnexnaxbtGEYcx7sL7d8VmhSUeuj1QxtpMsJP71ZUP/jprAC4B4rmnGzNYy01Or8KWEDQrH5oW5mXA3D5foam1TTLjdJE0L/IcA4602zg85B9jUyOuFO0cg+1WtRm1Ke7EMs7BGwrDOQwrSK0M/tXOZ8hQxUnOKrk7XK4rb1KxgtpSBP5h7CsedfnJArOUbm0Z3LnkPcaQGFr5vzCNn53Rt2NU9FtJnvcGGSQgHJB6DjOfzqN9SlilZldnA+6hPGK3ra4lls5JdyqzwB2iJ6jG3Knue+PrXPNuOx1QSluczqrrJfMFx8qhWIHUgYJ/Simai8b3jPCu1c9P50VrDYwnuJpOTeoqj5mOFPpnvVzVAY4FIGI5GxGv90J/jnNQaKhN312/u3+b0+VqXU5DPePI0rSbuct1HtUPWRrF+4VB7VLEvRqagANWYl+WkyENVc04qBUigUh96VyitcfdpsQyDUl0o2qR3OKSAYaqYWHxjERHqakjHy5ppH7kNjvU0IzHnpUX0KSGHIBFQqOassDg4GaghX5sdaaJmRRf61qZP8A68/QVNHgSH61HccTGq6k/ZIjUiqzE4GcDNJU9rMYlcKMMwwG/u027CSLen2rbfPZ1UDB3Yyq/XFdH4wS0vrq+1O21G0uDA4DmMeX5u4t86hsH+Lp6fSodIs7a+OmyRBI5Z3KTBj+7UAjBf2/wq5420MaZFeXsUMRi+3zJEySeYqhdvQ7QrAhhzjtXK5r2h3RhamcPKjKQSrKGG7BHaq8gJrTvr+S6tLeKSGEfZgyqQvJDHOPpuz+ZrOOPSumJyyRGOhqSMZFJipVASE56mqYQWpC9Ea96a3ap4V+QUIIx5pCHgke1R5zT5eXJpopFPUBRg5zSipUAKMcUAkMk+6F/GosCpHbLfTim0Ey3ADKGiMYNPHEJPq2KIxk0DSHYyWb0FMK5GamdcIfc4prjCYpmctyS2AI4XIAq7bqpsZmPZhz6VUtxtT6irlpHJ9hm44z/wCy1nMqJYt0dreEsAQIxjAxxuarEExSCVGAz1QnoOaXTzuiRCrf6pRnH+0amurZUiADdWwc+nrWN9Te2hmRSH7NhGGDGmazrsfM1a6W8ccYQEMxiiOB7iqN3EyvJkcKvJrWLMZIgsRhgfepHw07YGG9Km0+Nd2COp/wpHAiuGIAOD3rRMzaL2ixzCFrhzuUDbjdyv8AFn+daE0Akg3LG/5VUsS0VsgVkzkEMP61veHZleaO3uVQwN9/iuulsclWVmYv2dkAJ4zVmzgw4aQZz0rqv7KsZLnf52dnYdfxqAWKm4knZTs6rnvW1jJyucZ4isGtpVnPAmyyrjnArHZcdq9L8YapNd6Att/ZcQhgwA0UeTGP4mLferkvC5kXxBYTx6f9uMdwkvkbciTnpj0OK5prU6YPQ6/wx4dmt9Gtri0OTcosrEr046D8qR9Dc3haclY03M5Hoor6ptl0LV9IjvrmzVYre13TWiW/KduFC/yrwnxhczx3kzaRYOlvLzA06YdxnHT8WFKMruxEjzHVVtJbo+SkoRRn5uM1zV+f3uAuK7jUtI1CbVIYrrZG8kDPjAAwCPSsbVLW3hYwgq7DqVqmhxZx11Gy/Oe5wK1vDO6dGRV3MAyMM5Zww/pgVV1WLEBdd2ASMA0/wocaiDv2jBK8Zy204Fc9RXR1UpalLVwBfSFRjJz/APXoqTxAAdRZl6FRj8qKUHoKoveE0shZnJ+7sIb8fl/rTrs27hfKBLgEuxGM+n407Q1mZrny4fNCQl3HzcY+lV4gGmJ9eal6GnSwJHk9D+FWViZVzimxYSUj16VZG7qwwPWpbBIi8ts5BphBB2kAj3q8AAFGQeM1EFErb2AyD2781KkacpSvFwq8Y5oh4II/vCp9SHzoOwzTbWPeyLuC5cDmqvoSo6jnT/RyccbzRE+yFl2gj3qSbckOzqQ5JA6UjKNmAMbhUFcthR8yk4Ax6f7tVbfIkYg/wmrcCMY3AHr/ACqtAv7zHtVw6kTRFATvb7vXvUd1xKPqKntlzK1NuBif/ZDDimR5DTGyY3KRkZ5FSxQb4JW3hdqAjPds1q6o9pNOZ4IUaIDy0K/KJMY5Ydjt27qu6WNHuzHp1/EbVGnDS3SgPx6f7KjnpUylY0jC7SGaNaXL2ElnCnn+cyh22bWj5/hf3+7j3rt/FNtbzRXSmQMJ1eJ5EXztlwnylc9lOd2f9sema56Kz1fwX4nSFoY5Lpod7PE4dJYHGP0659QKra/d3es6zLYXSGzKyFPLVVSOM7zv3/iTXG7updbHco2jY5bWdNm02SFJ3hcyxeavlvu2jcRhvQ8Zx7is+vQr7VNH05rd7WwW/mthsla7UbJgvC9c5wuBt+7gD71UoH0m31Ma/b2PlWs6tttGKmMPt+dA5bgEfz21106ja1RzOJxVST8fL6cUsa8l/wAqbI25ia1vch6EWMkVaUAW+TxioI1+bNTXBwioO4zTHTjZNsg70UUUEAOtSxnETn3qKpW4gA9aQ7kFCdqdt9qEHTiqI3Y//l3H+/Swj5waD/qAP9qnQLvbA60iupJcDaEHq1NnX5c1LcczovoKLhf3Kn1aiRnJbiwJ8i8dq17CN/7EueP+Wg/lWbHtSMEhvypG1KOKzktkLne+7GSKzauVFpGrp8jiNd80afu125PUZarV2rzqv8X8W71HrXLQ3FyymEStGvLYFSW12bMqz/vXHRW6Cp9nI1VSJ0S2LIEkeSNV8mPqf9mqVxaTvNKqLvXbkj29aoXOu3t0ipNKCEVVUnqAO1T2Wsaha7o0WKSN+QXVSR9DQoTQnKDZLp8HmTxl1JbzFB496k1W08ueRl7S7CPfbmtrw19gvLNzJ5UEsMgfa7dOfb5qXxTbCNZpFyI5brdGeuRtXnNaUpR+0ZVKUt+hVni2zFBuwoA+br92hPlGBVq4hBfeqkbhmoPKIPNehBe6edP4i7p1ykcnmSuwPsetdXoE1mWjF1C8yMcYPb6GuPggaYMFPzDovY/hXQaPDf2hWeACYcZZVyA1WQzpZtlxpeo6dplg90Z4pIyjDPmDt05Wsb9nmyvP+FgW09lYW8720UsjPOSViGNu4+/zV3fhmJby5W8uVfTyRtlWFsGT+8w9O1Yf7MugWviTXtVhmkl/d24ZY4m27l3isKjNqWtz3JfCniPWNPvrXXfEbR2lwodIbQBfXaOn3ORXJeMvC2k+HNAto7dpnkaV1eWR8kjjJHp/9evWI7C00rT1+zwx6fAgKt50jfdH1Pv2ryb4gahHfzMtvEywwrhXb+Nu5rGKbZc9EeE+I3Fx46s7aOV40eB924/3s/4VV1e00u1hIa4eV/7q1R1/Umfxilyo4jcR5z/Dkip57S4vJHK464J7CuhIyvbU5rVIYn0+4lUEFQoH51W0RoYpF353mMhDjp8zZrY1i1+z6TdBpU3EoFGeo3ViaYG+12/H8Lf+hGsKseh1UXpci10KbmNlBGU7/wC8aKk8S7xcQBoyiiL5QfXcaKxjojSe5W0zcTcbWK/uW6Uy2B80/SptJA/0n/rg/wDOktFzOwA7VEupcVexKBtIarSrMImDIrgHHEgJpkifuRxTzEuwAEjoDisuY1sPE7iLBtwMD0piYzkDrg0HzMH5u2Pwp8KZVTnuKRRVvwxZCx9afp6DzYizBR5g5p9xGZZ7eJcZYYrU1LTf7K1q705s7Le+MOTyWUNhT+VNy0sOMdTMkIktQQ38R6H2qJ+YlPoMVKUKWqZ+6zEZ98VGeFwemKEEixYJ+4czS+VGS6hvfY3H41n2wxMM/wBytOIxmwCyKScucj/crNiOHHH8FXB7mVTSwlmMyNRNCz3JjUZOf4VqSzGZH5ruPAmhjUdL1fUxs3WUaoFxhnLsx6/QVM6nIiqVLnZy1zFfabpMdtcQY85mcrLHho2YLg5/3WU/8CqLSrZ8QXJCtC8uCGZVyB1/nVrW5Jv+EhlivJPtkfnCRljkyJM7fusM84yM1Hd6bLaxy3kdzGIkk3x22CJNj4ycdh0Wk3dFqNpHVaXL9p8OPBcWJke0l4cgmTyv4VL5wE2lxnHpVbVoZYtR1e0WC7bZM8ZQziRkjLuX2uBtb7vOOvNVptRuZ0tghaOSCNIrmVQxyuDgOf73OPwrY8Y2MUt/dQ6bem9MDN9mKRELIsQbpklvf5uy9a5k7M6t0ef3Fte2lykt0sghZQ+77ysnT+mK3L2Bb7w3a2umQSPO05l2LLjK8gYX1zu556isy5stSbTGvbhhHCMAxtMu9gT2TOeuO38q1fh1HNfajPI0r5sLNp48nj5SPkz2VgWrpcuVc3Y50tbHMPG0cJVhhqp8ivTfHunu/hWLUrbTVgQXY+0zxuGErsnGcfxDDHI/v15rjcwFXSqc8bkVFZ2JoEwRkdRmo7hgZOO1Sk7EJ79BVfknNarUTelhKUCil7UyLCxpubFDffC9hVrSLO41C9jtLRA9xO6xxpnG5jVVRzk0rhJaDH++RTkOKQj5iacBQZw3Huv7sD6mpNPOJD7KTTZf4fpT7IYdj/DjmhMt72FkO65WpbgYQKeMHNM2ZmBFJqkpJVAwOBzih6shqybK9xcMR5YkxUcUL43yfKo7062jeSTCKp9c0XU0u3yXXA+lUjNO4ss8JwI+3c9arOSxJJzSeWQpbHHapLeJpSVXrTYh9vbSyLuUce/Srkm2NVQHp2z0ohbyIDG4O/2qo5yd3zfjSeo7GzazLFNFeRKMFsOhHQ+q12F3f2+q6dHC3yMEYqWVtoYf3u233rz/AO0mS2WEOx2tuJdeP0rV8L6lb2t2N9y6Rq2WByUYemK5qlN/Euh20qqa5Gd3c2XlwpgI8ZUY2nNUksXBG9WwehxWrZPBe2ym3SSMAb1QfxD2xSYcrhjNGPU16WHq+0ieTiKfs6jKgshEUkjV9pOCetdNoWqaaIls50kUNyXA5BqlCJky8d44VBny3+XNXG/s+SUS3SFsfeMfHNbnPudTBZ6fFEhTVG3ONy/NniuP+At8uneIr+Y3D258kYZev3qvBNKkUzR/ayR79K5H4X39tBfXvnL9+EBdw77qxmtUjSm7RZ7j4i8UAPGwuJbvccbpCcj5W/2q4rxBq9wDbrO+3zpDGVd+fuM3/stUJtXYT70Rcf7tcr4q1EzWlpfSyAIrNuHXzGZH+7RycupKdzhbhyLx3IDOsmNoGAa66DUJZrScxAKhlbH6VyV3eqwVFREKMrbtn92trQ3EejsVZS3m8EnGM4pxlrY2nH3Spriu+mXEhw53J17fNVDw9GrapZAk4ZXyM+7Vr+INsei3GT954wP++mrH8NMP7asg3GwP+PWsanxFw+Ap+I9xvFDOW+Xv2+Y0VJ4qC/2gu3+6f/Q2orK50XIdL4+0e8DD9adYDE7/AEpmm8mf/ri1T6XlriTcQfl7VjN2ubU1sW5FHlKD61KIS4IHHNFwnyr9RV2CD9xI25uWPWuVyOmMLspGLbE+f7v9ajhVvs55ArSeEGNs/wByq8UaeUABlsdKSmP2ZAoEN7BdNIFiDBct938fwroPEvk3mrSavbXFq8VxcqUEb4AYKN2EPzKn93IXj6Vi2zMNWt4nR9jyRqwU9VDCtnX0SDWXNkC1ubhFXcAeVO09OOoolIuELHMzI5slOPlEh+bt0qFgSMVeu1jXS12t/wAtsY/Cq+3Ayd34VpCWhjNe8SwDFpkdQHwf+AmodIjhWdGu94hY4+Tqfmq7bxbrB/mUZV25/wB01oW1q2t6MIrW2hiltIxltuDIRndk/TH5f7XzUpWJcLoxII7S2neQ3sflMhKsAc/T2NdZC15oXhaO5RyJ9Q2sqrhgyYHk8f7xc1zWlaBe3tx5ZtncIwLgHBI+tdN4mezuLkWxhcR2vyW9jC7EIR1yf4f4uOuc/czis5yVzSnFpXM+K3tdVd7iys28+BcpaMSHzuGdxUY2ZJ9Nu0r71T11Sk5u2nEd6VAkSGTzMt/vqAOT/dJrX06xeeNYbia3trfY0ot1mEe7aW2jBP3shueT71W1iaLRb2GW20mHYkaq6PMfmf8A56Lg9frnGaUZX0LcbK4jS+Vp1u2RFCdzwxuSzojj5gDjB5+YN2ra122l0rVJLaO9FtELjdYqHkDwvn5/k+Ztw3Yyfm49iK5xory7gW4mtVgmmTzkRI3/AHg7ueu1fl6+/oK1I7/XIIbi51LCoWd5C8B8wuflIBGMkMy7hnq/OeaTWtyovQoRWkV7pzW9nMks0jb5I5V/e8HPCfKrdT03HafuirGqXek6UjWWlgol0VS9jDYd1OCVHBCAH69frWlbW1p4hsZtQksxbkIqSXLz73ZkVmLFAO4U9aqXVj5Q8y7RNTgjI8u5j+cx+nUfMOOjgg7eGFCqK/KwcNLkmh6vBa2I03WVkuNN1C3FtMkYHmQlDw6Mf4uax7zwcbScSR6tZzWROWn+ZSg3HgqVHz45wrHr1q/BojalodzEbt7gxMZbZ0xuduu11PQ9f/ZcjJrnrGw1D7fbCYPErzbGLjLKVxliOvpVx/usnl/mRm63aSWeoT2soYGJynzJtJx3xVEDiur8bXN3e6hai8UFre0jgR1xh0Ukp8w9FYD/AIDj+GuZdSpxXVTloc09yIdc0tOAFKg3NiqbIOo+Gy+R4hs7peZYp42jJ5UPvAwR34zWd4ssZLHxDqNtJGsZhuZFCqMKFy2NvtWj4cjlvTDaWSRx3EVzGEIK5dju6gg7gu3/ADmjx5PqH9p/Yr8o9xZxiFpPKUO46jeQPm6457YHasFL37G0o+4cpjmnMo+TnuKeq8gGliUG4+YZFbWsYJCyKS/tipbVP3Zb60SbShYf3qmgGPl6YWncb01ISNqkntWfKd8hatO4SSUNg8BeTWYF5I9KSM5PQnia2Fv/AKw+bnpiqrks5OWI9zViSMyMgjjzxg81uaH4TvdRXzWIjjzjJGabmo7kwpuWxzhR34ToOgrQhiRLfcHKsDwa0LywOk3Ulu6gyqmQR6etZU7iQs20BmOSRVKSlsEoOO5K0iSxAuA8i+h7VVkI7NgenWowWjyegIxShAVHduwpMVhYUZpPlbB9M4zWlFDJbMuXSFpGGx2A+X8e1Z0akfeGCP0rV08o1s7RRpJInJR2xu98VMi6esjsfCU19pmomGacPbSR/LtUbe3/AMUPyrpBe3CSfuACg9RXI+A7uSUypLGkiZy2TyB/+r+Vdr5ejlWVWeGQDO4H7tbYGMrO5jj+hHcalP5EqyW8BDRnqtQrqMyr5SLGg9QOabe6ZcRW00zSqyojNktzwM9KrQw3M1jFdCBVjMasHXo2a7zzUXY9TvrfEcjK4OOo6qa4jwvNJBqMkoKnDquCOvzV1lqGe5VkmX93IuM8E8+lcFYXAhZ3ByxkQn/vpqylujemrpne3lzJIjchcrniufjngbwrFHNucJjBHYqxq1c3MaTbC2Mwu2fxrm7K7lEb2ynEbxsXHt83/wBjVS1QoR1LU8Gnvpsz+UquPL2fP87EgZ4/u5DfnSXF7b/YFS2BRPtJwCOQd2Rn9KypivlnauPxqWzZmmjuJ037X3vz8zHrXNTiovQ6qj5ki/rh36dMpG5cxMv4k1maLldVhwM4Vv8A2atTWLiO40pnghaMARKwJ7jdWf4cQrqas38SOaJ6yFHSNiv4qBOoJx/A3/ob0UviQ5vY/wDrm3/ob0VzM6EyDTF5n4/5YtV3w/GGuJsjpH/7MKraaufP4/5YtWn4XiDyzktj91/7OK560rJnVRjdovXyY3Drh/8A2atPSII5EleRyIy7LlepqK+tt2V3gBpVAJ+taej2SiznI5+d+1efKfunoQp2lYo39qEtnWMZygyRzj5qp6bbStbu8VqZ2VfuBgGPNdBfQKbFmLIp2cfNtrBh3pb7l4YHINFOpoE6dmZmmnzNVt0uftEO+cJIyReYxXI4UZGf93it2613T9QniSS5mSSQpJKZIyqpMpxv2jd95R83X5uf9mqXidXk8QWxit2ghuWRv3K7mZuh29OeOnvWdp0MkbJPHIGMzhAGj5QbxzyO+P4a6naSuzFaOw2/TZp2CFcJdEFx34qFEaRjt6qM/wCzirF+C2mIqnG65J/So7aZrOT5GwSMEryV+aqjsZS1kSGbFnGD5iYdts23KlfX/wAePNblrOJPBkUEEcv2z+0A8d1C/lIkaId56cKuV592qjZ2wuYY9PjjmkuGJZGY4jWLL5Ln+HpnPsat3kkl5aSRWMDSaba7FmZEI3r/AOyr9T+vRNlKIWT6oqTLYTXt4ilUnuVy5JJIAjH8K8jnqdvbpVmGXTrOwE0AIv1dcB0Pz5J+YYPzbQB8v+2fSq8V20TXFtawxGARtjz4xkISfmfnAxuyPov1rNvdRSDYts0qRyIyG8aLmQAnIiB6L+v0pcjkVexdv72KNlguC0ZUfJbqTLKf++vu/jyuPumsrUtVbbJHshtmYB92VmmbcuR856ds4x19qxGvZHQrEBDuXbJsJzJ827J9f/rCqqHBzW8aUURKVzT02YrLtt5JPN3/AHZWyso4AGP73Wt/xNdSJrbvcmW2lW5cR2tvLg2y55znOWbj+LtzXMWUENxdBJZvKDDIbPH40ye6mnvZLqSXfLK5d2xjJNNxuLmtodfp2tu88DzQJeMN7eZZoYbiNQG3MR908Bm4/wCBGus07ULOS0R7C0stVhU/v5ZvNDx/3SyBuGGSNy8c9OK8xgga6BZeJFGRt+8au2V/eWjRXZnmhaIN/pMEYaQEDAB5XIyoB3dvXvjOhGZtF6HbajpWGiv9IvraCS6DjyBIE/vcDcefu/njv81YV5cagmnXE9heSh4x89oyb3TnlwTyAo9eR9Oa1/CupxajKk62kUOqlkkjjC4hu8Mpwjdn/wBj8ucCtvxP9h1nW7vUtM06fSbyNYyIYvmUP8wOX9cbW3KD1b+GueMvZy5ZFS95HD+IpYI7aTS1uJo7bel1BI7FkkG1gxX+628krj1bPasFtBuZdLfUrCRL63hXNx5AJaEbtuXB5AJI56V0/ieO21HSdkkaWt7Y/wCsj8o/Mn95cdF9V7MeOD8uNNdf2Jcyx2EOI54fLdnziQMnzcH65/KuynPTQ5ZU+5zTfLVi1geUfulZ3PRQMljVc/Ma6HQNWn0bLw7Sk2Ek+Ubtv+ye1ayk7XRnBLmNLwrbyrqGnWVtHJLcvMrOpU4d2z8u4fNgAr+Jatbxr4duNR0228Q2MlxeyiNIb0MQzAj5E2qOeAAG3f7Ld/ly9atrZNXxo8L3IuAs1sW6H5cOMdMA7v8AvmsuGV9O06O7WW4tr2QLLaFHIyNxUv8Apx9K54Xc+c6J2SsYko2SFe4pITliSOgzUlxJJNLJNM7SSyOzO7dWNRYwpNdW5zIk52Lx1q5Evy5PBIqAjHlD1xVpyGLADpQhT0RCciGTlcbfX/arHPDE+9axAZcewH61SvogkvG3G7HFNPUwbuje8IQC5csFxgZNeoaPAI0VVrzfwFGq3MYZ8bm29O/pXqtpLa2zMJZEAUZyxxXHXbcj0cOlynJa5pQ1LxvEirlPsh80fp/Va5ODw9cXNlPCsRzDcMm8dPlrttS8WaVpeqTS2ai8u3j8seWfkU59aq6b4huY413XVnb7zu8uGJXLZP3SaqMnFClCMndHmtxp9zFLPA0e5ojzjt71URckh1YY98V7DYaR/aOtyXzWzJCYNnIxv+auM+IWgjT9V82AEQS8oMdDWtOtzOxz1KDSuij4O0wXF4t3JEsyxt8kbfxt2/Cu58YaRLNoV0Lry5ZIIPPtJliCuhH348r1TAPy9uP9rdV0jSEPh2OGeLZOZEJVmGCPf371seJnXR/Bupb2YqyeVEpPO9/kYf8AfOT+FYyqNzVjuo0oRpO/Y5Twej2yCcM8ZlhJLj7oO7v/AOPVrPfM6MrNkMMEVV0KB20pGQfu35T2O3vSwwNNfTxr94Yr18IrwufP4yV5WQazqc7afKueqbetJot250qKJHwq5FUdfjkhQwEZJGT7U/wwN6yROuON4Oe2cVvc5baFs3DJqaR4wxTeef8AarkEwFf/AHlP866KZkXxFGkqFlCbeOx/h/rWCpwXjx0P9DWNSVmdFGPul4efdRRXLSokcabFLHqw3VBceTvmUZDSMG5GBnCmr+g2M13DNEG8xolVo95wF3b6q6lA63lyxPyxlVJZv9npQ3cpKzKcMBnk8pepU06MCBgzBJM/73FKEwUlwoB6ZPWrGq2RgnurctG32aXDsrZP3u1YqVpWNXH3bj9SnVrO4hCgIk4HHflqq6BmS/jA/wCeUlNmUJp8rBg3zIcDp3pnh6UrqAwAfkPWm37xKXukfiAf6ZHz/wAsm/8AQmoputnN0n/XM/8AoTUVytnSloS6Sn/Hx/1xatrwhArST7h/yzH/AKGKzNLXPn/9ciK6jwNaeablQSWKx4xx/wAtVrixNS0Wz0cNC8kW5rfzpuRuHnjI/wCB1rWVt51myRxMIw7FlPB3ZqWG0V75VUZJmH/oVehaP4R2+Cm1hgwKXIQAf3WDk/yWvHqVrRPUjA871CzCQyRkLgELyM5HP5Vz0Sxxo/nbhGD8xB6Lu5P8q7jVLRirbmx++XtkHg1zMwNjowuJXEZuQ4ARC20bsZKj+FvmH/Aa1w9TmRNWFmc/GLy+8SL9mlWXYzrARGcMu0/w/N/DVhI7mRMXFrAxWRJN8LHIG45yuP7zY9v93FRaXd6Xb63ay+fJcLHvcwQxujg7em7DY6e9ObU9Fku/+PyFbeOQNGBFIrDjb8pC9Puk5/un1r0EpWOBtJ6mOlvNLpgk2KqLdYLs3IGOmfwP5VNJFsS4mt52lRAA4iRi2C3GeMfe21PeQi20lX80TQm4kAK52ucDnn2/nTtHVrVZJ2X967hIAPu78Zz+HDfXFVczlG5s21ndySR6HYMkTkIb+bd8sWTgIz+x25/2hjsM5yw3Yha1jtoImVAzuI2CrH8xZ3Zu2Nvtx+dyzN3oqLKLXZckMC5dlkIOcbdrfL/9iKwNW1R4Y3s3kadzKHutzlvOYEfu8jsOM88n6ClFOT0HstSDVdRt/JiEYRrVXyIWJ3TEfxvz05457VgRCW6kIJzhefoKR/MnYSOzbScEk5xWje3ENvCsdmcDGHbu55GfpXZFWVhRV9ehnfuYww2sW3DGfoc/0pgOW3YyKZPn7xPUU6CQLCVB+Y1fQzfxWGyEjLFSAemaSFiTxVt4f9GVjyCcCnaXZS3N2tvFEZJJW2oq9ST6UNqw1Sk5IjguJIXLozK3qDT1vGiupHhZvLY8hjnI962PH2hXPh7VRp84cgxI6ORjII6j2zkf8BrmoxipjZq45txlyo6ZZbWJoriIPJZrIplt1k2ZfAyVP8Pb5q7Pw7rVzqrWsc95JFqPytFLv/4/UDZMTY/jyP8AgX16+awTquQwYRdwOcVpQvbR2r3drvLYAcE4aJ+cSAisqkE1qbRZ3ur2+p6ks+s+Reyags7mR2QEH7vHH3vvfdxjBX2rJ1waPe6VZebZpaSqwUYkyNw5YZPYjGP9nbjoRW1pWpX+rQAC6to7nzFjvVyNrtwBIHHRThc4/iH+7WV4g01bV9wkiNndE+W24TCJlLLn32kHt90tXLFuE7BKN0cwvh65u7y+axSAQWyyTYFwrDYOeGPXjH+0fwrLMbXNxHbxFclggHuav3S3WkXUUMhwYVDKuP4m69Pp+lHhLRW1q8lh3ACKJpnG7DOFIGxfc5xXY5e7ds5FG0rJGrBNawnT7DUV3C2VwWbcFIY7gAwDfL975h60via2sb3ToNQ06+CwW8KQPZSlzsfoWjzwQfv9dw3N8tXdMF9Hr0V+9tvTzQrtKkrBE9dyfMB97vmr8drd6p4fu9KltU/d757FpIXQxFuqg9sqBjcdv51kpqLuzSS5ro84K4iT8aaq7ogM9avapaTWsgiuI5IpVX7jrg7arKAJQvYV0xZk1YeR+8A/urVqM/ITtz8ppliBI7gjJPFSspCEYxVGc9iqhxIKkv4BLAGUKGzu+WmbcOD/ALNXCSsUgKgfKMY+lHUxRW02C6a5KWu4Su/7sgnnPb9K7/w7ZXPiPTJ4bwbXtyuGPG+uM024+zy203lq/lOG2noea9j+H1usVpdSoQ0Mjbkcjkr8uK5a7sz0cLrE5C98BymNH8tAoOTtHFdT4U8NQQyxTXflP5YwoC9q63zl27SAM1VmiGS6j61zuozrVJC6zNbQoRF99e4ridb02PVERZRna241o6p5ryFG5FOt1KRDPelF2dwktLFa48vT4Ibu9ilFvv2RELn59v8A8TXF/E7Ubm7udLaZCdPRW2DGcnuzD+9jFezeKBayeCtHjK5b7Y+P++KxIfDGma/4YdtTuPs8OnStPIM/fG3p+eKqE7SuxVFeNjzGLXdN0+5ttNWBo1kKozKchQf9n8dv4UySdl1dsfKrTbSfTBrE0iyeTxVBDdMqpAVYE/xKOgrpPGNusOptcRf8tmWUH3b73/j2a9nCVVH3GeDi6V25lHxCVS5VQ4ZejYP+fWq+jT+TcyHYzExMFI7HtWhrkSx3+ISZPlyHbr/n5aq6YS91Ixwf3Z7V0y0kcajeA5I5k1f5N8zIFO9ucBW+81c/tLlwiF5WY7cf8Crbvju1SEcBZNm4fwgZrLtgxeQq20gnBx9awqSvI6KS90sWuotbwSJEN+fL3Ddj5lOf/ZqZqs1xc3M6yy5zJuPHWrWhwaeb14dQneNShCEJlSfep4vsch1eWR5GcIpjCx7hu8xPvenGef8A4qonNq9ioQ5mYXls7hFB3+hGKmEEkQHmMCG/hHWrujTwDxDYNPOYoRcIJJnj3hRlfmx7f3ferWqXqG3VrWQNNDIx+WADavGDms3KSexo4xcXqY8qsumTbhjLxj+dU9LZkvUI78VeuJvtFm67Cqhkznueeapaf/x+xMeFVsn/AL6q2zOA7V+Z4/8Armf/AEJqKTV/9fH/ANcz/wChGisGzY0tMT93J/1zNdV4G3Il0FbDMseDjp89c9pEf7qTj/lma7Xwnpc0Fm16ybIpQqr/ALTAjP8AMV5OLn7jue1hIapnR2kTxz3N1s/dxS72Oe27/wCvXr+l6raSfB0xG3lEjXfykI2CoA5z+Ncd4T020u/BXiu6llj3wQRKmT03SLn+Qre0rxHcw/Cb+w0YCJbEOSeTk3DV4sppb9dD0pJydl0PPb24BJCuQGmT8ODXL2Fvpj6RMdUaUwAfdiG53bPp32gMfbFbE0knlp83/LQdh/daotOs72za7ja0LyJbtlH7/Wt6XuaBU+E83tYYpbxDps1uJDkeZKdgxsJx83fnH/AVxRp0GjLcH7Qs52xcqU8xVkBB5bjA7d+tXrWSKzmNte2EEqyIZHSRX+VsNhxtPofpkDdUGoPElpezy220tGqTorFdn7xBhefQY5/Tivai7ux40k0VCyG3i3TNLDMwZEjwGLZwOa0dHguJ9ST7FLEn2MCOKIDc8wz877T8p5O76H2rGs5HRFjgC+TCSVO1dwY9Oe/qK07uM2dtB87M8ilk2jYRy6EN6hiF/WrkrCUixe3UqTkxsfORmt7QPNna+fmYs3HyjPp/BXFajMZzCqH93Gnlxr3x1LfiS1a2uSPHEI7fc0MQ+zHcM5lxmVh9MqPptrG01YZL2JbgExbhvHqK2prkjcV+b3RvlSwQAyIw9M1X373Gep61s67DAFaWznQruYbO/wAvesFQQeRWsXzK5nU9yVi6F3xhSu5g+N3tUV2AjgAJ/wABqa2doiSzMnGOD1q/qmmPp2pqZzI1pgMk/lnEny5UfU4x7HPpTRVT4SOWxu7K7htZEWSSWON40BLA7wGH49vrXU+H7A6dqF5HMhi1XT5A0iTRKY1hVvnbc38XcFfbHtbMMOt6RpqGQxXCSurXKACe3XHmIMMeV4k6FcEf99RNHfQ6FfaE8hvHUI6TSIQZIw3CL/EcEH8crWctmOEpX5C54ys7H+zmmuLjzbOCJIdOaKNTI8zbnKP8y7U6N93+JMDlq5KTQruHV20mWBY7yTbsVnA2bhnJ9PlP4c5xXZQajqLWGpTGCGNJfJjtmhViqyg7EYM7EDYCBn2X3NO8OWE+lTXt5d6jDd3ccReK7jLSOuFxtXdglmVXHTjHX5qzhO0DV3U+R6nlUjssjYOKu6VcPC5YbSHG1sjNbF/pDarfajeWJ2W0ULXhL5I2N8yqMD73OMf7LdhXOBjGRjp6VtujFXTv0Om0rUJdOvY1CErApDcZMkJ5OfXHaurZ5dThuFuGmuXSJVhaKD5EC/Nuc/8AAvxrgrW7lKpdD/WwKBu9uQR/49XS+H9TltYVhS48wxOqMYZMeYM5G0+uMj8K5qtPqaqRl61KLiKJyV/dx+XMrLnfs+5/wLHH4GpdFjn1XS2VJre3i09clj+73dSDkfefr+lR6jB5UpLDqQ7f7R6/4/nWbaSrHb7ZLrzI5FO2EA4z61cfegYp2man9nMdQAmuAsBkKtscu0218FdoOc4+nXrzS6RY3Wo3iWdreHlXYIHKtuCsQv8AvMRhev3qtWsUOm3zzWVzJFeLLvs8oAnmK/Rsttxwvb+LnpVZUsllmaeQC58uX94Ic5bble/15A/u9aV7gzH1G4nuJ1e4leR1VQA7MSoHQc1URsSFvWp2IWFs9xgVHbpvYDpXTDYyZd03CtubgEZp8jEg598frT4FV4d+OM4FNuNq7c8fJj9ao55vUqZzIB7Vcb/j3b6VUQZmFbE2lXyWxL2NwMRoW3RMMK/Rj7HtUydmKC0M+L7i/Su98H+I7my0b+y7ZI/NdCymTk9Sa506DqNvYwy/ZwUk3eW6urLJg4OD/nrTrO3ktEWQX9nHKIRIrx3Afghjt4zhu23+8axmlJWOmjJwZ6h4U+33oGqahdyzKSVVNmAGro2mtSMBsN3HpXkMF+GkLtqV9cox2BYnIDHb68Gum0uFXt940+bzN24SSM5I/Fq4rHp83mbN4FM54rF1fUIbeMgvjH61Jqd4lhal5yQT/DmuRIu9YnaeQ7Ye2aqKM5yOk0rU7nUrqPz5AbeBdsCj1bqai8UalJp9jIFlaOBjmQDvVK0ubbSo3kuZQqoM/WuE8R6/Nqly4lj2wj/Vpnke/wBa2p01J2OerX5Yklle+df+ZIArvKpBHUD0rr7qa01OyWMKwmjneNMj7yrg4rzbSv8AkJQf71dF4Rv1WO8mkZlaGVbkYP1z/SuizhLmXQ44uNSPLLqa+pMTfu1oiRIY9pwNykbm6ZqlKkqxn7RLkBAqHHZR0/WtiG6sLzUiLeWG3Se189WlPyK2Nzox/Wnapp91HABNbK0O3Kyx/cbhT1H+ea7o14zZxypSijm7cq10jY3YIGO1RWMyWssm6MSblxyK0vs4tJUdwyxsNwOPm+92/KqOm+WLsGaHzE7iom9dC4rlWpXgWWackLkZySF+Vfm71aewlaKeSEs8SoHZwnHp/OprGUWf20bMeYvl+Xnn7wP/ALLRYas1vpt7C0SyfaYfKBP/ACz+cPuH5frUVObl0Kio3vcrWtg9xcCEhgW3MMfnVa6tmEuFZnJIGD/vVZ0vVX0+4+0lFl3pKm1unzqw/rUaXe+3+z3ALLu3Bh1o97psJ8lvMSSGSLTiZAoVpsEis6yX/SFz93PP/fVXmuJZLFoWbKI4Kj3+aqdl/r1H8Wen/AqTbb1HG1tBmtD99Ef+mX9TRS60cSwf9cf/AGZqKzsVLRnR6CV3upOMLXsiGwj+G2hbZAZ3mn3KOo+5/hXiGmu2ZsHH7s165aa3by/DKO0FnapNaXEI81YwrtlX3bj/AMBFeHjdX6nvYVo6nwJPp6eA9dt7mxjmnuILpkmdjlFiiDL/AOPHNReGWDfDy8nmfaE01D0zn/SK57wXdSS6DqBA+UWd+Qc9f3Qq7p18qfDTUIl/58YEzn/pshrypQd7PueinHp2KGim3uru0ieUKpmGS3Suz+Mv2HS/F2vW8LEf6HlhGfm+ZUrh/C19aJ4m0iS8iilV7lDPGV4cZ6YrT+KupWepas+oQWP2OCXTQHMEbNlw7Yb72Gb7tb8t5WMp1HY8ztgftUv2nyA620mUu1csrCNsfd+b+714HfbWfcXLXGl3Mcd09y8saJKz5CkiQbR9NoSlaze8lVFiu0kQESgJhQNv3s/Xjb9KLuOI2Mk0ENxCI0UFJIzuk+dgSCBjH3Sa9mJ5dR6lS2s/K+yG4S1s4Hj3I4biUhu/J55/8dp14yrcyOltJbrHmcRyyZZR2B+Vf9nt82aHi1C7tNxTdF8pwJEXdheoH/fNR3BMcM8W02aymKB95zgZBP3eq5WulK5inoc3ebTPtVnP3S5b++ev9KgmHljO4H6Gn3cvn30j/KWd2JZV2jr2HapJrVmiLE4I5C46j1rdIUU5bFe3kJbadvPd+gq09qIovOMiN6DNVEQq249qmaQPuwMZ7ZobKTaVpGhpNtDdQzsxKPGUaNyOMg/MD29P0rTuyl7ayxbglxCwZQqsNpVWJbHQDH/oK9OaztK2jT542X5o3Ei5Jwu4gZ9O1UbzVLiTascrHbGEMh5ZsZ59utCVzGpUSR2Gm6hDFY3Nq/kzFxHcRyySKvmPxnc2f7p+b36j+Kr+j6tpWnXLQw3VokKCQDfJLvdywwSc4wUC/wATYOcVwUCbpobeZM+Yd7HPU1U1EubpwX/j203C6scyry5uY9M1zVoLpfLlt7UXEIfNsLjhDtwM4wCp5z/vfd5NUJL1JLiS3sL6NZEjYrcA/Knlru3Z/hX7+FUZ3Me+K4W3uJobt3LuX3/NuLZ/Grc0Mcl4JLf5Ff5lKcYqVRjFWNViW5XO7tZYv7LOiWkqYu2KEhCwKssvOwZ4QnIOScHd3wvGeL7KPT9Ya3jiZFCIVz/Guxfn/wCBHcfxrb0zVZ7aOKK6lZJQ2yRlQZ2YACg/wjC/7PTmsXxYkR1+6SFlMcbbMg9Sq4Y/mDUR0lY601OnbqU9MnZHZQPlYYIq7puN67HdTtIJxgblOR+lZEayq52jkVp6WXcvLtc7HjZiOgU8HP5iqlG6ZCcupu3a79OSSOKZ3QFppHkDDHH3fpnp71y5CJKjKZMI+ADHjvXQQXe/7OY1tkmtm3hnHGR/e9fpWPqTtLPCGJZzjqck1nDRWIn8R2lpZWOpa20VtCwEkrLBCs2HiOcbt5wP4v5VlXElssVwVSOVXheMIytmPhSoB9eWp15BN9o+x2dtdNds7q6R+q/wqOuRzu/+tUc1ubi1kFmsnneU7ywGPDBB/Fn+M7csf901CVmaX0OcmGQExT7cYkVBy3pSyDaQO9PsQxnEi/e9a6Yu5jJmjLGYrbaPlCkcetPmsJZrl3Ql0VFMkh6D/OauWsQylzNLAkO9dyzbiG2suVYD5sf4NiqNzqN9vgCPNaqSxRwWAZS2OPy20XuZSRTW+OmTsbVIJX2YYzRA7mPoKt3XifU5EhnaQMiKAI5ZdxJH+7jjn7tc5eSvc3kk8rs7ysWZick1C6nHSrUU9zK7Wxpwa1fQXDXEV6wmbILg5yD1X5uxqvPfTXCbprhiF6Io25J9hWewppOKrlXQTk2dX4M1qLTpXSZdsTsjhmHRhn/9f4V3N18SoIrNYy6uVGCI+c14/bEmQIB94gUkvLkjpWboxbubQxEoqx3I1ttZnM0mUySFUnoK6ITCz0/bAVPAzg15XZ3DoxZTg8Z561q3Gp3ywJbCQojqDuHP61lKgr6GsK917xd8STmbUHLyPKI4wyqp+43vXPvLJO++RiTwv4elIokV3jO4GQY+bvXQeH49LS0uJJxHJMVUCOdAq789Fb7w7f3e/XpW8VyxMJS9ozDDtFI+zgkYz6U61nkgWZkP30KH3zTMb2YjuafGNrZ9Kozbtob2jvp8ltNuluY7shTC6t8qSZYbfvfdK7Ru7fStPwr4jl0iWTS7+4It0chZVbf5Uin+HsRUE8GnreXX9m3E6wsSnktAxlRmLbQGb+6Avzfe/Dmqssg0SaWyGjBmAKMbpBvVsDkBs7SKzZadjtnfTNTuxFqduLK5KK0NwilEmQ9G2n7vSq1nomjeaLM61E0k0bvb3A2CFWU/dcseCeV/2flz1rnpRZ64z3UNzeQvkxpDODIinAYKrk/3ieP+BVmnUYLC2MEVw18VlWWPzEIjRueRn5vT0znnpU3ktjohGEleR2N/4Lu4dPF/aypcW8m5ZHCmPY6lhjD4z93ORWBe6Re6VGn2u3MXmjcuJFYle/3fu9v/AB2n6Rr2sXmsz3Dos7+UDk7QibBheTkbeMe/rXU6feaNqnh26hmjjW7iu13RwSokO0/Kdp6ZJ2/MP7vzZzUSrVFuafVKU1zJ2fY4TZM7BWO7/gWcVHKkkS7ynyjqc9K7zV9I8OearzZ8Ntsd0+0PvjuE3ffGGJ/2eM529yDu5DUbe0iC+VqMd4jFdskJOwDbyMFVOR8taU6ykck6Dg7FFk8tSnGSRuweh5qvY8Xq1OPLRHVWJAYdv96orBNt9z2rVsztZjNZ/wBbAMdIv/Zmoo1oqZotvaL/ANmais47Dk9TR0yRR527j92a7HRZc+BLttv3tRtx/wCOSVw+myKPtGTj9y1dXpF9ZyeCJrNZwtwt6koRsqGCIwbHv8w4rzcVTuvmj1qErI2PCV15B1mMSrFJJp0iKh/vHPGOM1X0XUNa8m8je7iltPP8povs6bXCLuHReO3SuZjSGfVCgeCIeQd7SBjtO3Py45zVvSpLOQzSxyQJKZJNgNyqtswAvH51i6KV7dToVXodLpj513TWx0uUFVfGlndajqUAtbiUsbPzCMk7cb+novH61StLya3nW6jRJJYMyxh2YDIXNV7zVrq9t3lnlS1MUca74YhI0g4I4PThjU06LUroJz92xn6Na6k0159nlvpV+zNI5inYYXOGL+3+z1PFVNUm12Cy3Q6tdm1TMSlJ3KNu35A524+Uj86l0GS7uYtQaKV5dlp50hhdUKHcAMjHIB7f7tVZZLiKxu7Z72J0bImijT5GCqWVsrxn6V6MY6nDORVguBDGTBNdPIoGTDLtRM9RyN3t/jRfai0lwJJVuZ1j2Mi3EwcBsfPk45BP0rLnlddRkdSPvdjkGta1jtJ3M1zMV3tzxWzXKgj7zMuCJVWSWRhmP+D1ohunCsCMlyAT6jmrGp3luVaKKJWVRtDnrjNZqHLAgVS1VwcnB2RYvZQxwAB9KjsgGuAH+6OtKsYJy/U06dY4bUAH967f+O1SV1YzqXvzMkChJLmWV2WM56fxVmq7KwK9qJpGkkyeaCd2OMYGK0UTilK5svcefAswkxIuFPFQLBLf3IkitCqgg8Z5qfwvAby+itSMgmvpPwh4V0ex0lPNtonmdeWdcmsKtXldjejR51c+aNWtZoNTuJBbvs81ufxrR0bbPc/bmRUaEqHjHG9e+38Ofwr37VfCukOsqR2USiQ5bA6mvEPH+ntoetp5PyZ+ce9KNfnXKXLD8mpnfahLq+yQlQj4J696de6XdLd30bSea6fvA2c7wT61n+bFc3YnkGGyPMQd+PvCtANqMWm3JVmKM20Zb5m5ztI/Wm42CErszrSbyevUn5vcelTXKqt3I6kKJBmInpnPeql0VyGC4Ldfep7e6jbKXIMm1dqEt0o6HQndWNWLVGt02LNYFCiKVXeFy3JPGOR3+vestbsxXcEk9tHOg+bY7vtb/vkg1aaWzZ94hynl/MN3RqyTKFliYrlUOSM9eaSjcxmrM65prlpYZBY2MU8nzREGQd/vZ3+1ZtjqRgnEw020mVEI2ybyNuMH+L3q/LeG71eWM2AuYpZfNkijkxGxyzdVH8vSqtlJC8tw1xaStEse0yAf6o/dH64rNK26KKN66SzO0UYhjZmKxgkhAf4eas6faiXKRF9xGMMKqwoZHyR8o6t2FdAstrpoWeABj8uBP99MHngf1q7tbBKKe+xXvHNkktt51nPGVUEg7mB4Yj8OPzNczcXTOq4OTv3k+9JeyzJdzxM+QC6jHQbm5xVYCtIrqc06l9ETY+VW7kZ/WpZIgSOeoqvkhVwalV84PpWmxl0KsqFWIqBgetXynmMTURT94EHSmIqDoalUAwEscc4q3e2D28MUjMCHXPHbk/4VVVdxcZwq0XHZobA6xtl03j0zitSadDYpsg8zYwVHLfMrfQVmwqHyvr0qdIiI2IIK5AwDyD9PzoYXIpZpGkV3XoavFp2hWLzT5W7zFAP8VVpgCvK5A7AVp2VnbNblpJ/I2w78uCd79lGKTC5RVCibic5ONvepvIlEAmMZVT0kP+NWI5YoleIhXJGN2P5VrHRru80m6votQSZbMQ4t3fMgifG0gDPTco2/X+7Ut2HFXKk7XEa2kUt3cyRXGJpZiSF3huG9W2j+dWrjUYtRuVha38uSNZPLlxvyAS/zpjnrVq5txvsLS7CxWMMSiSWQO2Dlt3+1/EeFHy+hp+jx2dxcvZWM9iIgsjSS72Bk+ZgibmxtHzD5gFrNy0NYwbdkQTGPT7G31GyWSMRSK9sXJKTHIBOB8o/+tTtF01NRs7i+urG3tLKMoks6oWEf8OVHVueo68nbjFZut3FzLqs9hYwNbwQTMiRoTvKjKjcc88fzNaOv3CW+n21jYXlxHdxx7rlY3ARgWbarHO75eMA54apOmKsiDUokt7RprWzmbTWEXyCUbC23774yTk/Ntz8u4Cs2S91HT5UiWJLPZhhGIwQT2b5s5710en3d7quj3yWTSyWkEcQa3eIfvGx8zex3BiOf4hXP3lvbxxRzxf6loVdE8wOy+uce9VFXdmZ1ZWgwstdvYrlp5vLunYYPnKrY/wB3PSuv0jWNLvbLGo6fbOrDO+XhlYehGD0rgLgAERlss33jWlpNrY39yLa51BosABQB8vvzn71E6UUZUq0tjR1PTo7e9cQkPbsUaFwc7kOcVmWUe+5c5xsGfr81buoaPeaRCLSdhcW6MGgmHGQc7l9v/r1lWJ8v7Vs4yBu+maqnqiakeVmbq5+dP+uQ/m1FN1b76/8AXP8AqaKcNjOe5PYPtM3ys37o9BW54furf+wfs4nt1mE0jkOSGA2ovHbnn8q5+zbPnf8AXJqv6Dthik81ZcMrhCpCrnj/AOtXPUj7p20ZWkarWzrdR3Uc0S70fCs2Cdv+T+RpmmPZNfTXIhCST52ktsjh6Zx/49x/tCoULS2JmgjaaSHLbn6/8BH91eTuNM0S8g8r9/ZtM4Yuzg42jjOPTGfpWHLaLOhS1Ny8l+xpcgSWhbyyA25mV8/3AvqPWqkFy0thdytHbIxQAmNjn7gHct/nNV55LOS3xEJZJlR1kEhym4/dKkY9W/8Ar0SPEdMZmQGRY+ZQzH/dP9Kzii+creF4LeWSWWZkHkR79rb8SfMMA7V4X/4n6ZjvF2aQZNqpvd2xu46Dp+dSeGCFeW4LZWJMvFvcGT504OPurnaef7re1V72Tdp8Q2bnLSE8/Ky/JXX9o5H8Bg3JJunYbM7z9z7vXt7VLHIfXNRxFRK4VQAc4B7VHgoeelbscHbUJ0LMdootlPmjipILjAZWVckYBx0o2t1HT1o6WKsm+ZFhF3z/AEOKp3fN0yqeBx8x6VM0n7jbgLjqR1NVEQSMdxOPWqijnr1BWRFbCsGx6U8hWTgfN3qZhbpFtVQzdyTiprO0lk+eFN/+z/e9qpyscsVc6f4VabFc6xBI08Ql8xNiE8/e5/Svpa2gihhCF92PQYr5j0aDUbq3QR6fDIu7agDbZA26vQPBEusWV0sMtxdrHu8t4pZNyKfY1w19dT1MPJW5UepXcX7snOTXjPxV0h5LiW4YbgICIz/undXW/ELW9RsIjY27SR3BXcWVckLXler3WoSKz6jbX935SkMXkICfNj7vSpoQe5VeSSszjGiOcA/OOlaOm3reYIZpXh3fKWB4P93P0qtebN6yqjRhhkZ70ttfNAysBG2PVK7m+ZHnKVmaFzbNPCkcZjldVZnKH5cZPf8Az1rJClGIPUVt2Ooi4e6eZYYXKl96x7iT9O/+9VS9ZGhG2NFI5Yqcgj/P86zu0dcbNXuV7VDLmNerU1EZrdvnOI+Rnofm7U62WSMNJ907eKRPkt3Plnnv2PI6U07DqR93U308uC+nhe6mhjSV2ieJd20Hr39lH41Wjt55pZEaUBIwTGZDsUpknjNaFsx+2zpbuzNK5ZEeTgD5sj34/lWXdTbZLl5JWm+bLSIOrZPPNZ7kbIu3s9lpawrbW7Sypu8yRn2q56jj24rnb+5jnvJZQpj3uz4znrS3Mgkfd5jOe5brUAxnrWkI9zGrVchsSNJuCnJAzQobHI+ap/JGS0Y+Urgj1qCTIOAefStkjnAt0FPRuKgbg05D8wFJgXLcjYSadBbvKz7Y2fCliQOi+tV1YjK1as52ikJBxuTbj26UmxrcgvdwIj80OAB06Uy1TMVyfRKtXqAguABn0pmnqGfy2GQ7qD+dNMcndlOBMxZBww6VqmWDyIXe0QTM2+Qq5UMOmMD5V/Ss3aM4FXiN3D/O3YdKb1BMaIY5XCxAfOSA0jKi8+5reg8LXcmkvdSTQIY2QqwuUdNrKSx+XJznb+vpXPXBUNGAzO3yZYnjrWqmq3cdvIhWJ1ZldQsIUIOecDHNZyv0Lhy9To5NBsbjwjZ6i8kMc9v5kc3y+Wz7SpJY4OSu89OV4zVbzLbzorfTPOjE0Jl8+KDAiUsdvXczLxyfl61mXF00cLXdpbyC5d1Zj0VA20/rtqODU9UnuIU+2zmFW/1ZfKqvv0yak0tFbGn47hv4ytu+pSXluBlmG8AtuIGQenQgLx0Nc5pqoJJYdwXz4zGpI/i6jt6rirGtSzvqM73Erm5aTLnPUfLj8etUbcObhfKmWFwVQOTjGRikbRjZXOgvrG7stVit55XeC6SFyAcb024/xrI1a7F1fXF2gKrIcgdwvYV0WpSWsNw2k6rK8k1h8qyCXOxGKg4B4Jw2fw71nanY2WmQGZbaW/hfKQysfLTpkfKOT/31zzUpGkpK10S+HrC8SIQx3PlPKI7nYm18xq23L7c4X5z/AN88jpWGMpDFGeo+Y1a0++unuFu7ppbhPLW3Xcx5Xjcg+i5qhO1v585t5HaPeRGZBhivbPvW8VY4Zz5lYhcs0zsB3qS1cxXCuOxzSowVCAOtQsMd6bVzJOx6dZXseqeHZLO5cFyMRuex7f1rlLRXUzKTtYBc8Z71F4Z1ARt5EpyjcNVi6QR3U3cLhGHqRXPFcl0ddV88VIxtUGHHvH/U0UakS4iz/wA8x/M0VrDY5p7hZHHnf9cmrW0K4iFqbae2S4iMysedj5wRw/5etY9kc+d/1yarWkyFC2OMsP5H/Gs6vU6KL1Jrx3SMJkxudwwDwg9Kk0K/uVMdusnlxrvLbQPmDABh75x0PHFR3JWRchC4UEkCptM09vsqXabNg3Kdw+6c/L+PWstOTU197mujUilhiPmS2RMzRkK/mYRW7OECjt/Dnr+VUyc2MsRyBt5wevNJPMdmDknbtUjsKiiI+zHnohH/AI6azjE1cw0CQRRXCyTTJvhYIqybI2/iZX/2elVTJi3hbeY8bvmHUfMKtaLL5cU2xhFFLEPNkfnBHPH+1wOPaq2dscLRPh0YbWx0bzBzWy3Mn8KMUMftDkknPc9al+/Cy+pAqs5bzWZueeTT4mDOAfu1sxQfQUQHftWpnOQAxwAMYFS3EsSriJGB2jkmqabml+bkDrRujWbjDRD7pQtuuB1P402AEREC3DZ/iJOKfc+ZPLGFwFwAMVDdKYXEbOxYHBGelaRWh59SWo+BY5p/K3DPqTxXdfD61hku9kzBcA5z2rgIwyXixo2CGHzYrtvh80jyy+a7M8cm05rKv8J0YNx59T3DSfCWhSWoeKEqT1AOKvz2NtYvb26LsjBDKP8Aaql4Yu28lUY496l8UDU4Uiv7FIrgpgsrt93HpXm88j1uVdCHW47abxpOxGUkRRXN+K/ClpOCz3Ewjbqhfg1d0rUL/WNbkvb20S3EaYBAxuqDxnqTLamNG5IyKqM5EuMep4l40iWDUti9EGBWGJBwNtW9cu3u7tnJ3DccH1qmqebGWJww6+9epTXu6niVHHm902LdraaKJYbRVuVYcb/9Yv8AX86ivYLuCNZZoyiuCBgfKaz7JZHl2qxG0Z69q0ZZriTEE7IwH3SR0FZyVmbUpaFZZWIHc7cYpBlUcEryP6inJtSXKnOKZxgthuW/i6feFCNaknbU6a3TeLmzidChZpAWYKON39DWLqL5t5PL3qoIUIXz09f1/OtJmSeaaN1COWyHA+UH5uPWqF2sbqyKhAZ1C7uvfrUx+IifwmShB+907U+MgSDoo9G60XEe1ztGBUJl42OAw9T1roOO5ZZCo3xP5ZHZqiYs3L43e3eotyg4BOPek3Z+61AMaTzzTkOFJ9Dio2PNKh7UAiyrZqRm4H0quh5q3ZmLzAJhlTSaKTG+YShU80bisTbD83GPzrR1+XT7nUFk020W1iEaoyK2RuUbSfx6/jWWT8mP9qktRvQt6kMXjuAMOd4wf73OOpps01uJ5PKhkRN3Akbcfz4q1FF9rKOzhPs3yv8Aez5bN978zj/gS0mtJaLfzeTE6oDxHvyq+ynuKly1sNRvG4xgjqJo5FJDg8dqsrLJdNHbiKN3dtqlFyWOAOlZitsGP4CQPpW7pZgHmTkeWba3LevmN0/D7x9f60MIasiubhnhjg81zsPOTw3dQf8APar3h+Rbe4jd7dJGkcqrvnKogJfoy+361U85dhllEN1J5hSSNyylz9VwfxpL3VBd2yWpjEUcbb15Y/MQAVH+zxxUeR0U1eRT1S9N5fvKBhVYlF7AZ6fMTVJdglRnTeqnLLnGR3pyL8zn+8dopkhZS6A45waaR0tWRqanYTSR/wBpR28kdsUUOG+YqdnBPA+91H1qzaXdxaaDcW91bRT7mSaOGVTlR90N67eVx+NWVuJ9NuIjbHbJPaRIQ6hlztC9CPQqayPEE3Mb217czJcBpGeX77fOwGfyojqc09rkcp2/aLi8aKOWImCO3QbChORnGOi4+vIrN+UKoBzgVAzEg7iSScknvTt2K1scnMWFODz93vSy7W+6MVEGOzJpwz3pgWdNYJOmXCMrZ+Y8GumvrRpJ5JoG3LKgcDOcmuQxk1qWkkrQ2cMMrrIkvTPTjOfyrKa1ubU5trlZHfg/KSMYFFWtcy9zI5OWdmJ/76NFOL0ImtTPsW/13/XI1PpxJB7c/wBKr2PCzn/pkan0w5VtxxzUy1uaQJLhmjhZlODVqw1LUltIrP7TKIQSwTdwN3X9C351BtWRirSRoME/OcCr1jHOdPiKm3bK5CZTcfnI+796sXsaJsazYUsdvTHNOk2PbyYTomfl/wB2klFxGdhtxt/2U4zTTII7abdx+7NIstaLJNFYyiNbbcqAGOQY8wEtj69T+FZE7Yjhi2g4PQcZ+atCwiZLSaU+d5yj5EVRtde+Wzu71myuSbZneVFUnJVfmHz9RVxE3aKM2P5vMGOvNJGjBxkU+3HzsO9Pnk2qVFbjSVrsZ1zzSGRoAQoB3jnNRxljhQM06VPlAzxj/gVCM5u6EFxsx3b+VFpELhlViAWJJJqJYstjcFPXJ9KVWaNj5fGRjNadDkLtmkZ1G3LHYhYK3etHwnftZeIcCQSRu+GYdD71ipNtljYqGCsGKnocVZ8Pj/ibwf7wqJq8WaU/iR7zo9+ZIj5MoVj90+lZ+t6trcd0IX8Qi3iX7rJAQGz6/NWRayzaY63Ntyn8S+1draeJ9JGnETW0XmlR/rIwSK8nY9ynPqcna6lrS3p3aut1A5zukjbA+lYXjvXFtoCFbMsgwoHUe9bvi3X7KS3eKxjiEn99VworxvU5ZLi9keVizZ6munD0lN3ZyYurbYfd7VtrZt4cnJOPrUa4hI3HktyPagIY4VdgCR0p8TiQTyOMMF456V6B5bH3DG0vFeFtjAZ47Vct41ukJeQI33hn7p/wrJTMjhpOQe9WbO4eGUcB1Dg7T0qJK5pSnZkk5aGUorZx3HTPtTVAUqpPJPPtyaszsXmdkkYsTnaUAqkeq/X+tRY3nsdDaFTcSLKWUHc7I33eFb9azbqaRp3Z5MEsOV78dKuW7u6ywBVcfeALYxtzk/8AfOay9QlDBsbSTJyVGAfwqYrUmcvdHyr5q4TmqEkJPKnmpopSFA29Knchh8oH5YrY5TM5BwRzTlickDGKuCOQE/IvIxzT7iQFYwRhlXB/OhuxcEupFBZK2x5JVCFtre1LcWJgeVGOHjbGPWgyFFOO5/SrmoS/aXjkACl41Ax3x8v9Ki7NeSNtDJAwamQ1HOuyQjIP0oBxVbmTLsI32zEEbw2fqKikU5GO+DTIiVYGpHOQ/Pp/OhKwm7mhYErdIYyjnawZHHBXuP8Avn+KrmsWdvaW8EyXEkqSRMY28oKX5J5Off3+7trN0y4a0nMu5X4xt3YOKsx33nQSW82fmJcME3YP0qWjWMo8tii6Ls3q2RVufNtG1oeJGwZlz07qn+P/ANaq6ywWquIoRLIeEklH3PoP8aSPJUyE5yep7/5zQStCS4LhndSQjMyhgeCdoz/P9agdlZdynIHT60eafKbPJ4x/3zTVGTz93vRY3orqWAVitwxI3nn6VWYHYWbqe9OkfzpTwAvtULsS4VTgDiix0Tl2NuaUCC5dWXIMcS5BGzcnzHjgH5KydQdvKtNxDfuTj6b3xWndgvqmoWyMsmwGRCOeU/Ptu7/jWXqZ/wBHsRjpb/8As7U4o46ktDPJqRGj/iFRsuDTo9v8QzWljmLMeyRgAwxT5I1RchxUUQj52HDU4pg/PSKERh35rQ0q5i+1ASNsyMZJ4qgyjHApu3FKSugjK0jodYjZNhYZ4xu9aKijlmFmLKfjK7oz70VktNDaUeZ3M3T8nz/+uRqazYLGy+tR6cB+/wD+uRqa2kdYOQpx7LQwiTbUNrI+APlPBNWV0/7PZW06p5UkkbHcXDBtrsDjH4VQEsEt196aOEfif/rV009mG8KWV/K90S1xIiM3CleGPOz73zerfhWbdjWGpkoLiR1ZX3bDk5OOKS4ZpI52Y5POf0qV4LWWE3FrPLDHuO9D85jG71wvrVWULHZSyRTh8sQQ33qSKJ4zG2mOhklSQIcEDII9PUH/AB9ucxwu6PILJxsQHBYbzWjHFItlKyyxs/QKU4ZNrfMpb6Y5554rNuv+WWSxBUZCHk8tVx1ZLKcTbGPeg5ds+tRngmpAV8vdnn0rVj5tLCsoiXfnB7U9XadiVQA9BjuajmcyRKpHANNt3mT5o1I9MdqpHPN9BsqLETvYl+4NCo3lmaT5R0Ap0zsGHeXuTg01izkbido9e5qmZWGJzW54QtjNfPMBkAYH1qnpmmXV3IqRxsFbqSK9F8KaMkUJRV2kHmuetWilY6MPTk3c27a28+x64BHpWdeWxiBXFdPp1uYsRdARVW9hEsDDHI6V5zPTWhwd9Hthd859q4C6yLqT6/1r1LxBb+VB5WMbxnNeb6xayRXbsema7cKzhxRUAklYLnilCkS7T0PUUxGaNwRx61ZMK483zlJ7jvXYcI5LRxJj7inuelTNKluhidEdmHVR0qvNcTE4dwy44qqaQ0+UvW7CTdvk245FRNwuT17/AJ0I6NFtZQG7EUi9FVmJ57/WoZu5XRsW8gXzJPPZVk4ZUPUZ4/pWTfMRK2Sp+c/d6VexEFlZmy54Ix2Pf86zrvqCPu9qmO4p/CIsgxjrVi2kbLD2qko5qeM4NaGKLLIH6Nk9zTDbydlY59BUlsCz7VGWPQV0NtPp2m6d50LrLeOwIVgGDcf+Oj/Z6+/92ZM0SOZFrKQwKsvGeRTo9xtWVvvxHd/wHof6Vekt5541OCQTgbRx+AqxL4c1WK380WkgUjABH3hUqRceZdDAcZOcVGxP0qz0Zkddp6YPY1AwwcVZEovcsWkSzRPjYjKu8s2f4Qfl/GmBsqw9qiR2jPB4PalDc5pkXHRMd+AMkil8wilhVS3zdM/Njrj2rVv4YBHbJG1u21AMxqQG+vHJ+9zSb1GldXMsTBgQ4yPanmYqqKq4wO9JLAFJKEEE5wKCMwxg/eGc/nSKhuNd884qROY9xqHGTUzEABO3ekdcPdE4jiJP3m6UtvnaQQMuygZx6+9MdjLIAfuj+VSWRE+rWqKPk81RgnHemkRUlFF53MniO/k3P8xuCe3GH/2v6t+NZ2oYHkYZeYVParWnz51CeZn5aOTnPPKlfXjr15/GqupEtImccQR9DnstUjmk7lFye/NKlDDmljUtnHOBmqIJUjLjKdalhl/5ZydRxzUEblTkcVaQRTL6GkLYa2Axx0pppxTYeaQkGhq41uatlOZSsbnlQCKKzJDKjI6qwOKKycUbKTLOn3GPO/dp/qmpILqIkLLACN2eGx8tVrE/67/rk1QCq5URGbSNqO5sYTk2LH6TGtC31i1Glra3Gns6hy0Y+1FQpI5P6CuYUGpcPtIXjNTKCZpGozcGqWMXl7NM+cEDBndg3rkU+61aC+tGhi023tCFJZ4t2XHoa5wqataeAILlmbHyjH51LgkUqjehpTbDpRLGPGcBt3TaPu4/Ec+xrMuHwyMCUwo5HX+KtGR3On4cIPM+bhBz/nFZczfvV5x8p/rRHQbIF5yKemwfeBP0qNeKC7fwitCW7liOCW5fyoY2d2JIVfvflXUaP4G1e5Alu5TbKOnG5v8A61dP8PNChghgeaPdcTDfKzfeXd90V6zYafafZwWAU9xXNPENaROinhlJXkeGt8O5JGLR6gCD3MWDV7Tfh1eBvMNutyq9WLV6xNpturnCg/hT7aI2zFk4zWHtpvqbKhBdDiLHQbm3GFsHYj0Iq39kubS5SRLKfL/63C/rXWQqokyoxWot3kAtiobuawgo7HK21zBP+8jgl+XgHbUcUcEt3NGXVRuyufStqdUsLh7q0Es81xlfKI4c/wBP61nXbWBmlmdjC0QzIHXDfe2/5+q1AzA8SaUZrgTrGXQRY4/3q828R6TcyXrwrGyhf3jAivbftdkdKf7MzXRkHCxjO78elcNrSy21o+oofMVFdJ42HX+8B6dK2pTaloZVYKUdTyS4tmtbpopuHQ4Iqq7M+VJyTWlqq3cs7SSDaZF8zb/dFUYyYnBZAfrXpKVzypx5XYbAkhbYw+X19KDCuCd3yhtp9TUjy8kpxnrUYGZBsbg9/emQX5tLlhRrmJvNtl48zaRwcgNj04quEdHC5xyD9a39J1EWttAJds0CFoZY+xR1asbVYZLXUGjJ+VcFf909Khtvc2UVy3RPHtZ2LAkYPAqlujXf5ke7ccL7e9WrV2KuAvuf71UrkfJn3xUx3HJ6ESIAMZ+bdjFLIrqxXFRFiKsQOJgVdgpVSQT39q0IVmS2wkVN6thh92rWlxG8uiJ3JQfPKfYVVdiqKvcJV3TPm0y6CSfvDsB2nnGahq+o9meqfD+30ya1Rmg/0jGELfwr/dFdLfWqTRPJsywGTz1rkvh1CwtYmYnJQgk126ttUnrXLLU9SK908c8e6H5Nwb2BMbj+8A/nXGste3+I9PS5hMYG4MMj/aX0ryjXNLawvXV1JiY/K3pWlKp0Zy16dtTBdcGnL0qaeIxTGM4I6qfUU1ZTHE8YAIbrmum5x2GBsHbjgnrUsjtjg9KhQgEZ7VctggimLeVnG1d2QRznI/8Ar0gjvYqhyTil3HOBTXHPFCCg1iiZThMj7x6U1m5oY/LkU0cEE80kbXHkhIuOpqTSgqzvMxx5UbsD77Tj/wAe21Acl81NGdlhcPjBfbGPfnJ/kKaOao7sWEp5D4BDGRBkBunzU3WQBdR4yf3EXX/cX3NLBtazcBcYlj79fvUzVCPtS45/cxf+gCqJKtbnh21jlmRT/q2ZnI9QKxkRW611vh2xnm0uaSMKZBHu5P8ABzWdWWhVKHMzlryIxXUqAYUMQKaElXkDFa+u2ckWJHidCo2ncMfQfzrHVmH3TjNWncmWhN5pIw6ke9MO3+9TBMysQQGpwdnz8iD60yUXBc3EES7V82EqNytyDRTIpkVkVwwTHXOR+XeipsjRPzI7Ef67/rk1Qp1qxpn/AC8Z/wCeDVWHWn1I+yTKyAd6m+0RlFDBuB6VXjVj0ZRU5ku3LhpQQfvZAwcVLKT0GPIhJYZqW2wYn/CoGDdMiprdMRvmlLYqPxGnLI/9nkRPH5Z6oow3bP4fL/31WVLvMykgMxHTH1rQnMgsyhWUdxxgDhf/ALGqDFPPRiz/AHeSKiJpJ2IVGY936VseFLEajqyROmYIl8yRexVedv4nFZDKVYIOWcKVHrmu28HtaaHc3EeoXMayTbMZXsv/ANf+VOpJqOg6cOaR6Z4btSsau44HSugWRlzg1z+k69oy2LTHUIQittYscAH8alm17TWwLa/tpH/urKCTXncrPSvY6ayJl+9Vvy0cYwK4zTteWW5ktxJtYHHJrp7bUoABGp3Me2aQy79mjAzioZI1A4FX7ZGmAOMZq0+mkp0ppC5jDjjSRgrcGs7xJ4fuNVsbhFMSZjKrjhycf3u3Wt27sXhJxVW2uFGbeZsB8ik9BpnMeAdAv7TTj5jxcyYKbMYX73GOnPb/AHqf4y0N7jSJ4IE/elTt/wB71rp/CunQ2MWqssTqhu2wGctx1HX6027IuHZU7daalZhLlZ4BrvlX9jHceVNZahZqFlBiYocd8rXI3ckMkSEIwkxhs+tfTmpeFbW9hlWa1h3yRkbyORXlni3wPBZwwxzR/ZnjRlZwpKM3Y57dP1rspVkcNWi3seUsH7Rk/SrVpbyKflVWD9CRVu4jEFrNFJhirkKQaoveys+5flPr1rrUrnDKNhrOUwV4IOQa3dRtnvtJivkuPOkjjAlycsTn0rISWOQEzs4IGQV71ZsJbbeVaPOAQvP8Xb2qWjWm4vRkllbNOLhFjAaJcso6oO5xnp61QvQRET8p+ftV2e93xoEQQsy/OqDAfk81WuUIt1cpjc3X1xUx3HJJuyM3b3oU4YH0p7fSmY5rQzLrzJJAqNGqso4cd/rUMTSxMTC7KSPmKnHFNzlMelAPzAY60gbPT/hxqW+wSBT88Y2nmvRVlDZA5rwrwbqDWWqCPdxLwB6mvSW1G9iuYElbaX+VPc+lclSNpHqUJKULnQX0ZFqHU5aI5Fcd4q02PVbCcW5G5cOQex5rTkvLoXzRSSMsx+ZAPUf/AK6oaQjvqFzbSH5mUvjFZJtO6NJxUlY8xuMypkj54+D9KpEmtjXIJdP1i6t5EB+Y4yOxrHf5WruhqeVVjyuwMcrkgZ9qAMc0K2RS4A6HNW2RFa3HqCeQPlHegHn2pCTtwDikUN3FI2Uuw7dk+1DuDwo6U1scqvJpscT78YxRYic3sXrqWGUxx26Ku1V+ue+fxqO/URCKFWU4+cke/wD9bbUlnbzI6XOcRh8FlK5GOTSSRtcRzThQzAlz7LRsZkMDYs5SOnnJ/e9/wpdSP+l9c/u0H/jgp0C/8SmYApnz0xu6/dam6sCupzKdvyts+U5Hy8f0pg/hF0+AyylyuUQdPU+ldV4VvJ7K7hlcskN5J5Zxx8h4H68/8BrC0O3klmaZPnjhG8p3Y9uK2L270ibSNtsjiRJVCN6DHP8ASsKrvodWG92zJPFUF4lhLbSTBxE/7tDJzj1Ax93hf0ri3OGIrtdRne9iW9V5JphGguGKYHI+Xn9K5G/2SXcjRqAue1OjtYnEwUZ6ECZJ4GamCA8Og/4DnNJGAE2gYb1qZQgjLA4b/gVbHMNlRdyKGKDb/FRSXEm8oHXgLRSJsP0//lt/1yaoAPnFS2Jx53/XJqjI5FD3LS90kxyRUu4eUpMRGe/r9Kjjz19qf1VTUjQhHpVtLaRbBbotGY5JSmA4zx7dR1qqDjtWg1vF5Vs0F3FJJKP3qMuPLO44HvwBUsuK1C6GLFVMnz43NywxwPkxj8fpWdMdrqz/AD7VGO1aupEJFs8wFsbpCj5BJ7/+gisRvml2/wATfLj3oiORc0aEXF0GMkUYjw37zkHnp+vet+z1AS2IvbgyosBMcZVOHLIfl6dz83+c1XTRxaWEa3axxT3AYbmDFR83HK8fwsP+Be1SvpNsLC2lbUbaFGwAqEySfN952A7cfl77qmbTOihFp6l22muJpPtSxuYpXYXFv5YIaRjzsL57BGJP9KZFZLba7G1hfo/lbWmaVAoVcjOSrMPryG61ONI0eM3fnT3zGC5jjiLRqi/3WZslTt3cZ4x8vr8tLU9T0m3a7S1ggWZLgBXbErEg5LoegGQe/cfe7ZqNzonNR3L1vJI93PfS3s41BnzahoSN65I3bePm469jt/DQ0fXJYZYy2r+U21YVge4VwX2kb9wzjkL/AJ4rEXWv+J3cTWYkNm0LMn2lg5TjBc4+6c+nTisEJi1WcklmbLE98f8A180/Zpbkqtf4Tpl8cakWjM099NsyGxdvGr/NuDfL9T/47XT6F8RtbGq3M1pdX1xOyMltA8vmx4HzMxD9yFPTbXnVlHHcptSdVuGbiJhhSNrFjn8Bx33VPFYNGcXWIwU3oT0qZRS2OmjBzV2fQvh74laTd2jPrj2sBVYw01sTIFZx0Yfw/wC8M1ratbQzW/2qzlSWJuVkQ5DV86affiNYtOuI7RY1uPNFy8R8wHbgcr823+LbXYaP4s1HS9QvYZ7tZbaAl7mR5dxu88xlRuwvyYx2/lWE4F1IqJ63HqPmeHkiJxKZApq3oMCu+GrgYdYhurNru0YeWsqAkMTg4O4cfSs/xF4wjv8ATpNN0bWWsZ1ZgWjR2aXC5wuPur6n2b8ZUSIo7Pxr4y+wQzweHLdL+a3D/aZijtHFtRX6IOc5xnovevIfFniu6k1eVLm7v5FaHAglUKITu3KuBjcenzDHWsjVr6XU79XEsTu8ILrbl0QFhl+G79j6471SmsY0QDz40Vjgt1xWkUo7l+yb2MzVLlbqNVjtpFmyxf52bI7Y+gFVjbRSQMlu2JSMyJj7uP8A9dOnQmb93loyAN+3G71xWeWeKRlHXGK7YHkYmOtwkifyDxwpwTUlpbuUEhGIy20ntSM2+IM7kHOTjvUsaLLGTGfujlSfmb6VozmTsyWcMDsyh2EI24ZAPsamuriJrZWFsiZwvDHH41Y0N28uRZrcSoSTmSNmUYHPTvjH50zUXhtXOnmAqitnzuWDgd16cErWbdnY6F8NzGlXBqM1c1BYAEMMhYFeQVxiqZFWtTBsF6Yp8g2lGA7VEKsNgwj1ptiWpNp74voTjo4P616T4jvYWutEkilBdbkAkf3cV5jZMEnRz/CwNdCzC41e3EWT5eGP+9WFRanbh5WTR6BqDqfFGlyMNmS8eNvX5d3/ALLVHWJhpvjWxu04jkDRk+n8QrDbUrq41m0jMm9ocyD2+XC1R1/Vp7rVrWKQLlZVfjsd1Zcp0Smoq7LvxKhjubtb62ZcBckDniuGlGSPau08fxKDbGFcZyTg+1cfIAR71vSehyV177IVGKUEUoGTt70zoa0ZitCRGUH1okYnGKRyq4CgHIyc1b0+5jtkJkiSUlvusM/jQVzaWKqxyHlaQ71Y7my3Y5qxcT7pnZIwgbso4H0pIooo1866D7R9xW/ib/ChGTH7Xgtcbh5snUDsn/1/6VWk3g43Aj2okkSSQuzsCfSmtFKIxKUk2FtobHBpiuXdP8loJYp3CqZEbnPbPp9cfjVS5kMlzK7/AHmckioSMGrls1rKhF1HKWBwHj+Y/kaLBuiXSJjE4NvIYrnjB/vcjjPaur1Lw9JBpTSmWBZo4vNnj2lcOWbcnP3iqjP4/SuWt57e2zGlsZTIv3pcL39F+nrXTwmTWLixgMjtbqnIkl3eX8vQH8/0rnqXvodVJ2SRnaXeJaxpNKokiaF4pkPf72P5iuef55Wfpk5xWnrcRsZ57BmEmJOHB6gd6zcVpSVtScRU57LsPiQBgWFSSsoTB4FCMFALIWxUdwwZCBwvpWhzkFyQZBg5+UUUjbMr838NFAE1n/y0/wBw1Ge1SWf/AC0/3D/Ooz0FS2V9glQ8CnEHFMTnAqweY+TnHFSJDF5XNbcsVyvkebp9pJIqDbIp4cY2r904/wAawz0AFW5FtogES6WX5dxIUjHtzSZrF3ItRnEm1EjWPbwcFjn86htoPMmMke79187PtztH94/jj86bOCdvqTgCr9xPHbWwt4chiQ07sBuZ+eAw52fjz1ppDUU3di299dLbSSNMwGCkeP7xbJOfX3qa0fUp5fLW5lLTqsDjOFK89ajuhE6xJBJmGOJQGI5ZzyatWE9zAX8uNFQ27KxlHAVlxms29TtpQVuZlLUb2W+vJJpZ5mwdiGVy7BB91fwqi0aNaGRm+bdgDH+zU92ybgIx06mo7u7la2S0fBSKRpAQMHcwGf8A0EVcTOorFjTmujpV7JgNChSMlgDtDHPy5+70HSoXlbylizkCqkN3cJDLAsziKQgumeGI6fzqXO5QT1PWqcTKjL3Se2aKOZWK5x71fubyecCOVtyoMRnsF3VjZZWwRUwZsDFRKFzrhXlBWRea5Vl+ztsMOSd+3n/PFJY3C20+5oIp9gbCyDcMkYzt746/hVJJWRwy8MK2/DN/aWDlppLcPKCC01qJRFhWx97uTipcbDdbm3Oy0CyntIJ7e41W6W3a3aDYx8rZvQk7x83CneeCeAeOorn/ABLaz2BlldDdCTbGksh+aALjYA3BY7QVPy4qe41O6uLhEtWMbR7zEDGCZEkUgnb0XILfKPu72NRR6w9hbpF9skheWFUWeJUfo230z8v8LZ6AbazUdQc1a6ZzsTmOZZBt+XsTUkl4AhC96h1K9N7dtPJHEGOd5TP7xufmP/1qpB8qQe9aKBLrKWxaurqViQGA2qEwAuBx/nms8qZJAw6d6eeagZyHwpwBWsEceIndEk0XlA/XFRAOOV6VYkm8+IMQMrxxSQlPJ2MPxrSxyEiSq6CVnzMvbFXvsLsknlM086qHG05BXGSMY6//ABJrNjUbsZrS0i9uLK5guWfKRNkKyeYoOf7h+U1nLc66dnHUpyylLdIWs4lYjcrY7VUkYu24gD6CtXZKv+kwOsu/O5R2P+6aqagsvmB5U2FhkcYqosynDlV2UjwRUseWXFRN1qaBtrZoZENxrcVf027a2jchcu/8WelUJRzmnRfdODyKTXMilJrY3NJlZLefUG+aTkZPYVlJdM+orcynOHDfhmoN77CvmPtPUZ4qDvSUCnVbSOk8VX0cz24trlZlCbmI7H0rEJyQ3rzVepEPy4pqNlYTm5aiH+JvemjJAGOlKWGSDSxuBn3FMlslhKTYimkVMfdc9B7Vd0a3jeeaGf5g0RP7sBicfNx/3zWdbsscgcor46Bula1pdvZ3UFzbiOOWN1Zdw3DAzywOR+FD0Kp2b1JJ9PtLK5DvcyTWoGSwiw6sR0KE+v8A6CayxmeX96ckrtB9K3ZJGzJIn2dWY7QHQBd+c8EjFZOqS3jXh+3IyygA7W6gEZH86mLuOorFeaNQAqhBtGDjvSx8x4oeRTDkLz9KZEwwYzxnv6VRjcSXZ+PtUQxUgVM4XmlCL1NMZJbySSOIiSdxABzyvpVm0hvi+22Rg0LbsA8kiqTOI3DRnBXvTzeTyuGaRsjuDUuJalYsarqF1qE4lvDmWNdh4x3JqIhQRtH/AH1zTFQt0qdVCDJyapIiWruNdv3YTcc+1V2AHH8zUryx55QrTTJbEdHLUCI5YShwSp+XPBopRhnAUcUUrlWHWvV/9w1H6VJa9X/3DUZ7Ugv7hLEOKlyxHAqOIZFSZ4I9aQIXHTNSksXEa8oRnaWxn61EBkjFTZSNXDDdJz93nH41DNaSuyORgiHhS4bPqq+1RwxyTNlRuJ7UN5rD5Ux+FSQLcR4lBAHqKb2OqMFexpWkMcEXmTqGA55HQ+tNuPMuC7mQoh+8BuxU0L+ZErMQrDpg5FVrqU7WLSpg9s1nbU6tvQpOFWNnzwDge9UpHJDM3JNTSvv4U/KO1QT/AOqAx3raJwVpXWhFH1FWkbAOaqA4NWOCoIq2Y05aWHM4Zs5oEhHTg0pAIDeX8g4OKR0G7quMZAzU2NuZih81MkYKAyAhG9uW55xTYsheR+7PAHvV2FWlk3rHCmxVOGIQNj6t1P8AdFRctK50PhVIJL9UneO2tdxECsh3EBfvng53AjP/ALKq1kawmLaWQKr27OiQzAcBQDlV9q17S4s9U1qa4Nq0ckjt+6PzryMDrx7VmXrQrbrbxGN4VdiqhcMGxtP4H+lZX965o4aJGFINrcbu45qMGrl0V+0ymAuqnIAY/MB71VIZ23ltzHqWPJrdSMWrDJHwMd6gQ/NzUs/c1CKtHNUepPG+zIPKk5xS3IQyb4ziOogMiliHzbT909abMxyMwOQK0rR2ZMBQzH3rPHDEehqxBJtXbyPcdaiSudFJ2Lo+SCUSfKCRyvPI71Su4SpEisHRhkEVKZGdQoduPWrVlLO0qRho2x91fL3n8ai/KdLiqisY5FC1s6nYXksAu3tdoB27okGD+C9KyVR1Yq6lWHY1UZxaOSVJ052Yt0EGTFux2zUdsctg0+XhMUyI7TmmmQxXG01Gw96mmw20j6VFt96aEhKQ9KWgg46UwYiLuY1IY0RgpYMSO3ao4+XxT2Ug8DNBJKtqRGkpI2t3/u/Wo/OZZzIrFh3z3oaViojAC56471JEmE/eIwjB5YLnFA9S3cXyy3jypFGLZjkQFjgf/Xq1NFBeHzNMhHmMxzb5yR9O5/XpWPDMCQpVV+bPFOKMOgDfQ0co+buaMtkqtDCSUupMbkK8DP3f84qp/Z1w8csqqxSL/WEDp82Kh82SP+Arn1rXTVI3sJFcma442mVy2Oe3b0/IUNWFuYgjcHhgPxp54HzOhqzFCkpeV49qA42DP8/SqsyKZDtG1fQ07hYYSmehP0p0abvujFSRRLjgZPtU0MbI2Skg/CkFh0EcgiJ+X8aBLIq7dm78KmI+XLcD0qrJJ85IJAoARwrtlwV+tJHBaknzboKuM8DmozG00mFkXJ7E0gt2VyrlUI9aQFqErGysqhgPXvRTb2Ga0lNvINrBRkUVJtzcuhHZ/wDLT/cP86Y3QU+x/wCWn+4f50w1T3sZN+6Sw9KmiTc3PA7moYBnAqceUPkZiz/3VrNs0pxuT+RCYmkt5Wd1HzblwFqn5TKT+9QY9GrUgV5IxiOIKuMxglh/vH3pUt4JsqiRB+3GKjmsdsKPYz0Cn725vqaaFBUqjcencVeNpKp863RTs+8CPun6VSeEGLzF4AbBp81y5RcXqLDI0Z8qV2AYcH0qGRV3nc1PmkDKFcAlRjK1JEsDQ/Jkt3zVGcnfQiVVSMsB1FVrolUVB93rVydcAL6iqV7/AKwD/Zq4o56uisVhU0JAGCaiA60qnBzVnLF2ZYBI4VsCrEB3RNCyM7McrtGfm/8A1VXAyoNTQtggbiv0qGdcdSW3ZGUxP1HINSEqOpqCQIrKyZzt+b61LC6S4UqMjqRWbNUzoPBEkSa4jz6fLcshBZ1VvkXhcjleucc+oqv4ikhe4SG3s/sZj3FyB/rM8g/pVXSLlLPV7eWTfsjlUkoiux59D8pqtdBnuJBGjlASwyvzAe+KhrU1TI5WIwjptKNyCMMfrUEp2RZAdPM5How//WtSXEkkrsWJeR23EnksahnGJAqqw6DB9e/61pFGE+xWlyMA9xUYqSfh+5qMVqcdTcmkCqFK+gpqcu30zSDBHWnEFU3g0CFVgKmhzyQM1COpNSQuVbApNmtPcsw7S2XBJ7KDg1pweabgCOWK3yedo2ge+fvVnWxWNmuHGccAetSSO8hDDAY9R7elYTd0d1J8p0VxPp4KyWNv9qlTAfe/yMcdQDyelVNVvp5pTNd6ZCildqq6E8Yxw2at6GILbbLJKi5OD9K3Z9T065jaxsbJ57ctlGmwCxPynK8+3fjFcXO4S0Vz0fY+0VmzzWZNpB7VAwrv9c8L6b9sjtmvP7Oc4z5oYI+f7m/rjp96uT1CwFjdyWxJfY+0PjAI9a76dSMjx6+HlCT7FBxhFGeajYZFSTcE1EuTWqZzOw0jmnAPjGfl9KBG+elSCPjqTTIGYRVzjpTQkr/dwB6ZqXy19KcAP4lH4UEkcUJKFnK/TPNIryRShkZhs5G6pjEqsG3Z9s81HMWMnK/u+3/16ChjyPcSF3C59VAGKs2pV1IZirD9aiXG07FG6kAYpnBVlqiSxIvPzfMBUX7nPEeKkhnWX5ZDhx+RpxRFOcA0AV2D5JRSqHr70FnLEs2fT2qxCrTyCKBGkc9AozXXeG/Bs7zfaL/C56Rg1E5xRrTpubsjjofMVsnIx6itzRLqFW/0yN2hcoshiGDgfw4Pyt+Nd5eeCrGaAFA1vMPugHI/GuO1TQ7yxcibaFH8XasvaRZtKhKD0ItWtrK4WW7sHRUaVwEG77i/Nub0aubkilY5JUfU1buvtFrdHPyE9uzCr1rZHWY3Trdou4/MqxqmM01dehk48225hCIIcs4/ChlZgNg3Yq5FbxR+bcJMhmikCiCRMluefapbcpPbNaTQLGy8gjg9fTt1q27goNEbs98il3/eRqF6dqKh5tJ9jEksoJ4opGii2tyOw6y8f8sz/OmE85qXT8fvuP8Alk1KgG5ZCuV9O5ob1uYxjzaCRHArc0LQrnUJAIYnC55lH3VH9TWRAXku1L9GdeK9r8NQsyx7lCDGAMZrCrJo76MIvQNF8F2Nvpz3txbK6qMPufbgn/ZXisTxt4bsbfSDdacAUDLlT1VW/iz/ABfjXpk1u11ok1uhwzoQK8l13UJILS4sLtisijy3U/rWEJPm1Or3YnK2sxXUFWRmMUgEbgdxx/hVfVAsRLhVCEFSo7EcVBM6n7pzg9aWFhJZSRP91ZPl9s//AKq3StK4pTTVjOC4UHsaYrMjYBxVjB2tHnhelRcPgEY962ONoWNmZwzHJqvOS85LdSatxptc56CqcuGmJHAJqomNR6DcgM35UzpTymGYbgcelMrQ5S1bJI4X5eCcA0+p9KAYhGVJFJ4VlyT7ZrYtNP8AOtptLRY/tJmVVdkySckbcjP979KynKzOykvdMiyTf5kezcSu5ee45P6ZpsB2yj7g/Sug0fTpbS6tLwQx3CsHWRZEyqnDckf3cH81b0rOns51u79fsptxbsWkhc4aJc7QOeT1FZ8xuokG+YTJdCeRbkOXZwW3A/ezn1qWdhcNc3LXLyP5hcMeGcFuWPp/9etO00aaO4jkvk8q1Kh924HcxbhM7uD7fex82Kt+KdNtheTXMMqxtMPNSDDYkJ2s2M/Nja34n7tTzFNWOUxGsv7wrx0znn8qbHE0rlVIyFLc+grbs9JnS/hM0MUk5lKm0k4+UJuZj6KP6VY/seS0tbhmRXxMjPEoyEAHr06vj8KrnSM3Bs5K9iaGdo2OWHWoK3dctImXzbcb8ctIC2GH4gVh45raD5kcVRWY6PrUucqBUANTKMjNNkw1DpTk4z7jFNapY8YyR0qWawJC2UUHooqzY8lmk+4oyv1qkdzvj1q2GKAFegXH1rOSudUWWhKuzaHOM12fgiW2sEF1IiGZuEOOgrhdu1d5HHBJ6AVsWOqQpB5XmKdvfPWsJQ7HT7Wyse2Weq2PiSz+wa1BFe2x+X5jyp/vKexrmvFHwrmeF7zQb9buNlP7uY/PjttP8R/LrWR8O7mSW6lCycAbjXp2i3Ukbbd/ynselc8nKGxaakj5gnhZJXjkBVlOCD2NN2AdK94+JXw3t9SEusaAEjvpG3T2pO1XbuR6H+deM3NhLBcNbzI8c0Zw8brgrXfSqKSPLrUZU3qZ6qx6DNLtJ6itBYRHn/dqB1GM1rcwsV1TjkUhUCnu2OMUwHOaYhpPPSmEZHWnMO9MJ+UiqFsMzh8VKBu+6Q341DIPlNNicqwI4oAdNCVYMPlNa/h3SrzWLhYY4PkBw8rDhKzojlwx7V6r4MeTS9FgXbtaQZBYdzWVWaitTpwtH2juy9o3ha00xHaOMA5zlxlzXT2dukSiR1+cfd9qw9M1NmcvdJJJMTkMTwFrWS7S4iEqGPHo3WuHm5j1o01BWRYuGxjjrXGeNoP+JZM277o3dO9dVPdRJBukIUll3EnquK81+IGurO0lpbNuZjhufur6VdNa2Mq0uRXOaije4tZEuMDHzRv/AHf9n6VTsbsCbegXzB/e6MKrr58SGJJ3Ct1APymiGynY524X+9muvlseVzO9zVvGiu7mS4t7ZBExAMYkLbWx8zL78UkjQXduqpk3kYI2SHooPr3/AIqv6LZQyLvjkKsnXt+DU3xFZGO8BMixSqoIY9vrtzWSkuazN7e7cxNTl810Vk2SR8N70Uy6YTHzCV8wffx396K2jsSmJp45lH/TJqhaRsBQelOj43f7tNiGXCnoetHmTDRHQeCdMe/1bzPvRwfN9W7f1r2DQtsVuJGb5A+M/wCyvFcR4KjjsrKWFFzNJD5wPTa3/wCzXaKWbwfHJwu35CQOvPH9a4qsrs9OjBJHV2Uyi3llYbVSvMfjRopuFtfEFopMcgEUxX17Mf5flXWeINXk074cvdbm8zKxqQPUgVSsb2PWPhdfsH3SRxgg+gFRBtO5coqb5TxK3XYZIz1PK59amt2K2tyuOSoJ/MVc1mIwRozIm4fMrr/FUVk0cu6THBXa4/X/ANlrpvdXMeXl90z5Thlk9eGp0SrvwRkHmmoA7OjNjmnWwJULnkGrMnG41ww3MRis9jya0L1+WQHoKzetaROSs+gtSQwmR1G1vmOF46mkSNnUuo4TGasQB2QiJWLj5gR1AHWqbMoxuWrGUN8jxgehLbAD6/8AfNbOnS21vAtzJNJF5kTBlRgqtgjHA5/+yG6skw28dnEyTFrgsVljKcIBtxz3/i/KtOz082sAczML6YZhiQZZUy28n0PH5E1jM7qcXGOpuWNxflF1S1XzoI7fzWScgonO0n1U8rhuuenzYNX715ZWsWv4Gs4B+5SRU3q+GBw4c7Qp+XHX5h25rloJJ5NcggsDKjupimMbfNIDuDnn1Bb8Kv3fiK/t9Q8iTz1S2kMUzOMylSfmbaflRu/Tr64rOxrc6BVgi8yRA5dmYlRDl3YBdg+b7vIP3Pl+ZemKow6hNqis8gnRIbUB5sch/mOF+cdlU44HyNxTkv8ATb+aN0kWyupXMcodsyMEHDbD8oJ5znPoM5arEshsrdp7yMWkUbbbhWYus0hfpkffXYP9n5t3Ws7FpxasxsBhN9ZpZILWWPczJJtZsHJCMq88/KCx6Vn6mpsY7kXbma5RUYqJQWG7J4xzj5t2cHoo+tLxNrdzPvtooYo1RWSVhtkUlzu+Qlcgdaq3i31jqkcq+a7yoJYJZSSzqRkbiepFUoivczr2dL3bErpEqsCoKYB4+Zm257j9axrpY12eWc5GW9jXWXdhZ36LeWbpa3B4mDfLGZMchR1Xr9PpWNeW0tpcndAkojk2kqd8RI46jr0rohK2hzVqWlzGBqaM/LimyxlaIThsmtNzkirOw/HJpxPybalym4Mg/GoscN9amxtFWJYBufceAo5qxgPg5+Qdaqr8qbSeTVojbAAB2rNm0CO8l8yIRpkDPT1otbIu21hltucVHKAJIxnnqaswztHKZFOOMU9UhKzlqdj8LJks7+4jnbaZNv8AWvQPEWojRb5HUl7eVQ4z29f6V47ZR3TH7TbFvMjGWOe1ej6dLbeL/DMum3agSRJlX/ijf2rlnG8jspqy907Lw3rkWpW7oku55UKoSfuselR63otv4j0CVri3gl1KJHTzHUrIjfw8j/a/nXjfw71W40rxDDA+Xgkk2nngHP3hXq6a3cWfiyK2a23PJbs7hj8sijhf/Qtv4Cs5xlCd4mkX7WPvHi+pLNbyyJIroyPtdGGKznlyPavRPix9lvFTWY7eSCYyeRMQcq2F6t78V5vJtCmJlz712wlzK55Fal7OTEkOcUzOBSuoRtu7jbkVFn8q2Rgx2aTNRk0hNAh7c1CeDTmJB4NMzzVAa/haxGo6tFbv9wfMRjrXqmsRpIbDToBtIw7MOqqv+Vrz/wAHzW9kY5ImElzIcuM/dX0rtNKu4p725upmRWH3R0xXFX1Z6mESSNJ4nXUodMhXAZSXPoOlEUTPq0unQcxRJumY9vQVSt760kS6vvtLpMdwBjbBCjsazpPEn2Dw9NII3ae6/eNKepJ+7/SsVA6XUsZvjXxBJ9oezspi7AkM56CuQYl2LMck8kmlMhkkaRzl3OWPqaVQM12xhyKx5VWq5u4qpuwK0LU9EqrGvSrloD5goYoLU1B+6VZkOG27W/2l9DWdeXQuEZ0UBC20qeSD9e9Wbxh5IU8YrFZlEp3nCsp/PtWXLc0k7aFG7Cwzcc5GaKS9JdgSFGPSiuiOxk2GeSKfZxvLcpHGMsxwBUUf8X0qa2kMKiVOGDDBoNEewaKsH9p3EUY2Jb2PlufVtrf/AGNSaxO0PwxmMLcq0Zz/AMCrl9O1JJrpJI5CI7mPy5cHvWjpaTXel3+j3Ex+YFUz03djXBLc9KDNnxjf2118O2t5n+7NG5HViM/rVD4ZXSy+FNYsLJmknijZo48csOp4/Gs3Rri2vfDt1Y3MaSz+VgxuzDcyHd2+lc7ZQXOmvLeaZcT21wPngjhO/K7m3ZP8OAO65qoq6sDlyu/QTXLfFsZQUeHOVKtkHjLe/da562leF9y9M4NW7OWe4kljVDLJKhI7le5I/Kqaj9y46fNW6VlYwnLmfMTSqBIZFHymkRlzknb70kZywB7rg0y5X58DpVIjmSRFcNuDtn71VBViVAFwKZF8rBsA+x6VotEck03IltBIrny2YHGeDjmrSuvkKSJHmDYLD7oXtj361FGrTR/KqgRLkkdTz61o2sFpkG7nJhK7wsS5YnnCnPTp79e9RKRvTppaktlbzxIl3PZgo8JkhklBCjk4YepyjADpVnUp7yKS4h80PNK++UyIAU7gezc8j+Hp61Xupo45BLhxcqgRYVJ/cgDGOerd/aqsNjPPHLK6tGsY5d+eewqLnStS/wCHrsWuo/atkwaGGR1aNtvlnYVBPB4zzjoelZskxKOS29ndmYnr7mug8K6PK1vdyyadO0ckWJLh8BIkDckcctuUdPQ1PNp+g2KYZY9TuVdCBHIwgEfOQzq24s3+yPT3FS5RGoTd2YMM0kdxuuk8zzBukGFDsr4J+ZgcMR/F1+aulk1u3OjeYIfMgi/cQwSyfvULrtc7v4htT0xlhxWKltbtNkCRFIChN4I3bcZ5pyQLGZUSLEcigSEnjG4dfxxUOSexoqMrXMuZ5JphIzNNNK2SxYuzM39a0reGbVrD7JFBI93bFmDNPhRGccbT/FnPfv0qJbxLV0lhIeRCNpAxtweKH1aZ7mSeZt7uWdtxzk5ptvoi1Th1Yafp2qLJHPFHJHJvXypGbbt561oQ2UdxuS6ie0nG1+D+4mIOPmC89CeV96zJ9VvJUjimnZUQYwKYL9FmG3z8e5qW5lqFJ7stNoiLO9tJfZjXLsYlOxuONucfN1HIFYFzYXVpKY5oWXuCe49RXW2lzY7Ukk3yMRkoFzj610Ed7pN7oE9uE+YjbIGGWI69vfH5VP1mUNGhVcshL3lI80t13bu20ZpGWti/01LKKK7t5hJEx5z1X/Faz7lTu3djXTGfNsebKDg7Mqv/AA/WrtyFQx4OcjNU2OXx6Gp7jJVCOeKe44dSqMvcFqnfhQq/eNRRDlvapIeXz6cUMmOrL9rJJEhGc5GK1LIBLQXZvmtd2Vwjnc31H49eBxWJPJtzGV+bvQu+QLFFJuJ+YLjqT/8AqrK3U641HBaGxpt5HHq9krIipHMmGI5/h3c/X+degz3xm8ZRXThfLj0/dw24DJ4J/wC+TXl1pZvcRvHbWskt0pYs4fOABnIA+h56Vr+HNRms7q4kkt2lN1CAuBnDEFR/7NUyjccK13ZnSeL7tr7QrfT2ljt5ZZJLmNmGBLzwM/ia8zuIpo5miePDKdvX9K3tX1C9uBbtM7M1tH5ayI+FA7FcfxdeawryRpJWDsWJ7k8mtaPY5MVJTV0QKzeUd3UNiow3JphyD3xTSRXQcBJu9qQnIpmRRmmApptFJigDU8PTRwairyHCkEV0VtLG+oTjdjcQR9Oa42B2ilWReCpzWlb6g0upiUjYH+UjPArGpC+p1UaiSszft1SG3nXPV2H/AI9VDxHeO8iWvRIv4c55qLULqONbhGl+f7uBWOrlupNTSh1Zdav7vKideWqYK38IqupwRVq0dWbBOK3aOLYdG0kbA1r2EkTwPn/WAVRlSJYyQ1UJZHQFo2Kn2qWjSE7GhdTNJkZ4B59azrmRWXAzmj7RI0YdsHs/+NVp24BqUrFOVxbnqvHVaKLk4kjb/YFFUQ2EI+Yj1FPc4IjHQUWo5kJ7IaYpJfdSZujY0oTPa3Fsk8cY3q+W+8Svoa6O11Pyha3/AJiLJnynXPeuW0ZfPleONkDHLfMwUd/Wn3KLL5McJdgePmbjP972Fc8opuzOiFW0bo6uLZp+rzXNyjrG6CQKh4DY6/59aigmtrO7320H2maYDaHcoqn+E5+Vv5dKxozdtCkrtJI2MnvhVH/oO2rQc6tL5pvGDRElvNclQo+7sZjuP09u9QlqaymnEzdS3f2rPKxjhZm3skS9AeTjHy4rNvJXwIwfkDkrUtzKsk7gfwnFVZ2DEAdq3ijGUvdHhuAwoaQt1pgf5cU1epOM1RmmJKctilUgL0+X1/2qjbls1PbskTbyI5RyCpzVGfUntoi4CBmLyDKRqrEuckYrRkzaRSWkMmWbiV9m7d/sfpmo9FiDym73ACDJX5tvI5xwQfbPqRRExFyZpy0sjvukyfvbvespHVTdlYmtoIRavJI5ednI8sHgdBuNXtFhtrm8gxHHc7pgjwfNvYe23oPxrIaSQubeFCSW2qBySa6LTLi7nsZLeZRG8NsiQeUgyW+YJn+Iklsf8C9azabOiE3HYm1fVrWzt4rPTzAyWx8mdZSxac9foUBXpnuvy1zxuY40VY42+Xlcc4NQ3l7JcS/vooFdU2Hy41UH/aOOre9V9+OgFCgUplg30wkDqFB+lNuJp7h98hwtQGRmznAwKjMrnimoDlVVrXJXdNgQLz3NC+UFz1YdqhUE5ZhgetI8mOg5qrWMnUtuPcs8m9zmnFe+eMZqI8KQ7fMVzTkJ8sA9TWiQlK5t+FpQHlDqGVlxzSzSJbX3mRFlgdudtZmnSmC4Vs8VeuEDeci9m3p9P84rmqK7PQpSTpeZoy3C2Molkijns7kbZkYcDP8AEvoaoappqWckbQvLJZyJmOZ49oPqPw3fy9abYXPmQtYzEuGB8vJ+7V7TNSnttLudGud7wSOu+LftLYPFEPdVjlqQU3dM5qSLGXz+FJOfkz6Vq69YtZyudsnlrjaXXBbIz0/u9cH6VkyrtiD5zntW6kcEvddhlsfmKnvVmBdu5vQ1EsRi2Oe/NSqcKx96Nwp6DWJe5y3U1c0WTyryYqkRBjK4kGQKzw5aUE/WrWjyW/2qRbmfykYHcwTcfwHrQ1oVKZ0Md1Z2j28n2aPcFbePNDo3XHHVR0+U56VLqeo6eogks33qf3UsUittUA57fXHHvWNc7/sqh42TjcO24k/ePrUdvCzxMzSqSqBvl+uO33TxnmseUaZoT3KWyzG1kUiWLbJvt1X6om7Jx+Vc1dDMp/ckfQ5rYmmtfsMnmbo5QMpgZDfVe1YPzfwtit6Ssc1efQY6EjncPrUGMGrR3EhS2SelR3ELwSvFIMOhww9DW5zEeKUCgdcU7oakaVxRESenFOMRHQUqtUplUttQFUH5mi5tGCK+2QUw9eauM8WP4vzqNtjDgH8aLhKK7lZjmpY+E3UxwO1BOFAp3MWrD1ZieTU0TYkFRJyacDiSmIsyS/KQpquXOTu5B6058YqEkjpQBIcKw/uOuKjuiykRsOVGKUMFba4zGRx7UycASDB4xUlLRE16P9V/1zBop17yIP8AriP60UDktR0P+qkPqhqOLqg96mtxnzP9w1DExE4KjOPakbsiV2V8r2robd7hURniik34k/eBsgdP++a509TWzBJI9rEy3cjyfxKd3AH/AOus6m1xU9GattPcT26pHpKsse9su5MajI+7+fcnrVO5tNTjsLi8jicQK6q5jDfLnd/8TUk1xNHpsaxpsDF13rM5ZunBXPGOO3eqN4QdJ8w3kjSNJhoyCRgdDnvWcVqbN2iVNM3FJ23hVC8g96hkxvOOlTW7EWjHszZY/wCfxqua2W5F7RSFA3EBTmny4jGwcmnACKMsBzVYuc5PJpkt2RIqhgQWAPvTkZY1ZcKzEYz2FR9YwxHU1YsykMbXDjlf9WvqfWhkJll5FjWOGMnYo3yEZ5f/AOtwKiaVtxPXd60yJiykMckjJbvSJyM+lQzpgWbRbhrmN7XPmRDzBjtt5zW3fXkjaektvcOt1FiR5mOXkBbaAG/hC4yv+8fRaxdN+0ec5tf9aFOD6D2/2vStG4+1rCUji3h4FD7wWJRejqD7en3f9mpsaKRj7naVt5+bvSnjk1FC4Gc0mXfj71VsJyuK0nzHAoQFm4FGzYMt1pqyHOwcA9aaIT7j5X3HavAFMTG4MRkCkkwDtU5pTlLfbnknmgTd3cHO6Qn1Oamxl/8AdWo0DbwpFPQ5kb8qDWJOq4kjI56GtCdvLuAycB1+76VSi4dD74q1fcHd/F61lJXZ6NH3YNkVzC0Msci/KTzVidlvkDxjEsYw49RSTgy24mxkqMH3qjHK9vceZGcHP50t/UJ8sHfozbh1GS5tTZyeXI/BHnDcjbcHb7dO2OtZGt2UtvchTbiJVI3Rq27Y3Gfw5FW4ITcESwEF369gh9fpWlBc/wBo2rJLBBJdxzLsyg2yjncpK/n/AOzdKUWcVajf3rnN3w2FV68ZpjP/AKJsBwx4b8KueIJYJrt3tggUBY1Ece1DhcE/mayMmNyCOlbROW9iaId/QVBGm65A3bcn1qynKlugIqp/ETVIiWpvQWs8t20f9pCNSNhY3AwAeP73SnatHcxT/Z5763lKRhcxyoVx9QeaYIldt0UsRlZQQoAQA9/vYHpT73TpbSZobqSKCWCby5ItwZl+Zs8Dr0FZX1LvoY+oRiC5KCVJMqDlDkc9qdFbfu98s0aDdtC5y5+g/wAcUyYZd5AB975sDGM9OKVHVFJZCx7A/dP1reJyNFuaGG0tQ5TE78orHouD8ze/oKy5Jdy424/GrLzmZneclnbLZA6mq8keFJpoREKeKQfdApxoEmOWlIb0X8KanWpgF44pFqQ0wyBSducDJ5ppD7SQpqwU5wcmmmIe9IZVZieqkfhTQc1NKMcCoSrA4IqiJD0py9aavelX74qiR7E4qMdTT3pkZ5AoYArY4IyD2qNxhsZzVgxO/wB0Zaqx60ii3c8pbn/piP5mii8IEdr/ANcR/wChGipKJbIvmXb/AHDUNvzK3OPlPf2qa0+Xzf8Armahj4Rjj8aDV6pFc9a27CR/s8D/ACkxNtVQoAYdSG9fxrEbrXQ6THE2mhGBP73JbPbb6VFR+6KG5agud1qrLbiO7RyxkXjb06flVPVpCbKKPy0UDkYH+6K0d4WyNuVAAfeGALbjx+WePyqhqyhbS1bOA65b/wAdrCDvI6JbGVcgQ5iUn3FMgC7g79BTJ33OzE5yaWJC/Ga6TG95WQtxIZJMqCF7VGqFmxkD3NWMNGM7eMYzSRAAmQ9ug9aY5Qs9RqvsUIw3bTkUhkMhZiAABwBUigMHbYTngH0NRKnBFBPKSw/cz7U9Rthdz34FRu43KqjgcVJcjbAPepN4u6LVnaSXFvJdRcrBhicZPf8A9mx+dX9QhkeCZVbyI7RVAiMmchumD3+83FZ2nswZCH4kJUqrc59f1q3qiwFmM0rg+XugZVwA2cFNv8I/P9akL+7cyVRNoOc1KsieXtRQD61XUM3QVKhVVwenr607BFjZdzHA6DqajyFHHWlllPKrwKSJedxFMhu7FgRpJQg5JpZziTHWpIyArN3queWyadht2RZgzknriiPk59adbriB29eKZEcR0jSL2LatlU/3qt3h6Gs9GBQVdc77ZWPJFQ17x6FKd4NDrOQvG8BPXmq88RycdV5plpLskJ/2qtTjJ3DuKT0lchzU42fQrWkxhkz69asymMyGa26Hhl+v/wCqqk4wM4os5iymI9B92pcXczhNR0ZoanpLRywR2ybppQG8hX3Mf9r8f6Vm6rDdxSGS7tmgd8fKY9hI+n4Ut3JlFbGHQ5pIbp/O3s5dWwJQeQy9+taRRzVlqV4WAjYnuvSoRTroRLM3lFiueM0xD976VXoc97bm9FC7SlVj3k8Lzjmk1CHF+V8kw7c/KxyTwTz71YjWN98ZzGhj2t0Lfw/19P4ahvhHHcPH53me2fr+Xr/wKsepq1aJhIS5O49BmnrISMFjt9DVYcdyKlUDPyksPU10HHcXODxU0MfmqwzggZqFs+lPSQr0oArSAo2DSFjjipZxubdUHY01qQwDkGnrK2ajApcU7ATC4IHIz+JoE49G/Oq9LSsO5KZFPrSttKgioacKBkmRSr1zTli3IrL1JrXtViuo0jlZWeGF9plk2jpxg9c5+6tHMFrmMTk9OabznOORWxPDHDayrBc+bEr8DO0sf72PpjvVC4kZ9ojjXIGPlJJNK9wsPtbS+kVHhtZiGO3cEPf3qndQmGTYWBPf2q+FESDfJiZF3nec59AP89/aqV1JvfcR83emDQ+++5bf9cB/M0Umo/dtv+uI/maKpITZJaHd5vtGaQ/LDj1NLZDmUf8ATM0lwvCDcvT1rO51La5WcYbFdDo7Munr8inc+F45JwK5+T71a9vNMNLt0EoKCR2WIt3+XtU1FeJMN2btzKh0+O3jsZYysr7p5DlWQEY7dt3/AI9WLr8zSWdozbjiIKMnOBgVeF3LNp9uJ5i0KO5WPGMfdyc/56VRnP2qS1E77YFQKfLXkL3/AMmsoKzNZc0lZGVBH5rbdwX61aMflouxc05fLUkxE8dcjFRyNLI2C2a15rjjBRXmBlk2lQijNRvv28gfhUvlYXc54FBZZTiNWO0c4poN9yIFlhwDjPNEAwrO3TpU9wmxVLcDHAqPGIAMHnnmhsfLdkYQGdSo4NS3rBmVR24NFu22bIUED1pBG9xdFIlyzHgUCtZadS1ZSm3MPmRhUGSZFJDnnqpz7D2ou7qaSGVm8thOMuHRSynPr1HQfnVmA2EcqPO0t6UGNqtsUAem4Hd09q19Gg8H6nCLW4m1LS5JSAp8xZY8+67QfTpmplPlJ1WhyBlbsFH0FR5zXfeLfhXr2i6aNXs2TVNKxuNxbjO0epHauC6VUJxmtBNSXxChTUvyqnXc1VzIw706I5YCm0SpImdtsfuaiBpZs55pijJxQiuti07FLUKPXNRk/J9adM2FVPYUx+AOKGzW9mSRsQMVfRgLHJ9SKylbmtS0gmltJGJVIk6u5wAfT6+1ZyNKM7XKTNg/rXX3GjJH4Mtrv98L/wAx3ZWwEFvgbec/fzltv90rUHhzSSszvJdW2yUIpLW/mo6uefmx8jcf7P1rsfEN34Ji8O6ImmXSXN2yzHUQQ/lIvy+XCo29gG+cDqetRKRdJOV7HmOdw2vj61VmRonyD9K6XV7MSgP9phCwsYlfyfLiKjOMN1c+vHFZN/atHGAzI3GQVORiqUhyjdFVCkrKzjg8NUZDQ3BUbQR/e71EjsuVzipWbzUDPyRxmmYt3EJQ5ZkXcO3Y1TGVYgirsJ2yAgc0eUZ3dpMA9c01KxlKN2acEkayqZWJAj4yMc7aXV3l+1lrrb5ocrMffnd/OqLyySRsZHLEBV57ALj/AApG8x5SHLOWOWL8E/nUpakybtYxz1qeA5wnekuVRJ5FjYlQxAz6VGrYNbnLaxZak60iEMOtB4pDGvUI71N61C1NEsctL1pBSimMTFIV4p6/SlY45xSEQ4p1KaG6r9KBE1tK0bZIDD0NXtPkALuzbcj+5u/ixWcG4HFaum29zLDO0d1bxxuo8zzHC4Gc9OvbtSZUdyK4kji81IG3jd9/1p2VTzLqNOvyImcENjrxg8D9aRLf7TvAlSIAggOcZ5x8vrRMbaTb5UUjxwrgFVxu9Sf0pGtirHCvmN57mNYx8wY/MT6Cq0jAuSOlX0Nq/kZ/dMobecb9xBLDv6YFU75ojMRFGUUdiapMhj9R6W3/AFwH8zRRqHS2/wCuI/maKozluSWX/LX/AK5mopcFgPSp9OwGlJ/55mq8n3jWZ17REVGkcKoyxrsfD2gWd1osd9c3cMHMxJdupXbhV9zmuRt2xIK1rTULmIFUYBsNtwFxlsDp92pnd7BTRo3kEKgiOWCUSRiRNmR5XtzgVSKQeWkeV3J1wapzO0krYYptz071PYAeWc/3jwelZWOuDilsEsG/cflVQM5qFNqwmYdAMBe/1p2oTGRmWLaEBxgZyaLZAsce8Es5wM1UXZCeruVljlnYlzhcZP0qe12pE7D5V+6cjqKdeZRNifh71JfxJGIrVDyUDOf9r0p3uSo6lKVw5MkhJGeKlbmMD/Y+U+1RyREJyxODtxVyOIGzjlILKsePxzRcai7spW6gRPIxx2qbSpBG9wuFLywlYy3QHcv8wGX/AIFUUvywqnduadabIrhWmhM0akF03YyKq5DjeyJoyzCSSY5MabDxwBjaP51Slt5PkPlmNSoIZjgN0Ga2Z7dW0xbiE7mkJjEe04HTH8/zqG/ma4t7LbHu3u2FY5xzwg9v8aSZnM9X+BPj26smfQb5hcWzLlkDg5UcB1/2x+ZFZ/xr8D2uhJB4i0qwtzp1/KASGISJvYDGAevtXmi3i6br4vtNTyfLkDqgOQPVeex5/CvoDwrqdv408HN4du9rQXkW5M/eRupH4H5lrzqvNh6qqQ+F7nRTftYuMt0fNclvIsjqUKkHp1qfSpFt7oTPDbTBf4Js4P5VseIdEu/Duq3tjdJm5gbYcAjcv8Lj1BqXwRoMOp6o82rh7fSrGP7RfydCsYP3B/tucIvufavS5043WxxKDjKzO98Qp4F0fwJo2qXnhC2fV9TtmmSH7XMsSJuZVZhuzzjcOeleYXEsV/OrR2+n2ajPEIcD8c5qbxfrk3iPXZ9RuD5QbEdvCB8kMY4VB6ALise3RhINwpU4ckdzRy9807mwh3If7UsTkheGbj36VZudHswUUa/Yg7ASHSUHP/fHpisOYkv9Kf8AY7t49628xT+8EOKq3mKUtzYstP0uPzxealazAqAphdwVOeuCnPp+NbEsumz2TWtper5cUqPFHPwhChhlh1B5561xsIxIKkQ5mP1NS1cqErI6K2u7Kymdhd7pWk+cFSUIPTDZ429c81eZLd7aK6nZPswlaKORx8p/i/75/wD1VxjD5jVl7y5ezWyaaT7Ojs6xhuAT3qXBM3pVpQTUep0N5eW1xqBlt7iBJ7eb5EZcQsPbP0zz61PbXViGXz7xFgh626gukvPPPbrXHrxUsb9OKXIhqoamoWenvhYr6CF/4i7uQfw2cUh0+zFtEf7a0/zC5Vh8/C8YP3PrVCRdy4IqmVwapIzm3e6NttNtg6odYsmTY5LLvIBXOP4e/wDWqxilS03JIrqe4qusU3k71t5ig/i2HH51YN632dY9gBHVh1P+f60rDjqiQSRRumUjbKdx0NX5XsAscio6BkCsDychf5VgyP8ANn1phkbaRubn3osZSatctanbRu0lzajMXmHDeoz6VlOMVbMsixbN2V9Krvyc1rExmk1oMR8HNTqdy5qvjnrTkboKoxTJdvvUMg+ap2IBwTUTYoAaKctNFPXvQCQ9BxmmsacDxUbDmkUNHJof/WEelC0NyxPrTJbFq9AiSZdpCAWGV7dKoqR5grRttm0Jsxh9/mZ/TFJjQ4NEsT7oFeZW3CQtxtwewqIrO0Sj7OyidvkxH97/AHT35pkhzORvZMjHFS3ebdbZVn81fL3+wLc7aVixi4RDFGUG2UHzlB47dfSql2d1zIf9qrbB3t3aNYkReXXdyeeDz9e1UZGLuWbGT6DFUiWye/6W3/XEfzNFLqHS2/64D+Zop2JZNZdZf+uZqt/y0NWLLrL/ANczVfuRUnQ9hEOWwOtXreEhVZjgGqcCgyjPrV2WTEZFSy6XcZId0rBTVuNo4bUkklm4NUlHepZDmBB71NjS4BSW2w8g9TVyFntsO6mR2G1UHcVTtUbzMjpT3kaecuTwOAKlotOyJEHnXCqyb5C2QueFHpUl/OEeRQgYsMKT2A4qjBM0c3nKORUs0glWNyMHOGbNCRSlpdFqyMUsqpsBwCXJ7nFMu5AlutvH1yQxz71BCfKjaTbkMMCoVOTnHRc1XKJ1HsSIm6dgf4TV/Q1tPtc8l2zbViYKiFg7sRgAY/rWSjlWyDWrYNB9l/dPP9vkZskMMBP/ANfzf8BoasJziaD2xAjtokBmjUywIEALbvu8/wAXQMM/7VY0S+bdoZpNrE/McZwT3/X9Ku3FtMqbJbnymt+CJGxkr8oC+vQisuWcGJ18sF2ff5hJLAelSkJ8vUvX8dpE9tu8qRI4tu5GOXfcTyPxx26Vs/DPxB/YmtKpnZY53ADA42vng1ziotzdxxQRSJ5mFAzuy/3fbqatapDFbytZB4y9uN52jhmbH8qJwVSHIyE+WXMj6C+LfhuXxz4Ki8V6HbvLqtgm27hiXcZFPUY/ix1H+yzV4t4muYtJ0pfCtldYkWQT6nMi/wCsnG4BOP4U3Ff95jXsvwL8VS6boMUeomSEajC8ZVXw5iDbVmxj+9uX8DXlnxs8HxeF/Esz2AP9n3pMsGf4T3T8+fpXBg5OMnRl02NsRFyj7SJxU9tGv+vud/3dp65BHrXV6J4C1TXfEOn6Lots1xPe26urMcAZXJc+iqG/Ss3RobH+0ILW9TzAq5cBcZLKuGz3HT0619B/C5JdK8A+LvF0q41C+uG0y1k6eVCDg7cfRv8AvgVviK7hsZ0qSauzyXxndeHfAdy2g+EUh1HVIhtu9buYg5LY6QIeI19G+/79q4oeMPFQuDOfEereYerfa3/xrO1K5ku76e6kJZpXLEn61S711QjpqYVL82h7H4AvdC+JcreG/GFpBBrDIWstXtYhHNuA+7KBxL+PPvXnfjDw7feE/Edzo2oBWlhcgSL92RezCofB2qS6H4o0zV4jza3KSEdcgHkflmvZv2o9Mg+3RX0QDMIxKrA9jwR+e01jOr7Gqo9Gb01zQv1R4VDM9tcJcQuySIcqwOCDXpd74t1xPhXpNzFdRRztqd1btL9mj8x0SOFhufGT/rK8tfmus1afZ8OvDsRB2tqN7MeevyW6f+yVrJXsRF2JvDfiXW77xHptrc3zyQzXUUcisqcqzqG7V6J+0QsOkXNtbaTFBYQZVZFt4lQudmck/e/pXlfg/wAs+MtG8v8Ai1CDP/fxa9Z/atQRXVsjNlxOu7/v2tc1V8teCOmC/dtnj+mafc6pqEFjYxNNPO4REUZJJrqvEUel+Bo49M0+KHUNaK5u72ZAyQHusSEbf+BNz0xiu8/Ze0m3sfDXibxvdRhri3iazsdw+7IwBZvzKfrXifiq4N14hvpi5bMpGfYcf0qozU6jgtkRKPu3HReKPEf2gS/27qW/1+1P/jXqfw4m0D4jlvDPiq0gTV2jY2OrwoEnJUfdl7SevPPvXihFbXgzV5tC8TadqsDFZLa5jk4/iAPK/iM1tWh7vuuzM6c0nZkvjnw1f+FNdudJ1EAyQuQrr0kT+Fx7GofC+uXmg6gt5YTlGRw3lvtZHHowbg169+07psL6gmpA5MiJIpx/CflP6jP/AAKvDtNiea+hhX7zyKB+dRQq+1pczCtBQnodv8TvFGuJ431aGO98hI7ghY4Y0REA7AKMV6H+znNLrnh7xheavDa6nJZ28bwG6gD+WxEvI/IV4z47uBc+MNZn6772Tn/gde2/skhD4K+IZY4zaw9v9mWs8SuWhp5BR1qniPji+up9fvreaYukNy6KoAVV2kjovFc+K2fGwx4q1PH/AD9S/wDoZrGxiuyHwI5KvxsmTaw3MeaY4+bjpTFGaeoqjMaKcvWkf+729KVOKAuSfwUw9DS0UAyM9aTvmlPWkoEC53ir8DYQ59apJ98VcAxDQMY5XcokLBN2WI64qd5Fc+bJal1b5YiScHHb9aqyc8ZomJRFiJBKnJwaB3GB+vFQk5OaexplNAWtQ6W3/XEfzNFNv+lt/wBcR/M0U1qTLcsWR5m/64tVRfvtVqy6zf8AXFqqx9ag6JPRFi1Qlt3YVM5BP0FFnu2sAPWomYk7aze5rHREkI3NjtSN802wdBT0JSLAA3N/KorY5lPtTLvayJJHaKMqp5Y0MRHbcHk1XmYtNinyH5AD6UWE3uORcwM1PtdpXa/SkBAtMdzUSuV6U9gTsWLyYSMI1ACoO3c1CCFiJPU8UxWyze4pXb5FWiwmxgq+ixB4VhAL+UCWJwM5qlAplmWNQNzHABOBWhayyRq/zhMRfIvY9h1/GhkLcsPPaRRzQOsp3/vY2RuI3x8q89R/9j6VkzlQ2FO7C4zVuVrdrE7nf7RHJtjwuQ6fnxj+tQzWxFs0ytkMcjjHFKxe4NdNLEu6NFEKhdyAKc7s5rU8I6VDqOpNLczGPT7KM3F5IOCsY7D/AGmOAPcis3S4mmBto2Hm3BVFU9CM9PrnbXR+Mg+h6fF4YiZRKCJdSZR9+XbxH7hBx/vE0m9bC1auFx4hupfEZ1oBIcRgQWynCxwD5VQe21f617CqWPj7wE+kNKj3EaCWylP3htHy/lnB9mrwFtrXrRu6oHhATPYYXA/Suw+F2uy6XqMNhI2xj88WT0/vJ+IrkxVFqPPHdG2Hq+9yy2ZV0LQne+WSaCeG7jvltpVxgRrtbeT+Rr2Gw1/7X8LU0u12+XHeXMmB6mST/wCKrE+J1uYY4vFmjf6iRUF4q88hSqMw/wBknDf8Brl/AXiK2try50zf+4kl86EfXr/jXJUcqsObsdKUab5TytulR59q2vF+mNpOv3VoUKru3x5GPlPIrFzXrw1Vzz6nxD1bBr2b4wam19okEkpyy2qr/wCPV5R4asH1LWbe1QdW3N7KMk/pXT+O9Rm1bUodHsYnnlaRUVF+ZmbsB9Sa568OapHyNaUkoO5wzZrofEsjJ4e8O2XZLSSX6F5n/oq1U1/w/rGhaiun6vp09ndMquIpFwSp6EUvilv+JkLbduFnCltn3QYb/wAezXTo3oZbIk8EXCw+LNIZhwl7CTz/ALYr0v8AaQ1A6hqCzHp5ox/37rybw/8A8h2x/wCviP8A9CFdx8X5WkSAN/fX/wBArlrxvXgzopTvSkdv8INVx8KbzRo2H767LEAYyfkP9K8W1FGjvrhX4YSEfrXTfCfWxp+ptZyvtSUq4+o6n8v5VX+LGlyaT4yuiF/cXeLmCQdHV+T+uaijT5K8l31LclKkrHKuuTwKiXIk204ySDvWj4Ysf7U161tivyGQNJ/uDlv0Brte1zlWrPSPi3q8l1pUMUh4S1Rf+BZrzbwsm/xBZMDjZMrn6L8x/lWx8QdWj1DUGjgPyA4OP7o/zmszw4PIi1DUDwtvasin/ak+QfoWP4Vz4en7OnYuq+aZlXkjTXMs7dZHZj9c17V+zhqn2Hwp41jwD59sgwfpLXicnoOnYV6H8H7n7NpGu/7cQH/jr0Yr+EwoaVEzjfEpMmsahI3Ja5kJ/NqyK0taYvrF9uP/AC3k/wDQjWc/ytXTTVonNV11Gjg1IszZAwn5VGetNHXmqMCV0PLkimbiepp3ykc5ph4oAeKDTRSmgbYUHpRSGgQsf3xVpj8gFVV+8B61ZlLrjd2GKB2IpG5qPvmlkbL0Y4zQA1uXNIDSnrRVB1LF/wBLb/riP5minX/S2/64j+bUUR2FLcWxP+u/64tUKjmp9PHM/wD1wY1EDz0qDo3RYtWPl89Kjb7xPrSwOMeWeFJzQxDSBFNR9o0i9B1xkInrtpbVSC+4c7c1HcNl1BP3RUsTRpbSMPvEcfnTZV/eK/WellPz0gOWFHBm4NBJLj5ATUbMAKmm4iqO3nlt50nhba69DSKehGpywHrRI2Tgdq7m78W6s3hKymUWkbLcyRGRLSNXkCqD8x28/ernovE2s+cP9KX/AL9J/hSTk+gtDIiVXfDNt98VY8x9u8Z2k4wV6ewr3r4z6bHo/hoahpthZ2blAZJEgGXZnxx/Cv4V4NPcz3E4aeRnbOck8+lRQqqquZBUp8jI7q5MiqpBVVOQM/0/CrSTwmKJVYqQmGDjI+tULryxMyxq4Hff1zQxyB0GBitpImFS1ztvBOq+GPDc51GSObUdRi/1JI8uGL1YdWZvyrJ8SXGm3l7cXmmX06JI3mtBcJkgnrg9G/SufhbDkHoRg0xlAJxUqHvXCU9LILuQyzvIWZ9x+83U1q2E8ca+ZJePFPu4baSVI6c1jk5ozirktLGV7anu3w28WWV9bTaTfsklrMuydWHCkrtz9Ca89+JXhS88Ga+qIztayfvLO5UdRnpn1FcpYXlzZXC3FtI0cg6EV6doHxG0zU9DHhnxjp32vTSPkkVsSwN6xn/2U+nWvPVCVCpzQ1i90djqKpHXRnPSeJNM1zR49O8RQOtzbjFtqFuoMiD+66/xp+o/SsCTS7FXONfsCnr5c2fy2VueIPCmmLI03hzxLp+pW3VVuGFtOn+yyvwfwNc/DZwWZ8y7ngmf+GGN9276svygfjXZT5VH3TCTtLVGvHq+n6TYPa6JC0s8qlZb2ZcMR/dRew/nj8KzfDeuXWjeJbPWYnJmgkDg1mJzTZOKr2cdfMOZ2uj0nXfF+h6pOPEF9/aGoeIAzMglYLAr5+Vj34/u9P5V53M7SytK5y7nLH1NQL1qUj5aVOmoKyCUnJ6l/wAPtaQ3sV1eSlI4pQ21ULFiOfpXQ+Idd0XXLQxytPaXCSAxvs3oQBj5u4/CuKfrS0SgnLmCM3GPKiVZGjcOhII6EHFdpbeL7LV/D8eg+J4JGS2ybG9h5kgY9VI/iQ/3a4lVY9BmgDmm4oqLmbM+m2Iw663YmM9CUlB/LZWk2sabo2mta6IHlnnTFxeSLs3L/cVew/n+Fc5DyCB17D1pWjDDHQ1Nk9zRIn8N6Y+u65b6d9pjge4fBml+6Pc11HiTTvDWl6amlWmvGadHZ7t0tSVkfou3n7o5/OuV0yb7BfC4UkMqvtPTB2nFUGdnn81uTuzTs3LfQyuoxslqaAtdJP3tXkH/AG6n/wCKrovDWqaToqTK1y10tw4Eo8ox4UZzjr61x8vLhvUZpoHy/jSnBTVmJScXc9C8Y+E9GGi3fivQdfjurJ7kKlq8RE6luSCenHPNefOqsvP3881f07UWg0q9sGkIWdQQOxYMv9N1URinTUoq1yaklIgIwcU1hT5B85prCtkc7QqKWyF5IGaa3SpLUff5/hqNuKBCCn0ynjpQA2jBNFOxg+9DAdGvzBs4Ap7sXbJ6U2LLttq6luscBaR03emahlWKDDFH8DUOctmkbpimJjacelNpx6VQIs3/AEtv+uI/m1FF/wBLb/riP5tRRHYUtx+m/wDLx/1wf+dV81Pp3Jnx/wA8HqA1B0R2AnFPiwDuJpGLMgB7VJKPLiAx1GaktaO5FIS0hzU0nyWwHqM1AnzMB61PcnOF9Bimxx2ZGoyCfQURjkGkBwm2nw8N0zSYoj5ulV81PM2Vx61WxTSHJ6nQX4CeBNKB+9LfXTj6bIF/oaxIVxKnuwrpPE+2Pw94Xtg2T9hkuHHozzyD+SCudt/nu4zjHzDik3oC3PpT9o2N08FJx1SH/wBDr5rLRsBlvlDDdjrX1d+1vBDa+EkhiIZTbwHg9Bvavk3cW4c1xZZ/Dfqa4r4z0jR/h74f1HwLN4qGv3kaxbt1s1iGdiM/dO/HbvXN2Nl4OuLhIJ9b1WzDnAlexRkX6hZM16h4HgJ/Z5vZ1PzlroH/AL4avCSOa2o1HOU1fZmcoKCTtudr8RvhzrPg23tNRlltr7Sb3P2a+tidj8ZwQ3Kn2riN2TzX0F8R7r7B+z/4a0u+IN3c2SSMrn5lGV8vj6L+lcd+zl4YstZ8WXet6tCZtM0K3+1yx44kk58tD9SpP/AadOu3Tcp9BVKV5pR6nOJ4POmaVb6p4ou/7MS5QS21mIvMup0/v7MrsT3Yj2DVQtx4Te5MUo1mGLP+tBjkx/wDA/nU3xM1y68Q+MtQ1K8lMkjSsgJOeAcDHtXOLW0LyVzJpRdjs/FPgLUdI0aDxBYXNvq+g3BxHfW+QFb+5In3kb9PeuRtRA1wouTKsX8RjALD869r/Zfv/wC0Br/g69RLiyurMzrA/IYjhl/EEflXk/jXSjoniW90z5ikUpMbHqUOCp/Ks6dS9SVN7o1qK0bnX6v4B0Sw8IQeJjr19JBcIrJALEB1zj7x3471zWkab4WvJhBcaze2DO20PLZq8Y+u18j8jXq3jWBY/wBnfR2B+/aQt0/2krweoo1JVFK/cdVRi0rHVeOPBWseD5IXv/JuLK5Xfb3du26ORf6H2Iqb4ceF9P8AF2tros+pXFhdSKWST7OJIwR68g16B4snUfAXQbe6jDTT2zSRl25XZJgMPqP5Vz37McAufizZxkf8u05z/wBszSVeUqMpdUV7NKSitmcn420Ww8P6xLptrfz3s0TYaVoPLRvcc5rEi8pnAnZlj7soy1dJ8WMDxvd4/ur/ACrld1bU5NwTZDVpNHpGq/D7RrDwLbeKxr93LFcIHW3+w4dR8o5bfjq1ecS+X5hEZJXtkc17941hVf2atFlH3msUz/39SvGvAGgz+KfF2l6BbnY13OI2fP3U6s34AE/hWOHrOcZSl0bKqwSkkuxY8PeGLq/tJdTup4tO0mHHm3twDtzj7iAcu/sPxxTAPCcdw0bDWblB/wAtUaOLP0TDfzrs/wBoS/tItbtPDWjRi30jS4vKt4k4B2sQXPqzMC2f9qvK1GK1pyc48wpPkdj0HTvh++v6Hdar4O1Aaq9ou+506WPyruNf7yqCVkH0OfauNUMOoxXQfCbX7rw9490q+t5ygM6wyZOAUc7Wz/Oul/aG0WLSfG015b26xR3TEugHAc85/EGs3NqryPrsbQ1jcPh/8O/D3jDR7y9XxFd6fLZczJJZrIDnpgq//oWK5H7L4UjujE9/q6Rg4Mgsoz+nm165+zKsUngnxTLLGA3mwrx3614XeRSTXc7ouR5hx+dZ06knUlBvRDqU0oKfc7DxD8N7618ODxPomoQ65omBvnhjaOWL/fjbp+BNclo0VjNeLBf3E8EMhA3wxK7Dn0JFe2/D6+Oi/s83098hC3mpyQwBjhZY/L+f6jdmvCrdGW9h3DrKv860pVXNyXYzqQSSaPQPij8PND8FWtqJPEVxfz3A3LHFZ7FT/eJb+Wa81BIr3j9q2NY9QsVXsAP/AB2vCcU8LVdSkpMzrUlCVkPh8oyjz2cJ32DmvRb/AOHmjWvgC38WjxDcyRzpvFsbP94Pqd+MZrzXNe7eIYwn7N+jMB962Zv/ACIKMRUlDlt1ZNGCle/Y8i8N2mjXurm1vr+4sbd22rOsQfaP7zDcOPpXXfEf4c2vhTSYNRi1i41KKXaFkjttkQJHCli2ex/hrzuN2H3TivoD4PanY+Pvh7qHgjWOby2gxA5PJT+Fh/tKdv5CjEznStNbdQw8IVLxe/Q+fLdUM6iTdszztPNdh4k0Dw3o+mWE661fzXt5brP9lNkqGJW6bzv79fpUFt4dfSNe1H+3IytppEmLgdPPfJ8uIf7+M/7oY9qwdZv59U1Ke/um3SzNuYjgD2A7AdK3vzWcXoYO8LplGhmy2aRutCgdzirILtrJti2xxqWPVmHIH+TTTBP5RlmR1jB27iP4qWCGYRiaNthU5BzUt5ePP5azyGQxoEXJyqipKuUTwuPSpJURVTZLuBXJHof84pqAySKiDJJpkxUysUGFJ4HtTExtOptOzVMFuWdQP/Ht/wBcB/M0UX5/49v+uA/maKRM3qO0v/l4/wCvd6rZI4xVvSiqvOSM/uHqr1Oak6I7Do2faBn5aJCT1LH60o4GaZnLGgp7EluMyCnTH94aLcZfPoKbKf3hoK+yM71PbbTu5/hqv1qzHhYgQMHOKkIuwyY8/hUNPc5NanhiyW71iBZsm3iPn3B9I0+Zv/HRRsC1ZY8aSMNTjtW/5c7WG32+hVPm/XNYto4WdGxnDCpNVunvtSuLtyd0sjSH8TUMPEif7wpWtGwX9893+O2otd+Hw7n5gkf/AKHXgsjBnLCvV/ijI0uibm/uoP1rymdNjbSjIw6g1zYCPLTfqb4t3me7+Ab+Gz+A8yy20V1EXuQY5GK7hhu4INeY6T4h8P2F8txJ4Ps5yvK77mRgG9cNlT9GBHtXX+F5N3wZni2/dac5z/smvJDmlhornqepNZ+7H0PYfF3h688eeFZfHOleIbrVDAdt1YXgHmw4/wCeewBSOnG1a0/gBfR2/wAPvEdkozdXVxGpOf8AlmAMf1qv8CrqXSfAWvalcqfsr3MccKucBnxk/piuS+GviG20/wAUXUUj+Xa3kuUA6KVJ2j8mrKpdwnTXQunyc0ZvqcRqYP2+bP3/ADGz+dQLXWfFbQpNE8XXGEb7Le/6VayHo8b88fQ5X8K5Na9CnJOCaOSa95nqP7MV19k+LFlIehgmB5/2DXPfFy4W78YSzKqrmNeB+Na/whH9kwat4quPkhtrZreInvI/ofYD9a4TXLx9Q1Sa6diS7HHsOwrmhC+Ic+ysb1JctJI9v8Xy2lx8EPD9ncXKWyGwi/eFCRkMnXHzV5Pp+neG4bpX1PXhcWwIZorK3cyN/s5cBR9efpXZ+KZGb4TaWrfw2sY/8eFeWJ0pYVaS9WOuveXodd8QfGb+JZoLe2tRZabaQJb2tvuz5ca9Bmtf9nK7+w/FGzn9IJh/44a86aus+EkvkeNLZs4/dv8A+g1rVglScV2FCTlUTZX+KEyy+M7x16fKP0Fc0a3/AIgf8jRc/Rf/AEEVz+aqj8CM6jtUZ7h4z1AyfAXRrYBVVLFAOP8Apqlct+zdqEelfFOxvXjSQpDNsVuhJRh/LNXtdmQ/BqyXP3bZB/5EFeeeGNSfSdetdQXnyZAzA/xDoR+Wa5aEG6VSK7s2qu1SL8kdD8XvM/4S+Rn/AIolYfTmuNY4r1X4vadDq3h3TvGWlES2qH7JdbBnyz1Qn6/NXk5bNdOH/hozxC98nsXcXUbpwyuCCPXNex/tG6j9tmg3qnmB0wcf7B/+xrzX4e6c2peKbSDgRI3nTE9Aickn+X41o/E/Wl1bxBI0Tkxo3T3/AP1Gs6qc68bdC6T/AHT8z0H9na/e28M+I96pIhkhLKw4Y8+lee/2x4eg1F5f+EXt5Ar5KPezYPzfWuk+DrOvh7WVU43PH/OvNZF3XUqehJ/Ws6UV7apfyNKs37KJ7KbNPidoBl0fWZbK50eLC6NcKiwLH3EJRQO3cc9zXmBAF+sM0AidHCMP4gVPOa7j4FRSJqes3fmeXBBp53uTgKcrtH14Ncl4iEn/AAk89yGH7yctkd6iLtUlDoipK8FI9X/aa1Vbe+s1itbKc8czRCTHye9eaeEdd0G81KKy8VeHbCazmYRm4tE+zTQ57jZ8rf8AAlNdd+0bGw1O2WY/MAv/AKAK8l0+2uLy+htbRGeaVwiKOpYnAq8Frh0RiH+9O1+M3w/HgjW4ksb1r7TLtd9tK64ceqt6Gu08Q3Syfs76NbqvzpbMDz/00Ws/9onVlle20fd++tGRZSDn5gDn/wBCqDVnH/CldPDOW/cMBx/tispTnOnTct7jhBQlJLseRKSO1dJ8NNR1HSvGVjfaYQskbZcu21Nn8W4/3cZrnAOa6S+QaFoK6evGpajGslz6wwfeSP6tw59to9a9OXvLl7nnR9yd+x6b8bm/4S7w3b+JtJI+zxtvnijU7WB43n1I29+nPpXhZJr1j4Ja+k0N54WvyGhuFJhDHjn7y+3r+dcH400STQfEFxYuDsDboye4rkwzdOToy6beh14mCmlVj13MLFKo3MBSmkFdxwk++YwiKR38vJIGeB+FQYq1JL8iqFBUDqartyxIFSUSJLyoRQpVeo/Oq55NPKlVDAjn0puKBNiUZpcUYqhIt6iMran1gH8zRRqJ4tv+uA/maKErhPcm0mTyzc/LC26Bx+87cdveqi9as6Y0atKJI1fdEcZ7H1pspEs0syRiMMcqo6L7Vn1OqK0IZOOKjXrTm96RO1Mlu7J4fuM1RMckmpF3bCo9M1EKSY5dEOAywFSscIF/GmQDMgqW6KrhAOcZNMtLQigXzJlTOMsBn6mvVdR1DwT4XsL/AEWPQbq8ub6FEmmN9h4wDnavy9CMV5ZafLMrehzVnVbx77Uri7difMclf6VlKPM12CLtEuzXXhotlNC1AZ9dQA/9p0R3ugKwYaJccHOGvcg/+OViKcMDV5yZP35PMgwAef4h19apiv1O78O+N9Iuzc6T4m0Y3Om3W0HypAjwYOQQ2KxPiZp+h6f4gjTRIrsWTxB18+YPIeTyW6VzU5jVMo+2X+IY607UrwXlvZoc+ZBF5bH/AIEcfpUwp8jvHYcpuS13Oq0Xxtb6Zo/9kJosdxZPG8cyzT5d9+dxBC/KeeOPzrIW98MIwcaDqEuP4JNRBU/XbED+tc8OKkj+fIHXsPWrVOMW2upKkzp/EnjTUtW06DSY4bfT9JthtgsrZdqJn7xOeWY92PNcoD6UMc1JawTXM6QW8byyucIiDJY01FIiUmdZD4ya88PxaB4gsv7Us4CTaOHKXFvnrsfB4PoQRWQn/COwz73TU5lHWJtkZ/765/lXdP4J0LwdpkWo+N7xrq/lUPHpNpIAV9PMf8egrn73x3cBzHomj6Ro9uD8ohs43kP+87hmP51mpJ/Ci0m9zI13xFdajAlnFHHZ2EX+ptYvuL7n+8fc1jQGMSAzIzL32tg118Pj/X4ygnGnXyDql5p0Eyn80rpNGufhz412WWq6avhPVm/1d1p+420jejQnO3/gOKbnyK7QSi5PVnO6j4yg1DRV0Y6OFs44lji/ffOmO+dvPT0rjhjJx07V6T8UfAFj4K8OWOzVI9Uu7ybzPPhGIxDghQOeckEn6LXmqjtRTcGrxHLmTsxzVs+FNag0O7e9Nn9puijLGzyYRSe+3GSfxrGbimt2q7KSsybtO6Oi1XXtL1W7N3faNKZyAGMF0I1OO+Nhqqb3w7n/AJA19/4MB/8AGqx6THvQopKyBtt6novh7xloc8P/AAj+t6Q7aPLGkSFJ8SwENkMH2/071zvxB0/SNK8S3Flosk81km0xSTSKzOCM5OFFc6vFS3lxJcmJpDkpGsY+i8CpjTUXdFSm2tTd8LeLNT0GOe1iEV1p90uy6spxmKVf6fUdKr3Unhi4kE8NtqVlk5aAMkqj6OcH8waw8k0MCauyM+dnSyeJI7bTH03Q7JbKKb/j4nd/MnmHoW2jC+wFc67EtknJPUmmlWQ4YYPcU9Ru5pWS1Dmb0Ot0DxdHoWmva2GlKxmmEkss024uB/CAFGBVea80CTZcf2Rf7i5ZlN+oX1/55+9YlrAjqWlbao74oJ/cuBwAcY9+9ZqEbtrc055KNjpL/wAZTHRf7J0m1i0yxDlpY4SS8zerueTUOh3dgTFNeQTTiFgyxpJsEmDkgttOK5hTlcelNzQ6URxqPqekeMPH1n4uu5pPEGkfMH3xGyudpHGNnzKciqOh+LtO8NTm98PaLFDqOwrFeXUvnvAD/Ei4Chv9rDY7GuGDVZtZ7aFCslmk/oWYjH5UlRjFWWwSrNu7Jb6+m1DUnvNSllmaQ5cg8/rXU6h44tbrQ49CbQUSxhg8qMLcHzAf7+/byc+2K5xb/T5IWjk0pBh8hlkOcelUZ/K85zAXMe47S/XFU4Qkkmtgcn8UXuaOgajpel6mL6bShqJRt0EM8v7vPbeAPm+nFQ+JNRj1fV7jUlikikuJGkkVn3DJJ6cdKypRhz70RjmtVvc52jU8O3a6VrFtqEsMkv2eRZFWOTZkhv7208Vs+LfF0fiR3kv9OjV926Jo3AKD0+78w+tcm4xg1HiplTUpcz3BVHFcq2HHGeOlKCARu6U0ipIFLOAAD9elUZ7g67WwSdvemrKyZC9GGCPUVI6GSRuQAB+dRDd2/lQMnuHjMESRKVHV89zUFLKSCoI7UinnNMAwaUdaXeWHNEeDIN27bnnFIaLOpHctqMRDFuB8n1PX3oo1N98keERU2nYVGMjJopxegT3JNMZts1uhAaZQufbPNT300ItY7ePkxu2T65x/9eq+kMiXfmMM7dxx+FGpwSwu52/JvOKy+0dKlaNymxzSqM01Tnip7ZRvyeg61ZnHWQ+52qAiybxj+7iq4FSTuGkZl+6OlMYZxQXJk9qq7izn5QM01/nYnpxQg/dn2FInzHmpbsWhYxhTTG4GKfI6/dQYFMAoE+xashbGCcTDMo27D2Azz9as3rBbEQ5UNE4YjOMg45A/KmWlspeL/ljlSzGRvw4HaknRViS5liMgkJGcgDPPXHflTVE9CvdzQ3DhkgELY5AOQT6+1VytBFOJxH0oEQtxU0H+rJ71F1NSwdMd6Tego7kTjDkV7p8MPClr4b8CSeNtWhR9QulCafG38Oc4b8vm+mB/FXkPhPTP7Y8WadpeP+Pq6jiPGeC2DX0L+0JcHTdHg023RVitbBmUDoC52D8QAtcmLqPSC6nTQgruT6Hzx4p1a51bV57m5laQl2wSevPX8azI85pmfapYxXZFJKyOdXcrsc/Sox1NPYVGR70Dk9TvvEesf2z8LbCSdv8ASbO+8mXjlgULK34/NWh8D08M21h4m17xVpkGp2dnaxxxW8o+9K7/AC7W7N8p/DNebx3Uy2ctmHPkyMrsvbcucH/x4/nVqLUXXRG0uPKxyXAml5+/tXCD8Mt+dZeySi4oOduV2dN4h8Z2NxdP/ZvhHw9YW+TsQWvmHHblmNdr8LrfQdd8P6hqWteGdNuJYXKQCGLygrbV25x1HNeMsM17H8FjjwRqR9bg/wDoKVjiv3dL3TootynqcFret/ZNavbWPRtE8uGd40BsE4AYiuw8B654T160vdI1Lwlo1tqklq/2S6iQgb8f3S2M15x4rH/FS6l/19y/+htVTTbySw1C3u4iQ8MgkGPUHNbcvNFGN0p6k+kXjWd8rC3tZ13jKTwrIp/OvafiBaeH9F8GG7sPCmlRX+xWaeRN6sC4HCE/z3V4YZBJfGVV2h5MgZ6c5r6A+OK48EkE4byUyP8Atotc2Kk4zppdWa0lzRlLseLf8JJP/wBAnQ//AAXR/wCFdT4O8aeG/t6ReI/BOhXMLN/rIofJKj8OK86pZopEWN3QqJF3JnuMkfzBrscU0c/tJI2/HEMUPiu/S3ijigMm6JI1wiqRnC+1dn8CbfT9c8QvpOr6LYX1vHbtNlogjcED7wx/e7157f3LXTxO4+dYhGxz97HQ/livS/2ZlMnju7VR/wAw6Q/+PpXPiJOnQbW6RrQ96qmVfjMbHRvEzWGi6HZadZ/P5ZaMPIwDMuSTnb0PSvNzygb1BOPf1r0v9oqPb4ltlJ+YwuSPT969eYlv3YWnhJc1JSYq/u1GWtPvzaThhb2soLAlJYQ2cfUcfhXrvxC0Xw/o3g+G+sfD0AvmXfNI/wA0a/MANo/4FXilt/rR9a+jPjXAg+HzyAf8sV/9DSs8XUdOpTiupeH96Emz54nnM8hdljU9wkYUfkKj+tRoealmXJyK7TltdXFxtOOx6UpOKfH5bRZLFWX7uRwaT8aSNYbCTIPLV/Xio0HzAVMcMmG/CoAdjH6U0ZVFqSPyKr08ue9JVGIh+7VqyDBZJF2jaAvze/8Ak1AADx/D6e9XTE1vbRPPAD5nzoT3HShsB0KSJpc0rLbujPtIJ+dT6j9aoIW3YLHb3rQu0lhsoBJHGNwLKcfMQ3PP51nFiAQO9JFMR+Wz27U0UGlFVsSAq/p8sMaSrIgLSbV3Hoq/xfj0qjVvTLaW5uFKxlo0dd5/hGfX9amWxUG+bQbqBG6KJTkRJsz68k5/WinauALzj+4n/oIopx2HPcbpbol5G0o3JnkeorR1dY2E8m8whdu2IZK56fyrO04lbyL51jy4BcjIUVpR2wuozmTCl8F9vGB0OPoGrKekrnRTTcLIxQM1PH8qMfUVGB8xHpTm4GKpu5MVyjKcmWbGOaagLtgCpYeJfcd6Y0PlHlKF7kZNRj7pNErNJIRjJJpxXaNvUjrUsq6uNVd54FW7AWrSETs+1UJATqx9KqbsAhT1rVg0i5/dCN0fzlDMqD5k4z82enQ+3FFwuR8x25ml2Bi/zDed4z/k/nVPUI/LuCqyI6dVKNkEVbup5oriOaPCKDlTjd8w+U8456Z/Gs8lnkZz1Y5qhAoJ6DNJI3G3HSiRmTKdDUQ+agiT6DlODnFOT7u6kCkIc08cREUDSsdd8FrqOz+Kfh+6ljEqR3QJQnqdpxXq/wC0PfPq/wDad0kKRRtbRFVVs7QuK+f9EvW03VrW/T/WW8ySr/wE5r6D1KBfFGkS+SwZbq2Kxt/ssowf1rzMcuWtCfQ7MIuenKPU+cgPenxDLYp9zA9tM8MqlZI2KOp7EHmmivSucuwrVC1TNUJosTIKcpqexsrm9aVbaPeYommfnGFUZJquKYiQc17L8F9o8B6kzMBi5PXvwleOIflYeten/DCZo/B2oBOF89mx/wB8VyY1XpM66C95M4DxWQfEmpYOf9Ll/wDQzWQwrS187tcvj0/fv/M1n5zXTDWKOaoveHW/Mqf7wr6R+L8dleeFWgbU7a1zbo2+dX248wcfIGavm+E4lX617F8U7trjwq+DjbGp/wDHxXFjFepT9Tpwr/dSPP7Dwzps1ykcvjHRY0Y4JVLgsPwaNc/nT/iVb6fZa3DYaXKZrO1tlijkIx5nJJf/AIEST+Nc1KuxgM54zVi+ma6S3Xa7SxxbCcdeTj9K7lF3vc5G1YrQjDA161+zHOlv8QLhtvXT5O/+0teTbmOMnOBiu++BVz5HjRm/6dn/AJrXNi1elL0NsN/ER0vxo0ey1TxGlw/irRrM+W5MVwJw4/eN6Rlf1rgJ/Cunov8AyOvh0/T7T/8AGa1vjVO0viKFlOV8pv8A0Nq8/dt1GCi3RjqGJcVUeh1EHhnTxKv/ABWXh88/9PP/AMZr3j9oD7Gvw6g+yXAnD2gLFQVCnzV7NzXzFF/rV+te8/Ga7M3gnAP/ACwUH/vsVz41P2tP1LwvwT9DwFat7QYc96rAVZsUaV9gVmA+Y47Ada9N7HLS7EJBBwRT14z9KnvItkxA5U8qfUVCtQnc25WnYFDbxj8aZsyxNSbuCPWnRY3Bcc1RnON0QOhVsYNM57VanLfNmq2cUzAkijDcscD1rR1d1k8sI3yqoCjdnArMV26ZqeFwDulwx9x/hQwSJUVZcW6FWYEgMTtDfn0qiwKkgjGK6iRha+GHjZLCZLmTIcY86Jh6r1AO6uXOdxz070lqNqwxu1ApxU+lAU+lWQwIrV0uEC3EyXCmVmZTFtPy/LhTn/gR/KszHvWnLF9nhQK3ypHvd8feZ+g/75/rUyfQ0pLW5T1Vg967L0IH8hRUV2B9oYCYS8/eAwDRVR2Jm9SW0ZEmVnj81QeV9a2zEbFWMkiws5ydq52ccj/x4/LWVor+VexuACVVnAPqFO39cUs4uDHI37zyhIAW7buf/sqxnrI66btEvyWdi/mXTXI2N/BCnAPf6CsY/vJMdM1f06VECb2AUPtcHuh6/wCfeq0oWFpFUcqSufWhMJO42QLENiHJ7mmqdqFu54pp96RjmrIbCLAbcWI+lBcg5BptG6kBatXjSdJJYlljU5ZCev8AWtGFNsEM8cjiR5AqqVOAMnG0j6YrOihO8qQiEAk7j9aluS0aQzR5KSgvHvHRQxX+lILi3N8s1okDW0IcHPm4O9vrVTcAo9RRcTGW4klZUUuc4QYA+lMP1p2E2Mf5nzT4Vw2cZpUA3AkZp4OzLfLkdjTCMerEmBDhfl/Ch/lQ8UyLc8uafOQGxQW2rNkBr034S+NG02aCwuzuEJ/c7m++vdP5YrzSisq1KNWHLIilJwlzHsPxl8FR3aN448MJ5+nXB3X0SD5reXuWHoe/+19a8gFdf4L+IXiDwzcFrO8YxuNro+GV19GB4P41sanr3w48SMJ77QLvQb08ySaY4ETn18lsgfgRWdF1KXuSV13NqkoTd4nnDNS2sE11cLb28byzSHaiIMlj6Yrrfsnw9iJZ9V1y7QdI0tY4mP8AwIsf5U5vF9vpdtJbeE9ITSjIpWS9kfzbt1PYPwE/4ABW3PfoZyQ3XLKPwtoEmkvOj6zeYF4ImyLeIHPlE/3iwUn/AHQK45akmdpHLOxYnqTUK8HNWiG7MsofkK4616B8PeNAu/8Arqf/AGWvP7UxCQecrMvopxXVad4uGl2Edtp+nxwLHyzF9xlbd1b/AOtXPiIOcbI66M1HVnO66c6xd/8AXZ//AEI1SxgVteIdTstZma+i0z7DcOR5uyXMbN3OCPl/Ospotv8AED9K2g+VWOebu7kMTfvl+tes/ELjwm4/vRqP/HxXnOgXen2d4lzqGntf+U4ZYjN5av7NgZI+hFdXc/EW6ure5s77Tba5tLpAr25JVVO7cNjDkGufEU5TnFroaYecYwafU4IL5jMR1PQetSiNV+Uff9K6WLVPCyx+aPDMqnt/ppP/ALLWr4f8b6docouNI8IaVHdoQY7qdpZpE/2l3nYre+2tnUa2RioR7lDxToMnhvwvplvqEGzUtQY3Tq64eGEDCqe4LbmLD6U74RsyeJpNvGbZ/wCa1m+NvFF74o1CO/vyWnCbWYnO47ic1a8K+JrTQIZntdK8y9mUIbmWXcVX+IKuAOT65rKcZzouL3ZpBxhVutix8WRINWg3nrESP++2riADXZeJ/Fdnr2n20V9papcW24RXNvNsdlPZxhgf061x6+9aYaLhSUWZ4manVbQ6L/Wr9a9n+KIkXwhJG/P7sEH/AIGK8p0a8sLS9juL6xa9EbBki83YjY7NxnH0xXaan8UJ9Ymn/tfS7e4t7iPy3gVtqqv+x/dPuc1nXhKUoyXQ1oTjGMk3uecBfwpyO8UgdGIYdDU129q8xNrFLHH2Ekgdh+IUVCRmum9zG1jTjX7XYlkQB4z82O9VLmIxS8qVzT9LdUnIP8QxV+S1M9oztlNpwpI4J+tZN2Z1w9+HmZMu0MCo4IoiOJgalmQRK0cgHmKccVCvWrRzT00JrkMwwSoqG3he5kWGNQzE4HNLctuwTTYNu3l9tWc7NIaG0UlxFf3lpZTW77HimZt+fYKDmlL6VajiR7xx3K7V/wDiqzp9jzuxlkYdj1z+NMTYPvb/APvmk1cE7Fq+1Ce+bfOdxxtB9F9KrKu5Q2epxSqAwysQb61OIZQpll4z0FA9yBkCnFN24qztUjJ5PrUSqXkVFHJOBRcErlrS7eNp0nkw0SEEhuAfbNXWK3m3mIMXBCjocZwv6mquoyLukEYABO1McYUe3ueah09/33lyt+6dGR/x6H88VLVzWHuqxXuvmuJGMYjJY5UdqKm1RjJcLI2MtGmcf7oorWL0MJrUisCVu43Vd5Vl+T1rfgIF6wjKF1G9kP3FOMZzj6Vg6ZcvaX0F3EdskTB1PuDVyWN2kM8kp2SNudkGcCsprU6qb90j8tpL5jKojG7c6qOAKsR6azK9xcTxQ/J5gXOWJxkYAq/pemSXkchkuY4IYY3YSzjbv2t9wf3jz0qjqM5ZY0dlXA2hEUH5enX8O1Z865rI25E48xmOwY8UJC7DIFXo7GN4w8cqkkZ2NwwquJtrhR8g4BP9au76EOC3YRwEKGKFwfQHjHX+la1vZhPLkhi/cO6IfNRXO7rxx6eme2aqQ37xRqC0cscZwilcjrnODSNd3EFzbpPGxiQhjGHxuGeeffFArpDmC+XNEYimQDtLBSQOT/I1WuLhpAY4yBGvCblGQPT/AD1qK4O2U/Nu/wCBZpimi4rKTJGtxsUhgzEZYelM8qnA7Ruyami1O5jxsdRt6fIKepVooheKSJFkMbhHzsZlwD9KYtvcTQy3CRu8UWPMcDhc9M1qXfiTULi0ht2aMLCu1QI1x37Yx3p2meI9RtYpVjaPLrtztUEfh3p+92I92Ttcx48rHmmvknNakutaiwx5y/8AfpP8KYmsal1Esf8A34T/AAou+oNLZGaBiitZPEGrR/dnjH/bBP8AClPibWR/y9R/+A8f/wATRqS7GRSitb/hJNX/AOfiP/wHj/8AiacviPVz/wAvEf8A34T/AAovIcUuhkHmkAY/dFbJ8S6uE2/aI/8AwHj/APiaRPEuspIHW5jBHT9wn+FL3uw5LUzHt7hZXjaGQOgyyshBA96jSOSRgsaFyewroH8X6u91cTs0W6ZNhARQB0/wqPTtduEukla7e2dTlZY4EIHp8uBReXYVo9zGijZ87QTtGeBV6TSb/wAxcQfM6bxHvXfj/czmukt9bM+oxw2bRtI0LEfIsYebHGc+/bpVGTUXg1eWO4nkjETYztSV2fvuP3Tzmo5pdjRIzdL0w3c89lLOtpOgJVJUPzuP4PbPXn0rs7jw80HhKKzaz2ySyv5dwzYSW4QAMqt/sq4+TH45+Wq1vqE8d69pJaQyX2M4ZN3lquc5cN6cY5/u1Y1rxZrep6NpGkzpBHaaWkiQxxqVBd2Xczc535UHNZSqtHTRwyqXOFutPeO7eC3f7UEIXfErYye3PvxUn9ialtkLwCJ4iQ8TuolUjrmPO/v6V1mp6hdRzbhaG2d1LsywhFnx95xnO4+n+9Wfo+p3E93E0UjXDyB8xyqpLHoP6fjVqrLluc7pR5rHLDHRDuJ6AVaEMkXMsbo0i8ZXAYe1bs2sIt7OlxcKzeZIiuRkIM8NlQcmqd14kvnj8lLgyhZCfMkjGTVJyfQi0e5jPE24sSVz6GkEUnmtblGWRCcqRzn0rWuPE2pyRRoGjXaWJ/dqQSfbHFNl8SavcXUk5uFBdskeUh/mKuLl2JkjClX5qFFbEviXVieJ4+P+mEf/AMTQviDVmAP2lB/2xT/Cq97sQkm7GQ3NIFzWwPEOrgf8fEf/AIDx/wDxNKviTV+1xGP+3eP/AOJo97sCirmSqnHAoxWwmv6rISjXCc9/JT/Con1fUg203Cn/ALYp/hU3NuVGdEdsgbrithJWlttkoZIH3bGI4yKiXVtQDAJcbcrg/Iv+FTSeIr1tPW0yhwclto5Hbjp+lS1J6mkJKBXWyku7R54QZHQ/MAKzwNpO4cjtW3pXiDULMP5DKJGYEHaOMbv8ai1K5ubwvLLIvmYy3yg1Kk07MUoxlqtzKdwybCi/WojGp6cU7JPU0q47itjllEYsJJ68VatobYOPM3MO4zTG/wBWcfd7URjB3UN2IsW0lt4htwwHsF/xqCS4D7lz8oPFVZSxfLfhTQKLBcn8wetWVhMRiuVYOF2yEf3ee9MXTpRFuZ0B8vzNoOSo9/SpbSUS4haTKdNrDBI9Mj+tJqxpBXERBBqPmGMTxhzwRgGr9wsG6PdCqRmNXuAM5O48Hb26ip9Q0iS1s7e8F3BKtwA3yEs0IVmyrjb8p4zWZCk0tzczxSKsXIkZuFVSen/1qm6ZrZp2ZSvy/wBsl3kFt56dKKjvHEl07r0JoraOxxz3P//Z</binary></FictionBook>
