Вылечить любовью Энит Нокс Ей за тридцать. За плечами шрамы от абьюзивных отношений и одна единственная модель: терпеть, спасать, страдать. Есть мужчина, который держит ее на привязи привычки, не давая ни дышать, ни уйти. Она знает эту боль, она умеет ее выносить. Это её «норма» и своеобразное удовольствие. А есть он — спокойный, чуткий, бесконечно терпеливый. Тот, кто не ломает. Кто не требует, а ждет. Но именно от него она бежит сильнее всего, потому что его тепло пугает больше, чем крики абьюзера. Она мечется между прошлым, которое знает до костей, и будущим, в которое боится поверить. Ей предстоит сделать выбор не между двумя мужчинами. А между привычкой страдать и смелостью быть счастливой. Сможет ли она позволить себе любовь, которая не болит? ==================== Пролог «Думаешь, это чисто твой личный вопрос? Ошибаешься! Ты даже пахнешь рядом с ним по-другому. Ты пахнешь страхом. И она впитывает этот запах. Теперь для неё так пахнет любовь» Ну что, ребя, начинаем! Будет остро, больно, сложно, но глубоко и честно. И конечно же психотерапевтично. Отправляемся на встречу с историей Элины, всем нам уже знакомой по "Опасным играм Элис" и "Эскортнице" Она вошла в квартиру, не включая свет скинула туфли у порога, потому что ноги гудели. Она чувствовала себя так, будто несла на себе всю эту ночь — весь этот шум, бокалы, улыбки и фальшивые поцелуи в обе щёки. Какое же это всё выматывающее. И как же хорошо вернуться домой, в тишину... Она уже потянулась к выключателю, когда из темноты гостиной раздался голос: — Я так и знал, что ты будешь в этом платье. Элина вздрогнула. Сердце подскочило к горлу, и она прижала ладонь к груди, пытаясь унять внезапный испуг. — Костя? Ты чего в темноте? Я тебя не заметила. — Ты вообще ничего не замечаешь, когда вокруг тебя крутятся эти... — он не договорил, но его голос был неестественно спокойным, она знала этот оттенок злости слишком хорошо. — Очень мило, что ты взяла мой пиджак. Видел, этот твой «дружелюбный фотограф» накидывал его тебе на плечи, когда вы выходили. Она почувствовала, как внутри всё сжимается. Неужели опять? — Костя, у меня замёрзли плечи... — Ещё скажи, что ты не замечаешь, как он на тебя смотрит, — перебил Константин, и теперь его голос зазвенел той самой сталью, которую она так боялась услышать. — Я всё видел, Элина. Каждую его улыбку, каждое прикосновение. Ты стояла с ним у этой дурацкой картины и смеялась. — Это был просто разговор, — тихо сказала она, и её голос прозвучал жалко, как будто это было оправдание. — Я не контролирую, кто на меня смотрит. — А что ты контролируешь? — он поднялся из кресла и шагнул к ней, и она машинально сделала шаг назад. — Ты ходишь по этим выставкам, вся такая в белом, вся такая «главный редактор», и позволяешь каждому третьему прикасаться к тебе. А я должен сидеть дома и ждать, пока ты вернёшься. И благодарить за то, что ты вообще соизволила зайти. Элина выдохнула, стараясь унять дрожь, которая поднималась откуда-то из глубины. — Костя, ты сам не захотел ехать. Я тебя звала. И вообще-то это моя работа. — Работа, — усмехнулся он. — Да, всего лишь работа. — Ты выбрала себе шлюшачью работу. Элина почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не от обиды, а от бессилия. От того, что всё как об стенку горох. Она никогда не могла выиграть эту войну. Не могла остановить этот бесконечный адский круг. — Костя, посмотри на меня, — сказала она и шагнула к нему. Её голос дрожал, но она держалась. — Я здесь. Я пришла домой. Я не с тем фотографом. Он смотрел на неё сверху вниз, и его взгляд постепенно таял. — Я не хочу тебя делить, — сказал он тихо, уязвимо, с той интонацией, от которой у неё сжималось сердце. — Слышишь? Ты — единственное, что у меня есть. И я не хочу, чтобы кто-то думал, что может тебя забрать. Она положила ладонь ему на грудь, его сердце билось часто-часто. — Никто меня не заберёт, — прошептала она. — Значит, ты останешься сегодня, — сказал он, и в голосе послышались уже не сталь, а просьба. — Останешься навсегда? Ты же знаешь, что без тебя я никто. Ты даёшь мне воздух. А когда ты уходишь, его нет. И я задыхаюсь. — Я останусь, — ответила она. Он крепко обнял её, почти до хруста, уткнувшись носом в её волосы, и прошептал: «Прости. Я дурак. Просто я так тебя люблю, что сам себя ненавижу». Тяжёлая мужская рука накрыла голову, он запустил пальцы в её каштановые волосы, нежно массировал. Элина прикрыла глаза, глубоко вдохнула его тяжёлый, горьковатый запах. «Он ведь мне родной уже. Такой родной, что очень больно». Она чуть отстранилась и взглянула ему прямо в глаза. Они опять горели новой эмоцией: теплота и молящий взгляд сменились привычным холодным самовлюблённым блеском. Элина никак не могла привыкнуть к этим резким изменениям в его взгляде, его тоне, его настроении. Сердце тихонько ёкнуло, ведь за каждым изменением мог последовать удар — хлёсткое слово, взрыв эмоций, резкое действие, очередная претензия. Тело привычно напряглось, мелкие настырные мурашки начали ползти, захватывая её тело, холодя ладони. Элина сглотнула, только сейчас осознав, как пересохло в горле. А Костя наклонился к её губам — Элина почувствовала невесомое прикосновение, от него пахло табаком: горький, грубый запах простых сигарет, без ароматизаторов. Похожий запах был у её отца, тяжёлый терпкий запах мужчины. Его язык коснулся её губ, мягкие первые касания сменились вторжением языка в её рот. Поцелуй становился страстным так же быстро, как он наступал на неё, оттесняя к стене. Когда Элина упёрлась лопатками в холодную штукатурку, его руки уже блуждали по её телу. ---------- 1 Она мерно цокала каблучками по булыжной мостовой центральной улочки города. Солнце уже сдалось в сегодняшней битве, и ему оставалось только мягко обнимать её за плечи, пока Элина вышагивала в абсолютной готовности провести сегодняшний вечер в хорошей компании. Неприметная дубовая дверь на тихой улочке, обитая потёртой медью, сопротивлялась ей своей тяжестью, но всё-таки поддалась, впуская в малюсенькое пространство бара «для своих». Это место по праву могло так называться из-за своей неприметности и совершенного отсутствия желания выделиться, показаться прохожим. Его нельзя просто взять и найти случайно. Нет вывески и яркого света, который зазывает прохожих. Вместо этого утопленные в тротуар неприметные окна, скромная дверь и табличка размером с ладонь, которую заметит только тот, кто знает, куда идёт. Элина знала. Один шаг за порог в пространство, где время замедляется и позволяет рождаться интимности. Она была здесь не раз и не два, но каждый раз на входе замирала в предвкушении. Комната бара до смешного мала. От силы шесть столиков, сбитых из грубого, некрашеного дерева, и узкая барная стойка, выструганная вручную. Пахнет здесь не выпивкой и сигаретным дымом — пахнет лесом. Натуральным дубом, нагретым солнцем, и чуть горьковатой древесной корой, которую источают старые балки под потолком. И сквозь этот тёплый, древесный аромат пробивается другое — свежий букет цветов. Они здесь везде: в грубых керамических кувшинах на каждом столе, в подвешенных сухих венках, в маленьких стеклянных пробирках вдоль барной стойки. Ромашки, лаванда, колоски и неизменные сухоцветы, которые хозяйка меняет каждое утро. Их нежный, медовый запах смешивается с деревом, создавая аромат, от которого хочется закрыть глаза и выдохнуть. Она могла бы прийти сюда ещё сотню раз, и каждый из них она будет замирать на входе, втягивать носом этот божественный аромат, прикрывать глаза в удовольствии... и только потом делать шаг. Элина улыбнулась и сделала жест рукой старой хозяйке этого места. Та почти всегда была за барной стойкой, как будто вросла в это место. Как и это место в неё. Взгляд по маленькому залу — вот она. В тусклом свете настенных бра Элина разглядела Лену. Та непринуждённо водила пальчиком по экрану телефона и потягивала лимонад через трубочку. «С мятой, как обычно», — подумалось Элине. — Привет, — тихонько поздоровалась она. И подруга ответила ей также спокойно и в вполголоса. Таким было это место — располагало к спокойствию, тишине и рассуждениям о высоком и вечном. Элина скользнула на стул напротив. Деревянное сиденье привычно охнуло под её весом, и этот скрип — родной, знакомый, как голос старого друга — заставил её плечи чуть расслабиться. Она даже не заметила, как сильно была сжата, пока шла сюда. Пока ловила такси. Пока думала о том, что скажет Лене и стоит ли вообще говорить. — Ты как? — Лена отложила телефон. Вопрос прозвучал просто, без нажима, но Элина знала, что подруга уже смотрит на неё тем самым взглядом — рентгеновским, всё видящим, но не лезущим в душу без разрешения. Элина пожала плечами. Повела плечами, поправила край рукава и уставилась в стол. Пальцы легли на шершавое дерево — тёплое, живое. Она провела по нему подушечками, как оглаживают кошку, успокаиваясь. — Хочу заказать чай. Тот, с бергамотом. Ты как? — Я ещё этот допью, — Лена кивнула на стакан. Лёд уже почти растаял, мята опустилась на дно, но она всё равно тянула через трубочку, словно это был не лимонад, а лекарство от скуки. — Не торопись. Мы здесь, чтобы никуда не спешить. Хозяйка бесшумно возникла рядом. Поставила перед Элиной керамическую чашку, из которой поднимался пар с нотками бергамота и сушёного апельсина. Она обхватила ладонями горячую чашку, поднесла к лицу — вдохнула. Пар коснулся щёк. — Лен, — начала она, всё ещё глядя в чашку. — Я не знаю, как тебе объяснить. — А ты не объясняй, — голос подруги был ровным, чуть хрипловатым, как этот джаз из проигрывателя. — Рассказывай. Я послушаю. Вот за это Элина и любила вечерние посиделки у «шести столиков» — как она про себя называла этот бар. Никто никогда не давил. Можно было раскрыться, можно было захлопнуться обратно. Она отпила глоток. Чай обжёг горло, но это было приятно. — Ты знаешь, что я всё ещё с ним, — выдохнула она в кружку. Лена не дёрнулась, не изменила позу. Только чуть склонила голову набок, ожидая. — Ты знаешь, что у нас всё сложно. И именно сейчас на том этапе, когда я не могу сделать по-своему. Лена молчала. Сняла с трубочки бумажку, скрутила её в тонкую спираль, положила на стол. Свеча поймала тень от этой змейки. — Слушай, вы с Аркашей и Алисой точно справитесь без меня. Может быть, так будет даже лучше. Потому что у меня сейчас все мысли не про то. — А про что? — Её голос не выражал недовольства или нетерпения. В нём не было претензии. В нём вообще не было эмоций, и это было мучительно для Элины. — Про что... — она вздохнула. — Знаешь, я бы хотела, чтобы случилось чудо. Прилетел вдруг волшебник, да-да, в том самом голубом вертолёте. Лена улыбалась. «Шутит, значит ещё жива» — И подарит тебе крокодила Гену, — девочки в голос прыснули. ---------- Элина Элина Нефёдова, 38 лет, — главный редактор влиятельного глянцевого издания, женщина, которая разбирается в мире моды и гламура. Судьба ее не баловала: одна воспитывает взрослую дочь, которая учится за границей, замужем не была. В ней удивительно сочетались внешний лоск и стальной, закаленный житейскими бурями характер. Это создавало образ холодной и неприступной особы. Настоящая self-made woman, управляющая своей медиа-империей, лично знакомая со всеми влиятельными людьми, не раз ходившая по лезвию ножа — как того требует большой бизнес и публичность. И в то же время в близком кругу она была невероятно чутким, теплым человеком. За годы работы в публичной сфере, в атмосфере гламура, больших денег и рождаемых ими пороков, она научилась цинично использовать возможности этого мира, оставаясь в безопасности. Но для этого был пройден серьёзный путь. ---------- 2 Редакция журнала, который Элина возглавляла уже девятый год, — представляла собой открытое пространство, где не было кабинетов для начальников. Стеклянные перегородки, белые столы, металлические ножки стульев и бесконечные мудборды, на которых соседствовали снимки с Парижской недели моды, эскизы новых коллекций и вырезки из газет с мировыми новостями. Всё это жило, дышало и постоянно менялось. Здесь всегда было шумно. Не гулко, а именно шумно — живым, рабочим многоголосьем. Кто-то громко обсуждал по телефону гонорар фотографа. Рядом дизайнер верстал разворот, ругаясь с компьютером. Из угла доносился звон — это литредактор разбила очередную кружку с кофе, потому что вечно торопится. Где-то включили трек из последнего показа Balenciaga — кто-то пытался поймать ритм для съёмки. Смешивались запахи: дорогой кофе, свежий пончик из пекарни через дорогу, лёгкий цветочный аромат от букета в приёмной (обязательно свежие пионы каждый понедельник) и едва уловимый, въевшийся в стены дух типографии — бумаги, краски и горячего пластика. В этом хаосе Элина чувствовала себя абсолютно спокойно. Потому что хаос был её стихией. Она сидела в самом центре этого муравейника, не в обычном кабинете, а за огромным стеклянным окном, через который был виден весь опенспейс— каждый столик, каждый сотрудник, вся эта суета. На столе — ноутбук, раскрытый на полях вёрстки следующего номера. Рядом — толстый ежедневник в тёмно-синей коже, расшитый золотыми буквами "E.N." — инициалы. Стикеры с пометками "СРОЧНО!", три телефона (один личный, два рабочих), и огромная кружка чёрного кофе без сахара — уже третья за сегодня. И, конечно, планшет с последними фотографиями с предпоказов. Элина работала с хирургической точностью. Она не повышала голоса, не хлопала дверями. Она просто смотрела. Чуть прищурившись, чуть наклонив голову, она пробегала глазами по разворотам, по фотографиям, по заголовкам — и мгновенно видела ошибку. — Марина, — сказала она, не повышая голоса, но звук прорезал шум редакции, как нож сквозь масло. — Второй разворот. Модель в красном. У неё тень на скуле неправильно падает. Пересвет. Переделай ретушь к обеду. Марина, молодой дизайнер, вздрогнула и кивнула. Она знала: Элина всегда права. Элина снова уткнулась в ноутбук. Пальцы быстро бегали по клавиатуре, отправляя письма агентам, стилистам, фотографам. Она отвечала мгновенно, как будто в её голове работало сразу десять процессоров. Один — для текста, второй — для визуала, третий — для бюджета, четвёртый — для переговоров с рекламодателями. И всё это время она сидела идеально ровно. Спина прямая, плечи расправлены. Её чёрный брючный костюм сидел как влитой — ткань струилась при каждом движении, а на шее висела тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном. Волосы собраны в низкий, строгий пучок. Ничего лишнего. Внешне Элина в редакции была олицетворением контроля. Она управляла процессом с лёгкостью дирижёра, который знает партитуру наизусть. Она была Элиной Нефёдова — главный редактор, легенда, неприступная и гениальная. Здесь она не проигрывала. Никогда. Раздался звонок. Внутренний. Секретарь на входе. — Элина Викторовна, вам курьер принёс цветы. Элина подняла бровь, не отрывая взгляда от экрана. — От кого? — Без подписи. Только записка. Она кивнула, хотя знала, секретарь её не видит. Через минуту на её стеклянный стол опустилась небольшая коробка. Белая. Аккуратно перевязанная бечевкой. Элина открыла. Внутри — ветка эвкалипта и несколько колосков лаванды. Сухие. Те самые, что пахли как её любимый бар. И маленькая записка, выведенная чётким, аккуратным почерком: «Просто чтобы ты помнила, что есть место, где можно выдохнуть». Она замерла. Впервые за день её пальцы перестали печатать. Она сжала бумажку в кулаке и на мгновение прикрыла глаза. Вдохнула запах эвкалипта. Он показался ей глотком воздуха после долгого ныряния. Но уже через секунду она сунула записку в ящик стола, заперла его на ключ и снова подняла глаза на редакцию. — Ребят, у нас пять дней до сдачи. Работаем! И редакция загудела с новой силой. — Элина, привет. Работа кипит, да? — В кабинет вошла Элис, её несменный выпускающий редактор. ---------- Элис Элис - она же Алиса Старцева, 36 лет, выпускающий редактор, с Элиной они с самого начала рука об руку выстраивали свою работу редакции. По образованию журналист. Замужем, муж Роман Старцев, в браке 15 лет, нажили двоих детей - десятилетние двойняшки Маша и Дуняша. Элис - умная, успешная девочка из хорошей семьи, склонная к мыслекопанию и следованию идеалам. ---------- 3 — Ещё как кипит, — она изящно оттолкнулась от стола и выехала на своём крутящемся стуле как шахматная королева – вся в белом. Алиса, её заместитель и правая рука, уже стояла напротив, прислонившись бедром к соседнему столу и потягивая латте. Она окинула Элину оценивающим взглядом — тем самым, профессиональным, которым в редакции измеряли всё: от обложки до того, как сидит пиджак на гостье съёмки. — Что это на тебе сегодня? Просто космос! — Алиса чуть присвистнула, отставляя чашку. — Боже, Эль, я видела тебя в сотне образов, но это... Это же The Row? Осень-зима, да? Я помню эту коллекцию, там ещё была такая фактура, будто ткань вылеплена руками. Элина усмехнулась, поправила лацкан пиджака. Движение было автоматическим, но именно в нём чувствовалась та особая, врождённая грация, которую не купишь ни за какие деньги. И которая в конечном счёте часто становится одним из важных факторов при выборе юных девушек модельным агентом. И здесь природу не обманешь: кому-то она щедро отсыпала кошачьей грации и магнетизма, а кто-то будто рублен топором. — Угадала. The Row, прошлый сезон. Я наткнулась на него в архиве агентства, он висел нетронутый. Представляешь? Никто не взял. Сказали, слишком сложный для съёмок, слишком много белого, слишком. А я влюбилась с первого взгляда. — И правильно сделала, — Алиса сделала шаг ближе, разглядывая ткань с профессиональным прищуром. — Это же не просто белый. Это... он какой-то тёплый. Не молочный, не кремовый, не снежный. Слоновая кость, да? С оттенком старого кружева. — Именно, — Элина провела ладонью по рукаву. Ткань струилась под пальцами, мягкая, плотная, словно живая. — В нём есть что-то уютное. Хотя это — высокая мода, и он стоит как крыло самолёта. Алиса звонко рассмеялась, запрокинув голову. — И сколько же стоит крыло самолёта в пересчёте на нашу зарплату? — Дороже, чем я готова признать, — усмехнулась Элина, и глаза её на мгновение блеснули той редкой, почти девичьей искоркой. — Но это же бизнес, Алис. Я должна выглядеть с иголочки каждый день. Когда я вхожу сюда, я обязана быть совершенством. Не потому что мне так хочется, а потому что журнал — это иллюзия. И если я не буду частью этой иллюзии, кто поверит, что мы знаем толк в красоте? — Ой, да брось, — Алиса махнула рукой, но без осуждения, скорее с нежностью. — Ты не иллюзия, ты — эталон. А в нём ты как будто... светишься изнутри. Какая-то другая. Более мягкая, что ли. — Более мягкая, говоришь? — переспросила она тихо. — Может быть. Может быть, я и правда в нём меньше хочу... ну, ты знаешь, контролировать всё вокруг. Белый обязывает к спокойствию. В нём нельзя нервничать, нельзя злиться. Он как броня, но — прозрачная. Ты вроде защищена, но все видят, что внутри. — Глубоко, — протянула Алиса, поднимая латте и делая ещё глоток. — Я бы сказала, что этот костюм — твоё второе Я. То, которое ты прячешь за чёрным и строгим в остальные дни. Или даже не прячешь, а не показываешь никому. Элина невольно опустила глаза вниз, сама по себе перед ней возникла картинка из детства... 1 июня, День защиты детей, мы с мамой идём в Горсад — сегодня запускаются карусели. Моя любимая — «Орбита». «Орбиту» видно издалека — её подъёмная стрела, наклоняющая тебя при катании, высится над молодыми деревьями. Ярко-красные блестящие сиденья, казалось, отражают солнечный свет своей глянцевой поверхностью. А этот звук... я до сих пор помню — как взлетающий реактивный самолёт. И вибрацию, которая передавалась на сиденье, заставляя всё тело чувствовать движение. Я смешно соскальзываю с красного стеклопластика гондолы, пока пытаюсь залезть. А потом — только крепко сжатые пальцы на металлическом поручне перед собой и ветер в лицо. Сейчас я смотрю на край своего белого хлопкового платья, разложенного на глянцевой красной поверхности. Приятная, мятая фактура, и по подолу — цветочный рисунок. Маленькие дырочки складываются в ромашки, и сквозь них видно мою кожу и красный пластик. И я думаю, что пустота тоже может создавать. — Слушай, свяжись с фотографом. Если он не приедет через час, я найду другого. У нас нет времени ждать, — она резко подняла на Алису взгляд, в котором уже горел другой огонь, сейчас он показался подруге искусственным, чуть наигранным, как языки пламени искусственного камина. Но Алиса кивнула, уже набирая номер. Элина повернулась к окну, на секунду закрыла глаза. Вдохнула запах бумаги, кофе, чужого парфюма: всё это слилось в один привычный и уже родной до боли аромат — так пахла её редакция, её детище. Но это была её стихия. И никто, никто на свете не мог бы сказать, что внутри неё — внутри главного редактора, который держит этот хаос в руках, — всё сжимается от страха, что она не справится. Сегодня это чувство было настолько отчётливым, если не сказать мучительным, что это мешала ей работать. А ведь у них шла неделя активной подготовки номера в печать. А это тысячи мелких задач и одна огромная цель — сделать лучше, чем прошлый номер. Из раза в раз всё лучше и лучше. И этот номер не должен был быть исключением. — Элин, что-то ещё? — Алиса видела, как нотки сомнения играют на лице Элины. Это было странно и непривычно. С другой стороны, каждый имеет право на внутренние терзания. Уж это Алиса знала как никто другой. ---------- 4 Элина вышла из редакции, остановилась возле лифта, прислонившись спиной к прохладной стене, и на мгновение прикрыла глаза. В груди клокотало странное, тревожное волнение, которое она никак не могла объяснить. Цветы, записка, бар, белый костюм... И этот почерк — чёткий, аккуратный, с лёгким наклоном вправо. Она поймала такси, назвала адрес. Всю дорогу смотрела в окно на серый, подсвеченный огнями город, и внутри неё боролись два чувства: страх и любопытство. Страх — что она ошибётся, что это очередная ловушка, что её снова используют. Любопытство — что, возможно, это кто-то из прошлого. Или даже Константин решил сыграть с ней в странную игру, чтобы снова затянуть в свой круговорот. Элина расплатилась за такси и вышла на пешеходную улочку, замерла на мгновение. Вдохнула городской пыльный, нагретый за день воздух, смешанный с чем-то сладким, едва уловимым, от чего сердце защемило от узнавания чего-то из прошлого, может быть из детсва, а может быть просто значимого. Но чего, она не могла понять. Толкнула дверь. Звякнул маленький колокольчик, знакомый звук, как будто она возвращалась домой после долгой разлуки. Внутри, как всегда, стоял полумрак. Свечи в жестяных плошках горели ровным, золотым светом, выхватывая из темноты грубые деревянные столы, сухие букеты цветов и тёплую, почти изумрудную зелень эвкалипта в углу. Хозяйка, как всегда, стояла за барной стойкой — молчаливая, сухая, с седыми висками. Она подняла глаза на Элину и чуть заметно кивнула, будто ждала. В зале было тихо. Только старый проигрыватель играл что-то хрипловатое, джазовое, и звук этот смешивался с ароматами дерева и сухоцветов, создавая ту самую, неповторимую атмосферу, которую Элина любила больше всего. Она села за тот же столик, где сидела в прошлый раз с Леной. Маленький, на двоих, покрытый слоем матового лака, сквозь который проступали прожилки древесины. Положила сумочку рядом, заказала чай с бергамотом — и снова, в который раз, обхватила горячую чашку ладонями, пытаясь согреться изнутри. В голове, как назло, было пусто. Она хотела спросить у хозяйки — кто заказывал цветы, кто оставлял записку. Но что-то останавливало, может быть страх выглядеть глупо. Она сидела, слушала джаз, смотрела на пламя свечей и думала: «А если это был просто случайный жест? Если кто-то ошибся адресом? Если это не про меня?» Но в груди, на самом дне, где всегда было темно, сейчас тихо и настойчиво билось: «Нет. Это про тебя». Вдруг колокольчик на двери звякнул снова. Элина подняла глаза, не оборачиваясь — просто вслушиваясь в звук шагов. Они были лёгкими, быстрыми, почти невесомыми. Она ждала. Сердце стучало где-то в горле. И в следующую секунду кто-то опустился на стул напротив. Она подняла взгляд. И замерла. — Разрешите? — Перед ней сел тот самый мужчина, который в прошлый раз разговаривал с хозяйкой. Он не был красавцем с обложки — таких в её редакции проходило десятками, и уже подташнивало от выверенной и холодной красоты. Холодной и надменной, так как только надменность может постоянно держать себя в руках. Это неестественно и слишком плоско. Слишком плоско для той, которая всю жизнь прожила в этой атмосфере. Этот же был слишком простой, слишком спокойный. Широкие плечи, тёплые, спокойные глаза, которые смотрели прямо в неё, глубоко внутрь. Волосы — тёмные, мягкие, свободно выбивающиеся и играющие при движении. Рубашка надета как будто небрежно, верхняя пуговица расстёгнута, рукава закатаны до локтя, открывают жилистые, сильные предплечья. Он пах дождём и деревом. И от него хотелось дышать глубже. Она глянула по сторонам в нерешительности. Все столики были свободны, а значит, он шёл именно к ней. — Вы уже, — чуть смущенно смогла выдавить из себя Элина. — Нет, не совсем, — он протянул ей руку для рукопожатия. — Богдан. Этот жест настолько обескуражил её, что ответ был почти инстинктивным — протянуть руку в ответ и назвать своё имя. Потом она ещё много раз будет возвращаться к этому эпизоду, рассуждая, что женщинам не подают руку. Был ли это тщательно продуманный жест или в этом проявилась его непосредственность? Так или иначе, но сейчас её пальцы были нежно обхвачены его тёплой рукой, задержавшейся слишком долго. А ей не хватало духу высвободить их. — Элина. — Я знал, что у тебя должно быть удивительное имя. Он продолжал рвать её шаблоны с таким треском, что даже дыхание перестало быть автоматическим — Элина сознательно делала усилие, чтобы впустить в себя воздух. «Сразу на «ты». либо самоуверенный самец, либо...» — Я ждал тебя. Знал, что ты придёшь. Она моргнула, медленно, давая себе время, чтобы переварить услышанное. Моргнула второй раз, чтобы убедиться, что это не игра воображения, не усталость после бесконечных дедлайнов. Но Богдан никуда не исчезал. Он сидел напротив, спокойный, чуть склонив голову набок, и в его взгляде не было ни тени высокомерия — только то самое спокойное, тёплое внимание, от которого хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот, остаться здесь навсегда. Элина открыла рот, чтобы сказать что-то колкое — привычная реакция на неожиданную близость, отработанная годами работы в мире, где каждый второй пытается пробиться поближе к главному редактору и красивой женщине. Но слова застряли где-то в горле. Потому что он сказал это не как заигрывание. Не как наглый пикап, от которого она уже устала. Он сказал это как факт. Как будто знал что-то, что ей было недоступно. ---------- 5 Телефонный звонок разорвал этот тёплый, ароматный кокон, плотно обволакивающий Элину своим вниманием. Резко, неприятно. Она вздрогнула, мерзкая волна беспокойства пробежала по всему тела, заставляя её поморщиться. — Мне нужно ответить, — выпалила она чуть быстрее, чем стоило, более нервно, чем оно того заслуживало. Быстро встала и направилась в сторону дамской комнаты. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отрезая от уютного пространства бара и компании Богдана. Воздух уборной казался неприятно влажным и холодным, мелкая дрожь пробила тело Элины, пальцы похолодели. — Да, слушаю. — Привет, детка. Удивительно, что тебя нет на рабочем месте. — В телефонной трубке она слышала знакомый голос, от которого по коже ползли мелкие мурашки, приручить которые она не могла уже много лет. — Такое бывает, я же не офисный работник, могу себе позволить, — как обычно она силилась перебороть свой странный страх и подобострастие, включая дерзость. — Конечно, можешь, королева Элина. Можешь себе позволить вообще не работать и приехать ко мне, — он всё равно будет вести эту игру, но она будет сопротивляться до последнего. — Если захочу, — она развернулась спиной к раковине, упираясь в холодную керамику, складывая руки на груди, как будто он мог увидеть эту её позу и жест противления. — А ты захочешь, детка. Лучше захочешь сама, чем я приеду забирать тебя оттуда, где ты сейчас находишься. Не заставляй меня делать лишние движения. Она уже видела, как он вальяжно раскинулся в своём кожаном кресле цвета жжённого дерева, широко разведя ноги в доминантной позе и поигрывая роксом с дорогим старым виски. — Костя, я не могу сегодня. — Ты всегда так говоришь, не верю ни одному твоему слову. Ты мне нужна сейчас, и ты приедешь. — На этом он просто сбросил звонок. И у неё перед глазами вырисовывалась картинка, как он кинул телефон на стеклянный журнальный столик, отпил янтарной жидкости, медленно сглотнул Элина застыла у раковины. Холод керамики просачивался сквозь ткань брюк. Телефон всё ещё был зажат в пальцах, экран погас, но она продолжала смотреть на него. Как будто он мог сказать что-то другое. Как будто мог спросить, как у неё дела. Как будто мог просто позвонить и сказать: «Как ты?» Но он никогда не говорил «Как ты?». Он говорил «Ты мне нужна». И это было разное. Совсем разное. Она перевела взгляд на своё отражение в зеркале над раковиной. Бледное, испуганное, с глазами, которые уже знали: сейчас она поедет. Потому что всегда ехала. Потому что не приехать означает, что потом будет хуже. Потом будут звонки, сообщения, угрозы. А если не ответишь — он приедет сам. Найдёт и устроит сцену. И тишина, которую она так бережно собирала по кусочкам, рухнет в одно мгновение. — Дура, — прошептала она своему отражению. — Какая же ты дура. Она вышла из уборной, накинула пиджак — тот самый, белый, который сегодня утром казался ей символом свободы. Теперь он висел на плечах тяжестью, которую она не могла сбросить. Она перехватила свой взгляд в зеркале: белый костюм, строгий пучок, тонкая золотая цепочка. И глаза, которые уже сдались, хотя рот ещё пытался говорить «нет». В такси она молчала. Смотрела в окно на проплывающие огни города, на витрины, на людей, которые шли по своим делам, и думала: «У них есть выбор? У меня есть выбор?». Она знала, что есть. Она знала, что всегда есть. Но внутри, где-то глубоко, жила та самая привычка — возвращаться. В квартире царим полумрак и тишина, давящая и пугающая, заставляющая напрягаться. И пахло дорогим табаком и виски. И этим его парфюмом — терпким, горьковатым, въевшимся в стены, в ковры, в её память. Он сидел в кресле, как она и представляла, рубашка расстёгнута на две пуговицы, открывает смуглую грудь, в пальцах зажат стакан с виски. Он даже не повернул голову, когда она вошла. Только чуть шевельнул пальцами, указывая на место рядом с собой — на диван. — Закрой дверь, — сказал он, не глядя. Элина закрыла. И шагнула внутрь, оставляя за спиной всё, что было светлым. Ковёр под ногами глушил звук её шагов, и казалось, что она движется сквозь вату — медленно, с трудом, будто воздух в этой комнате стал гуще. Аккуратно села на край дивана, как будто была здесь впервые в гостях. Томительная минута. Потом он медленно поставил рокс на столик. Янтарная жидкость качнулась, оставляя маслянистые разводы на стенках стакана. Без резких движений, как удав, он соскользнул с кресла, коленями на ворсистый ковёр. И прополз так к ней, прямо на коленях, к её ногам. Это так контрастировало с той надменной холодной позой, в которой он сидел в кресле, что Элину передёрнуло. Такие резкие метаморфозы до сих пор имели магнетическое воздействие на неё. Каждый раз сознание на разрыв. Он обнял её колени, взглянул снизу вверх по-щеняче преданными глазами, прижался подбородком. — Элина, — произнёс он её имя так, как не произносил уже давно. С той самой интонацией, с которой когда-то начиналась их история. — Посмотри на меня. Она не поднимала глаз. Смотрела в его грудь, на расстёгнутую пуговицу рубашки, на золотую цепочку, мелькнувшую в вырезе. Потом на его руки — сильные, с длинными пальцами, которые умели быть нежными. Которые когда-то гладили её волосы, когда она засыпала у него на плече. ---------- 6 — Привет, дорогая, — она привычно кинула сумочку на стол и чмокнула Элину в щеку. — На тебе лица нет. — Что, так заметно? — Ага, что случилось? — Да всё то же, — она сидела за своим столом, как всегда безупречно собранная — чёрная юбка-карандаш, шифоновая блуза с леопардовым принтом, крупным и смягчённым размытыми линиями и тёмными цветами, что переставало делать его вульгарным или тривиальным. Собранные волосы в пучок, лёгкий макияж без претензии на яркость, но подчёркивающий её природную красоту. Прямая спина, задумчивый взгляд и поигрывание ручкой — она так всегда делала, когда задумывалась о чём-то жизненном, а не по работе. Алиса уселась рядом, внимательно посмотрела на подругу и выдержала ровно ту паузу, которая необходима человеку, чтобы начать говорить самостоятельно, без наводящих, а порой уводящих в сторону, вопросов. — Знаешь, я вчера познакомилась с человеком, — она сделала паузу, долгую паузу, как будто вспоминала что-то или ещё раз проигрывала их встречу. — Мы видели его тогда в баре. Он просто подсел ко мне за столик, и мы болтали. Её лицо смягчилось, подёрнулось лёгкой дымкой мечтательности и расслабленности. Да, именно расслабленности. Это то, чего обычно не хватало Элине в жизни. Она всегда была слишком собранной, слишком многозадачной, слишком чёткой. — Мы просто болтали. Знаешь, я никогда раньше не чувствовала себя так... спокойно с мужчиной рядом. Спокойно, расслабленно и... он как будто смотрел внутрь меня. Но не с тем, чтобы уколоть, воспользоваться, проникнуть в тайну. А просто чтобы быть рядом. Она замолчала. Крутанулась на стуле, подставляя лицо утреннему солнцу, несущемуся из панорамного окна. Алиса отметила, что сейчас она была особенно красива. И уязвима. — Иметь такого знакомого — очень ценно, — она старалась выдать поддерживающую, но нейтральную фразу, не претендующую на совет и уж тем более нравоучение. — У меня нет такого знакомого, — она резко повернулась к Алисе, в глазах уже читалась привычная холодная нотка отстранённости, сопровождающая все разговоры о близости с мужчинами. — Позвонил Костя, я просто сбежала из бара, не попрощавшись. И не имея контакта этого мужчины. Богдан. Его звали Богдан. Алиса позволила себе шумно вздохнуть — единственная реакция, которая сейчас казалась ей достаточно информативной, но не травматичной. Разговоров о Косте было переговорено ими столько, что хватит на две «Войны и мир». Но это ни к чему не приводило. Алиса уже крепко ненавидела этого человека и совершенно не понимала, что держит Элину. Нет, умом она всё понимала. Но принять это никак не могла. Ни принять, ни прочувствовать. Уж очень слишком её личный жизненный опыт, история развития как личности отличалась от ситуации Элины. Как любящая подруга она всю жизнь была рядом, но так и не поняла, чем ей помочь. Как спасти, как вылечить эту хрупкую душу, что давным-давно обросла бронёй. — Не, ты не думай. Мне не нужен мужчина. Но меня поразило то состояние, в котором я была рядом с ним, — и лучики опять заиграли на её лице. — Ну а кто говорит про мужчину. Мы все в конечном счёте просто люди. Он мог бы быть приятелем, другом. Уголок её губ дрогнул, Алиса знала, она сдержала непроизвольную улыбку — радость от дозволения. Алиса дала ей «разрешение», которое Элина никогда бы не дала сама себе. — Но я убежала. — Но ты уже случайно встретила его два раза. А два раза, как говорится, уже не случайность, а статистика, — Алиса подошла к рейлу, который привычно стоял в кабинете Элины. На нём всегда собирались комплекты, неоднозначные с точки зрения дизайнеров. Сюда они отправлялись на осмысление Элиной, она всегда доводила их до приговора — оправдательного или обвинительного. — И каждый раз это происходило тогда, когда ты отпускала свой привычный ритм, совершая что-то непривычное. Предлагаю сегодня повторить. Элина смотрела на неё как маленькая девчонка, которой незнакомая женщина предлагает мороженое — и хочется, и мама не велит. — Вот тебе задание: выбирай из этого «непонятного», — она провела рукой, перебирая ткани, — самый нетипичный образ для себя и иди в бар. Глаза в глаза. Это был вызов её внутренним желаниям, завуалированный под задачу, близкую к профессиональной. — Можем даже сделать из этого пост в колонку. — Хорошо, — медленно, растягивая хитрую улыбку, проговорила Элина. ---------- 7 Она послушалась Алису. На рейле мягко покачивались ткани, пока Элина пыталась найти в силуэте и цвете то, что было спрятано глубоко внутри неё. Внутри упорно откликалось на простой белый сарафан из плотного льна, усыпанного синими цветочками. Просто и абсолютно нетипично для Элины. Тем интереснее задача. «Правильно говорит Алиса, чтобы было по-другому — делай по-другому. Пойду сегодня даже в другое кафе». Она выбрала вместо укромного бара на безлюдной улочке, больше похожего на грот без доступа солнца, уютное кафе на набережной в лофт-стиле — дерево, кирпич, огромные витражные стекла, море зелени, полевые цветы на столе в прозрачных бутылочках. Солнце играло на стеклянных поверхностях, скользило по деревянным столешницам, свет лился как будто отовсюду. Тепло и запах цветов моментально улучшили настроение Элины. Все-таки запах свежей выпечки, кофейной горечи и корицы творят чудеса. Она уселась за небольшой столик, на мгновение зажмурилась — было слишком ярко и непривычно. В баре она всегда могла спрятаться, раствориться в полумраке и свечах. Здесь же она чувствовала себя выставленной напоказ, как та самая модель на обложке, которых она сама же и утверждает. Но Алиса сказала: «Выбирай нетипичное». И она выбрала. Элина подошла к стойке. Бармен поднял голову и улыбнулся: — Доброе утро. Что будете? Элина замялась. Она, главный редактор крупнейшего модного журнала, которая знает, как выглядит идеальный кофе в пятидесяти ресторанах мира, вдруг растерялась перед обычным кофейным меню. — Кофе, — сказала она, и голос прозвучал неуверенно. — С молоком. Бармен чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто кивнул. — Флэт уайт? Капучино? Латте? — Латте, — ответила она, и слово вырвалось само собой. Это было самое простое, на слуху что ли. Она сама никогда не пила латте. Для неё это было слишком сладко и молочно. В те редкие дни, в которые она отказывалась от насыщенного чая, выбор падал на терпкий кофе. — Какой сироп? Ваниль, карамель, орех... — Орех, — она не задумывалась. Просто назвала первое, что пришло в голову. Бармен кивнул, и через минуту кофемашина зашипела, выпуская пар. — Ваш латте, — бармен поставил перед ней чашку. Элина уселась за свой столик, глянула в большое окно и сделала глоток. Горький, но с мягким ореховым послевкусием, которое расходилось по языку тёплой волной. И почему-то подумала о Богдане. О том, как он говорил о вкусах и наслаждении от жизни. Рядом села женщина с книгой, сделала заказ, не глядя в меню, как будто была здесь каждый день. С другой стороны сидела пара молодых людей, они так мило болтали, как будто воробушки на ветке щебечут. Парень шутил, девушка ему чуть смущённо улыбалась. И главное было не то, о чём они говорили, а эти чистые волнующие эмоции между ними. Элина заулыбалась в кружку. Так просто и так волнующе. Кажется, можно быть счастливой просто так. — Латте с ореховым сиропом. Неожиданно. Голос раздался совсем рядом, она вздрогнула так сильно, что стакан качнулся в руке, и кофе плеснулся через край. Сердце как будто сделало остановку, прежде чем часто и гулко забиться где-то в горле. Она резко обернулась. Слишком резко. Волосы качнулись, и на мгновение мир перед глазами смазался — солнечный свет, витражи, зелень, и только один силуэт проступил чётко, как будто его нарисовали поверх всего остального. Богдан. Он стоял в двух шагах, чуть склонив голову набок, и внимательно её разглядывал. Мягко улыбнулся. — Привет. Она открыла рот, на языке вертелось: «Ты следишь за мной?». Но вместо этого получилось только неуверенное «Ты?» — Я. Наверное, это будет выглядеть как преследование, но я просто проходил мимо и увидел тебя через стекло. Я не мог пройти мимо. — Ты просто проходил мимо, — повторила она, и в голосе её появилась та самая колючая редакторская нотка, за которой она пряталась, когда не знала, как реагировать. — И решил подойти и напугать меня до смерти. — До смерти? — он усмехнулся, — Ты слишком живая, чтобы умереть от такого пустяка. — Я не ожидала тебя увидеть, — сказала она тише. — После того вечера, когда я ушла. — Ты ушла так быстро, не попрощалась. Честно, я думал, что сказал что-то не то. — Нет, — она почти выпалила это. — Нет, дело не в тебе. Дело во мне. — Мм, тогда мы можем продолжить. Или ты кого-то ждёшь? Она смотрела на него, и всё в ней сопротивлялось. Но при этом очень сильно хотела шагнуть навстречу. — Нет, я одна. — Ты какой кофе пьёшь? — спросил Богдан, переводя взгляд на её стакан, на котором остывал кофе с молоком. — Он уже холодный, я вижу. Давай я возьму тебе свежий. Она выдохнула. Медленно, глубоко, как учили когда-то на йоге, которую она бросила, потому что у неё не было времени. — Это был латте, — сказала она, и голос прозвучал мягче, чем она ожидала. ---------- 8 Жизнь такая странная штука: прошло всего четыре года с того памятного Дня защиты детей, когда запустили Орбиту, а я уже совсем не чувствую себя ребёнком. Мне пятнадцать, и я с усмешкой вспоминаю те свои эмоции от карусели. Сегодня в парк я иду уже не с мамой, а с подружками. А вот платье на мне то же. Белая льняная ткань еле прикрывает ягодицы, но это самое нарядное, что нашлось в моём гардеробе. Да и как говорит Ленка, такие ноги от ушей грех не показывать. И эти ноги сейчас несло на Орбиту. Ну и что, что мы взрослые девочки! Это же весело! Когда карусель делает короткий, резкий рывок, живот поджимается к позвоночнику, а ещё ниже всё сжимается в непонятном ощущении — противном и приятном одновременно. Я вцепилась в металлический поручень с такой силой, что кажется, хрустят костяшки. Мир перед глазами начинает свой безумный танец, земля уходит куда-то то вниз, то вбок, небо мелькает из-за спины, и мы разом вопим: «АААААААА!» — Ну что, по домам? — Да, по домам. Мне ещё на дачу сегодня с предками ехать. — Что там делать? — Огород. Что ещё, — вздыхает Ленка. — Ну пока, девочки. Поворот в мою улицу самый первый, так что я быстрее всех остаюсь одна. Сандалии утопают в мелкой лёгкой пыли неасфальтированной дороги, сначала это бесит, а потом я уже намеренно топаю ногами, оставляя глубокие следы, как марсоход на Марсе. У кого-то в саду доцветает яблоня, сладость уже ушла, осталась только прозрачная, чуть терпкая свежесть, смешанная с запахом нагретой листвы. А мне безумно хочется сейчас поскорее скинуть платье, заменив его на велосипедки, оседлать свой Урал и мчаться по этим улочкам навстречу горячему, уже совсем летнему воздуху. Заворачиваю к своему дому — у ворот стоит «шестёрка» отчима. И всё внутри обрывается и падает куда-то вниз. Его не было уже пару недель. Говорят, долгие проводы — горькие слёзы. В нашем случае наоборот — долгое отсутствие не сулит ничего хорошего. Занавеска в доме колыхнулась, кто-то выглянул. И я не вижу лица, но чувствую взгляд — тот самый, от которого по коже бегут мурашки, и каждый волосок на руках встаёт дыбом. Мир, который был таким тёплым, летним, обещающим, вдруг сжимается до размеров этой пыльной машины. Только бы мать уже была дома! Сейчас мне придётся войти, потому что если я не войду — будет хуже. Он наверняка уже придумал, за что мне должно влететь в этот раз. И ждать он умеет. Вот только от ожидания кулаки становятся тяжелее. Поэтому лучше сразу. Останавливаюсь перед дверью, чтобы сделать прерывистый вдох, потому что глубокий может выдать дрожь. Или слёзы, которые уже подступили к глазам и которых я не хочу показывать. Тихонько стучу в дверь, как будто кто-то чужой просится в дом. Я ненавижу этот звук и то, что не могу быть здесь дома, в безопасности. Дверь открыла бледная, с натянутой улыбкой мать. Она как обычно смотрит куда-то вниз, в пол, как будто там можно найти ответы на вопросы, которые она никогда не задаёт. — Ты пришла, — говорит она. — Да. — Он приехал... с утра был в настроении, — мать запинается, мнёт пальцами край фартука, и я вижу, как они дрожат. — Пройди к отцу, у него к тебе разговор. — Разговор, — бессмысленно повторяю я. — Он злой, — шепчет она. — Он... он сегодня с утра пил. Не спорь с ним, детка. Не сегодня. Я киваю. — Я и не собиралась. Я знаю, что он пьян. Кажется, я чувствовала это уже по его машине. Как будто она что-то может сказать. Запах перегара, который пропитал каждую доску этого дома, назойливо лезет в нос, смешивается с запахом старого ковра и дешёвых сигарет. — Я схожу к тёте Вере. Она отступает в сторону, пропуская меня, и я делаю шаг. Закрываю за собой дверь. Щелчок замка — как последний рубеж, который я переступаю. — Явилась, — низкий, хриплый голос из гостиной, с той самой интонацией, которая заставляет всё внутри сжиматься в тугой, болезненный узел. — А я уж думал, ты совсем обнаглела. Гуляешь, развлекаешься, а про отца забыла. Он сидит в кресле, развалившись, закинув ногу на ногу, руки на подлокотниках, как владыка на троне. Рубашка расстёгнута, в пальцах зажат гранёный стакан. На столике рядом бутылка «Белый медведь». Я знаю эту бутылку. Я знаю эту позу. Я знаю всё, что будет дальше. — Я же пришла, — говорю я ровно, хотя голос предательски срывается. Он усмехнулся и отпил из стакана, а я вижу всё как в замедленной съёмке, от чего ещё противнее. — Ты думаешь, что ты выросла, стала взрослой, то тебе можно плевать на отца? Можно шляться где попало и не брать трубку, когда я звоню? — Я не брала трубку, потому что была занята, у меня бывают занятия, — выдавливаю я, и слышу, как голос дрожит. И звучит это всё как оправдание. Хотя, может быть, он даже не звонил. Сейчас вообще всё равно: как только я переступила порог этого дома, всё превратилось в сюр — никакой логики, правды, справедливости. — Занята! — Он резко встаёт, и я отшатываюсь, упираясь спиной в дверной косяк. — Ты, сучка малолетняя, занята! Ты забыла, кто тут главный? Кто тебя на ноги поставил? ---------- 9 Элине очень хотелось рассказать Богдану эту историю, но она этого не сделала. — Да, оно само сложилось. На тот момент у моей семьи были сложности, отчим пил и поднимал руку, мама, что сейчас называется, была с ним в абьюзивных отношениях. В один из дней я убежала из дома, осталась в семье подруги. А когда за мной никто не пришёл, ну как-то так и повелось. Они шли по накалённой за день набережной, и ветер с реки, как и полагается ветру, успокаивал тот жар, что накопился в граните за день. Подсознательно Элина чувствовала, что Богдан, как этот ветер, был способен унять ту горячую боль, что постоянно разрывала её изнутри, но в отличие от этой гранитной набережной она не умела доверять. — Подружка посещала модельную школу, ну а я таскалась за ней, чтобы не быть одной. Пока она занималась, я сидела у здания и рисовала в блокноте. Однажды меня заметили. Мы стали ходить на моделинг вместе. — Прямо провидение какое-то. — Да, не иначе, — вздохнула Элина. — Потом случайно меня заметил один агент, потом достаточно крупное агентство, ну и как-то резко всё пошло. А я не могла отказаться, потому что в мои шестнадцать работа модели дала мне деньги на съём жилья, скромный сухпаёк и возможность не возвращаться. — Как будто бы ни одна из альтернатив не кажется радостной, — он вышагивал рядом с ней, выдерживая нормативную социальную дистанцию, но почему-то казался таким близким. — Верно. Знаешь, карьера модели — это не розовые единороги, особенно когда у тебя нет выбора. — И ты осталась в этом бизнесе, — он чуть наклонил голову и развернулся в её сторону. — Да. Говорят, люди ещё и ещё раз стремятся в свою травму, в бессознательной надежде её преодолеть. — А часто только больше ретравматизируются. — И это верно. Но я считаю, что локально в этой области мне удалось добиться улучшений. Знаешь, моя подруга работает модельным агентом, и отбор девушек очень сильно изменился, — она запнулась, сделала паузу. — Что-то правда меняется, когда в индустрию приходят женщины на управляющие должности. — А для себя ты там что-то решила? — Нууу, вряд ли бы человек что-то делал, не имей это что-то для него смысла. — Может быть, человек просто не знает другого смысла? Это, знаешь, как с оливками и сыром с плесенью: если ты этого никогда не ел, тебе это непонятно. — Почему ты архитектор, а не философ? — Она совершенно искренне улыбнулась. Богдан умел говорить, не цепляя пафосностью. — Мы все немножко философы, — он подмигнул ей и, кажется, потянулся, чтобы обнять, но мимо промчалась с диким криком чайка, выхватывая остатки рожка из рук Элины. Они залились звонким смехом. И ей казалось, что она так не смеялась лет... двадцать. Они потом ещё много о чём разговаривали, цепляя слово за слово, историю за историю, пока огни фонарей не заплясали на водной ряби. Элина ждала, повторится ли то робкое его движение, но нет — он больше не тянулся её обнять, не пытался даже прикоснуться. А может быть, ей вообще тогда показалось? Почему-то ей было горько от этой мысли. Но даже это не могло перекрыть того удовольствия от общения, которое испытывала Элина. — Думаю, мне пора на сегодня, — она зябко поёжилась от вечерней сырости. Богдан виновато повёл глазами, вздохнул, его плечи поползли вверх и остались там на пару секунд. — Извини, у меня даже пиджака с собой нет, чтобы тебя согреть. — Не беда, всё равно пора по домам. — Да, конечно. Спасибо за очень приятный вечер, — он поставил акцент на слове «очень». — И мне тоже понравилось, — она искренне улыбнулась и протянула ему руку. Вечер закончился тёплым, чуть более долгим, чем ожидалось, рукопожатием. Дорогие мои, я слишком много на себя взяла - так вышло. Не успела вовремя начать эту историю, добавился литмоб с книжкой "Снова будешь моей", там я не могла пропускать сроки - коллективная ответственность всё-таки. А ещё и молодёжку решила попробовать, а на дворе лето, и дети это очень хорошо чувствуют (а у меня их двое). Ну вы понимаете (( Так что да, я пропускала обновления, каюсь. Чтобы исправить ситуацию решила для себя составить типа расписания. Эту историю буду обновлять по чётным числам ;) надеюсь на ваше понимание и жду ваши комментарии - пишите, что вам нравится или не нравится, пишите свои идеи и рассуждения, это очень мотивирует! ---------- 10 Она бесшумно закрыла дверь кабинета, оставляя за спиной гул редакции. На столе светилось три монитора. На центральном — разворот следующего номера. На левом — сотни снимков с последней съёмки, которые нужно было отсмотреть. На правом — почта и сообщения, которые могли подождать. Элина села в кресло, выдохнула, глотнула обжигающей жидкости с ароматом жасмина и принялась работать. Ну как работать... работа шла очень туго. Последнее время её мысли постоянно скакали, как молодые белки по деревьям. И разброс этих скачков был ошеломляющим: кидало то в жёсткую ностальгию по ушедшему беззаботному детству, то до дрожи пугало воспоминаниями юности, то уносило в идеалические картинки будущего, в котором всё чаще она представляла себя в обществе Богдана. К слову, в реальности они тоже довольно часто встречались. Недалеко от редакции оказалось удобное по расположению кафе, в котором оба любили обедать. Часто — вместе. — Ты сегодня не идёшь на обед? — в кабинет ворвался свежий цитрусовый аромат Алисы, и только потом она сама. — Неееет, — ехидно протянула Элина, прекрасно понимая, на что намекает подруга. — Надо отработать эту тему, посмотри. Она повернула к ней крайний монитор. Её пальцы забегали по тачпаду, перелистывая снимки один за другим, и каждый она подкрепляла своим ёмким комментарием. Алиса замерла, впитывая момент. Момент, когда каждый кадр оживал в её голове: свет, тени, настроение, тот самый неуловимый момент, который фотограф поймал или упустил. Оживал под точными или образными выражениями от Элины. — Слишком жёсткий свет, — бормотала она себе под нос. — Модель зажата, плечи подняты, здесь она неуверенна. Это считывается подсознательно. — А здесь — магия. Почему он не показал это первым? Смотри, как тонко. Она увеличила кадр до полного экрана. Девушка в чёрном платье стояла у окна, и лунный свет подсвечивал её скулы, превращая лицо в скульптуру. Элина несколько секунд просто смотрела, не двигаясь, потом промычала одобрительно и поставила снимок в папку «Обложка — кандидаты». — Здесь она смотрит сквозь камеру. Хорошо. Тень на шее падает так, что создаёт объём. Плечо расслаблено. Да, это оно. Ты ведь тоже это видишь? — Вижу, — Алиса улыбнулась. — А ещё я вижу, что за последние две недели ты проставила столько галочек, сколько не делала последние три месяца. В чём секрет? Элина пожала плечами, расслабленно откинулась на гибкую спинку стула и потянулась к чашке с чаем. — Прости, но я спрошу. Костя ведь улетел в Штаты? Ты чувствуешь освобождение? — последнее слово она произнесла с осторожностью, после долгой паузы. — Не извиняйся, — Элина улыбнулась. — Знаешь, да. Как и в прошлый раз, когда он исчез, я начала дышать. Алиса опустилась на кресло рядом с рабочим столом Элины. — Эль... — Я знаю. Это так прозрачно, это так логично. Я всё понимаю. Умом понимаю. Но если он вернётся и придёт, я опять начну утопать. Это где-то не во мне, это между нами, как электричество, для которого нужен плюс и минус. И когда появляется минус, мой плюс никак не может не среагировать. Понимаешь? Помимо моей воли. — Тебе нужны диэлектрические перчатки, — она улыбалась, по-доброму так. Просто хотела поддержать подругу, потому что никакие нравоучения не работали, она это знала. — Угу. Ну, может, он не вернётся, — Элина дрогнула. Алиса заметила, как уголки губ сползли вниз, а на шее забилась венка. — А что Богдан? — А что Богдан? — эхом повторила Элина. — Мне кажется, здесь ты убегаешь от себя ещё стремительнее. — Богдан потрясающий мужчина, очень глубокий человек. Но мы с ним чисто в дружеских отношениях. — Ой ли... — Алиса медитативно накручивала локон на палец и смотрела на подругу так, что ни малейшего шанса отвернуться или сменить тему. — Да, — упрямилась та. — Да нет же. Я хочу, чтобы ты вспомнила тот момент, когда подумала, что не интересна ему. Как женщина. Она прикрыла глаза на секунду. А может, больше. — В первую нашу прогулку был момент, — она помедлила, — мне казалось, он потянулся ко мне, обнять или что-то большее. Опять пауза. Алиса молчала, давая ей время и пространство. — И тут, знаешь такое, глупое совпадение — пролетела чайка, схватила рожок моего мороженого, случилась неловкая пауза, в которую я успела осознать его намерение и... Она сглотнула. Алиса поняла, что Элина думала об этом. Думала ещё до того, как та задала ей вопрос. Может быть, думала все эти две недели. — У меня внутри возник страх. Наверняка это было написано на моём лице. И он галантно отступил, не подал виду. И не пытался повторить. Она замолчала. Сделала очередной глоток. — Хотя нет. Было ещё пару раз. — И каждый раз ты выказывала неприятие этих попыток? — Элина глянула на неё, левый глаз чуть заметно дёрнулся, зрачки поползли на расширение. — Да, ты права. Внутри меня зажигался страх. И он отступал. Это было вначале. Потом он... ---------- 11 Конечно, она пыталась возмущаться, отнекиваться, искать веские доводы, но всё это разбивалось на мелкие осколки о холодную усмешку Алисы. Та продолжала впиваться в неё своими красиво подведёнными глазами, поигрывать туфелькой на ножке и молчаливо качать головой с интонацией «да, детка, просто сделай это». В конечном счёте Элина сдалась и отправилась домой, унося в рабочем портфеле задачу со звёздочкой. «Соблазнить... Как? А главное, зачем?» Вечернее такси несло её по залитому огнями городу, машина бизнес-класса мерно покачивала, а мелодичная музыка убаюкивала. «Может, я решу это завтра?» — мелькнуло на задворках сознания. Элина проваливалась в короткие эпизоды сна, в которых мелькали платья, дорогое кружево и образы с монитора. «Соблазнительная женщина... Какая она? А как она одевается? А как несёт себя в этом мире?» Такси припарковалось у подъезда элитной многоэтажки. Остановка не была резкой, но грубо вырвала Элину из забытья с острой мыслью: «Как минимум, это интересная идея для моей творческой мысли! Ай, спасибо дядюшке Фрейду за возможность сублимировать!» На следующий день Элина ворвалась в свой кабинет как ураган, заряженный создавать и раздавать. Раздавать указания, нагоняи и одобрительные взгляды. Рабочее пространство как всегда встретило её свежестью проветренного помещения, ароматом кофе с капелькой орехового сиропа и приглушённым светом торшера. Элина любила начинать работать в тёплом среднем свете, а ещё больше по вечерам, когда за окном опускалась темнота. В этом был какой-то шарм, по её мнению, именно так она представляла себе работающих знаменитых журналистов или писателей. Она скинула плащ на кресло для гостей, бросила сумку на стол — небрежно, как человек, который точно знает, что через минуту всё равно всё переложит, — и включила торшер. Тёплый янтарный свет разлился по кабинету, смягчил строгие линии стеклянного стола, заблестел на кофейной чашке, которую кто-то заботливо поставил ещё до её прихода. Алиса, кто же ещё. Элина усмехнулась, взяла чашку, сделала глоток. Ореховый сироп — её маленькая слабость, о которой в редакции знали только двое. И одна из них сейчас, судя по всему, уже подготовила почву для нового рабочего дня. Она села за стол, открыла ноутбук и на мгновение замерла. На экране вчерашний разворот, который она так и не доделала. А рядом на стикере, приклеенном к монитору, короткая записка, написанная размашистым почерком Алисы: «Задание со звёздочкой. Не отвертишься. P.S. Кофе с орехом — за счёт заведения». Элина фыркнула. Откинулась на спинку кресла, обвела взглядом кабинет. Стены, увешанные мудбордами, стеллаж с подшивками старых номеров, полка с книгами по фотографии и дизайну, маленькая ваза с сухоцветами — её личная слабость, принесённая сюда из того самого бара. — Ладно, — сказала она вслух, ставя чашку на стол. — Пора. И в этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошла Алиса, как всегда без стука, с планшетом в руках и улыбкой на губах. — Ты уже видела записку? — спросила она с порога. — Видела, — Элина подняла бровь. — Ты не оставила мне выбора. — Выбора у тебя никогда и не было, — Алиса прошла в кабинет, уселась в кресло, закинув ногу на ногу. — Итак, рассказывай, ты уже придумала, как будешь соблазнять Богдана? Элина закатила глаза. — Алиса, девять утра. — И что? У тебя уже был целый вечер и целая ночь. Я надеялась, что ты придумаешь что-нибудь гениальное. Ты же у нас главный редактор. Креатив — твоя работа. — Соблазнение — не моя работа, — сухо отрезала Элина, но в голосе уже не было той уверенности, что утром. Где-то внутри, глубоко, шевелилось что-то похожее на азарт. Или на страх. Она сама не могла разобрать. — Ты вчера сказала, что рядом с ним тебе хорошо, — Алиса наклонилась вперёд, поставив локти на колени. — Так вот, я хочу, чтобы ты вспомнила это чувство. И использовала его. Не для того, чтобы затащить его в постель — хотя, если честно, я бы не отказалась посмотреть на это со стороны, — а для того, чтобы попробовать быть с ним той самой Элиной. Не главным редактором, не жертвой, не сильной женщиной. А просто женщиной. Элина молчала. Смотрела на чашку с кофе, на тонкую струйку пара, поднимающуюся над поверхностью. — А если он не захочет? — спросила она тихо. — Кого? Тебя? — Алиса рассмеялась. — Эль, ты себя в зеркало видела? Ты — мечта. Просто ты сама себя в этой роли не видишь. — Я не об этом, — Элина подняла глаза. — Если он не захочет... этой игры. Алиса замолчала. Впервые за всё утро её лицо стало серьёзным. — Тогда ты хотя бы попробуешь, — сказала она мягко. — И узнаешь наверняка. А не будешь гадать всю жизнь, что было бы, если бы ты рискнула. Элина медленно, глубоко выдохнула. — Хорошо, — сказала она. — Но я сделаю это по-своему. Не так, как ты представляешь. Без платьев с глубоким вырезом и томных взглядов. Без твоего сценария. — А как? — Я не знаю, — честно призналась Элина. — Но я что-нибудь придумаю. Она снова взяла чашку, сделала глоток, и в этом жесте было что-то от той самой Элины, которая умела управлять хаосом. Только сейчас хаос был не в редакции, а внутри неё самой. И она собиралась с ним справиться. ---------- 12 Уже через две секунды она перемещалась по редакции со скоростью урагана и такими же последствиями для всего, что встречалось ей на пути. Мимо проносились рейлы с одеждой, стойки с ремнями, открывались ящечки с различными аксессуарами, моргали глаза обезмолвленных сотрудников редакции. Через полчаса Элина стояла перед зеркалом в своём кабинете, и отражение смотрело на неё с той спокойной, чуть насмешливой уверенностью, которая всегда появлялась, когда образ складывался. Простое чёрное платье, без единой лишней детали, с длинным рукавом и вырезом-лодочкой, открывающим ключицы, созданное из тонкой струящейся ткани, смесь шерсти с шёлком. Длина ровно до середины икры, ничего вызывающего, всё выверено до миллиметра. Волосы она убрала назад в мягкий, чуть небрежный узел на затылке, из которого выбилось несколько тонких прядей. Они обрамляли лицо, смягчая резкие скулы, и придавали образу ту самую хрупкость, которая на самом деле была не слабостью, а оружием. Завершающие детали — это всегда самое приятное в череде действий по сборке образа. Она застегнула на запястье часы с кожаным ремешком, мужские, но на её тонкой руке они смотрелись как изящный аксессуар, а не как тяжёлый механизм. В ушах — жемчужные гвоздики, маленькие, почти незаметные, но именно они придавали образу ту самую законченность. Она медленно повернулась, будто примеряя не только платье, но и роль. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, взгляд спокойный, чуть отстранённый. В этом жесте не было ни капли жеманства. Только та самая врождённая грация, которую нельзя купить и которой нельзя научиться. Когда-то Элине повезло (или наоборот) родится именно такой женщиной, это был её подарок и её проклятие одновременно. — Вот так, — прошептала она своему отражению. — Просто и элегантно. И ни капли лишнего. Довольная своей работой, Элина глянула на рабочий стол, чуть помедлила, а потом уверенно процокала к телефону. На какое-то время её тонкие аристократичные пальцы застыли над голубым экраном, в глазах мелькнуло сомнение, но образ обязывал, и она смахнула блокировку. Элина: Привет. Не успела сегодня пообедать. Может ужин? Сердце гулко стучало внутри. Она почти никогда не писала Богдану первой, и сейчас этот шаг казался настолько отчаянным, насколько может быть отчаянным прямое предложение интимного характера. Богдан был не в сети, это дало Элине спасительные две минуты, в которые рациональный мозг успел доказать ей, что сейчас только она ощущает невероятный накал страстей, потому как выполняет задание Алисы. Богдану же не известна вся эта предысторию, а по сему приглашение на ужин выглядит вполне буднично в ряду с другими такими встречами за кофе. Всё случилось воремя. Экран загорелся входящим сообщением. Богдан: С большим удовольствием. На нашем месте? Элина: Да, в семь. Богдан: Принято. Она взяла с полки маленькую сумочку из чёрной кожи, с тонкой цепочкой через плечо. Провела пальцами по гладкой поверхности, проверила, всё ли на месте: телефон, помада, ключи. Глубоко вдохнула, вышла из кабинета, и редакция на мгновение затихла. Не потому, что она была главным редактором. А потому, что в ней было что-то, от чего хотелось отвести взгляд и одновременно смотреть не отрываясь. Что-то, что заставляло мужчин выпрямлять спины, а женщин — украдкой поправлять собственные причёски. Она шла по коридору, и каблуки её туфель ритмично стучали по полу. Чёрное платье струилось при каждом шаге, и в этом движении была та самая «тихая роскошь», которую она так любила. Ничего лишнего. — Эль, — Алиса догнала её у лифта, — ты сегодня... — она запнулась, подбирая слово, — как из другого времени. Как будто сейчас не 2025-й, а 1961-й. И ты — героиня какого-то старого фильма. Элина чуть улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. — Я старалась. Лифт открылся. Она шагнула внутрь, медленно повернулась со спокойным достоинством, Алиса невольно залюбовалась ею. А когда двери закрылись, и Элина осталась одна, в отражении лифтового зеркала она читала: «Я знаю, кто я. И мне не нужно это доказывать». ----------