Шотландка Великой княгини Эдгар Шторм В двадцать два года Светлана умела гасить чужую ярость, распутывать грязные миллионные разделы и заставлять заклятых врагов подписывать мировую. Плата за блестящую юридическую карьеру - переутомление, лошадиные дозы стимуляторов и внезапная остановка сердца на мокром асфальте ночной парковки. Следующий вдох и ледяная сырость монастырской кельи в Старой Ладоге. Весна 1759 года. Теперь она девятнадцатилетняя сирота Фиона Кармайкл, дочь погибшего шотландского артиллериста. Прежняя хозяйка этого тела обладала редкой красотой и несгибаемой гордостью. Когда на рыжую фрейлину положил глаз наследник престола Пётр Фёдорович, Фиона сделала всё, чтобы защитить свою честь и избежать участи постельной метрессы. Но всесильная соперница, фаворитка Елизавета Воронцова, решила устранить опасную красавицу чужими руками. Сфабрикованный донос, гнев отвергнутого великого князя, и строптивицу сослали в глухую обитель с приказом насильно постричь в монахини. Полгода голода, сырости и давления не сломили шотландку. Ножницы к своим волосам она так и не подпустила, предпочтя сгореть в лихорадке. Но вместо смерти пришло спасение. К монастырским воротам прибывает гвардейский поручик с именным указом великой княгини Екатерины Алексеевны. Будущей самодержице при дворе нужны не только офицерские штыки, но и преданные, проницательные женщины, способные видеть интриги на шаг вперед. Вот только Екатерина Алексеевна ещё не знает. Под скромным дорожным плащом в Ораниенбаум возвращается дипломированный медиатор из XXI века. Впереди три года до рокового переворота 1762 года. Двор трещит по швам, императрица Елизавета угасает, а Воронцовы празднуют триумф. Пришло время открыть старое дело, собрать улики против зарвавшейся фаворитки и показать петербургской знати, как ведутся настоящие переговоры без права на ошибку. ==================== Глава 1. Срыв сделки и монастырский канон. Жестяная банка с глухим жеваным хрустом сплющилась в кулаке. Из узкой прорези клапана выплеснулась последняя капля, мутно-фиолетовая, пахнущая переслащенной химической черникой, синтетическим таурином и запредельной дозой бензоата натрия. Седьмая за сутки. Светлана швырнула жестянку в урну у шлагбаума. Промахнулась на два сантиметра. Металл ударился об асфальт, покатился по серой ноябрьской жиже и замер у колеса "Мерседеса" старшего партнера. Было два часа ночи. Питер выстудило мелким секущим дождем, превращавшим неоновые огни делового квартала в рваные кровяные полосы на мокром стекле. Ветер с залива нес запах тины, дизеля и приближающегося первого заморозка. - Подписали. - Прошептала Светлана, пробуя это слово пересохшими, обветренными губами. Горло драло, будто по нему прошлись крупной наждачкой. - Все-таки подписали, черти полосатые. Семь часов чистого ада. Два родных брата, совладельца крупнейшего на Северо-Западе распределительного узла, делили склады, тягачи, таможенные коридоры и память об отце, скончавшемся ровно сорок дней назад. К шести вечера в воздухе переговорной № 4 стоял такой густой мат, что от него, казалось, запотели панорамные окна офиса с видом на Смольный. Старший партнер практики медиации, пятидесятилетний холеный адвокат с тремя инфарктами, малодушно сослался на криз и сбежал в аптеку, бросив двадцатидвухлетнюю выпускницу юрфака один на один с двумя озверевшими мужиками, готовыми жечь фуры друг друга прямо на стоянках. Она не стала читать им мораль и взывать к братским чувствам. В корпоративных войнах апелляция к совести работает как тушение бензином углей в мангале. Светлана молча открыла ноутбук, вывела на настенную панель график кассовых разрывов при сценарии судебного ареста счетов и начала методично, пункт за пунктом, препарировать их претензии. Позиция это то, о чем они орут. Интерес то, ради чего они готовы заткнуться. Старший орал про контрольный пакет, но боялся потерять право единоличной подписи на внешнеэкономических контрактах. Младший ломал карандаши и грозил натравить налоговую, но в глубине души смертельно паниковал, что его выставят из семейного дела с копеечным отступным. Как только она перевела их страх в сухие цифры встречных опционов и независимого аудита, децибелы в комнате упали. Они не расходились ни в восемь, ни в десять вечера, и к полуночи подписали предварительный протокол разногласий, а полчаса назад поставили размашистые подписи под мировым соглашением. Триста сорок миллионов спорных активов. Чистая победа досудебного урегулирования. Старший партнер, вернувшийся к финалу с чеком на валидол, пожал ей руку влажной ладонью, сказал "что бы я без тебя делал" и клятвенно пообещал: как получит диплом, через месяц он ей сделает кабинет младшего партнера. Светлана сунула озябшие руки в карманы безразмерного драпового пальто, нащупала сплюснутую пачку тонких сигарет с ментоловой капсулой и дешевую пластиковую зажигалку. Пальцы дрожали. Мелкая, противная вибрация в суставах не проходила уже неделю. Спортзал остался в далеком августе. Абонемент сгорел, кроссовки пылились в прихожей съемной однушки на Чернышевской. Стресс, спрессованный в круглосуточные дедлайны, глушился пиццей в переговорных, круассанами из круглосуточной кофейни напротив и лошадиной дозой энергетиков. В зеркале лифта перед уходом она мельком скользнула взглядом по своему отражению. Тяжеловатый овал лица, предательские складки у талии под свитером крупной вязки, синяки под глазами размером со сливу и выбеленный платиновый ежик ультракороткой стрижки пикси, торчащий во все стороны от ветра. Двадцать два года, а ощущение — будто все сорок пять, причем после отбывания срока на рудниках. Но тяжёлая практика выполнена. Можно выдохнуть, выспаться и приводить себя в порядок. Щелчок зажигалки. Ядовитый, ледяной ментол ударил в глотку, смешиваясь с остатками таурина. Светлана сделала глубокую затяжку, запрокинув голову к свинцовому небу, с которого срывалась ледяная крупа, и шумно выдохнула белесый дым. В эту секунду мир вокруг нее сломался. Не было ни звона, ни вспышки, о которых пишут в трилерах. Просто в самой глубине грудной клетки, прямо за ребрами с левой стороны, с мерзким металлическим звуком провернулся ржавый крюк. Воздух в легких мгновенно заледенел. Сердце, молотившее последние трое суток на предельных ста пятидесяти ударах, внезапно сделало один странный, размазанный толчок, словно тяжелая маховая шестерня сорвалась с зубьев, провернулась вхолостую и встала намертво. - Чт. - Вырвалось из горла вместо вздоха. Сигарета выпала из онемевших пальцев. Ноги подкосились так быстро, будто в коленях вынули кости. Светлана рухнула на колени прямо в лужу, расшибая чашечки о мокрый гранит бордюра, но физической боли почти не почувствовала. Ее захлестнула слепящая, ледяная волна нехватки кислорода. Острая сердечная недостаточность. Фибрилляция. Пароксизм на фоне интоксикации стимуляторами и психоэмоционального истощения. - Мысли вспыхивали в гаснущем мозгу с чудовищной, протокольной точностью врача, которая предупреждал её о недопустимости подобного режима и задавала вопросы типа "что же вы, Светлана, себя так не любите". Профессиональная деформация работала до последнего миллиграмма сознания. - Скорая с Литейного по пробкам не успеет. В паркинге никого. Время до необратимых изменений коры четыре минуты. Какая нелепая... тупая... канцелярская смерть. Перед глазами вскипела серая болотная жижа. Звуки шуршащих по набережной шин отдалились, превратившись в ровный, глухой гул, пока окончательно не захлебнулись в абсолютной, тяжелой черноте. *** Первым вернулся запах. Это был не стерильный озон реанимации и не бензиновая гарь ночного проспекта. Пахло сырой известкой, промерзшим булыжником, старым овечьим тулупом, ладаном низкого пошиба и тяжелым духом прелой ржаной соломы. Запах был плотным и въедающимся противно в нос. ---------- Глава 2. Дорожный регламент. Дорожный возок скрипел тяжело, надсадно, на все лады. Жалобно подвывали кованые рессоры, сухо пощелкивали рассохшиеся за зиму дубовые косяки дверцы, а железные ободья колес с глухим, чавкающим хрустом перемалывали студенистую жижу мартовского тракта. Ладожский тракт оттаивал скверно. Под тонкой коркой утреннего наста таилась бездонная серая глина вперемешку со щебнем и гнилыми гатями. Каждые десять минут тяжелый экипаж проваливался в очередную рытвину, кренился набок, заставляя лошадей хрипеть под ударами сыромятного кнута, а Светлану судорожно хвататься тонкими, еще не согревшимися пальцами за плетеный ременной поручень у крошечного слюдяного оконца. Внутри пахло старой кожей, сухим табачным листом, нагретым железом и овчиной. На полу лежали два толстых войлочных кошмы, но от днища все равно тянуло могильным подвальным холодом, тем самым, который за шесть месяцев въелся Светлане под ногти, в кости, в каждую пору ее нового чужого тела. Она куталась в темно-зеленый суконный дорожный плащ, подбитый лисьим мехом. Плащ был просторный, тяжело давил на острые девичьи плечи, но мех хранил сухое плотное тепло, от которого у Светланы кружилась голова. Под плащом было надето строгое дорожное платье из темно-серого сукна, глухо застегнутое под самое горло на мелкие костяные пуговицы, без единого кружева, перетянутое широким шелковым шнуром вместо корсета. Корсет ее исхудавшее, измученное тело сейчас просто не выдержало бы. Ребра под тонкой кожей все еще отзывались ноющей болью при каждом глубоком вздохе. Светлана кое-как скрутила тяжелую медную волну на затылке в тугой узел и заколола его тремя деревянными шпильками, брошенными в дорожный сундук предусмотрительной рукой камеристки великой княгини. Несколько непокорных тонких прядей выбились у висков, завиваясь от влажности воздуха мелкими спиралями и щекоча бледную щеку. Напротив нее сидел поручик Алексей Васильчиков. Он занял добрую половину узкого кожаного дивана. Свой офицерский плащ с волчьей опушкой он распахнул, не боясь сквозняка, задувавшего в щели рассохшейся дверцы. Под плащом ладно сидел темно-зеленый мундир лейб-гвардии Измайловского полка с красными обшлагами и широким серебряным офицерским позументом. На коленях покоилась треуголка с серебряным галуном и петлицей, а тяжелый кавалерийский палаш в стальных ножнах лежал поперек ног, придерживаемый сильной рукой в замшевой краге. Васильчиков молчал уже второй час. С того самого момента, как конвой из четырех конных измайловцев с карабинами у седел вывел возок за монастырские Святые ворота, он не произнес ни слова. Только смотрел. Его взгляд, тяжелый, цепкий, привыкший оценивать дистанцию залпа и надежность караулов, скользил по ее лицу, тонким пальцам, сжимавшим край лисьего меха, по прямой, неестественно напряженной спине. Светлана держала паузу. В ее прежней жизни, на жестких многочасовых переговорных сессиях, умение держать тишину стоило дороже любых юридических формулировок. Тот, кто первым не выдерживает мертвого молчания в замкнутом пространстве, почти всегда сдает позицию, начинает оправдываться или выдает лишнюю информацию. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, глядя не на офицера, а чуть в сторону, в мутный слюдяной квадратик, за которым проплывали бесконечные, чахлые приладожские ельники и серые перелески. Экипаж снова подбросило. Колесо с чавкающим свистом провалилось в колею, возок опасно накренился вправо. Светлана машинально уперлась ногой в противоположный брус, удерживая равновесие без единого звука. Ни вздоха, ни бабьего визга. Лицо осталось гладким, словно выточенным из слоновой кости. Васильчиков чуть прищурился. В уголках его серых глаз обозначились тонкие лучики морщин. - Не укачивает вас, мадемуазель Кармайкл? - Заговорил он наконец. Голос прозвучал густо, уверенно, легко перекрывая стук колес и монотонный храп пристяжных. - Дорога до Новой Ладоги скверная. Земля еще не встала, а лед уже потек. Ежели дурно, скажите ямщику, велим потише править. Время терпит, хоть и не слишком. Светлана медленно перевела на него взгляд. Серо-зеленые глаза шотландки, в которых сейчас горел холодный огонь аналитика XXI века, встретились с серыми глазами гвардейца. - Благодарю за заботу, господин поручик. - Произнесла она ровно, тщательно контролируя артикуляцию. Новый голос звучал звонко, но без девичьей плаксивости, обретая бархатную глубину. - После полугода на дощатых нарах монастырского карцера тряска в карете на рессорах кажется верхом комфорта. А время... время, сдается мне, не терпит вовсе. Иначе офицер лейб-гвардии не загонял бы казенных лошадей ради опальной сироты. Васильчиков коротко хмыкнул. Он поудобнее перехватил рукоять палаша и откинулся на кожаную спинку, с любопытством разглядывая ее, словно диковинного заморского зверька. - А вы изменились, Фиона Яковлевна. Ей-богу, изменились. Полгода назад в Ораниенбауме вы изволили из-за сломанного веера закатывать истерику на весь флигель, а при виде мыши падали в обморок прямо на руки дежурному прапорщику. А нынче сидите аки каменное изваяние. Будто не девица девятнадцати лет, а седой комендант осажденной крепости на военном совете. Щупает. - Мгновенно отметила Светлана. - Сверяет текущий поведенческий паттерн со старым профилем. Вполне логично. Настоящая Фиона была инфантильной придворной вертихвосткой, выросшей без матери среди казарменной лести. Ее резкая метаморфоза должна вызывать подозрения. Нужно дать ему рациональное объяснение, которое уложится в его картину мира. - Человек, господин Васильчиков, имеет обыкновение быстро взрослеть, когда перед его носом захлопывается кованая дверь сырого подвала. - Не повышая тона, ответила она. - Когда тебя шесть месяцев подряд кормят мороженой брюквой, бьют поклоны о ледяной пол и грозят ножницами, обещая остричь косы под корень ради спасения твоей "заблудшей души", дурь из головы выветривается на удивление быстро. И капризы тоже. ---------- Глава 3. Ночной аудит в Ораниенбауме. Въезд в Ораниенбаум обставили без лишнего шума, в глухой стылой предутренней тьме, когда даже сторожевые псы затихают, сморенные предутренней сыростью. Возок свернул с разбитой Петергофской першпективы загодя, версты за три до парадного чугунного въезда Большого дворца. Вместо широкого, вымощенного булыжником подъезда, где горели смоляные бочки и несли караул рослые голштинские драгуны в нелепых лимонно-синих колетах, экипаж нырнул в чахлую просеку Нижнего сада. Лошади сбавили шаг, перейдя на глухую мерную рысь. Колеса мягко, почти неслышно зашуршали по оттаявшему гравию, усыпанному прошлогодней хвоей. За запотевшим слюдяным оконцем в густом мартовском тумане медленно проплывали белесые очертания мраморных статуй, укутанных от балтийской стужи в просмоленную дерюжную рогожу и похожих на спеленатых, застывших по обочинам мертвецов. Тяжелый дорожный экипаж замер у глухого каменного цоколя. Здесь не жгли факелов, не бряцали оружием часовые. На чугунном крыльце запасного выхода маячил единственный человек в темном партикулярном сюртуке без галунов. Он зябко прятал руки в узкие обшлага и держал перед собой крошечный потайной фонарь, прикрывая жестяную заслонку ладонью. - Сидите смирно, сударыня. - Шепнул Васильчиков, поворачиваясь к Светлане. Его голос в замкнутом нутре кареты прозвучал сухо и деловито. - Капюшон не скидывать. Глаза держать в пол. Коли окликнет голштинский дозор, ни звука, ответ держу токмо я. Вы немая богомолка из монастырского подворья, не более. Светлана молча кивнула. За полтора суток бешеной скачки по разбитому ладожскому тракту она научилась беречь каждый глоток воздуха. Тело Фионы все еще оставалось хрупким, иссушенным монастырским постом и пережитой горячкой, но горячий суп в горшке, дорожный сбитень с имбирем и кусок вареной говядины, принесенные поручиком на станции в Шлиссельбурге, вернули разуму ледяную ясность. В мышцах появилась слабая, но послушная упругость. Дверца возка отворилась со сдавленным, приглушенным скрипом. В лицо ударил сырой, пахнущий близким заливом и прелой ольхой балтийский ветер. Васильчиков бережно, но крепко подхватил ее под локоть, почти сняв со ступеньки. Сафьяновые башмаки коснулись холодной брусчатки, и Светлана тут же плотнее запахнула полы темно-зеленого суконного плаща, спрятав подбородок в густой лисий мех. Человек с фонарем, сухощавый, с бледным породистым лицом и нервным, цепким взглядом, торопливо спустился на две ступени навстречу. Это был Василий Шкурин, камердинер великой княгини, ведавший тайными переходами, стенными шкафами и ночными ходами дворца. Человек, умевший ступать тише полуночного сквозняка. - Алексей? - Свистящим шепотом бросил Шкурин, поводя узким лучом фонаря по подолу плаща спутницы поручика. - Она? Жива ли? - Живее нас с тобой, Василий Григорьевич. - Вполголоса отозвался Васильчиков. - Государыня великая княгиня ждет? - Ждет. Третий час французскую книгу разбирает, чай простыл, часовых на верхней галерее сменили на наших, преображенцев. Но поспешайте. Через полчаса обход дежурного майора. Ежели Бауэр сунет свой нос в цоколь, всем нам не сносить головы. Ступайте след в след, на половицы не наступать, держитесь плитняка. Они нырнули в низкую сводчатую дверь, обитую позеленевшей медью. Внутри пахло не монастырским склепом, а скрытым дворцовым теплом, восковыми свечами, сухой лавандой из бельевых шкафов, табаком и пудрой. Узкая винтовая лестница из серого плитняка круто вилась вверх в толще наружной стены. Ступени были выщерблены, покрыты сыроватым налетом, но Васильчиков поднимался следом, готовый подхватить спутницу при малейшей оговорке шага. Светлана шла сама плавно, неслышно, подбирая тяжелый подол дорожного платья левой рукой, а правой опираясь на холодную каменную кладку. Сердце билось мерно. Отставить робость. - Хладнокровно приказала себе Светлана, отсчитывая ступени во тьме. - Суть любого дела неизменна во все века. Сейчас за дверью сидит особа, чье предприятие терпит сокрушительный крах. Союзники под арестом, казна пуста, законный супруг мечтает о расторжении союза и монастырской ссылке. Клиент напуган, подозрителен и загнан в угол. Моя задача не ползать на коленях и не молить о подаянии а предложить верный способ выйти из кабалы. Шкурин нажал на неприметный кованый гвоздь в дубовой обшивке. Стеновая панель бесшумно скользнула в сторону, открывая проход в малый потайной кабинет. Здесь не было придворной роскоши, пышной позолоты, шелковых безделушек и тяжелого елизаветинского бархата. Комната дышала строгим, почти мужским уединением ума. Полки из темного дуба, сплошь уставленные французскими томами, круглый стол на львиных лапах, заваленный депешами и рукописными листами, и камин белого мрамора, где мерно гудело березовое пламя. На столе стоял серебряный кофейник, рядом остывшая фарфоровая чашка и бронзовый трехрожковый канделябр, отбрасывавший дрожащие тени на развернутую карту Ливонии. У высокого окна спиной к вошедшим стояла женщина. На ней был простой утренний шлафрок из темно-синей тафты с горностаевой опушкой, без кринолина и фижм, перехваченный широким шелковым поясом. Густые темно-каштановые волосы, не тронутые пудрой, были забраны назад и схвачены черной бархатной лентой. В правой руке она держала гусиное перо, а левой нервно сжимала край тяжелой бархатной занавеси, вглядываясь в черную пустоту ночного парка. Ей было двадцать девять лет. До триумфального июня шестьдесят второго года оставалось еще три года глухой, опасной осады. Но в этой замершей у стекла фигуре уже сквозила та несокрушимая выправка, которая заставит покориться целую империю. Шкурин затворил панель. Васильчиков шагнул вперед, щелкнул каблуками и опустился на одно колено: - Ваше Императорское Высочество. Повеление исполнено в точности. Девица Кармайкл доставлена в сохранности. Великая княгиня вздрогнула. Перо в ее пальцах замерло. Она медленно, с царственной плавностью обернулась. Светлана впервые видела Екатерину так близко. Лицо ее не походило на парадные портреты. Высокий открытый лоб мыслителя, орлиный нос с легкой горбинкой, выдававший упрямство принцев Ангальт-Цербстских, выразительные серо-синие глаза и тяжелый, упрямый подбородок. Под глазами залегли темные тени. Следы бессонницы, страха перед допросами Тайной канцелярии и вечного унижения перед царствующей теткой. ---------- Глава 4. Чужая тень. Серый мартовский рассвет вползал в узкие решетчатые окна флигеля у Зверинца медленно, неохотно, словно боясь потревожить стылую тишину парка. Свет был тусклым, оловянным, пахнущим близким морским туманом и сырой известью. Светлана сидела за дубовым столом, не шевелясь. Свеча в оловянном блюдце давно задохнулась в собственной оплывшей лужице воска, оставив после себя тонкую горькую струйку сизого дыма. Руки девушки лежали на шероховатой столешнице, тонкие, неподвижные, белые, словно вылепленные из гипса. Сон не шел. После полугода монастырского оцепенения мозг работал на пределе, выстраивая шахматную партию на десятки ходов вперед. Снаружи, по гравиевой аллее, ведущей от кавалерских конюшен, послышались торопливые шаги. Сапоги чавкали по мокрой грязи, шпоры позвякивали сухо, приглушенно. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял поручик Васильчиков. Его темно-зеленый плащ был забрызган дорожной жижей до самого пояса, на скуле темнела свежая ссадина, но серые глаза под мокрыми полями треуголки горели шальным торжествующим огнем. Он сорвал перчатку, шагнул к столу и с глухим стуком бросил на доски сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги, запечатанный черным сургучом. - Подписал. - Выдохнул Васильчиков, и клубы пара сорвались с его обветренных губ. - До последнего гроша сто рублей выгреб из кошеля, зубами скрипел, а подписал. Челобитная отозвана. Свидетельство о падении на скользких ступенях трактира передано дежурному адъютанту коменданта четверть часа назад. Князь Мещерский освобожден из-под стражи и отправлен в полковую казарму под честное слово. Светлана медленно перевела взгляд на бумагу. Тонкие пальцы коснулись еще влажного от дорожного тумана листа: - А свидетельства о шулерстве? - Сожжены в печи трактирщика на глазах у Вендта, как вы и сказали. - Поручик тяжело опустился на лавку напротив, шумно выдохнув и расстегнув ворот мундира. - Барон чуть умом не тронулся, когда я ему свидетельства голландских шкиперов под нос сунул. Побледнел, руки затряслись, клялся всеми святыми, что бес попутал. Он ведь знал: дойди сие дело до государыни Елизаветы Петровны или до главнокомандующего, его бы без мундира и без дворянства пешим строем до самой границы погнали. Вы его насквозь прочли, Фиона Яковлевна. Насквозь. - Я прочла не человека, поручик. - Отозвалась Светлана, пряча руки в широкие рукава темного платья. - Я прочла его страх. Спесивый и нищий наемник больше всего на свете боится потерять видимость благородства. Дай ему спасти лицо и насыпь серебра на раны, и он сам назовет черное белым. Доложили великой княгине? - Шкурин уже пошел на половину Ее Высочества. Екатерина Алексеевна выйдет к утреннему чаю с покойным сердцем. Скандал в полку потушен, муж не успеет раздуть пожар перед Зимним дворцом. Васильчиков помолчал, внимательно вглядываясь в бледное лицо шотландки. В утреннем свете ее огромные глаза казались темными, почти изумрудными, а медные волосы, уложенные в простую тяжелую косу вокруг головы, отливали червонным золотом. - Вам надобно отдохнуть. - Негромко произнес он, и в его голосе проскользнула непривычная для гвардейца мягкость. - Вы бледны как полотно. - На отдых нет времени. - Отрезала Светлана, поднимаясь из-за стола. Слабость в ногах отозвалась тягучей болью, но спина осталась безупречно прямой. - Солнце встает, Алексей. А с солнцем просыпается большой Ораниенбаумский двор. Вы обещали мне платье и место в штате библиотеки. Где они? Васильчиков поднялся следом, коротко кивнув: - Шкурин распорядился. Через четверть часа прибудет камеристка великой княгини с гардеробом. Вас переведут в бельэтаж малого флигеля, что примыкает к галерее Картинного дома. Место глухое, тихое, книги там не перебирали со времен покойного герцога Карла Фридриха. Но будьте настороже: фрейлинские покои в двух переходах. Романка рыщет повсюду. - Пусть рыщет. - Светлана подошла к узкому зеркалу в резной деревянной раме, висевшему у дверей. Из глубины темного стекла на нее смотрело отражение. Юное, гордое, с тонкими чертами лица, на которых еще лежала тень монастырской лихорадки, но во взгляде уже не осталось ничего от прежней ветреной девицы Кармайкл. Там царила холодная, расчетливая воля человека, прошедшего через огонь и воду. Тень. - Подумала Светлана. - Великая княгиня приказала стать тенью. Что ж, нет позиции более удобной для сбора сведений, чем место за спиной сильных мира сего. Тень не вызывает ревности. Тень не привлекает доносов. Тень просто запоминает каждый шаг. Перевоплощение заняло меньше получаса. Камеристка великой княгини, немолодая немка фрау Кристина, служившая Екатерине еще со времен Цербста, принесла платье, в котором не было ни намека на прежнюю роскошь фрейлинского чина. Ни атласа, ни кринолинов, ни вышитых золотой канителью корсажей. Глухое, застегнутое под самое горло на мелкие роговые пуговицы платье из темно-серого саксонского сукна. Узкие рукава, доходящие до запястий, отделанные скромным белым полотняным кантом без всяких кружев. Белый батистовый воротничок-стойка, плотно охватывающий худую шею. На плечи — короткая накидка-пелерина из черного сукна, подбитая тонкой байкой. Но самым главным испытанием стали волосы. Фрау Кристина, ловко орудуя костяным гребнем, безжалостно зачесала непокорную медную гриву назад, разделив ее на прямой строгий пробор. Никаких легкомысленных буклей у щек и завитых локонов-фаворитов. Волосы были туго заплетены в две плотные косы, уложены на затылке в плоскую корзинку и намертво спрятаны под чепец из плотного белого голландского полотна, завязывавшийся под подбородком широкими лентами. Когда Светлана снова взглянула в зеркало, она едва узнала самое себя. Красота Фионы никуда не исчезла — ее невозможно было скрыть ни сукном, ни чепцом. Тонкий аристократический нос, высокие скулы, чувственные, чуть припухшие губы и яркие, прозрачные зеленые глаза притягивали взгляд еще сильнее. Но теперь это была красота затворницы. Строгая, скорбная, монашеская. Девица Кармайкл выглядела не как изгнанная фаворитка, а как кающаяся послушница, допущенная ко двору токмо из великого христианского милосердия. ---------- Глава 5. Тест на профпригодность. В Ораниенбауме апрель пах не весной, а оружейным салом и мокрым сукном. Балтийский ветер, прорываясь сквозь сосновые боры со стороны залива, гнал над парком низкие рваные тучи цвета мокрого свинца. В Картинном доме было сыро и зябко, несмотря на исходящее тепло печей. Высокие венецианские окна пропускали ровно столько серого рассеянного света, чтобы разбирать выцветшие номера на полях эстампов, не сжигая попусту дорогие восковые свечи. Светлана сидела за конторкой третий час. Пальцы в тонких шелковых митенках (см. прим.) без пальцев слегка онемели от холода, но перо в руке скрипело мерно, выводя на плотной сероватой бумаге аккуратные французские реестровые записи "Gravure sur cuivre, Jacques Callot, série "Les Misères et les Malheurs de la guerre", feuille quatrième"... (Гравюра на меди, Жак Калло, серия "Бедствия и ужасы войны", лист четвертый) Она держала себя в тисках абсолютного покоя. Серый суконный сарафан с глухим воротом, плотный белый чепец, полностью закрывавший медь волос, опущенные вниз ресницы. Для любого, кто входил в библиотеку, она была лишь призраком: бессловесной переписчицей, на которую не стоило тратить взгляда. Но слух Светланы был натянут, как тетива. Дворец жил своей нервной, истеричной жизнью. После памятного утреннего столкновения Воронцова не решилась бежать к великому князю с жалобой. Страх перед разоблачением давней махинации с оловянными пушками сковал Романку крепче кандалов. Фаворитка затаилась во флигеле, сказавшись больной мигренью, и лишь посылала своих приживалок шпионить за Картинным домом. Однако затишье в Ораниенбауме никогда не длилось долго. Около полудня со стороны Нижнего сада донесся глухой, нестройный гул голосов. Это не было обычной командой утренней муштры. Звучали резкие, лающие немецкие ругательства, затем звонкий, надсадный русский набор сквернословий, топот сапог по деревянным мосткам и лязг обнажаемого железа. Светлана аккуратно положила перо на подставку. Через минуту тяжелая дверь библиотеки распахнулась с коротким стуком. В залу скользнул Василий Шкурин. Лицо камердинера было белее его накрахмаленного шейного платка, жилка на виске дергалась мелкой, частой дробью. - Мадемуазель... Фиона Яковлевна. - Прошипел он, едва переводя дыхание и оглядываясь на пустую анфиладу. - Бросайте чернила. Ее Высочество требует вас. Немедля! Светлана медленно встала, оправив складки суконного подола: - Что стряслось, Василий Григорьевич? - Беда! - Шкурин схватил ее за рукав, увлекая в потайную боковую дверь, ведущую в переход к покоям великой княгини. - Голштинцы с нашими сцепились! Не в кабаке! Прямо на парадном дворе, у гауптвахты! Майор Брокдорфова батальона фон Клаузевиц ударил тростью гренадера Семеновского полка. Семеновцы взялись за сабли, голштинцы взвели курки на мушкетах. Еще минута и начнется пальба! А великий князь... господи помилуй, великий князь скачет туда на вороном жеребце с обнаженной саблей, кричит, что велит повесить всех русских бунтовщиков до единого! Вот он. - Мгновенно оценила Светлана, поднимаясь по винтовой лестнице следом за камердинером. - Кризис номер один. Прямое боестолкновение на территории охраняемого объекта. Если прольется кровь гвардейцев, Петр подпишет указ о полевом суде. Гвардия встанет на дыбы до срока, Екатерина будет обвинена в подстрекательстве, и вся партия сорвется в штопор прямо сегодня. Они влетели в малый кабинет великой княгини. Екатерина не стояла у окна. Она металась по ковру от стены к стене, как затравленная рысь. На ней было парадное утреннее платье из серебристо-зеленого гродетура, но прическа была слегка растрепана, а в руках она сжимала кружевной платок, измятый в плотный комок. У камина стоял Васильчиков. Поручик был при полном параде: в перевязи, при шпаге, в начищенных до зеркального блеска ботфортах, но лицо его было темным от сдерживаемой ярости. Рука офицера лежала на эфесе так плотно, что побелели костяшки пальцев. При появлении Светланы Екатерина резко остановилась. Глаза будущей императрицы метали синие молнии: - Явилась! - Екатерина швырнула скомканный платок на стол. - Слышишь пальбу под окнами? Великий князь снова тешится солдатчиной! Васильчиков, говори немедля! Пусть твоя искусница в распутывании чужих свар послушает, до чего довела спесь голштинских дураков! Васильчиков шагнул вперед, чеканя слова: - Час назад, Ваше Высочество. Семеновский гренадер Прохор Еремеев, стоявший на часах у малых ворот парка, отказался пропустить без пароля денщика майора Клаузевица с бочонком рейнвейна. По уставу поступил. Пароль меняется в полдень. Денщик полез в драку, гренадер огрел его прикладом. На крик выскочил сам майор Клаузевиц пьяный в дым, в расстегнутом колете. Выхватил трость с серебряным набалдашником и разбил Еремееву лицо в кровь. - А Еремеев? - Быстро спросила Светлана, глядя прямо в глаза поручику. - А Еремеев ветеран Гросс-Егерсдорфа! У него две медали и рана в груди от прусского ядра! - С яростью выдохнул Васильчиков. - Он тесак из ножен рванул, Клаузевиц отскочил, заорал "Мятеж! Бунт!", выскочила голштинская караулка с ружьями. На шум прибежали наши. Рота семеновцев, стоявшая на конюшнях. Сейчас они стоят стена на стену. Великий князь на плацу. Требует немедленно заковать Еремеева в железо и судить по прусскому артикулу за покушение на офицера. Наказание по артикулу одно. Шпицрутены сквозь строй в тысячу человек. Это верная смерть. Семеновцы товарища не отдают. Кричат, что скорее весь голштинский батальон на штыки поднимут, чем позволят немцу засечь русского солдата за верность уставу! Екатерина подошла к Светлане вплотную. Дыхание великой княгини было прерывистым, горячим: - Ты слышишь, Фиона? Семеновцы не отдадут солдата! Ежели Петр скомандует голштинцам стрелять, начнется резня! А виновной сделают меня! Шувалов в Петербурге только и ждет повода доложить императрице, что в Ораниенбауме гвардия взбунтовалась ради моей защиты! Что прикажешь делать? Васильчиков предлагает поднять измайловцев и силой развести полки. Но это открытый бунт! ---------- Глава 6. Разведка в архиве. К первому часу пополуночи Японский павильон (см. прим.) угомонился окончательно. До той поры из покоев его высочества долетал натужный, визгливый скрипичный писк. Великий князь с упорством одержимого терзал струны, раз за разом выводя одни и те же коленца прусского марша. Музыка сия то и дело тонула в хмельных вскриках голштинских адъютантов да нескромном женском хохоте. Но едва пропел рожок последнюю поверку у чугунных створов Петерштадта, как весь Ораниенбаум словно канул в небытие. Огромный дворец затаился во мраке, придавленный сырым балтийским ненастьем. Ни звука не доносилось более из анфилад. Лишь за окнами глухо стонали под порывами низового ветра вековые липы да в печных зевах тоскливо заводила песню мартовская вьюга. Светлана сидела в своей каморке при библиотеке Картинного дома, одетая во все то же темно-серое суконное платье. Белый чепец лежал на комоде. Медные волосы, заплетенные в тугую тяжелую косу, лежали на плече, слегка вздрагивая в такт ее мерному дыханию. Под тонкой полотняной рубахой, у самого сердца, холодил кожу золотой шифр, пожалованный Екатериной вензель на голубой ленте. Знак доверия и одновременно смертный приговор, если его найдут люди Воронцовой. Перед Светланой на узком конторском столе стоял оплывший сальный огарок в глиняном черепке, прикрытый сложенным листом серой бумаги, дабы пламя не бросало отблесков в темное окно. Писать гусиным пером она не смела. В мертвом безмолвии библиотеки резкий скрип расщепленного кончика разносился бы слишком явственно, выдавая ночное бодрствование. Вместо пера в руке ее был зажат обломок сухого рисовального угля, выпрошенный накануне у профессора Штелина под предлогом поновления книжных виньеток. На пожелтевшем листе она вычерчивала не складные девичьи сетования, а сухую, расчетливую таблицу, столбец к столбцу, разделяя имена, даты и денежные суммы короткими косыми чертами. Для любого стряпчего Тайной канцелярии сии столбцы показались бы заурядной купеческой ведомостью или перечнем библиотечных трат, но в них с математической точностью восстанавливался весь ход давнего подлога. Казус оловянной баталии (ноябрь 1758 года). - Значилось на листе. - Состав преступления: умышленное повреждение потешной артиллерии наследника. Улика обвинения: батистовый платок с монограммой FC. Способ проникновения: дубликат ключа от алькова или содействие прислуги.Свидетель обвинения: горничная Екатерина (Катька) Васильева, 18 лет, ярославская дворовая девка из подаренных покойным майором Кармайклом.Поведение свидетеля: через двое суток после ареста хозяйки пожалована новой шерстяной душегреей, переведена из флигеля прислуги в штат комнатных девиц фрейлины Воронцовой с окладом в пятнадцать рублей в год.След: расходные книги малого двора за ноябрь-декабрь 1758 года. Статьи: выдачи на гардероб прислуги, экстраординарные траты комендантской канцелярии. Светлана отложила графит, потерла затекшую переносицу и тихо выдохнула. Память тела Фионы хранила лицо этой девки с пугающей отчетливостью. Катька была сиротой, взятой в дом артиллерийского майора из жалости. Прежняя Фиона делилась с ней лентами, учила разбирать французские буквы, прощала разбитую посуду и мелкое воровство сахара. А в то злосчастное ноябрьское утро именно Катька с заплаканным, трясущимся лицом подала великому князю шкатулку, откуда накануне исчез тот самый злополучный платок. Именно Катька, всхлипывая и крестясь, лепетала перед офицерами караула "барышня со вчерашнего дня в сердцах были... кричали, что солдатики государевы им покоя не дают, что в печь их побросать мало"... Предательство, совершенное из зависти и корысти, всегда оставляет самый грязный след. И этот след непременно должен был отпечататься на бумаге. При дворе великого князя, где каждую копейку на жалованье наемникам считали с немецкой педантичностью, выдача денег дворовым фиксировалась в счетных книгах канцелярии гофмаршала. Архив малого двора помещался в цокольном этаже под Картинным домом в сырых сводчатых палатах, куда вели крутые каменные ступени, скрытые за тяжелой железной дверью под навесным амбарным замком. Часы в зале пробили два пополуночи. Светлана накинула на плечи темную байковую пелерину, сунула обломок графита и сложенный лист бумаги в потайной карман на подоле и взяла в руки крошечный медный масляный рожок с глухой заслонкой. Ключ от архива, тяжелый, кованый, с тремя зазубринами на бородке, она выменяла еще днем у рассеянного Штелина под предлогом поиска старых каталогов гравюр герцогской библиотеки. Дверь каморки отворилась без единого звука. Петли Светлана предусмотрительно смазала лампадным маслом еще до вечерней поверки. Коридор встретил ее ледяным сквозняком. В Картинном доме царил мертвый музейный полумрак. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие арочные окна, падал на начищенный паркет белыми косыми квадратами. Огромные золоченые рамы на стенах казались черными провалами в пустоту. Лица на портретах - голландские бюргеры в гофрированных воротниках, фламандские охотники и античные боги следили за ней неподвижными, строгими глазами. Светлана двигалась вдоль стены, ступая мягко, по-кошачьи, наступая всей ступней на стыки паркетных досок, чтобы не вызвать предательского скрипа. Каждый нерв был обнажен. В случае поимки в неурочный час в архивных подвалах никакой фрейлинский шифр не спас бы ее от обвинения в шпионаже в пользу прусского короля или английской миссии. Вот и узкая дубовая дверь в конце галереи. Она опустилась на колени перед кованой накладкой. Медный рожок бросил тусклое желтое пятно на замочную скважину. Ключ вошел туго, со скрежетом ржавчины. Светлана затаила дыхание, навалилась плечом на дверь, помогая себе весом тела, и медленно повернула бородку. Щелчок пружины прозвучал в тишине подобно пушечному выстрелу. Она замерла, вжавшись в каменный косяк. Прошла минута, другая. Ни шороха, ни оклика караульного. Только где-то в подполе монотонно капала вода. ---------- Глава 7. Эхо Кунерсдорфа. Август 1759 года наливался над Ораниенбаумом тяжелым, густым медовым маревом. Четыре месяца, протекшие со стылой мартовской ночи в подвалах Картинного дома, сотворили с Фионой Кармайкл то, что при дворе сочли бы чудом, не будь оно плодом строгой, почти казарменной дисциплины ума и тела. От прежней прозрачной затворницы с запавшими от голода щеками и синюшными тенями под глазами не осталось и следа. Монастырская лихорадка отступила. Светлана педантично, шаг за шагом, восстанавливала чужое тело, как инженер восстанавливает запущенный механизм. Сытные казенные щи из поварни великой княгини, свежее молоко с ближней мызы, крепкий сон за запертой на крючок дубовой дверью флигеля и ежедневные пешие прогулки в садах вперемежку с переходами по глухим дальним аллеям Нижнего сада, пока двор еще спал. Тело девятнадцатилетней шотландки отозвалось на заботу удивительной силой. Стан налился девичьей упругой статью, щеки тронул здоровый балтийский румянец, а серые впадины на скулах сгладились, явив свету ту самую редкую породистую северную красоту, которую не могло изуродовать никакое монастырское рубище. И всё же в этой красоте не осталось ни крупицы прежней легкомысленной мягкости. Линии лица заострились, взгляд огромных серо-зеленых глаз сделался глубоким, неколебимым и до пугающего взрослым. Удержаться при малом дворе эти четыре месяца было сродни хождению по туго натянутому над пропастью канату. Елизавета Воронцова не дремала. Оправившись от мартовского испуга, фаворитка повела глухую, подлую осаду. Романка не смела открыто бежать с челобитной к великому князю. Страх разоблачения старой аферы с оловянными пушками держал ее на коротком поводке. Но мелкие пакости сыпались на голову "ладожской кликуши" каждую неделю. То в поварне кашевары вдруг "забудут" принести обед во флигель у Зверинца, то на лестнице Картинного дома кто-то разольет лампадное масло прямо под ноги или горничные Романки распустят шепоток, будто Фиона по ночам читает чернокнижные тетради и шепчет заговоры на порчу фаворитки. Светлана отбивала эти выпады с ледяным профессионализмом опытного юриста, разбивающего кляузы в суде. Она не жаловалась, не вступала в перебранки и не искала сочувствия. Когда во флигеле перестали топить печи, она не пошла с поклоном к гофмаршалу а передала Шкурину краткую ведомость с расчетом казенных дров, отпущенных на библиотеку, с аккуратной припиской "Сырость в покоях грозит порчей бесценных фолиантов Дюрера из коллекции его императорского высочества". Через час дрова лежали у крыльца, а проворовавшийся истопник сидел на гауптвахте. Когда рябая Матрёна попыталась подбросить в сундук Фионы серебряную солонку из столового сервиза, Светлана, просчитав ход наперед, лично сдала находку коменданту за час до обыска, смиренно объявив, что "бесовский соблазн был кем-то обронен подле дверей книгохранилища". Но главным щитом оставалась безупречная маскировка. Она добровольно приняла на себя роль бессловесной тени. Глухое серое сукно, полотняный белый чепец, наглухо скрывающий пожар медных волос, опущенные ресницы и тихий, ровный голос. Она ни разу не появилась в парадных залах, не перемолвилась ни единым лишним словом с гвардейскими офицерами и не искала встреч с великим князем. Для Петра Фёдоровича она превратилась в полезную и безопасную диковинку, сироту майора-артиллериста, знающую толк в фортификационных чертежах и не требующую за труды ни золота, ни земель. А для Екатерины Алексеевны эти четыре месяца стали проверкой на прочность. Раз в неделю, глубокой ночью, Шкурин открывал потайную панель. Светлана приносила великой княгине не сплетни, а сухие аналитические сводки. Настроения в гвардейских казармах, слухи о здоровье царствующей Елизаветы Петровны, тайные перемещения курьеров прусского короля и финансовые махинации голштинской канцелярии. Екатерина быстро поняла истинную цену своей новой советницы. Фиона никогда не говорила лишнего, не льстила и обладала редчайшим при дворе даром абсолютной эмоциональной стабильностью перед лицом опасности. И всё же это было лишь затишье перед бурей. К началу августа 1759 года воздух над Ораниенбаумом сгустился так, что дышать становилось трудно не от зноя, а от предчувствия грозы. Семилетняя война в Европе входила в свой кровавый апогей, и где-то там, за сотни верст от Петергофского тракта, русские полки уже сходились в смертельной схватке с непобедимой армией Фридриха Великого. С залива не тянуло даже слабым дуновением: балтийская гладь застыла, обратившись в тусклое расплавленное олово, отражавшее белесо-голубое небо. В Нижнем саду плавилась смола на стволах корабельных сосен. Воздух стоял неподвижно, пропитанный пряным духом цветущей липы, нагретой солнцем хвои и тонкой горечью полыни, пробивавшейся сквозь гравий террас. Казалось, дворец дремал, усыпленный полуденным зноем, стрекотом кузнечиков в некошеной траве Зверинца и ленивым журчанием воды в запущенных малых каскадах. Но в Картинном доме дремоты не было. Светлана сидела за длинным столом темного дуба, перебирая гравюры Аугсбургской школы. Окна были распахнуты настежь, но прохлады это не приносило, лишь тяжелые мухи с гудением бились о слюдяные переплеты рам. На ней было то же простое платье из сермяжного сукна, вычищенное до последней пылинки, с глухим батистовым воротом, стянутым под самое горло. Медные волосы, заплетенные в две жесткие косы, прятались под белым чепцом, повязанным на монастырский манер так, что наружу не выбивалось ни единой пряди. Она научилась носить этот наряд как броню. За четыре месяца, прошедшие со дня ночной вылазки в архив, Светлана довела искусство невидимости до совершенства. Для двора она стала привычной деталью интерьера вроде резных дубовых часов работы голландских мастеров или мраморного бюста Марка Аврелия в нише галереи. Никто не ждал от бессловесной переписчицы библиотеки ни дерзости, ни опасности. Камеристка Воронцовой, рябая Матрёна, встречая ее в переходах, лишь брезгливо поджимала губы и плевала через левое плечо, чураясь "ладожской кликуши". Сама Романка, увлеченная карточной игрой по ночам и выклянчиванием новых вотчин у любовника, казалось, позабыла о существовании сироты. ---------- Глава 8. Танец на лезвии. К концу августа ночи под Ораниенбаумом сделались чернильно-синими, студёными, пахнущими прелыми папоротниками и ранней морской сыростью. По утрам на липовые шпалеры Нижнего сада оседала холодная роса, а к сумеркам от залива наползал белесый туман, превращавший очертания павильонов в призрачные корабли. Но внутри Большого дворца о стуже не вспоминали. В Картинном зале и прилегающих галереях царило духовитое, обманчивое летнее пламя. Горели сотни сальных и восковых свечей в высоких бронзовых жирандолях и золоченых хрустальных люстрах. Воздух был плотно замешан на запахе разогретой пудры, амбры, жженого фитиля, кисловатого пота под плотными шелковыми кафтанами и крепкого венгерского вина, которое разносили на серебряных подносах вымуштрованные лакеи. Великий князь праздновал. Хотя в столице всё еще отдавались эхом торжества по случаю Кунерсдорфской победы, Петр Фёдорович быстро оправился от припадка скорби по разгрому своего прусского кумира. Переболев трехдневной желчной коликой, он нашел утешение в изобретении новых увеселений, объявил "малый куртаг" с маскарадом и танцами для приближенных офицеров и дам малого двора. Накануне из Санкт-Петербурга прибыл венгерский скрипач-виртуоз, и наследник, забыв о трауре, самолично расписал порядок церемониала, заставив голштинских гренадеров в парадных колетах выстроиться вдоль зеркал шпалерой. Для Светланы появление на этом балу не было прихотью. Это был прямой приказ великой княгини, полученный накануне в полночь. - Хватит прятаться за фолиантами, Фиона. - Тихо, но непреклонно сказала Екатерина, вглядываясь в лицо шотландки при свете единственной лампады. - Воронцова распускает слухи, будто ты чахоточная калика, которую я держу из жалости ради стирки библиотечной ветоши. Мой супруг за праздничным столом вспомнил твоего батюшку-майора и спросил, отчего сирота не танцует на ассамблеях. Ежели ты не выйдешь в залу, Романка убедит его, что ты бегаешь от государевых глаз из тайного злого умысла. Ты должна явиться. Но так, чтобы никто не смел упрекнуть тебя в нарушении смирения. Гардероб Светланы для этого вечера был продуман Екатериной с тончайшим политическим расчетом. Никакого пунцового или золотого бархата, столь любимого фавориткой. Никаких кринолинов чудовищной ширины, на которых настаивали петербургские модницы. Платье из плотного серебристо-серого шелка под названием "пепел розы" строгого французского покроя, с узким лифом, подчеркивающим девичью гибкую талию, и глухим каре, прикрытым тончайшим брюссельским кружевом цвета топленого молока. Ни единого драгоценного камня на шее, лишь тонкая черная бархотка. Волосы, освобожденные от белого библиотечного чепца, были взбиты и легко припудрены на висках, но сзади падали тяжелыми, густыми медными локонами, схваченными серебряной шпилькой. Под кружевной косынкой у самого корсажа был незаметно приколот подаренный Екатериной алмазный вензель. Он грел кожу через шелк, словно заряженный пистолет. Когда Светлана переступила порог парадной галереи, шепотки зашелестели по залу быстрее пламени по сухому пороху. - Глядите... Да ведь это шотландка! - Шепнула за веером графиня Брюс, подаваясь вперед. - Кармайкл! Матушки мои, а сказывали из монастыря еле живую привезли, без зубов и в коросте! - Какова стать. - Невольно вымолвил стоявший рядом подполковник Преображенского полка Воейков. - Серая голубка, а поглядишь, чистая королева. Ни белил, ни мушек, а глазами как шпагой полосует. Светлана шла сквозь толпу размеренно, глядя прямо перед собой, не опуская подбородка, но и не выказывая гордости. Каждый шаг давался телу с усилием. Непривычные французские туфли на изогнутых каблуках-"рюмочках" требовали идеального баланса, но многолетняя балетная осанка, вбитая в память прежней Фионы, в сочетании с ледяным самоконтролем Светланы творили чудо. Она не шла а скользила над наборным паркетом, едва шурша шелковым подолом. У противоположной стены, подле золоченого балдахина, стояла группа фаворитки. Елизавета Воронцова сегодня превзошла саму себя в нелепой роскоши. На ней было распашное платье из канареечно-желтой парчи, усыпанное тяжелыми изумрудами, которое делало ее приземистую, оплывшую фигуру похожей на золоченый бочонок. Огромный фижменный каркас вынуждал кавалеров держаться от нее на почтительном расстоянии. Лицо Романки, густо вымазанное ядовитыми свинцовыми белилами, лоснилось от жара, на оспенных щеках пылали неестественно яркие круги карминовых румян. В руке она сжимала веер с изображением Венеры и Амура, яростно обмахивая широкую рыхлую грудь. Заметив Светлану, Воронцова замерла. Веер в ее пальцах дернулся и застыл. Глазки-щелочки налились дурной, хмельной кровью. Она ждала увидеть забитую монастырскую затворницу, покорную грешницу в сукне, а увидела соперницу, свежую, высокую, с точеной белой шеей и ослепительной медью волос, в которых золотом отражались свечи. Все унижения последних месяцев, сорвавшийся план с подброшенной солонкой, исповедь Катьки, все вскипело в фаворитке с удвоенной силой. - Ишь, вырядилась, птица ладожская. - Громко, на весь зал, с хриплой ямщицкой оттяжкой просипела Воронцова, толкнув локтем стоявшего рядом флигель-адъютанта. - Видать, мало ее игуменья на горохе держала! Парчой шелестит, будто сенаторская дочь! Придворные дамы захихикали, но смех вышел жидким и неловким. Светлана даже бровью не повела. Она прошла мимо Воронцовой ровно на расстоянии трех шагов, склонив голову в вежливом, едва заметном поклоне, положенном при встрече со статс-дамой, и встала у мраморной колонны, где собирались офицеры русской гвардии. Один из них уже ждал ее. Васильчиков стоял, прислонившись плечом к резному выступу. Лейб-гвардейский мундир сидел на нем как влитой; серебряный офицерский шарф туго перехватывал талию, белый накрахмаленный шейный платок оттенял смуглую, обветренную в походах кожу. На поясе у него покоилась парадная шпага с золоченым эфесом. Когда Светлана подошла ближе, поручик медленно выпрямился. Его серые глаза, обычно спокойные и насмешливые, расширились. Взгляд офицера скользнул по ее плечам, тонкой талии, затянутой в серебристый шелк, пробежался по локонам, рассыпанным по спине. Он словно впервые увидел, насколько ослепительна эта женщина, когда на ней нет серого арестантского рубища. ---------- Глава 9. Ниточка к подлогу. После бала Ораниенбаум словно накрыло тяжелым колоколом. Зной спал, уступив место ранней балтийской осени, которая властно входила в свои права ночными секущими дождями, косым ветром с Маркизовой лужи и холодным золотом, тронувшим кроны вековых дубов в Зверинце. Но двор не замечал смены времен года. Двор жил шепотом. Триумфальный менуэт у колонны в Картинном доме произвел эффект разорвавшейся гранаты. Все ожидали скорой и показательной расправы над "ладожской дерзновенницей". Романка не прощала публичных унижений. Однако дни шли, а гром не гремел. Воронцова заперлась в своем крыле, сославшись на мигрень и желчные колики, великий князь целыми днями муштровал голштинцев на плацу в Петерштадте, не обращая внимания на дамские дрязги, а в библиотечных покоях стояла гулкая, напряженная тишина. Светлана знала эту тишину. В ее прежней практике досудебного урегулирования споров, когда она еще зеленым стажером на втором курсе юрфака бегала за старшим медиатором по этажам арбитража, зал суда замирал именно так перед оглашением обеспечительных мер. Стороны уже не тратили яд на реплики, маститые адвокаты прятали снисходительные усмешки в бумаги, а воздух в коридорах становился плотным от немой паники. Светлана тогда лишь наблюдала со стороны, как опытные цивилисты безжалостно делят чужие активы через канцелярию и приставов, но железное правило запомнила намертво. Кто первым наложит арест на ключевой рычаг, тот диктует условия сделки. А это должно было стать безупречным. Признание Катьки, добытое у старой оранжереи, было лишь первым звеном. Дворовая девка была слишком мелкой сошкой, чтобы ее голос перевесил волю фаворитки. Покажи Екатерина эту бумагу Петру, Романка объявила бы, что девку запугали или подкупили измайловцы. Нужен был человек из ближнего круга Воронцовой, через чьи руки проходили не медные гроши на кухне, а тайные записки, золото и приказы. Этим человеком была Матрёна. Широкоплечая, грузная, с тяжелой квадратной челюстью и цепким, недоверчивым взглядом глубоко посаженных глаз, Матрёна служила у Воронцовых уже второе десятилетие. Она знала о хозяйке всё. Кому та писала, сколько брала за протекцию в Военной коллегии, с кем уединялась в постели или на сене и какие грехи замаливала в домовой церкви. Именно Матрёна в памятную ноябрьскую ночь пятьдесят восьмого года собственноручно пронесла потайным ходом в покои великого князя дубликат ключа и передала оловянную мортиру подкупленному капралу. Но у всякого преданного пса есть своя уязвимая жила. Светлана искала эту жилу три недели. Васильчиков через полковых писарей и таможенных чиновников в Ораниенбаумской слободе перерыл все приходские книги и допросы беглых. И жила нашлась. Ниточку к Матрёне обронила сама Катька в тот стылый вечер у старой оранжереи. Захлебываясь слезами и стараясь отвести от себя беду, дворовая девка охотно выдала товарку: проболталась, что Матрёна трясется над каждой копейкой не ради себя, а ради меньшого брата Митьки, которого два года назад за буйство забрили в Сибирский пехотный полк. Девка шепнула, что Митька до Сибири не дошел, сбежал по дороге и нынче прячется где-то в кронштадтских матросских трущобах, а Матрёна тайком носит деньги и записки ораниенбаумскому почтовому писарю. Дальше вступила в дело военная хватка Васильчикова. Поручик не стал поднимать шум. Он просто велел доставить подпившего почтаря в полковую караулку и посулил тому двадцать горячих шомполов за тайную пересылку грамоток в обход казенного сбора. Перепуганный писарь тут же выложил из-за пазухи неотправленный узелок, в котором былм три серебряных рубля и корявую записку Матрёны с поклонами "любезному братцу Дмитрию" на матросскую мызу под Кронштадтом. А поднять в канцелярии гарнизона старую ведомость о розыске беглого рекрута Овсянникова с описанием его примет для офицера Измайловского полка было делом одного часа. Улик было немного, но Светлане с ее опытом большего и не требовалось. Для полуграмотной дворовой бабы вид собственного перехваченного письма вкупе с казенным листом о сыске беглых с черными сургучными печатями был вернее любого судебного приговора. Для законов Российской империи XVIII века этот букет прегрешений тянул на смертную казнь через колесование. Побег из полка, кража казенного имущества, подделка гербовых бумаг и укрывательство беглого. Матрёне же, как соучастнице, грозило урезание языка, клеймение щек и вечная каторга в Нерчинских рудниках. Папка с доказательствами была готова. Оставалось лишь провести допрос. *** Субботний вечер выдался ненастным. Низовой балтийский ветер, который здесь называли "моряной", гнал с залива тяжелые свинцовые тучи. Дождь хлестал в окна Картинного дома частыми, дробными ударами, смывая остатки пыли с резных карнизов. Нижний сад утонул во тьме: редкие масляные фонари на столбах задувало порывами ветра, и лакеи даже не пытались зажигать их вновь. По субботам Матрёна имела неизменный маршрут. Около девяти часов вечера, когда Воронцова садилась играть в бостон с голштинскими полковниками, камеристка спускалась в нижние бельевые палаты под западным флигелем, дабы пересчитать тонкое голландское полотно перед еженедельной стиркой. Место это было уединенное, сырое, отделенное от кухни длинным глухим коридором, куда никогда не заглядывали господа. Светлана спустилась в цокольный этаж за четверть часа до урочного времени. На ней было привычное серое платье из грубого сукна, темная шаль, наброшенная на плечи, и мягкие суконные туфли без пряжек, не издававшие ни единого звука на каменных плитах пола. В руке она держала узкую кожаную конторскую папку с тесемками. Дверь в бельевую палату была приоткрыта. Изнутри сочился тусклый желтый свет единственной сальной свечи, пахло щелоком, мокрым холстом, сушеной лавандой и затхлостью старых сундуков. Светлана бесшумно скользнула внутрь. Помещение представляло собой низкую сводчатую комнату с толстыми стенами, выложенными из дикого булыжника. Вдоль стен высились штабеля дубовых сундуков, обитых полосовым железом, и длинные столы, заваленные скатертями, простынями и кружевными чехлами. ---------- Глава 10. Запах пороха. Низкорослые финские лошади бежали споро, выбивая дробный, глухой стук по намокшему бревенчатому настилу. Дорожный возок без гербов на дверцах, обитый потертым зеленым сукном, с занавешенными холстиной слюдяными оконцами мерно покачивало на ухабах. Ночь выдалась черная и ненастная, совсем как ненависть Воронцовой к Фионе. Балтийский ветер с залива срывал с придорожных берез последнюю мокрую листву, швыряя ее в стенки экипажа вместе с мелкой водяной пылью. Ораниенбаум остался далеко позади; где-то справа во тьме глухо шумели волны Большой Невы, пахло водорослями, дегтем, прелой хвоей и дальним дымом казенных кирпичных заводов. Светлана сидела в углу возка, укутавшись в тяжелую суконную епанчу с капюшоном. В темноте силуэт Васильчикова напротив казался монолитной тенью. Поручик сидел прямо, не касаясь спинки сиденья. Между его коленями упирался в дощатый пол ствол штуцера, на котором покоились широкие ладони в мокрых замшевых перчатках. За все четыре часа пути от Зверинца он не проронил ни слова, лишь изредка отодвигал край занавески, вглядываясь в чернильный мрак обочин. Он слушал дорогу слухом бывалого походного офицера, различая за скрипом рессор малейший посторонний стук копыт. Въезд в столицу через Екатерингофскую заставу прошел без заминки. Старый сержант-инвалид со сквозным фонарем в руке, увидав высунувшуюся из окна руку Васильчикова с подорожной грамотой за подписью дежурного майора Измайловского полка, вытянулся во фрунт, торопливо звякнул цепью шлагбаума и даже не подумал заглядывать внутрь. Для караульных это был привычный ночной рейс офицера по срочной надобности полковой канцелярии. За заставой Санкт-Петербург встретил их не столичным блеском, а глухим зловещим безлюдьем. Город спал в сырой промозглой мгле. Черные громады недостроенных каменных дворцов по набережным Мойки казались Светлане сказочными заброшенными крепостями. Редкие фонарные столбы едва теплились мутным желтым салом, не разгоняя мрак, а лишь подчеркивая лужи на булыжной мостовой. Колеса тяжело загрохотали по деревянному настилу Исаакиевского наплавного моста. Вода под баржами тяжело бурлила, пахло гнилым лесом, канатами и мокрым гранитом. На Васильевском острове экипаж свернул в глубь линий. Здесь, вдали от парадных набережных, тянулись бесконечные заборы, пустыри, дровяные дворы и одноэтажные деревянные флигели на каменных фундаментах. Возок замедлил ход у глухих тесовых ворот на Седьмой линии. Кучер, верный денщик Васильчикова из полковых гренадеров, дважды коротко свистнул сквозь зубы. Ворота со скрипом растворились, впустив экипаж в мощеный булыжником двор, стиснутый глухими стенами двух флигелей, и тотчас захлопнулись на тяжелый брус. - Приехали. - Вполголоса произнес Васильчиков, опуская штуцер на ремень. - Выходите осторожно, Фиона. Под ногами скользко. Светлана откинула капюшон. Воздух Петербурга был иным, чем в Ораниенбауме. Жестче, холоднее, пропитанный угольным чадом, гарью кузниц и неизбывной соленой влагой невских топей. Они поднялись по узкому деревянному крыльцу под навес. Дверь отворилась без малейшего стука. На пороге стоял коренастый седой немец в потертом парчовом шлафроке без пуговиц, со свечой в медном шандале. Лицо старика было изрезано глубокими шрамами, на левом глазу чернела кожаная повязка. - Алексей Григорьевич. - Проскрипел хозяин на ломаном русском, отступая в темноту узких сеней. - Ждали вас. Господа офицеры в сборе с полуночи. Жгут водку да спорят. - Благодарю, Карл. - Васильчиков тронул старика за плечо. - Лошадей накормить овсом, возок загнать под навес, ворота на запор. На улицу никого не выпускать. Отставной капитан молча кивнул единственным глазом, скользнув взглядом по девичьей фигуре в суконной епанче. Ни удивления, ни вопросов в его лице не промелькнуло. Старый рубака, прошедший с Мирихом штурм Очакова, умел молчать так, как молчат могильные плиты. Васильчиков провел Светлану по узкому коридору к дальней двери в глубине флигеля. Из-за толстого дубового полотна доносился глухой гул мужских голосов, звон стекла и резкий, щиплющий ноздри запах крепкого табака. У самой двери поручик остановился, обернувшись к Светлане. При свете стенного масляного ночника его лицо казалось резким, словно выкованным из темного железа. - За этой дверью пороховой погреб, Фиона. - Тихо произнес он. - Там сидят те, кто на фронтах Семилетней хоронил своих солдат и видел, как бездарные генералы губят русскую армию. Они обозлены. Они ненавидят голштинцев и боятся за Россию. Но они солдаты, прямолинейные, вспыльчивые, готовые рубить с плеча. Не ждите от них придворного политеса. Они увидят в вас барышню, присланную великой княгиней, и попытаются задавить гонором. Светлана усмехнулась одними уголками губ, поправив кружевную косынку под воротом дорожного платья: - Поручик, при батюшке-майоре я насмотрелась на господ офицеров и разорившихся откупщиков, которые, проиграв в штосс последнее имение, орали до пены у рта и крушили трактирные столы. Мужская ярость везде одинакова. За ней всегда прячется либо страх разорения, либо растерянность перед бедой. Открывайте дверь. Васильчиков толкнул створку. Комната была просторной, но низкой, с массивными дубовыми балками под закопченным потолком. Окна были наглухо забиты войлоком и задернуты суконными шторами, отчего душный воздух висел плотной серой пеленой. Посреди стоял массивный неструганый стол. На нем чадили четыре сальные свечи, вставленные в горлышки пустых винных бутылок; между оловянными кружками, глиняными трубками и тарелками с соленой стерлядью лежали две обнаженные офицерские шпаги, распечатанная колода карт и несколько расстеленных рукописных карт дислокации столичных полков. Вокруг стола сидели четверо. При звуке открывшейся двери разговор оборвался на полуслове. Звякнула о стол брошенная чарка. Четыре пары глаз мгновенно впились во вошедших. Рука широкоплечего великана в расстегнутом преображенском мундире машинально метнулась к эфесу клинка. ---------- Глава 11. Ловушка Романки. Сентябрь в Ораниенбауме наливался медным окрасом осенних листьев. После тайной поездки в Санкт-Петербург дни покатились с обманчивой, сонной размеренностью. Над Нижним садом стлался горьковатый дым от собранной и сжигаемой палой листвы. Мелкий балтийский дождь сменялся холодными прояснениями, когда низкое северное солнце било прямо в высокие стрельчатые окна Картинного дома, выхватывая из полумрака позолоту багетов и белизну мраморных карнизов. Великий князь Пётр Фёдорович всецело отдался маневрам. Покуда в далекой Вене и Версале оплакивали сокрушительный разгром прусской армии при Кунерсдорфе, в игрушечной крепости Петерштадт гремели барабаны. Наследник престола, облаченный в мундир голштинского драгуна с непомерно широким шарфом, с утра до сумерек гонял по грязи свои три батальона, лично отмеряя темп шага тростью и оглашая плац визгливыми ругательствами на нижнесаксонском диалекте. До венценосной супруги ему не было дела; до слухов о хворях тетушки-императрицы тем паче. Но если великий князь пребывал в воинственном чаду, то в покоях фрейлины Елизаветы Воронцовой сгущалась ядовитая, затяжная гроза. Романка теряла терпение. Публичный триумф Фионы на малом балу, ледяное хладнокровие шотландки при каждой встрече в дворцовых галереях и, главное, полное отсутствие новостей из Ладоги сводили фаворитку с ума. Воронцова привыкла брать нахрапом, криком, слезами и капризами, перед которыми безвольный Пётр всегда пасовал. Но здесь нашла коса на камень. Кармайкл не вступала в перебранки, не жаловалась государыне и не искала милостей. Она тихо сидела в библиотеке, переписывала реестры и каталоги, а вокруг нее словно вырастала невидимая каменная стена, о которую разбивались любые сплетни. А главное Матрёна. Верная камеристка, всегда готовая поддакнуть хозяйке, пересказать кухонную клевету или запустить руку в чужой карман, вдруг переменилась. Она сделалась тихой, богомольной, ходила опустив глаза, вздрагивала от каждого скрипа половиц и при малейшем упоминании "ладожской злыдни" истово крестилась, бормоча, что грех на душу брать не годится. Романка нутром чуяла неладное. Ей нужен был не просто реванш а окончательное, показательное уничтожение соперницы. На сей раз без полумер вроде монастырского покаяния. Фиона должна была пойти под суд как воровка, посягнувшая на личное достояние наследника престола. Вечерний туман только начал выползать из оврагов у речки Карасты, когда в библиотечный покой, где Светлана при свете двух восковых свечей сверяла голландские географические атласы, неслышно скользнула грузная фигура. Дверь притворилась без стука. Матрёна стояла у порога, нервно комкая в заскорузлых пальцах передник. Лицо камеристки в полумраке казалось землистым, под глазами залегли темные круги. Светлана не подняла головы от раскрытого фолианта, лишь кончик гусиного пера замер над строкой: - Ты стучишься слишком тихо для верной рабы госпожи Воронцовой, Матрёна. Что стряслось? Женщина сделала два торопливых шага вперед, воровато оглянулась на тяжелые портьеры и зашептала, едва переводя дух: - Барышня... Фиона Яковлевна... Беда замышляется. Страшная беда. Сама слышала, как барыня Лизавета с братцем своим, графом Александром Романовичем, в малой диванной сговаривались. Светлана отложила перо, промокнула чернила песком и медленно подняла глаза. В ее взгляде не было страха, лишь привычная, отточенная готовность встретить чужой кризис: - Говори внятно. Без причитаний. - Золотую табакерку государя великого князя взять надумали. - Зачастила Матрёна, часто крестясь под платочком. - Ту самую, аглицкой работы, с синей финифтью и бриллиантовым портретом Фридриха Прусского на крышке! Государь ее из рук не выпускает, пуще глаза бережет, в ней табак бергамотовый держит. Барыня Лизавета вызвалась ее почистить, бархоткой натереть, петли поправить... А сама с братцем сладила. Завтра поутру, как государь на плац уйдет, лакей Пахомка в ваш покой во флигеле прокрадется. Светлана чуть прищурилась: - И куда же Пахомка положит государеву драгоценность? - В комод ваш, под белье кружевное, в самый нижний ящик! - Выдохнула Матрёна. - А к полудню, перед обедом, барыня Лизавета шум поднимет. Закличет, что табакерку драгоценную воры унесли. Великий князь взъярится. Он за прусского короля любого на плахе четвертовать готов! Брат барыни, граф Александр, тут же подскажет, дескать, девка шотландская по покоям ходит, книги носит, глазами рыщет. Приведут голштинских сержантов, майора Бауэра... Обыщут покой при всех фрейлинах, табакерку вынут и прямо в Тайную канцелярию поволокут! За кражу у особы императорской фамилии кнут и вечная каторга без пощады! Светлана помолчала, барабаня пальцами по краю стола. Классика. Простейшая, топорная провокация, рассчитанная на бешеный, неуправляемый нрав Петра Фёдоровича. Воронцова даже не утруждала себя изобретением новых ходов. Если год назад сработали сломанные солдатики, почему бы не повторить с табакеркой? Фаворитка была уверена, что безродная сирота снова онемеет от ужаса и не найдет защитников. - Когда табакерка окажется у Пахомки? - Спросила Светлана. - Завтра в восемь утра, как его высочество кофий откушают и на развод караулов отбудут. - Прошептала камеристка. - Барыня сама ему из ларца отдаст. Пахомка с ключом отмычным к вашему флигелю побежит, пока вы у великой княгини на утреннем выходе находитесь. - Хорошо. - Светлана встала из-за стола. - Ты всё сделала верно, Матрёна. Брат твой Дмитрий со вчерашнего дня зачислен в кронштадтскую адмиралтейскую контору под именем мещанина Осипова. Жив, сыт, под кнут не пойдет. Пока ты держишь ухо востро, я тоже держу слово, ему ничего не грозит. Камеристка низко поклонилась: - Век за вас молиться буду, матушка... Только как же вы сами-то? Ведь Бауэр с солдатами придет, они двери выломают! - Ступай к себе, Матрёна. И веди себя так, словно завтра праздник. Лишнего слова никому не роняй. О Пахомке и табакерке забудь. ---------- Глава 12. Гроза над Ораниенбаумом. Октябрьский ветер волок над Котлином и побережьем низкие тяжелые насквозь пропитанные свинцом тучи. Осенний туман поглощал золоченые шпили Японского павильона, фигурные коньки Картинного дома и оставляя в окнах неясные силуэты вековых дубов Нижнего сада, посаженных еще при светлейшем князе Меншикове. Воздух с самого утра сделался густым, студёным и одновременно душным, пропитанным запахом прелого ольхового листа и болотной сырости, вечно сочившейся из оврагов вдоль речки Карасты. Но явственнеее всего чувствовался запах предстоящей грозы, который не учуял бы разве что человек, подверженный крайней беспечности. В Большом Ораниенбаумском дворце стояла тяжелая, тревожная тишина, какая бывает в полковом лазарете перед прибытием обоза с тяжелоранеными. Лакеи в зеленых ливреях бесшумно ступали по натертому паркету, двери покоев притворялись без единого звука, а статс-дамы и фрейлины переговаривались робким шепотом, с опаской косясь на парадную анфиладу его императорского высочества. После скандала с золотой табакеркой буря не утихала уже трое суток. Она лишь переменила форму, перейдя из площадной яростной брани в глухое, методичное и ядовитое истязание всего малого двора. Великий князь Пётр Фёдорович наглухо заперся в своем малом угловом кабинете, выходившем окнами на плац Петерштадта, и наотрез отказался принимать кого бы то ни было из придворных чинов. Дежурные камергеры в расшитых золотом кафтанах растерянно топтались в приемной, боясь даже прикоснуться к дверной ручке, а седого гоф-медика Кондоиди, робко предложившего сбить подскочившую монаршую горячку ромашковым отваром и свежими пиявками, Его Высочество лично обругал сквозь замочную скважину, продемонстрировав свои знания брани кильских матросов. В комнатах стоял удушливый, тяжелый чад. Пахло дегтем от начищенных ботфортов, прокисшим пивом, скверным трубочным кнастером и оружейным салом, которым великий князь принялся собственноручно драить стволы голштинских фузей прямо на персидском ковре. Повсюду в беспорядке валялись распечатанные колоды карт, обрывки прусских уставов, опрокинутые оловянные кубки и солдатики, сметенные со стола в очередном припадке бешенства. Единственными, кто имел право переступать порог этой добровольной темницы, оставались двое. Грузный майор голштинской службы Бауэр, ежечасно являвшийся с рапортами о пытках несчастного Латура, да полковой скрипач из цейхгаузной команды, тщедушный полуглухой немец в засаленном камзоле. Музыканту под страхом палок было велено стоять в углу у изразцовой печи и без устали, до ломоты в пальцах и скрипа канифоли, пилить на истертых жильных струнах одни и те же заунывные бранденбургские гренадерские марши. Визгливые рулады скрипки заполняли покой, заглушая шум ветра в водосточных трубах, мерную поступь часовых под окнами и любые звуки, доносившиеся из ненавистной наследнику русской половины Большого дворца. В подвале игрушечной крепости Петерштадт шло дознание. Несчастного метрдотеля Латура пороли ежедневно к утренней зорьке. Голштинские сержанты, не знавшие жалости к чужакам, методично выбивали из француза признание, кому именно в Санкт-Петербурге предназначался драгоценный лик прусского короля Фридриха, кто дал приказ на вынос реликвии и какие суммы были обещаны за измену. Латур выл, срывая голос, молил о пощаде на трех европейских наречиях, поминал Богородицу и клялся спасением души, но упорно повторял одно. Табакерку ему подбросили, он ее в глаза не видел и чист перед их высочествами как слеза младенца. И чем дольше француз не называл сообщников, тем сильнее распалялся великий князь. Для Петра Фёдоровича эта злосчастная табакерка была не просто дорогой безделушкой парижской или аугсбургской работы. Она служила осязаемым символом его детского, слепого, фанатичного преклонения перед прусским королем-философом. Покушение на изображение монарха-кумира наследник престола воспринял как удар в спину, святотатство и прямую измену полковому знамени. А главной виновницей этой измены в глазах великого князя оставалась Елизавета Романовна Воронцова. - Дура! - Доносился сквозь двойные дубовые полотна с бронзовыми накладками визгливый фальцет Петра, когда Светлана проходила по галерее, неся сафьяновую папку с докладами для великой княгини. - Набитая костромская гусыня! Весь Петербург теперь пальцами тычет. Вся гвардия зубы скалит! Посмешищем меня перед тетушкой сделала! Вон из-за стола! Вон, говорю, покуда не проучил! В полдень разразилась новая безобразная сцена. На парадном обеде, куда были призваны генералитет голштинских батальонов и дежурные русские штабс-капитаны гвардейских полков, Романка сделала отчаянную, неуклюжую попытку вернуть утраченную милость господина. Она явилась в столовую залу в пышном французском роброне из пепельно-розового броката, с глубоким декольте, густо посыпанным перламутровой пудрой, неся на массивном серебряном блюде любимые великим князем швейцарские анисовые коврижки. Пётр даже не взглянул на сладкое подношение. Стоило фаворитке приблизиться к его креслу с заискивающей, дрожащей улыбкой, как великий князь брезгливо перекосил одутловатое, покрытое оспой лицо, с силой ткнул тростью в расписной край подноса и рявкнул на всю залу так, что зазвенели бокалы богемского стекла: - Убери свою стряпню! - Взвизгнул великий князь, ткнув набалдашником трости в край серебряного подноса. - Набитая дура! Ты меня по комнатам как шута ярмарочного гоняла, клялась, что девка украла, а вора под собственным подолом пригрела? Твой Латур, за которого ты мне все уши прожужжала, в моем добре копался! Из-за твоей дурости надо мной весь Петербург насмехается, а ты мне коврижки суешь под нос, зубы скалишь? Вон от стола! Марш к себе во флигель, корова костромская, и чтоб духу твоего при мне не было, пока сыск не кончится! Офицеры втянули головы в плечи, уставившись в тарелки с ботвиньей. Братья Воронцовы, сенатор граф Александр и прибывший из столицы Семён, сидели белее полотна, сжимая ножки рюмок и не смея шелохнуться. Публичное бесчестье фаворитки было сокрушительным, беспощадным и окончательным для малого двора. Романка вспыхнула до самых корней взбитых волос, жирные щеки ее пошли багровыми пятнами. Она выронила тяжелое блюдо. Серебро с глухим дребезгом ударилось о дубовый паркет, рассыпая ломаные коврижки под ноги лакеям и с воем выбежала из столовой, задыхаясь от бессильной ярости и слез. ---------- Глава 13. Ночная гонка и свечи на Садовой. Петергофская широкая улица в третьем часу ночи перестала быть дорогой и сделалась черным бурлящим руслом, по которому балтийский норд-вест гнал вспененную соленую жижу вперемешку с сорванным ивняком и прошлогодней щепой. Тьма стояла такая, что вытянутой руки нельзя было разглядеть. Ветер дул не порывами, он наваливался с залива сплошным, тяжелым водяным валом, от которого конь поручика Васильчикова из дивизионного обоза, то и дело сбивался с шага, задирал морду и глухо, надсадно храпел, чуя перед собой разверстую бездну. Алексей не жалел ни коня, ни себя. Левой рукой, затянутой в насквозь промокшую замшевую перчатку, он намертво врос в поводья, не давая коню оступиться в коварную канаву. Правая рука, прижатая к ребрам, через тяжелое офицерское сукно, через подкладку и шелк рубахи непрестанно осязала плотный комок на груди. Там, за пазухой, в обернутой вощеным просмоленным холстом сафьяновой сумке лежало письмо великой княгини Екатерины Алексеевны и сухой, пахнущий конторскими чернилами экстракт счетов Латура. Жизнь Фионы. Его собственная офицерская честь. Головы десятка людей, которые к этой ночи еще спали безмятежным сном во флигелях Ораниенбаума, не ведая, что над ними уже занесена костлявая рука тайного сыска. В Стрельне на почтовом стане караульный инвалид со скрипом приоткрыл фонарь, испуганно выставив бердыш в щель бревенчатых ворот. Увидев перед собой всадника, с которого потоками хлестала болотная жижа, оскаленные белые зубы на перепачканном глиной лице и блеснувший золоченый эфес офицерской шпаги, старик забормотал молитву, приняв ночного гостя за выходца из могилы. - Полковой открытый лист! - Перекрывая вой шквала, рявкнул Васильчиков так, что конь под ним всхрапнул и взрыл копытами раскисшую жижу двора. - Свежего коня под седло! Живо, старая колода, не то шкуру спущу за задержку государевой эстафеты! - Батюшка... ваше благородие. - Лепетал смотритель, суетливо путаясь в полах овчинного тулупа и натыкаясь на загородки. - Да как же в этакую мокроредь... Вода под Красным Кабачком поднялась выше колеса, мосты поломало, берега смыло! Там и пешему не пройтить, пучина одна! - Лошадь! - Васильчиков соскочил в грязь. Ноги в тяжелых ботфортах от ледяного онемения едва слушались, коленные суставы заныли резкой, сверлящей болью, но он не позволил себе задержаться. Покуда сонный ямщик, отплевываясь от махорки, дрожащими пальцами затягивал подпруги на высоком сухом мерине с широкой грудью, Алексей вглядывался в следы у воротной арки. Под светом тусклого фонаря на свежей, незатянутой тине явственно проступали глубокие, смазанные ямы от подков. Один всадник. Шел галопом, не жалея животины, не сворачивая к кабаку. Опережает меня на версту, не больше. - Лихорадочно прикинул поручик, впрыгивая в мокрое седло и на ходу захлестывая повод. - Конь у воронцовского курьера казенный, мыльный. До Лигова он не выдержит, свалится в канаву или застрянет у Красного Кабачка. Там я его и срежу. Мерин рванул с места, вскидывая комья холодной черной грязи выше конских ушей. Под Красным Кабачком действительно разверзлась непогода. Разлившаяся речка Дудергофка взломала хлипкие бревенчатые настилы переправы; мутные черные потоки с грохотом волокли мимо заставы сорванные перила, стволы придорожных ветел и пустые бочки из-под дегтя. У заставы, под косым навесом корчмы, тускло желтел одинокий фонарь. Там, сбившись в кучу, стояли две ямские телеги, а возле коновязи метался коренастый парень в купеческом армяке поверх тонкого суконного кафтана. Воронцовский гонец. Его лошадь, загнанная насмерть, лежала на боку в луже, тяжело раздувая окровавленные ноздри и подрагивая задней ногой. Сам парень, истошно ругаясь, тряс за грудки перепуганного станционного старосту, размахивая перед его носом сложенной вчетверо бумагой с сенаторским сургучом. - Лошадь давай, пес смердящий! - Визжал курьер, срывая голос. - Графа Александра Романовича депеша! До рассвета на Васильевском острове быть велено! Сам господин генерал-фельдмаршал Шувалов с тебя голову снимет, коли замешкаюсь! - Да где ж ее взять-то, родимый? - Отбивался староста, прижимая локти к бокам. - Сами глядите. Река через гать пошла, моста нет! Верхом сунешься, на перекате ко дну утянет! Ждать надоть до зари, пока спадет! Васильчиков не стал спешиваться. Он направил своего мерина прямо в освещенный круг, так что конская морда чуть не сшибла гонца с ног. Тот отшатнулся, поскользнулся в жиже и схватился за саблю, висевшую на поясной портупее. - Кто таков? Дорогу государеву курьеру! Васильчиков медленно опустил руку на эфес палаша. Лицо офицера, освещенное мерцающим желтым огоньком фонаря, было страшным: серые глаза остекленели от стужи и бешеной скачки, скулы свело железной судорогой, на губах запеклась пена. - Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Васильчиков. - Раздельно, роняя слова точно свинцовые пули, произнес Алексей. - Твоя депеша, любезный, подождет. Равно как и твоя шея. Гонец попятился, узнав офицерский шарф под распахнутым сюртуком и разглядев тяжелую полковую поступь. В его глазах мелькнул страх перед гвардией и неотвратимой силой, которая не станет читать сенаторские бумаги, а просто прибьет на месте сапогом. - Ваше благородие... я при исполнении... лист от их сиятельства... - Лошадей на станции нет. - Перебил Васильчиков, глядя на старосту поверх головы курьера. - А ежели этот холоп попытается отнять у ямщиков упряжного коня или сунется на гать до рассвета, бейте батогами как конокрада. По моему офицерскому слову. Понял, староста? - Понял, батюшка, кормилец! Все исполним в точности! - Зачастил мужик, крестясь. Васильчиков даже не оглянулся на воронцовского человека, который в бессильной ярости осел прямо на мокрые ступени крыльца. Поручик послал своего мерина вперед прямо в черную, вспененную стремнину разлившейся Дудергофки. Конь всхрапнул, ушел в ледяную воду по самую грудь, но, повинуясь безжалостной руке седока, с натужным храпом выгреб на противоположный берег, вцепившись копытами в скользкую глину за ненадежным остатком бревенчатого моста. ---------- Глава 14. Пепел в изразцовой печи Три дня штормовой погоды, которые сопровождали путь поручика Васильчикова в министру Воронцову и обратно в Ораниенбаум, сменились на обманчивое хмурое безветрие. Октябрьское солнце, низкое и холодное, едва пробивалось сквозь белесую балтийскую мглу, скользя по заиндевевшим кронам вековых дубов в Нижнем саду Ораниенбаума. Воздух на дворе сделался колючим и прозрачным; тонкий первый ледок затянул мутные лужи вдоль кирпичных дорожек у Картинного дома, а с залива тянуло острым запахом выброшенных штормом водорослей, сырой ольхи и всё более приближающийся ранней зимы. Внутри Большого дворца стояла та особая настороженная тишина, которая всегда наступает после большой грозы, когда никто из челяди и придворных еще не знает, чья голова уцелела, а чья уже катится по плахе. Светлана шла по пустой парадной анфиладе, прижимая к груди тяжелую сафьяновую папку. Внутри лежала подлинная конторская книга метрдотеля Латура. За пазухой, у самого сердца, при каждом шаге сухо шуршал сложенный вчетверо пергамент с личной гербовой печатью канцлера Российской империи графа Михаила Илларионовича Воронцова. Руки ее больше не дрожали, и ноги не подкашивались от постоянных предчувствий приближающейся беды. Внутри царила прозрачная, выверенная тишина, которая в прежней жизни накрывала ее после многочасовых выматывающих переговоров в переговорной комнате, когда стороны наконец ставили подписи под мировым соглашением, протокол закрывался, и ни одна сила уже не могла снова разжечь погашенный спор. У дверей опочивальни великой княгини дежурил новый караул. Рота Семеновского полка сменилась ровно в семь утра. Увидев фрейлину Кармайкл, пожилой унтер-офицер с густыми седыми усами молча вытянулся во фрунт и приоткрыл белую резную створку с позолоченными накладками: - Ее императорское высочество велели пропускать немедля, как явитесь, барышня. Светлана едва заметно кивнула и скользнула в покой. В личной опочивальне Екатерины Алексеевны было тепло и тихо. В высокой голландской изразцовой печи весело и жарко потрескивали сухие березовые поленья, отбрасывая живые оранжевые блики на шелковые обои и тусклое серебро туалетного прибора. Великая княгиня уже не спала. Она стояла у самой печи в простом утреннем шлафроке из небесно-голубого шелка без тяжелых кружевных ошметков. Каштановые волосы ее, еще не тронутые щипцами и пудрой, были небрежно схвачены на затылке черной бархатной лентой. Услышав легкий щелчок дверного замка, Екатерина стремительно обернулась. В ее больших синих глазах, обведенных легкими тенями бессонной ночи, вспыхнул острый, нетерпеливый огонь. - Вернулся? - Спросила она без всяких придворных предисловий, едва дверь за Светланой затворилась. - Вернулся, ваше императорское высочество. - Светлана подошла ближе и опустилась в глубоком, выверенном реверансе, протянув сложенный пакет с канцлерским сургучом. - Поручик Васильчиков прибыл четверть часа назад на лошадях канцлерской конюшни. Граф принял все ваши условия без единой оговорки. Екатерина взяла письмо. Ее тонкие, белые пальцы на миг задержались на тяжелом оттиске графской печати на красном сургуче, затем она взрезала сгиб костяным ножом и развернула лист. Великая княгиня читала медленно, внимательно вглядываясь в мелкие, старческие строки, написанные по-французски неровным, торопливым почерком канцлера. По мере того как ее взгляд скользил по бумаге, легкая судорога напряжения, не покидавшая ее лицо последние двое суток, растаяла. Плечи Екатерины едва заметно опустились, а на полных, выразительных губах появилась холодная, торжествующая улыбка. - Старый лис не подвел. - Негромко произнесла она, опуская письмо на туалетный столик. - Пишет, что "неразумный племянник уже отправлен с курьерскими депешами в Варшаву", что "никаких суетных бумаг в Тайной канцелярии не значится и значиться не может", и что он "уповает на великодушие вашего высочества касательно известных счетных тетрадей". Екатерина подняла глаза на Светлану. Взгляд будущей императрицы был прямым, тяжелым и пронзительным. Она смотрела на девятнадцатилетнюю шотландку не как госпожа на чтицу и не как старшая на юную воспитанницу, а так, как полководец смотрит на начальника штаба после выигранного ночного сражения, где на кону стояла корона. - А что Романка? - С хищным, ледяным прищуром спросила Екатерина. - Ей уже донесли из столицы? - Полагаю, к полудню донесут, ваше высочество. - Ровно ответила Светлана. - Когда до нее дойдет весть, что граф Александр выслан из Петербурга под присмотром фельдъегерей, а ведомство Александра Ивановича Шувалова не получило ни единой строчки доноса, она поймет, что осталась в Ораниенбауме совершенно одна, без столичного прикрытия и без надежды на реванш. - Превосходно. - Екатерина рассмеялась сухим звонким смехом, от которого в комнате словно стало светлее. - Великий князь, правда, еще не успокоился. Утром майор Бауэр докладывал, что несчастный Латур едва пришел в чувство в каземате Петерштадта, но твердит одно: табакерку ему подкинули. Пётр в бешенстве, грозит к вечеру устроить очную ставку всему штату малого двора. Но теперь мне дела нет до его игрушечных розысков. Мои секретеры в безопасности. Мои письма в безопасности. И моя репутация перед государыней чиста. Великая княгиня перевела взгляд на сафьяновую папку в руках Светланы: - Это она? Подлинная конторская книга француза? - Она самая, ваше высочество. Все статьи расходов за два года с росписями графа Александра и Елизаветы Романовны. Екатерина подошла к изразцовой печи и открыла чугунную топочную дверцу. На шелковый подол ее шлафрока упал жаркий оранжевый отблеск живого пламени. - Я дала слово канцлеру. - Твердо произнесла Екатерина, глядя на пляшущие языки огня. - А слово свое я привыкла держать крепче, чем иные помазанники Божьи, привыкшие клясться на Евангелии и тут же забывать клятвы. Жги, Фиона. Сама. Это твоя победа. На долю секунды в ней проснулся старый, вбитый еще на практике помощника медиатора инстинкт. Уничтожить единственный прямой компромат, способный в любой момент раздавить целый сенаторский клан... В прежней жизни руководитель выставил бы ее за дверь за такую самодеятельность. Там любую расписку берегли в сейфе до последнего раунда торгов. Но здесь, в осеннем Ораниенбауме 1759 года, правила диктовались не кодексами, а хрупким равновесием страха. Пока книга цела, канцлер Воронцов видит в Екатерине смертельного врага, которого нужно прикончить при первой же перемене ветра. Пепел же превращает грубый шантаж в молчаливый вынужденный союз. ---------- Глава 15. Зимний переезд и братья Орловы. Ноябрь 1759 года вступил в свои права внезапно, словно суровый, не терпящий возражений фельдмаршал, сменивший беспечного летнего коменданта. За три ночи балтийские ветры выдули из ораниенбаумских рощ остатки осеннего тепла. Грязные, раскисшие колеи петергофского тракта схватились каменным, звенящим настом, а на рассвете седьмого ноября Нева встала. Ледяные торосы, с глухим, пушечным треском налезавшие друг на друга от самого Шлиссельбурга до стрелки Васильевского острова, сковали реку серым бугристым панцирем, по которому уже к полудню смельчаки из ямщиков потянули первые обозы с дровами и сеном. Двор переезжал в Санкт-Петербург. Для Светланы этот переезд напоминал смену декораций в старинном театре, где за кулисами вместо картонных замков начиналась настоящая, смертельно опасная игра. Ораниенбаум с его продуваемыми галереями, криками голштинских солдат на плацу и удушливой теснотой малого двора оставался позади, затянутый колючей порошей. Всю дорогу в закрытой, обитой изнутри красным сукном дорожной карете, куда великая княгиня посадила ее рядом с собой, Светлана вглядывалась в проплывавшие за слюдяным окошком заснеженные версты. По обочинам тракта, в глубоких сугробах, стояли обледенелые верстовые столбы, укутанные инеем березовые перелески и редкие чухонские избы с подслеповатыми окошками. Внутри кареты было душно. Пахло горячими медными грелками, уложенными под ноги в полости, французскими духами из флердоранжа и тонким дымком табака, который Екатерина Алексеевна тайком покуривала в дороге из маленькой янтарной трубки, чтобы отогнать сонливость и дорожную тоску. - Ты слишком задумчива сегодня, Фиона. - Негромко произнесла великая княгиня, поправляя на плечах тяжелую соболью шубу, крытую темно-синим штофом, и глядя на девушку долгим, изучающим взглядом. - Ораниенбаумская гроза миновала. Канцлер Воронцов молчит и пишет мне из Петербурга любезнейшие записки о новых французских книгах. Романка третью неделю ходит тише воды, ниже травы и боится лишний раз встретиться со мной глазами. Отчего же у тебя такое лицо, будто мы едем не на зимние квартиры, а на допрос в Преображенский приказ? Светлана отвернулась от заиндевелого стекла. Ее зеленые глаза, спокойные и чуть усталые после бессонных ночей за разбором походных бумаг, встретили взгляд Екатерины без тени придворного притворства. - В Ораниенбауме враг был на виду, ваше императорское высочество. - Тихо ответила она, поправляя на коленях сафьяновый портфель с личными ведомостями великой княгини. - Мы знали каждый шаг Елизаветы Романовны, знали, кому платит Латур и кто носит записки в Петерштадт. В столице же все иначе. Там будут сотни дверей, тысячи соглядатаев и двор её величества, где каждый вельможа взвешивает на весах, сколько дней осталось жить государыне императрице. Екатерина едва заметно вздрогнула, услышав эти последние слова, произнесенные так просто и беспощадно. Она медленно выдохнула сизую струйку табачного дыма, прикрыв рот кружевным платком, и кивнула. - Ты рассуждаешь не как девятнадцатилетняя шотландская сирота, Фиона, а как старый венецианский посол, поседевший при чужих тронах. - Проговорила она вполголоса, чтобы сидевшая напротив статс-дама Владиславова, дремавшая под мерный скрип рессор, не разобрала ни слова. - Ты права. Тетушка Елизавета Петровна совсем плоха. Лейб-медик Кондоиди писал мне на прошлой неделе тайком. У государыни снова открылись язвы на ногах, дыхание тяжелое, и к столу она не выходит по целым седмицам. Весь Петербург замер в ожидании. Одни целуют сапоги моему супругу, заранее вымаливая себе чины при новом государе. Другие. - Екатерина сделала паузу, и в ее синих глазах блеснула холодная, решительная сталь, - Другие ищут, на кого поставить, чтобы Россия не превратилась в заштатную голштинскую провинцию. - И нам нужно, чтобы эти люди знали, где искать опору, ваше высочество. - Ровно добавила Светлана. - Но делать это следует так, чтобы ни один лазутчик графа Шувалова не сумел сшить ни одной бумажки против вашего имени. Екатерина улыбнулась коротко, с тем особым, почти мужским азартом игрока, который наконец нашел достойного партнера за карточным столом. - Для этого я и держу тебя при себе, милая моя шотландка. В Петербурге я познакомлю тебя с людьми, чьи имена не пишут в придворных календарях, но без чьих шпаг в этой стране не решается ни один великий спор. *** Временный деревянный Зимний дворец, возведенный Растрелли на время постройки нового каменного колосса у Невы, встретил двор ослепительной, лихорадочной роскошью, за которой явственно проступал запах ладана, лекарственных припарок и глухого придворного страха. Здесь все было иным, нежели в продуваемом всеми ветрами Ораниенбауме. Бесконечные анфилады парадных залов сияли тысячами восковых свечей в золоченых жирандолях. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахами жженого можжевельника, пудры, дорогого французского мускуса и сукна караульных мундиров. По паркету, натертому до зеркального блеска, бесшумно скользили толпы камергеров, гоф-фурьеров, иностранных посланников и просителей всех мастей, но говорили здесь вполголоса, с опаской оглядываясь на закрытые двери внутренних покоев императрицы. Светлане отвели две небольшие, но теплые и светлые комнаты в женской половине, смежные с кабинетом великой княгини. Впервые со дня своего пробуждения в холодном сыром келейном углу Староладожского монастыря у нее появилось собственное пространство, где можно было запереть дверь на засов, сбросить тяжелый, стягивающий ребра корсет из китового уса и остаться наедине со своими мыслями. Однако покоя не было ни днем, ни ночью. Ее прежний опыт двадцатидвухлетней студентки юридического факультета и помощницы досудебного медиатора, привыкшей разбирать в московских переговорных комнатах чужие имущественные склоки, здесь работал на пределе возможностей. Светлана быстро поняла, что вся политика елизаветинского двора строилась ровно на тех же законах, что и любой крупный корпоративный конфликт, только вместо арбитражных исков здесь в ход шли доносы в Тайную канцелярию, а вместо банкротства должника ждала каторга в Рогервике или плаха. По поручению Екатерины Алексеевны Светлана взяла в свои руки всю скрытую бухгалтерию малого двора. Днем она сидела за бюро из красного дерева, перебирая бесконечные счета французских портных, ювелиров и виноторговцев, вскрывая приписки и выявляя, через каких именно купцов в Петербург поступают тайные субсидии от английского посланника Роберта Кейта. К вечеру у нее гудела голова, пальцы немели от гусиного пера и едких железистых чернил, а глаза слезились от тусклого пламени сальных свечей. ---------- Глава 16. Офицерское собрание и кольцо на ладони. Весна 1760 года ворвалась в Санкт-Петербург с резким соленым балтийским ветром и пушечным грохотом невского ледохода. В середине апреля грязный ноздреватый лед тронулся от самых Шлиссельбургских порогов. Тяжелые синеватые глыбы с гулким скрежетом лезли на деревянные набережные у Адмиралтейства, ломали сваи временных мостков и уходили в мутную воду Маркизовой лужи. В воздухе, еще сыром и студеном по утрам, уже пахло прелой прошлогодней листвой и смолой с корабельных верфей. И, конечно же, появился первый свежий березовый сок. Но в Зимнем дворце весна не принесла облегчения. Напротив, воздух в парадных анфиладах сделался еще более тяжелым, удушливым и напряженным. Государыня императрица Елизавета Петровна почти перестала появляться при дворе. Из закрытых внутренних покоев доносились глухие перешептывания статс-дам да тяжелый сладковатый запах ладана, камфоры и травяных припарок. По Петербургу ползли тревожные толки, что у матушки-императрицы открылась водянка, ноги распухли так, что не влезают ни в какие башмаки, а по ночам она задыхается и велела призвать духовника. Великий князь Пётр Фёдорович больше не считал нужным скрывать ни свое нетерпение, ни презрение ко всему русскому. По дворцу он расхаживал исключительно в узком, тесном синем мундире прусского покроя, с высоко затянутым галстуком и короткой напудренной косичкой, презрительно именуя прославленные полки российской гвардии "янычарами" и угрожая при первом же удобном случае распустить их по дальним гарнизонам, а в столицу ввести свои верные голштинские батальоны. Гвардия глухо роптала. Офицеры Преображенского, Семеновского и Измайловского полков собирались по вечерам на тайных квартирах не ради привычных им карточных игр в "фараона", шампанского и кутежей, а для мрачных, сбивчивых разговоров о том, что станется с Россией, когда на престол взойдет фанатичный обожатель прусского короля Фридриха II, с которым русская армия четвертый год вела кровопролитную войну. Светлана в эти весенние месяцы превратилась в невидимый, но безотказный узел, стягивавший воедино тайную переписку малого двора и ропщущие офицерские круги. Ее прежний опыт двадцатидвухлетней студентки юридического факультета и помощницы досудебного медиатора оказался в елизаветинском Петербурге оружием куда более точным, чем дворцовые сплетни. Светлана привыкла смотреть на любой человеческий конфликт как на клубок скрытых страхов, уязвленного самолюбия и ложных слухов, которые кто-то намеренно подбрасывает в костер. Именно такая распря вспыхнула в начале мая в Измайловском полку, грозя расколоть верных великой княгине офицеров на два враждующих лагеря. Штабс-капитан Васильчиков привез Светлану в тихую офицерскую квартиру на Почтамтской улице под вечер в закрытой карете. С ними ехала старая, глуховатая на одно ухо камеристка-немка, которая мирно задремала в прихожей над вязанием, пока барышня якобы разбирала с офицерами списки пожертвований для раненых нижних чинов. Квартира принадлежала поручику Михаилу Ласунскому, человеку небогатому, но пользовавшемуся огромным уважением среди молодых измайловцев за честность и храбрость, проявленную еще под Цорндорфом. Когда Светлана вошла в просторную, прокуренную горницу, там уже собралось около пятнадцати гвардейцев. Мундиры были расстегнуты, шпаги составлены в угол у изразцовой печи, на столе дымился медный самовар, но атмосфера в комнате была накалена до предела, словно перед грозой. В разных углах горницы, словно два взъерошенных ястреба, стояли сам хозяин квартиры, худощавый поручик Ласунский с перевязанной после ранения рукой, и пожилой, кряжистый ротный командир капитан Саблуков с седеющими висками и густыми, насупленными бровями. Остальные офицеры растерянно переглядывались, не зная, чью сторону принять. - Прошу простить за приезд в столь поздний час, господа. - Негромко произнес Васильчиков, прикрывая за собой дверь и представляя гостью. - Но я просил Фиону приехать не ради пустых любезностей. В полку нашем пошла трещина. Если завтра на рассвете вы двое выйдете к барьеру за Черной речкой, полк потеряет лучших людей, а наши недруги в Ораниенбауме только расхохочутся. Капитан Саблуков мрачно усмехнулся, скрестив руки на груди, и покосился на Светлану с явным недоверием старого служаки: - При всем почтении к тебе, Алексей, и к фрейлине ее императорского высочества, барышня в делах офицерской чести не судья. Поручик Ласунский публично обвинил меня в том, что я покрываю казнокрадство в роте и утаиваю солдатские артельные деньги. За такие слова надобно отвечать клинком, а не бабьими уговорами. - Я не обвинял вас в воровстве, капитан! - Резко бросил Ласунский, побледнев так, что на скулах проступили красные пятна. - Я сказал лишь, что полковая кружка опустела, а вы запретили нам подавать челобитную в Военную коллегию и прикрыли полкового квартирмейстера, который водит дружбу с голштинскими интендантами! Офицеры снова угрюмо загудели. Кто-то в сердцах хлопнул ладонью по столу. Светлана молча подошла к краю стола, опустилась на предложенный Васильчиковым стул и неторопливо оглядела обоих спорщиков. Внутри у нее мгновенно включился знакомый, выверенный до мелочей механизм переговорщика. В московских переговорных комнатах она сотни раз видела точно таких же людей, гордых, упрямых, готовых разорвать друг друга в клочья из-за недомолвки, потому что ни один из них не может позволить себе первым отступить, не потеряв лица. - Господа! Храбрые офицеры! - Ровным спокойным голосом заговорила Светлана, и в прокуренной комнате сразу стало тихо. Офицеры с удивлением прислушались к негромкому, уверенному тону девицы, приближённой к Екатерине Алексеевне. - Я не стану судить о вопросах дворянской чести. Но в любой распре, прежде чем хвататься за шпагу, полезно спросить: кому выгодно, чтобы двое лучших офицеров Измайловского полка перерезали друг друга накануне больших перемен? Саблуков нахмурился, но промолчал. Светлана повернулась к поручику Ласунскому: ---------- Глава 17. Три дня тишины. Три недели, минувшие со дня тайного сговора в павильоне "Эрмитаж", пролетели незаметно. Весть о том, что фрейлина Фиона Кармайкл официально обручена со штабс-капитаном лейб-гвардии Измайловского полка Алексеем Васильчиковым при свидетелях и с благословения самой великой княгини, мигом облетела столицу и малый двор. Старинный уральский сапфир на безымянном пальце девушки сработал надежнее любой стражи. Елизавета Романовна Воронцова скрежетала зубами от бессильной злобы, но руки ее оказались связаны накрепко. Попытаться донести до богомольной государыни Елизаветы Петровны прошение о выдаче уже обрученной девицы за голштинского барона значило навлечь на себя страшный гнев императрицы и неминуемую опалу, едва вскроется, что Воронцовы хлопочут о попрании церковного сговора и насильственном замужестве помолвленной дворянки. Романке оставалось лишь в бешенстве кусать губы и ломать голову над новой каверзой, но сколько она ни билась, ничего путного не придумывалось, а тем временем пришел теплый, цветущий май. Над Измайловской слободой спускались тихие, прозрачные майские сумерки. Воздух, остывающий после теплого весеннего дня, пах влажной землей огородных грядок, молодой березовой листвой, конским потом с полковых конюшен и легким дымком из печных труб солдатских светлиц. Вдали, за Фонтанкой, тускло поблескивали золоченые шпили центрального Петербурга, но здесь, на окраине столицы, среди бревенчатых изб и плацев, жизнь текла неспешно и основательно, вдали от шепота дворцовых кулуаров. Деревянная полковая церковь Святой Троицы стояла на пригорке, окруженная старыми липами. Тяжелые дубовые двери ее были плотно затворены, а у паперти несли караул двое гренадеров из роты штабс-капитана Васильчикова. Не ради парада, а чтобы ни один случайный соглядатай или посторонний зевака не сунулся внутрь до конца таинства. Внутри храма царил полумрак, пахнущий старым воском, ладаном и свежими ветвями черемухи, которыми пономарь украсил клирос. Лишь перед Царскими вратами, у аналоя, горели дюжина толстых восковых свечей в высоких медных подсвечниках, выхватывая из тени строгие лики икон, седую бороду полкового священника отца Иоанна в праздничной парчовой ризе и фигуры четверых людей, стоявших на полотняном подножии. Светлана стояла справа от Алексея, чувствуя, как непривычно колотится сердце под корсажем. На ней не было тяжелых дворцовых фижм, пудреных париков и громоздких бриллиантов. Великая княгиня Екатерина Алексеевна сама прислала ей к вечеру скромное, но изысканное платье из белого лионского тафтяного шелка с тонким брюссельским кружевом у ворота и на обшлагах. Рыжие волосы девушки были убраны в простую высокую прическу и прикрыты легкой кружевной косынкой, а на безымянном пальце правой руки глубоким васильковым огнем поблескивал нешлифованный уральский сапфир в старинном золотом ободке. Рядом, вытянувшись во весь свой высокий рост, стоял Алексей Васильчиков в парадном темно-зеленом мундире Измайловского полка, при белом офицерском шарфе и шпаге. Профиль его в неровном свете свечей казался высеченным из камня: спокойный, суровый, с упрямой складкой у губ. Но всякий раз, когда он поворачивал голову к невесте, в серых глазах вспыхивал такой глубокий, бережный и теплый свет, что у Светланы мгновенно пропадало ощущение нереальности происходящего. Позади них, держа над головами молодых тяжелые золоченые венцы, застыли братья Орловы. Григорий, сияющий и статный, то и дело с улыбкой поглядывал на подругу великой княгини, а великан Алексей, переминавшийся с ноги на ногу, выглядел непривычно присмиревшим и торжественным, словно стоял в строю перед самой императрицей, хотя шрам на его щеке в колеблющемся пламени свечей казался еще глубже и грознее. Отец Иоанн, старый, сухопарый батюшка с глубокими морщинами у добрых, выцветших глаз, прошедший с полком еще турецкие походы времен Миниха, читал молитвы негромким, чуть хрипловатым, но проникновенным баском: - Венчается раб Божий Алексий рабе Божией Фотинии во имя Отца и Сына и Святого Духа... Светлана на мгновение задержала дыхание, услышав свое крестильное имя, данное девятнадцатилетней шотландке при переходе в православие. Фотиния... Как чуть позже она узнает, что имя означает "Светлая" по-гречески. Словно сама судьба в стенах этой тихой полковой церкви соединила воедино прежнюю московскую Светлану и гордую Фиону Кармайкл. Светлана слушала древние, мерные слова церковнославянского чина, вдыхала сладкий запах ладана и горящего воска и ловила себя на странной, щемящей мысли. В той, прежней жизни в Москве XXI века она много раз сопровождала клиентов к нотариусам, помогала оформлять брачные контракты, делить при разводах квартиры, счета и обиды, видя, как холодно и расчетливо люди торгуются за каждый метр и рубль, прикрывая пустоту красивыми фразами. Она сама никогда не стремилась под венец, считая брак либо обузой для карьеры, либо юридической ловушкой, и всегда держала мужчин на безопасном расстоянии. И вот теперь, в чужом, суровом восемнадцатом веке, под сводами деревянной гвардейской церкви, она стояла рядом с человеком, который не просил у нее ни приданого, ни связей, ни выгод, а просто прикрыл ее своей шпагой и своим именем от целой враждебной империи. Когда священник соединил их правые руки епитрахилью и трижды обвел вокруг аналоя, Алексей сжал ее пальцы своей широкой, горячей ладонью. Прикосновение было твердым, надежным и таким живым, что Светлана окончательно отпустила последние остатки внутреннего напряжения. - Поздравьте друг друга, дети мои. - Тихо сказал отец Иоанн, снимая венцы и благословляя их тяжелым медным крестом. - И да хранит вас Господь в любви и согласии до конца дней ваших. Алексей повернулся к ней, осторожно взял ее за плечи и наклонился, коснувшись ее губ долгим, бережным и в то же время властным поцелуем. Губы его были теплыми, чуть пахли воском и морозным вечерним воздухом. Братья Орловы подошли следом. Оба серьезные, торжественные, помнящие о святости места. Григорий молча перекрестился на иконы и с теплой, почтительной улыбкой поклонился невесте; великан Алексей степенно склонил голову перед молодыми, приложился к кресту в руках отца Иоанна и лишь у самого выхода, когда за их спинами тихо притворились дубовые церковные двери и они вышли на паперть под майское звездное небо, наконец дал волю чувствам. ---------- Глава 18. Госпожа Васильчикова и осенний ветер. Петербург встретил их прозрачным, золотистым майским утром, пахнущим свежей речной водой, смолой Адмиралтейских верфей и распускающейся на набережных молодой листвой. После трех дней тишины на берегах Ижоры, где шум мельничной запруды заменял придворный шепот, а в окнах вместо гврдейских штыков колыхались ветви старых яблонь, столица сразу обрушилась на них гулом колес по булыжнику, перезвоном церковных колоколов и настороженной колючей суетой большого света. Дорожная карета мягко затормозила у бокового подъезда деревянного Зимнего дворца на Невском проспекте, того самого временного обширного дворца на углу Мойки, куда переехал весь двор, покуда каменный дворец Растрелли на Неве еще стоял в строительных лесах. Алексей первым легко спрыгнул со ступеньки, поправил серебряный офицерский шарф на талии, привычным движением проверил портупею шпаги и обернулся, протягивая руку жене. В парадном темно-зеленом мундире Измайловского полка, с тем спокойным, твердым взглядом, который вернулся к нему на утреннем крыльце ижорской усадьбы, он снова выглядел не нежным ночным возлюбленным, а стальным клинком петербургской гвардии. Светлана оперлась на его сильную ладонь и сошла на каменные плиты подъезда. На ней было закрытое дорожное платье из плотного темно-зеленого лионского гродетура с узким кружевным воротником-стойкой, строгое, благородное, без единой лишней ленты или легкомысленного банта, какие любили юные фрейлины. Но скромность наряда обманывала лишь на первый миг. Но скромность наряда обманывала лишь на первый миг. Держалась она теперь иначе, без прежней настороженной готовности в любую секунду отразить удар. В ее неторопливом шаге, в спокойном, прямом взгляде зеленых глаз читалось тихое, несокрушимое достоинство женщины, за плечами которой стоит имя, законный брак и честь старинного дворянского рода. А на безымянном пальце правой руки, поверх тонкой замшевой перчатки, поблескивало гладкое обручальное кольцо рядом со старинным уральским сапфиром. Стоявшие у дверей дворцовые лакеи в парадных ливреях, привыкшие глядеть на безродную шотландскую приживалку свысока, при виде штабс-капитана Васильчикова и его супруги мгновенно вытянулись в струнку и распахнули тяжелые створки с такой поспешностью, словно перед ними предстала сама статс-дама. Новость об их венчании уже облетела весь дворец. Григорий Орлов сдержал слово. Едва молодые уехали на Ижору, Новость об их венчании уже облетела весь дворец. Григорий Орлов сдержал слово. Едва молодые уехали на Ижору, оба брата позаботились о том, чтобы о законном браке штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка Алексея Васильчикова и девицы Фионы Кармайкл к утру знали и в полковых канцеляриях, и в кабинетах Сената, и в гостиных фрейлин. И не просто разнесли весть, великан Алексей Орлов при всех офицерах в полковой кордегардии твердо наказал своим новую госпожу Васильчикову почитать наравне с родной сестрой, беречь пуще глаза и ни единому придворному шаркуну или голштинцу в обиду не давать. Едва они поднялись по парадной лестнице и ступили в длинную галерею, ведущую к покоям малого двора, как привычный утренний гул голосов и шелест юбок мгновенно стих. Придворные дамы, камер-юнкеры и дежурные офицеры замерли, провожая взглядами эту пару. - Поглядите-ка, графиня. - Долетел до слуха Светланы придушенный шепот фрейлины Нарышкиной, стоявшей у высокого венецианского окна. - Окрутились! Ей-богу, окрутились! И без оглашения, в полковой церкви! - Не иначе как сама великая княгиня руку приложила. - Глухо отозвалась стоявшая рядом пожилая статс-дама, прикрывая рот сложенным веером. - Теперь к ней на кривой козе не подъедешь. Васильчиковы род старинный, у них и в Сенате, и в Военной коллегии родня, а уж за измайловцев сам черт не сунется. Как теперь Елизавета Романовна с ней сладит? Светлана шла рядом с мужем медленно, плавно, чуть склоняя голову в ответ на внезапно ставшие почтительными поклоны придворных кавалеров. Внутри у нее разливалось холодное, ясное удовлетворение аналитика, наблюдающего, как точно сработала выверенная заранее юридическая конструкция. Вчера она была "сиротой Кармайкл", беззащитной мишенью, которую можно было оклеветать, сослать на Ладогу или выдать замуж по прихоти наследника. Сегодня она была законной супругой гвардейского офицера, принятой в дворянскую семью, и всякая попытка посягнуть на ее честь или свободу превращалась в прямое оскорбление всего офицерского корпуса лейб-гвардии. У дверей апартаментов Екатерины Алексеевны их встретил Василий Шкурин. Сухощавое лицо камердинера впервые за многие месяцы светилось неподдельной, теплой радостью. - С законным браком, Алексей Иванович, Фиона Яковлевна! - Произнес он, отворяя перед ними резную дверь в малую приемную. - Ее Императорское Высочество с утра изволила о вас справляться. Прошу пожаловать. Екатерина Алексеевна сидела за своим любимым бюро из красного дерева, окруженная стопками книг и раскрытых писем. Но едва Василий Шкурин тихо прикрыл за вошедшими резную дверь, отрезав кабинет от любопытных придворных ушей, великая княгиня мгновенно сбросила привычную маску холодной, непроницаемой сдержанности. Увидев Светлану, она отложила гусиное перо, порывисто поднялась навстречу и, отбросив всякий придворный чин, крепко, по-сестрински обняла ее. - Наконец-то вы вернулись, милая моя Фиона! - С неподдельной, живой радостью воскликнула Екатерина, неожиданно искренне целуя ее в обе щеки и с улыбкой отстраняясь на вытянутую руку, чтобы разглядеть посвежевшее спокойное лицо девушки. - Я уж извелась вся в этих стенах без твоей ясной головы! И тебя поздравляю от всего сердца, Алексей! Гляжу на вас обоих и душа радуется. Ижорский воздух пошел вам на пользу, от прежней бледности и тени не осталось. Она с легкой, по-женски лукавой усмешкой увлекла Светлану к шелковому канапе у камина, не выпуская ее руки: - Теперь я за тебя спокойна, мой друг. За спиной такого мужа ты как за каменной стеной, и никакой Штемпель больше не посмеет сунуть нос в твои дела. ---------- Глава 19. Тень императрицы. Двадцать шестого декабря тысяча семьсот шестьдесят первого года Санкт-Петербург пребывал в трауре. Деревянный Зимний дворец на углу Невского и Мойки, выстроенный Растрелли наспех, на время возведения каменного колосса, был затянут чёрным сукном. Крепом обили зеркала в парадных галереях, чтобы не отражали живых лиц. Из люстр вынули восковые свечи и заменили сальными, дающими чад и жёлтый, неверный свет. По всем анфиладам, от Посольской лестницы до дальних камер-юнкерских покоев, разливался густой, тяжёлый дух ладана и воска, который врезался в Светлану памятью Фионы за время пребывания её в ладожской келье и который с тех пор ненавидела всеми силами своего прагматичного существа. Государыня императрица Елизавета Петровна скончалась накануне, в четверть четвёртого пополудни, на руках у своего духовника и лейб-медика Кондоиди, так и не приходя в сознание после последнего припадка. Тело ещё не перенесли в парадную опочивальню, ещё не облачили в императорские регалии, ещё не выставили для прощания. Но двор уже знал о смерти государыни - такие вести распространяются сразу, едва вырвавшись за двери опочивальни в уши караульных. К семи часам утра в галереях толпились сотни людей. Вельможи в чёрных кафтанах с креповыми повязками на рукавах, сенаторы, генералы, иностранные посланники, статс-дамы в глухих траурных робах, фрейлины с заплаканными лицами. Все говорили вполголоса и крестились. И украдкой поглядывали в сторону восточного крыла, где уже второй час гремел хохот, звенели бокалы и пахло не ладаном, а крепким рейнвейном и табаком. Новый император праздновал. Светлана стояла в малой приёмной её величества, у окна, выходившего на заснеженную Мойку, и молча смотрела, как за стеклом кружит редкая сухая крупа. Она была в простом чёрном шерстяном платье, сшитом ещё в Ораниенбауме и перешитом за ночь руками фрау Кристины, с глухим воротом и без единого украшения, если не считать обручального кольца и старинного сапфира на безымянном пальце.Волосы она убрала в строгую гладкую причёску, без пудры, с чёрной бархатной лентой, обвитой вокруг узла на затылке, так, как носила траур фрау Кристина. Ни одной выбившейся пряди, ни одного легкомысленного локона Это была не женская уловка и не желание понравиться. Это был расчёт. В первые дни траура двор запомнит, кто выглядел достойно, а кто нет. И запомнит надолго. За её спиной, у камина, где едва теплились сырые берёзовые поленья. Истопникам вчера велели экономить дрова "покуда новый государь не разберётся с казной", стояли Алексей Васильчиков и Григорий Орлов. Алексей был в тёмно-зелёном мундире с креповой повязкой, бледный, с плотно сжатыми губами. Он не спал вторые сутки и держался на одном упрямстве. Орлов, огромный, широкоплечий, в чёрном кафтане, казался в этой комнате медведем, случайно оказавшимся в дамском будуаре. - Началось. - Негромко сказал Орлов, ни к кому не обращаясь. - С восьми часов у него в покоях пьют. Голштинские офицеры, Вейсман, Брокдорф, ещё кто-то из мелких. Романка там же. Сказывают, сам ей наливал. Светлана не обернулась. - Кто сказывал? - Мой человек из караула. - Орлов помолчал, потом добавил с тяжёлой, невесёлой усмешкой. - Говорит, его теперь уже величество изволили пошутить, что траур бабья затея, а он, слава Богу, не баба. И велели подать ещё рейнвейну. Алексей скрипнул зубами. - На второй день после смерти тётки, которая дала ему корону. - Процедил он. - Господи, да у нас в полку за такое офицера из собрания вывели бы. - У нас в полку. - Отозвалась Светлана. - Офицера вывели бы. А в императорских покоях нет. Там теперь другие правила. И нам придётся их выучить быстрее, чем он успеет их переписать. Она отвернулась от окна. Лицо у неё было спокойное, ровное, как у человека, который уже просчитал все варианты и выбрал единственно верный. За месяцы при малом дворе Светлана усвоила правило: паника роскошь для тех, у кого есть время. У неё времени не было. - Где её величество? - Спросила она. - В опочивальне. - Ответил Орлов. - Одевается. Приказала никого не пускать, кроме вас. - Хорошо. - Светлана подошла к камину, протянула озябшие руки к огню. - Григорий Григорьевич, сколько людей вы можете поставить в караул у её дверей к вечеру? Орлов прищурился: - Сколько надобно. - Надобно двадцать. Не голштинцев, не дворцовых, наших, измайловцев и преображенцев, в лицо известных. Пусть стоят снаружи, на виду. Пусть весь двор видит, что у её величества есть своя стража. И пусть видят, чья это стража. - Сделаю. - Коротко сказал Орлов. - К полудню будут. - И ещё. - Светлана повернулась к Алексею. - Мне нужен список всех, кто сегодня ночевал в восточном крыле. Поимённо. Кто приходил, во сколько ушёл, через какие двери. Васильчиков кивнул, не спрашивая, зачем. - Будет. - Хорошо. Если Воронцова уже ищет ход к бумагам покойной, она не станет ждать. Кто-то из её людей мог ночью пройти в архив. Мне нужны имена. - Сказала Светлана. И впервые за это утро позволила себе медленный, глубокий вдох. Она вышла из приёмной и прошла по узкому служебному коридору к опочивальне императрицы. Дверь была приоткрыта. Внутри, у туалетного столика, Екатерина Алексеевна стояла перед зеркалом в чёрном траурном платье, и фрау Кристина, стоя на коленях, подшивала подол. Императрица была бледна, под глазами залегли тяжёлые тени, но спина её оставалась прямой, а подбородок высоко поднятым. Она встретила Светлану в зеркале взглядом. - Получил корону. — сказала она ровно. - Я слышала, как он веселится. Отсюда слышно. - Слышно. - Согласилась Светлана, притворяя за собой дверь. - Ваше величество, я должна сказать вам то, что вы и без меня знаете. Но сказать надо. - Говори. - С этой минуты всё, что было прежде, не имеет значения. Ораниенбаум, Воронцова, табакерка, даже Ладога, всё это была разминка. Настоящая игра начинается сейчас. И первый её ход будет не против вас. Против меня. ----------