Трепет пламени и возвращение с Люциса Дарья Ушакова Моя самая несерьезная, романтичная и (как я надеюсь) забавно-уютная книга про путешествие Моцарта и повзрослевшей Милы на Землю после тринадцати с лишним лет на планете Люцис. В ней также поднимаются вопросы исцеления синдрома спасателя и обретения собственной безусловной ценности. События разворачиваются (по временной шкале) после книги "Мы сотканные из света", но я пишу эту новую книгу таким образом, чтобы её можно было читать и отдельно, как самостоятельную. Предысторию к этой книге можно найти в "Это начало света" (книга 1) и "Мы - сотканные из света" (книга 2). Они есть в бумажном виде на OZ0N! Аннотация: Мила, переехавшая в раннем детстве на планету Люцис, возвращается на Землю вместе с Моцартом - инопланетянином, который спас их с мамой тринадцать лет назад, во время планетарной трансформации и повышения земных частот. Переход планеты в новое время продолжается, как и изменения в их жизнях. Мила учится уделять безусловную любовь самой себе, чтобы больше не ожидать её от того, кого до сих пор любит. Ну а Моцарт... А Моцарту остается лишь только гадать, что она выкинет дальше! Присоединяйтесь в обсуждении :) люблю обсуждать с вами чувства и эмоции героев 💘 Теги: инопланетянин, разница в возрасте, любовный треугольник, влюбленность из детства, давняя любовь, родственные души, издрузейвнепонятнокого, психология, философия Угадайте, кто близнецовое пламя Моцарта? P.S. если вы хотите представить, как выглядит Моцарт, загуглите "Джордж Маккей" недавних лет, их внешность и вайб сильно похожи. Дорогие читатели, это книга до редактуры. Осознала, что в ближайшее время не планирую ее редактировать, поэтому публикую на случай, если кто-то захочет ее прочитать так. По моему мнению, её стоит немного сократить, но возможно (возможно) я пытаюсь сделать лаконичнее то, что и не должно быть лаконичным. ==================== Глава 1 Глава 1 ---------- Глава 2 ༄༄༄ Мила сидела на кухне, подперев рукой голову, и размышляла о том, что Моцарт так и не дал ей ответа ни вчера, ни сегодня. – Пап... а что делать, если тебя не любят? – Кто это тебя не любит? – встрепенулся Мэххен, засуетившись – то ли от осознания того, что Милу кто-то может уже любить, то ли от её жалобы на невзаимность. Точнее и от того, и от другого. – Не важно. Просто. Что делать в этом случае? Мэххен немного успокоился, все ещё, тем не менее, выглядя слегка возмущенным. Потенциальный "парень" дочери на горизонте встретился в их разговоре впервые, и он совсем этого не ожидал, и, как оказалось, не особенно-то был готов к тому факту, что его дочь уже вроде как взрослая… уже девушка. Мужчина помолчал, поджав губы и, скосив взгляд в сторону, наконец задумчиво произнес: – Думаю, любить себя и наслаждаться жизнью. Ты ведь такая замечательная у меня. А рано или поздно, всё само получится, если ты будешь на своём месте, заниматься тем, что считаешь важным для себя. И он сам найдёт тебя. Мэххен пододвинул поближе к дочери её любимый морс из облепихи, густой и сладкий, с мякотью, стараясь отвлечь и подбодрить её тем, чем мог. – В холодильнике суп. Мама сделала. Будешь? Он вкусный. ༄༄༄ Моника никогда не сравнивала Милу с другими. Из собственного детства она помнила, как сама неосознанно во всем пыталась быть лучше той дочки маминой подруги, с которой её сравнивали в плане успеваемости в школе. Вот только успеваемость Моники от этого лучше не стала, – она как была хорошисткой, с интересом изучающей только то, что ей было по душе, так и осталась. Зато комплексы и неуверенность, странное подсознательное ощущение, что от дочки маминой подруги можно ожидать какой-то неведомой угрозы для себя, были с тех пор приобретены. Позже выяснилась ироничность ситуации. Ту девушку, оказывается, тоже сравнивали с Моникой её родители, но только в другом: в спортивных достижениях, общительности и доброжелательности. Обе девушки неосознанно побаивались друг друга всё детство и то и дело конкурировали по мелочам. Желая смотивировать своих детей на развитие обычным вопросом: "А сколько пятерок за четверть у твоей одноклассницы?", родители, сами того не зная, лишь навязывали им неосознанные страхи, что кто-то другой лучше и больше достоин любви и внимания. Впоследствии Моника ещё не раз переосознавала слои этой боли, пока не поняла, что на самом деле нет кого-то лучше или хуже. Даже если один человек объективно мудрее, добрее и честнее другого, то это всего лишь разные этапы на пути эволюции души. Всё равно, что сравнивать студента и школьника. Один не лучше другого, это лишь разные временные точки взросления и развития. Также и люди: один из них ещё не осознал свою божественную суть, силу любви внутри себя, меняющую реальность – он пока выбирает жизнь из страха и разъединенности со своей силой. А другой уже выбирает быть в любви и гармонии с собой и миром и осознанно сотворять свою жизнь, следуя по пути добра и радости, сотворчества с Источником внутри себя. Но суть у них одна и та же. Оба одинаково божественны и ценны, и что бы они ни делали – они не смогут стать лучше или хуже другого, они – часть единого целого, любви, вечной творящей энергии жизни. Они божественны и одинаково важны для мира. Такие, какие пришли в эту игру под названием жизнь. Поэтому и сравнивать в конечном итоге себя с кем-то не имеет смысла. После психологических осознаний и сессий с сенсориками, отношения Моники с дочерью становились всё лучше и лучше. Как оказалось, всё, что было нужно, это полюбить больше саму себя. ༄༄༄ – Я хочу изучить знания о здоровье и счастье, которые есть у землян, и дополнить их теми, которые получила, живя и учась на Люцисе. Тогда я смогу больше понять землян и поделиться знаниями на понятном им языке. А еще я немного скучаю по планете, с которой родом и мне интересно, как сейчас там дела. – Значит мотивация: интерес и желание поделиться? – уточнил Моцарт. – Да. – Ладно, хорошо. Спустя несколько дней Мила наконец приняла долгожданный видеозвонок от Моцарта. А после этих двух слов, похожих на его согласие, засияла, словно одна из звезд в скоплении Плеяд. – Но у меня несколько условий, – добавил мужчина. – Точнее два. Мила слегка закатила глаза, скорее в шутку, чем всерьез, и тут же широко заулыбалась, обратившись вся во внимание. – Сначала мы летим в Польшу, а не в Россию, так как мне нужно увидеться с одной из бывших учителей, точнее… – начал Моцарт, но Мила его перебила: – Конечно! – Ну а второе… Мила вопросительно подняла брови. – Если я почувствую, что есть какая-то опасность, ты доверяешься моему чувствованию и не противоречишь решению. Хотя мы и поедем инкогнито, твой отец говорил о необходимости быть бдительными все равно. – Ладно! "Когда-то я уже слышал подобное от твоей мамы… – подумал Моцарт, тяжело вздыхая, – и она не особенно-то следовала своему обещанию”. После завершения звонка в животе Милы порхали не просто “бабочки”. Она словно проглотила дюжину мелких колибри – трепетных, быстрых, безумных. Возведя взгляд к потолку, Мила рухнула спиной на одеяло и шумно выдохнула. От осознания, что она едет на Землю с Моцартом, кружилась голова. Они будут проводить вместе кучу времени. Это было волшебно и… пугающе. – Все в порядке? – спросила мама, проходя мимо неё к шкафу со стопкой идеально сложенного чистого белья. ---------- Глава 3 ༄༄༄ – Мила… Когда Мила расслабленно рисовала что-то на своем планшете, возникновение Моцарта в её комнате было последним, что она ожидала увидеть. Подскочив в кресле от неожиданности, девушка уронила на пол пару ручек для виртуального 3D-рисования и уставилась на него. Моцарт никогда не приходил без предупреждения. Тем более не телепортировался прямо в её дом. Это вообще возможно с учетом частных заглушек, которые наверняка установил отец? Что-то случилось? – Да-а?.. – неуверенно отозвалась она, вставая навстречу. Мужчина приближался медленно, смотря на Милу необычным взглядом Остановился почти вплотную. Ближе, чем когда-либо. Он был сосредоточенным, едва заметно улыбался, но выглядел при этом так, словно пытался скрыть свою улыбку. Чересчур пристальный, с нехарактерной для него хитринкой, взгляд вызывал недоумение. – М… Моцарт? Весь мир вокруг вдруг стал нечетким, когда он оказался так близко, сокращая ту дистанцию, которую обычно уважал с досадной неизменностью. Мила всегда хотела почувствовать его ближе, но сейчас… Стоило ему поднять руку и мягко прикоснуться тёплой ладонью к щеке Милы, она от удивления вздрогнула. Сердце тотчас пустилось вскачь. Подушечка его большого пальца погладила её по скуле… нежно, ласково, и невесомые прикосновения двинулись ниже. Широко распахнув глаза, метаясь ошеломлённым взглядом по его лицу, Мила ощущала, как тыльной стороной ладони он ведёт вниз по её шее. Как он спустился до плеча, прежде чем медленно погладить большим пальцем по ключице – до тех пор, пока не встретился с бретелькой её платья. Дыхание сбилось, когда мужчина улыбнулся ей слегка нахально. Потом опустил взгляд на её губы, будто уже целовал их в мыслях. В его глазах плясал весёлый огонёк, а в глубине мерцало что-то… незнакомое. Там не было привычной теплоты. Смесь не его энергии с его внешностью сбивала с толку. Голубые океаны глаз, родные, стройные черты лица, скулы, красивые длинные пальцы и сильные руки, о прикосновении которых она мечтала так давно… Мила почти почувствовала себя невесомой от волнения и шока, но слишком медленно осознавала происходящее, не отстраняясь ни на дюйм, но и не подаваясь Моцарту навстречу. Не понимая, что здесь происходит, но и не желая выходить из игры. Что это ещё за странная игра? Внезапно он легко смахнул планшет и ручки со стола, сбросив их на пол, обнял Милу за талию, и, словно пушинку, усадил на стол, окончательно выводя девушку из эмоционального равновесия. – Моцарт, что с тобой? – спросила она требовательно, прежде чем встретить на мгновение лёгкое прикосновение его губ к своим губам. От неожиданности Мила даже не была уверена, хочет ли отвечать взаимностью на поцелуй, несмотря на многолетнюю влюблённость. Что-то явно было не в порядке, вовсе не так, как должно было происходить. Моцарт отпустил её столь же внезапно, как и заключил в объятия. – Ну что, довольна? – спросил он с улыбкой. – Чем? – недоуменно воскликнула Мила, вцепившись в стол руками. – Я поцеловал тебя. Ты этого хотела? Она нахмурилась, взглядываясь ему в глаза. В них был не Моцарт… – А я не так хотела. И ты… странный. Словно другой. Моцарт не поцеловал бы… так… – Так значит, ты влюблена в него! – услышала вдруг Мила победный женский голос. Образ мужчины растворился в воздухе, словно дым. Распахнув глаза, Мила рывком вскочила с кровати в своей комнате. – Влюблена! Я так и знала! – пела Оливия, подруга Милы, танцуя по комнате с хитрой улыбкой на губах. – Ты что, совсем оборзела?! – голосом, граничащим с опасностью, вскричала Мила, как только снова обрела дар речи. Она яростно выдернула из рук подруги интегратор иллюзий с двумя влажными электродами по бокам. – Ты…! Зачем ты это сделала?! – вертя в руках один из дорогих гаджетов Оливии с Земли-2, Мила думала только о том, чтобы разбить его прямо сейчас о стол. В отместку. За нарушение личных границ. – Ну нужно же было определиться с этим перед тем, как ты улетишь с ним на другую планету! – с весёлой восторженностью провозгласила Оливия, запрыгнув на кровать, подальше от гневной подруги. – Ну ты и сволочь… – яростно сказала Мила, отворачиваясь. Уголки её губ дрогнули, опустились. Эту тайну никто не должен был знать. Кроме Наиры и тёти Эмилии. Мила предполагала, что чем больше людей в курсе, тем больше шанс, что Моцарт уловит эти мысли телепатически – и тогда точно не согласится с ней поехать на Землю. Удивительно было то, что он до сих пор их не считал. Либо она действительно была хороша в мыслительном блоке и медитации, либо Вселенная по какой-то причине не считала необходимым открывать Моцарту именно эти её мысли при спонтанной телепатии. Ведь люди считывают только то, что им нужно считать… «Да считал он всё давным-давно, – то ли утешала, то ли расстраивала её порой Наира, как обычно, было неясно, – как можно не заметить эту влюблённую частоту, если даже меня от неё может стошнить, от твоей радуги, когда ты о нём говорить начинаешь». – Да брось… Ты чего? – остановила свой танец Оливия, заметив наконец смертельную серьёзность и напряжение в позе подруги. Вместо того чтобы кричать на неё или закидывать подушками, защекотать до мольбы о пощаде, Мила стояла, замерев, слегка дрожа, уставившись в окно. – Уйди, Оливия… И не смей никому об этом говорить, – сухо прошипела Мила. Теперь она ещё больше ненавидела людское любопытство по поводу чужой личной жизни. Терпеть не могла сплетни и тех, кто их добывает и распространяет. Мила вообще не относилась к этой категории людей… Эти чувства к Моцарту были только её. Сокровенными. Спрятанными глубоко. ---------- Глава 4 ༄༄༄ Спустя две недели они уже сидели на вокзале города Яларик и ждали, пока прибудут родители Милы, чтобы проводить их до космической станции отправления на планету Земля. День стоял солнечный, хотя ещё с утра моросил мелкий, уютно-ленивый дождь. Моцарт был расслаблен и умиротворен, как обычно, а вот Мила едва справлялась с собой. Ей хотелось наматывать круги по "холлу отдыха" от предвкушения. – Мы полетим на Землю! Ура, Моцарт! – Ура, – спокойно сказал проводник, слегка усмехнувшись со своей неизменной добродушностью. Накануне Миле приснился кошмар. Во сне, во время их путешествия на Землю с Моцартом произошло что-то плохое. И теперь девушка пыталась почувствовать, является ли её сон сигналом от подсознания, предчувствием, или же это просто страх. Мила представила грядущую ветку реальности, как они с Моцартом телепортируются на Землю по специально построенному за последние годы каналу для космических кораблей, сокращающему время пути. Как они живут там, на Земле… Как путешествуют по разным странам… Девушка не чувствовала ни тяжести на сердце, ни тревожного холода. Только радость. Чистую, светлую, без единого сомнения. Значит это не предчувствие. Значит это просто страх. Да, действительно, за кого Мила и боялась, так это за Моцарта. Боялась, вдруг их инопланетное прибытие всё же обнаружит кто-то из врагов папы и чем-то навредит люцисианцу. Кто-то, кого интересует появление на Земле дочери бывшего агента ОМС и нынешнего сотрудника планетарной защиты планеты Люцис и межпланетных альянсов… Хотя для чего? Война уже давно прошла. Только из мести? Вот только почему Мила боялась за Моцарта, владеющего телепортацией в совершенстве, а не за себя – непонятно. За себя, когда Моцарт был рядом, она никогда не боялась. Он внушал ей почти сверхъестественную уверенность в том, что всё будет хорошо. Папа, естественно, был против поездки и изо всех сил пытался отговорить её от этой идеи. Мама же, на удивление, не волновалась. Мила скосила взгляд с книги вбок, на своего проводника, смотря, как Моцарт медитирует и настраивается на благополучную дорогу, прикрыв веки. Подруга мамы Нейрали – близкий семье энергетик – тоже успела провести им свет в дорогу. Моцарт почувствовал взгляд Милы и повернулся к ней, расслабленный и сонный. – Как ты? – спросил он, потянувшись, а затем зарывшись по самый кончик носа в высокий ворот своего синего худи. Моцарт казался уютным, нахохлившимся, словно воробей. Мила невольно любовалась им и успокаивалась от его глубокой безмятежности. – Хорошо. В какой город Польши мы прибудем? – Краков. Он чем-то похож на твой родной Архангельск – небольшой, уютный, без метро… Еще дома по стилю напоминают Петербург. Там много колоритных улочек. – Ого... да ты неплохо ориентируешься в городах. – Да. Я сдавал зачёт по России. Правда основным местом моей специализации был Северо-западный регион. – Проводники делились по регионам? – Типа того. – Понятно... Я, кстати, никогда не говорила, но спасибо тебе большое, что тогда спас мою маму и меня. Если бы не ты, то неизвестно, выжила бы она, да и я без неё... Ведь у нас никого из близких особо-то и не было... Тем более в России. Только друзья семьи, ну и дальние родственники в Дании и на юге России. – Я делал то, что чувствовал, во благо всем нам, – с теплотой в голосе ответил проводник, – невозможно сотворить добро по отношению к кому-то, не сотворив его одновременно и по отношению к себе… Другого ответа Мила и не ожидала, с сердечной благодарностью смотря ему в глаза. – А вот и твоя мама! – внезапно сказал он. Они синхронно встали с кресел, и Мила побежала к Монике с Мэххеном, чтобы крепко обняться и попрощаться перед отправлением на Землю. ༄༄༄ Когда ты смотришь из иллюминатора на одну из населенных планет, то все дела и заботы людей, живущих на ней, кажутся маленькими и мимолетными в сравнении с вечным мерцанием звёзд во мгле космоса. Шум городов и суета так далеко. Всего лишь крошечные огоньки. Любые проблемы, вопросы и отношения. Любые попытки куда-то успеть. Ты смотришь, как в ходе вращения, часть планеты погружается в ночь. Кто-то спешит в суете по пробкам домой, чтобы поужинать вместе с семьёй. Кто-то пытается доделать учёбу в срок, потому что сдавать уже утром. А кто-то печёт именинный торт и волнуется, что не успеет к приходу гостей. Ты видишь спутник, другие планеты и звезды, еще и ещё, их число необъятно. По пути с Люциса до Земли красовались туманности разных цветов. И всё это такое неспешное, размеренное и бесконечное. Единое, всеобъемлющее. Почти вечное по сравнению с быстротечно мелькающими жизнями тех, кто населяет планеты. И их нескончаемым потоком мыслей, которые постоянно меняются, но крутятся чаще всего неизменно, без отдыха, без остановки. Лишь немногие вышли из этого суетливого круга и частенько присутствует в настоящем – они делают почти те же вещи, но только живут, осознанно наблюдая, обращая внимание на то, что происходит. Их фокус смещен на себя и на что что вокруг прямо здесь и сейчас. Хоть на космических кораблях и не было мощной связи с природой и планетарной энергией (к примеру, энергия Люциса всегда служила Миле огромной поддержкой), но там была совершенно иная, более молчаливая связь, тишина присутствия чего-то незримого. Тишина космоса. Хотя и весьма опасного и безжизненного, но очень красивого. Великолепного. Перехватывающего дыхание. Мила впервые смотрела на свою родную планету со стороны. Щекочущее предвкушение наполняло грудь девушки так, что было трудно дышать. Словно она скучала по ней так давно, но даже не подозревала о силе их связи. Родство с этой планетой было в её ДНК, а теперь, трепетало, внезапно разбуженное. ---------- Глава 5 ༄༄༄ – Это… асфальт… – произнесла Мила, будто собиралась теперь комментировать всё необычное и земное, что только увидит. Когда с десяток лет не встречаешь детали, которые для Люциса нехарактерны, а затем замечаешь их вдруг опять на Земле, они бросаются в глаза, таща за собой воспоминания с детства: неровное полотно дорог на улицах её родного города, на набережной. Серый асфальт по пути в детский сад, когда идёшь, уставившись под ноги, а тебя тащат за руку родители. Мила с Моцартом телепортировались на старую дорогу с побитыми поребриками. Место, окружённое пышной зеленью высоких кустарников с обеих сторон, было ближайшей к их общежитию точкой без камер и людей на тот момент, судя по онлайн-картам их наручных помощников. Девушка шумно выдохнула. В животе было странное чувство волнения. Моцарт молча ждал рядом, предоставляя ей время немного освоиться. У каждого из них было по чемодану, имитирующему земные. Они, забавно постукивая, катились на колёсиках и обладали длинными ручками вместо того, чтобы, к примеру, бесшумно парить по воздуху вслед за своим владельцем. – Это кошка! Кошка! – внезапно воскликнула Мила, и вместо того чтобы ринуться к маленькому серому жителю Земли, пробегавшему мимо – как она непременно бы поступила на Люцисе – девушка испуганно отпрыгнула ближе к Моцарту, едва ли не врезавшись в его бок. Прижавшись к нему, Мила вела себя так, словно это небольшое животное, предусмотрительно решившее обойти их стороной, сверкнув желтизной своих глаз, собиралось напасть на неё. – Мила, она сама тебя испугалась. У тёти Дакши же есть кошка. В памяти Милы всплыл образ подруги бабушки Гали, которая жила в соседнем районе, всего в паре полей от них. У неё обитали два удивительных, ласковых создания. Одна кошка была ослепительно белой, пушистой, как облако, с гетерохромными глазами: небесно-голубым и зелёным. Вторая же была чёрной, как густая сентябрьская ночь, и звали её символично – Тень. Жёлтые, почти оранжевые глаза Тени как-то раз неожиданно уставились на Милу из темноты на берегу озера поздним вечером. В них читалось сознание, близкое к человеческому. Они с кошкой вместе смотрели на звёзды, находящие отражение в зеркальной глади прозрачной воды. Но Дакшины кошки явно отличались от этой… Она будто принадлежала дикому миру из передачи про Землю, была сосредоточена исключительно на выживании и, по ощущениям, совершенно не собиралась общаться телепатически с людьми и явственно понимать почти всё, что ей говорят. Земная уличная кошка смотрела опасливо, оценивая на полном серьёзе риски нападения извне. В её глазах не было света сознания. – Да, но это другая… другая кошка. – Ну… да. Но нападать на тебя она всё равно точно не будет, если не полезешь к ней первой. Пока Мила смотрела вслед кошке, Моцарт впервые в жизни обратил внимание на запах девушки. От её тёмных пышных волос и блестящей под лучами солнца макушки исходил аромат чего-то древесно-сладкого. Похоже на запах флейты сестры – пимака из кедра с бусинами из вишнёвого дерева. Ребекка никому не разрешала на нём играть, но пах музыкальный инструмент очень вкусно, чем-то духовным и тёплым, близким к природе. – На Земле бывают и точно такие же сознательные животные, как на Люцисе. Они обычно домашние, а не уличные, – сказал наконец Моцарт. Кошка давно убралась с их дороги, и они двинулись дальше, дойдя до ступенек здания без приключений. Из широких деревянных дверей десятиэтажного бетонного здания вышел какой-то мужчина в серой толстовке, и Мила вновь напряглась, замирая, но стараясь не пялиться на него столь же обескураженно, как на кошку. Она взволнованно сглотнула, сжав губы, и перевела взгляд на Моцарта, который едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Уголки его губ поднялись, кадык дёргался. Мила толкнула его в плечо и засмеялась. – Видела бы ты себя, – наконец дал волю смеху люцисианец, ярко улыбаясь и веселясь. – Ты ведь жила здесь до восьми лет. – Посмотрела бы я на тебя, когда ты впервые прибыл сюда, – с упрёком проворчала девушка. Моцарт вздохнул. – Да, это тоже было порой весьма и весьма забавно. – Но надо мной потешаться тебе это не мешает. – Не мешает, – подтвердил люцисианец, помогая ей поднять свой чемодан по ступенькам. – Имей хоть капельку уважения. Я тебе не Ребекка! – вспомнила Мила про младшую сестру Моцарта, над которой он постоянно шутил, хоть и по-доброму, а та никогда не оставалась в долгу. – Конечно, конечно… – не особенно обнадёживающе подтвердил Моцарт, придержав перед Милой тяжёлую дверь. – С тобой так нельзя, ещё обидишься, чего доброго. Мила фыркнула. – Я не обидчивая. – Мне показалось иначе в последние годы. – Я повзрослела. – Ну ладно. Пусть будет так, я вовсе не против, – миролюбиво сказал он, пожав плечами. Они направились к стойке для регистрации постояльцев в левом углу небольшого, довольно простого холла. Тёмно-серая широкая плитка пола, несовременные, хоть и исправные лифты по правую руку, высокая стеклянная стена, за которой видны пролёты бетонных лестниц. ---------- Глава 6 ༄༄༄ – У меня никогда не было абсолютно моей, личной комнаты, – сказала Мила задумчиво, пока они с Моцартом заселялись в две соседние комнаты на восьмом этаже студенческого общежития на окраине Кракова. Летом почти все этажи пустовали, и порой в эти аккуратные чистые комнатки заселялись туристы или студенты по обмену. Роль студентки Мила и собиралась играть на своей летней медицинской практике в больницах Польши, получая знания о том, как обстоят дела с медициной на планете Земля. Перед отправлением на Землю было принято решение не разглашать о путешествии, чтобы не привлекать внимание общественности и не подвергать Милу, как дочь Мэххена, опасности в случае, если кто-либо из участников распавшейся организации ОМС[1] всё ещё ищет способы взять реванш или попросту отомстить. Родители заверили Милу, что знаний у неё после люцисианских образовательных центров гораздо больше, чем у второкурсников лечебного факультета. А потому они никому не навредят этим прикрытием, подделав документы на медицинскую практику по обмену, на которой она сможет просто наблюдать и изучать. Теперь она была русской студенткой из медицинского университета в Архангельске. Да и с виду она соответствовала этому возрасту – в пересчёте люцисианских годов на земные Миле уже исполнился 21 год. – В доме же у тебя была своя комната? – Формально была, но она была не моя на самом деле, а мамина. Потому что она вечно вмешивалась и решала, как и что там будет лежать, перекладывала местами одежду у меня в шкафу так, как считала нужным. Мне потом даже сложнее было найти её. Сняв ботинки и куртку, девушка прошла к окну комнаты, чтобы первым делом впустить свежий воздух и свет. – Это иллюзия, что у меня была комната. На самом деле моего личного пространства у меня никогда не было. Обман. Чистота в обмен на тоталитарный контроль пространства. Моцарт кивнул, оставляя чемодан в коридоре у стены. – Но теперь будет. Ты ведь взрослая и сможешь оформить собственное жильё. – Это так, – Мила уселась на кровать, оглядываясь на бежевые шторы у окна с видом на парк и какое-то муниципальное здание с парковкой. – Но, честно говоря, я не знаю, как жить с кем-то и считаться с мнениями о том, как всё будет. Как не чувствовать себя ущемлённо. Например, если бы ты хотел, чтобы штора была зелёная, а я – чтобы светло-розовая или бежевая, то как бы мы договорились?.. – Ну… – Моцарт коснулся одним люцисианским кроссовком другого, тем самым запуская процесс самоочищения, и прошёл уже в чистой обуви к окну. – Я думаю, людям, смотрящим схожими глазами на реальность, не будет нравиться что-то диаметрально противоположное. Например, ни ты, ни я не захотели бы закрывать пол комнаты чёрными шторами, верно? – Да… – Ну вот. А другие цвета уже не так принципиально. Если бы один очень сильно хотел конкретный цвет, второй был бы рад, что тот исполнит своё желание, так как нет категоричности в выборе… тем более что у каждого может быть своя личная комната в доме, в которой он делает всё так, как хочет. – Ну, это верно… – задумчиво ответила Мила. [1] Объединенные межпланетные силы – бывшая военная организация, которая “контролировала безопасность” на всех планетах, колонизированных людьми. Базировалась на планете Земля-2. Расходясь с планетой Люцис в методах и подходах, они имели с ней политически натянутые отношения. ༄༄༄ – Ты говорил, что не ешь обычно местных сладостей? – Мила пытливо рассматривала перечень десертов в красочном меню их первого уютного кафе. Солнечные лучи заливали всё кругом, а официанты то и дело сновали неподалёку от их столика. – Ага, – люцисианец поглощал одну виноградинку кишмиша за другой, разглядывая свою фруктовую тарелку, которую ему уже успели принести. – А почему? – Эти десерты сладкие, как фрукты, но не несут ничего полезного организму… – задумчиво пробормотал Моцарт. – Это как обман. И организм после них чувствует себя обманутым, если прислушаться. Будто он ожидал нечто другое, а получил пустышку. Порой Мила смотрела на то, как Моцарт ест, и размышляла, что за милый человек находится рядом с ней… Он обычно невозмутимо открывал упаковку чего-то вкусного, будь то хрустящие, пропитанные люцисианским солнцем сушёные лепестки или зрелый нектарин, неторопливо надкусывал и пережёвывал порой с таким видом, будто вообще впервые что-то ест в своей физической оболочке. Он смаковал каждый кусочек и глоток, оценивая свои ощущения, будто ресторанный критик, но вместо слов или звуков испускал частоту наслаждения вкусом. Иногда Миле специально хотелось посмотреть, как Моцарт будет есть. Угостить его чем-то вкусным и непременно полезным, чтобы тоже почувствовать его удовольствие в силу своей эмпатичности. Она улавливала его состояние и тоже погружалась в атмосферу смакования. Рядом с Моцартом она ощущала себя крайне уютно. И несмотря на то что они уже почти с десяток люцисианских лет [2] жили на одной и той же планете, он всё равно по-прежнему оставался для неё чем-то инопланетным, загадочным и недосягаемым. ---------- Глава 7 ༄༄༄ Они говорили о многом за едой: о мыльных пузырях и физике, разнице между земной травой и люцисианской, мороженом, земных врачах и об отсутствии на Земле повсеместно роботов (до сих пор). Успев поймать на себе парочку недоуменных взглядов официантов, невольно подслушавших их странные речи, они решили говорить отныне по-русски, а не по-английски (которым владели столь же свободно), чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. – Мне кажется, или когда человек русский, он может быть хоть сколько странным – всё это норма? – спросила Мила со смешком и ноткой гордости. Моцарт в ответ усмехнулся, допивая свой почти остывший чай. – Будь сколько угодно crazy, nobody gives a fuck [3], – добавила с веселым смехом девушка. Моцарт лишь слегка поперхнулся от неожиданности, сумев не закашляться. [3] Перевод с английского: crazy – сумасшедшим, nobody gives a fuck – нецензурный аналог русской фразы “всем без разницы”. Они попросили счет. – Знаешь, я не терплю русского мата, но английский вариант, почему-то, гораздо более легок и не несет того же энергетического урона, – сказала Мила задумчиво. – Как думаешь, почему? Моцарта нельзя было назвать специалистом в этом вопросе, поэтому ничего дельного он ей так и не ответил. На Люцисе мат не был привычным делом. – Когда я был впервые на Земле, – внезапно вспомнил Моцарт со смешком, – меня удивило то, что мат землян почти всегда вращался вокруг половых органов и их применения. Мне это, на самом деле, показалось странным: почему вообще занятия любовью, то есть хорошие и приятные по сути вещи, ассоциированы с выражением негативных эмоций и неприятными для человека ситуациями?... Какое-то несоответствие. Мила задумчиво хмыкнула, приподняв бровь. Её сознание было слишком занято образом мужчины, произносившим фразы “занятия любовью” и “хорошие и приятные вещи” на повторе, чтобы здраво мыслить. Моцарт говорил об этом слишком расслабленным и приятным голосом… Что ж, Мила сама начала эту тему и теперь пожинала плоды, стараясь вести себя совершенно нормально и не краснеть. Она прикусила щеку изнутри и пришла в себя к тому времени, как Моцарт добавил, оплачивая счет: – А некоторые восклицания, к примеру, в английском, и вовсе обозначают прямое приглашение. Мила легко и беззаботно рассмеялась. – Действительно. От ненависти до любви, как говорится… Они синхронно усмехнулись. – Что для тебя является хорошей и приятной вещью? – поинтересовался Моцарт. – М-м, – Мила старательно постаралась придумать что-то, помимо поцелуев с ним, – объятия! – Ну вот, – он улыбнулся, вставая из-за стола, – было бы странно, если бы ты яростно закричала “обнимашки тебе!” в разгар ссоры. Хихикая и весело улыбаясь, вообразив предельно живо эту сцену, они направились к двери. – Обнять тебя! – прошипела Мила псевдогневным тоном, как только выбралась на улицу. Прохожий бросил недоуменный взгляд в их сторону, и они снова засмеялись. – Тактика “говорить по-русски” не всегда помогает, – сказал Моцарт. – Мы все равно странные для них. – Ну и ладно, – он посмотрел Миле в глаза, – зато нам радостно. Его улыбка – это расцветающее в её груди солнце, мощный шар энергии, который заливает светом все вокруг. – Да… Закончив ранний ужин, гости с другой планеты пошли гулять по центру города. После изрядной доли интереса со стороны Милы, Моцарт все же согласился приоткрыть завесу того, что произошло между ним и Ингрит. – Она помогла мне увидеть в себе то, что я раньше не видел. Ещё больше ценного и божественного. Через её взгляд я больше увидел самого себя, а она – себя. Мы помогли друг другу стать ближе к самим себе. Но нам не совсем по пути. Поэтому мы расстались добрыми друзьями. – Это значит, что вы будете общаться теперь как друзья?.. – Нет, не будем. Возможно раз во сколько-то лет мы будем узнавать, как дела, а может быть и этого не потребуется. – Почему? – Не знаю. Просто так чувствую... Я очень благодарен ей, она помогла мне ещё глубже осознать, что мой источник любви во мне и что я достоин быть счастливым, купаться в этой любви каждый день. Наполнять себя любовью от Источника… точнее просто принять любовь, что уже есть во мне, допустить на сто процентов до своей души и сердца. За это благодарен миру и себе и тому стечению обстоятельств, что познакомили нас. – А как она показала это? – Много разных уроков… Это все тонко и, возможно, прозвучит немного непонятно. Она, к примеру, “не соглашалась быть источником любви” для меня – если хотела чем-то заниматься, то занималась, хотела прямо сейчас пойти подышать свежим воздухом на природе наедине с собой или пообедать – шла, вне зависимости от того, что я, например, хотел продолжить в тот момент общаться с ней. В этом Ингрит умеет уделять себе любовь и меня тоже еще больше научила не брать на себя ответственность за чужие ожидания. – М-м... – Мне сначала было неприятно немного, а потом я осознал, что она учит меня самому заботиться о себе. Также как и я учил её чему-то через свои слова, поступки и выбор жить по чувствованию. Они остановились у высокой башни ненадолго, чтобы рассмотреть старинный циферблат часов. ---------- Глава 8 ༄༄༄ Она любила его. И в то же время не могла представить их с Моцартом вместе. Мужчина ей казался таким самодостаточным и мудрым, сильным, любящим и смелым, талантливым… и ещё миллион подобных прилагательных, которые она могла бы приписать ему. Ну ладно, может не миллион, но несколько сотен – точно. Наира говорила, что в её чувствах присутствовала “какая-то нездоровая зацикленность”, которая мешала Миле идти дальше. Устроившись под одеялом в своей уютной комнатке полупустого общежития – их первого пристанища на её родной планете, которую она покинула тринадцать земных лет назад – она не могла уснуть. Наверное впервые в жизни, ведь проблем со сном у неё точно прежде не было. Скорее наоборот, Мила очень любила этот вид отдыха и ещё с раннего детства использовала моменты засыпания и утренней дрёмы как неосознанную медитацию. Проснувшись ближе к полудню, она могла пойти попить воды и снова нырнуть в сон, неспешно наслаждаясь расслаблением и собственной неприкосновенностью. Никто (мама) не ворвется в её комнату и не задаст вопрос, никто не потревожит её, ведь она спит – это святое. Нежась под теплым одеялом, она могла медитативно наслаждаться негой во всем теле после сна и мягким прикосновением простыней. Могла понаблюдать за своим тихим дыханием, неторопливо погружаясь в дрёму. Поэтому на утро Мила по обыкновению не строила никаких планов. Да и вообще на Люцисе планы было строить не принято. Все они были предварительны и легко замещались на что-то другое по мановению чувствования и спонтанного желания сердца. Тот же тип наслаждения Мила привыкла практиковать и перед сном. С удовольствием расслабляя мышцы после дневной активности, она укутывалась в пухлое одеяло. «Впереди ещё столько часов тишины и покоя», – обычно думала Мила, любуясь на разнообразные по форме желтоватые фигуры, полоски и блики света, расположившиеся на стене и потолке от уличного освещения. Почему-то ещё с детства они внушали ей чувство покоя и ассоциировались с чем-то бесконечно теплым и уютным. Но в эту ночь всё было иначе. Что-то необычайно радостное и эйфоричное бурлило в ней, переполняя до краев. Она была на планете Земля! И хотя радоваться (по словам её подруги Тайры) было особо-то и нечему, на деле девушка была рада настолько, что не могла уснуть. Ноги не находили себе места, метаясь из одного конца кровати в другой, то обнимая одеяло, то отбрасывая его, а волосы уже давно растрепались по подушке от этой счастливой, суетливой возни. Моцарт, например, не любил суету. И даже предупреждал Милу, что на Земле частота среди людей в городах бывает настолько хаотичная, что требуется при общении с ними обладать предельной концентрацией внимания на настоящем, чтобы не впасть с ней в резонанс и тоже не начать вдруг суетиться. Мила надеялась, что мир с тех пор, как она эвакуировалась на Люцис, значительно поменялся, частота планеты повысилась, как и общий уровень осознанности, и они проведут здесь с Моцартом прекрасное время вдвоем. По крайней мере, такова была её задумка, её тайный план, в котором она даже самой себе не особенно хотела признаваться, чтобы не думать об этом слишком громко и случайно не быть услышанной Моцартом. Мила была безумно влюблена. Но прекрасно понимала, что если растворится в нём, потеряв себя, то никогда не будет ему интересна, потому что не окажется на одном уровне с ним. На уровне благостного и созидательного путешествия по дороге жизни – радостного, добродушного и чистосердечного. Мила не знала с чего начать воплощать свой план, но как минимум то, что они вместе прибыли на эту планету, её очень радовало. Вместе. Её тянуло к Моцарту, хотелось бесконечно обнимать и ощущать всю мощь всесогревающего тепла его души. Такого изобильного, безусловного и наполняющего. Насыщающего… Может быть ей не хватало этой любви от родителей и, теперь уже, от самой себя? Она словно мотылек стремилась к его свету, но только знала, что он не обожжет её, – максимум согреет, а минимум – отправит обратно домой на Люцис, несогласно качая головой. «Мила… Ты чего?», – так и представляла она его мягкий, снисходительно-добрый голос. Наверное так бы он ответил ей, попытайся она напроситься на что-то романтическое с его стороны. Он всё реже обнимал её с тех пор, как она начала взрослеть, превращаясь из девочки в девушку, начиная лет с тринадцати. Словно почувствовав что-то, к чему относился с безусловным уважением, но в то же время постепенно проявляющейся дистанцией. «Всё! Хватит», – Мила вскочила с кровати, спешно оделась в домашний костюм из темно-синей плотной, но необычайно приятной на ощупь натуральной ткани, и натянув кроссовки, вышла в коридор, уставившись на соседнюю дверь. Под ней горела тонкая полоска света, а это значит, Моцарт ещё не успел лечь спать. Конечно, время то всего пол-одиннадцатого. По меркам Милы – это рань, а вот по меркам Моцарта – нет. Но всё же проверить, нельзя ли в гости, стоило, раз уснуть у нее всё равно не получалось. Мила тихонько постучала несколько раз и негромко позвала. – Моцарт… Послышались шаги, дверь распахнулась и сосредоточенно-расслабленный Моцарт в сером домашнем костюме и синем халате поверх уставился на неё вопросительным взглядом. – Всё в порядке? – на всякий случай уточнил он, склонив голову на бок. – Да. Только не могу уснуть, – невинно пожала плечами Мила. – Ничего страшного. Ты адаптируешься к новым энергиям планеты. Происходят мощные процессы сонастройки с Гайей, потому и не спится, – как ни в чем не бывало объяснил проводник, не торопясь пропускать её в комнату. – Угу… – с просящим взглядом согласилась девушка. Поняв намек, Моцарт вздохнул. – Ладно, проходи, но я занят. Так что либо медитируй вместе со мной, либо не отвлекай, ладно? – смягчился он, сделав скидку на то, что Мила здесь одна и ей может быть не по себе от незнакомого нового места. ---------- Глава 9 ༄༄༄ Моцарт сидел рядом с ней в кафе на диване и о чём-то увлеченно говорил. Вокруг их уютного закутка горели теплые огоньки гирлянд. Но что именно мужчина ей рассказывал, Мила уже не могла разобрать, потому что рука Моцарта лежала на подушках позади неё, а сам люцисианец находился очень близко. Сердце взволнованно стучало, и это мешало сконцентрироваться. Затем Моцарт повернулся к ней, улыбаясь, и пульс девушки зачастил ещё сильнее, а внутри всё сладостно, волнительно перевернулось. Он медленно приблизился к лицу Милы, касаясь теплой ладонью её живота и вызывая всплеск приятного томления от этого неожиданно близкого, свойского прикосновения. Как будто Мила уже была его, и оставалось только сделать один шаг. В одном касании было неимоверно много мощной энергии его души, которая словно магнитом притягивала её к Моцарту. Девушка робко подалась навстречу, и он тут же поцеловал её нежно… так нежно, что тело Милы окатила волна трепета и жара. Она тихонько застонала, когда он углубил поцелуй, раскрывая её губы, проникая меж них. Его рот был тёплым, почти горячим, а желанные, чуткие руки оглаживали её торс, неторопливо забираясь к ней под футболку и прикасаясь к оголенной, чувствительной до сладкой дрожи коже. Она желала его близости – такого доброго и сильного душой и телом. Желала подарить ему свою любовь и затопить все те участки, которые были ещё незаполнены любовью, светом его собственной души. Она хотела любить Моцарта, хотела наслаждаться им и тем, как он взаимно наслаждался ею. Моцарт медленно опустил Милу назад на диван, и девушка ощутила возбуждение такой силы, какой ещё никогда прежде не испытывала. Мила проснулась. Она резко села и, разочарованно оглядевшись, с тихим стоном упала обратно на подушку. Это был сон… – О Господи, – следующим пришло воспоминание о событиях прошлой ночи. Мила зажмурилась и провела ладонью по лицу, шумно вздыхая от стыда. Внутри всё сжалось от досады. К горлу подкатывала легкая тошнота. Та девушка, которой Мила по обыкновению была поздно вечером, и та, которой она просыпалась рано утром, порою были словно сестрами близняшками с абсолютно разным типом личности. Мила-вечерняя была чаще всего общительной и эмоциональной, готовой сунуться в безумство приключений и проголосовать за “любой кипиш”. Мила-утренняя была более пассивной, интровертной и крайне инертной, к тому же она периодически смущалась относительно собственных поступков вечером накануне. Смелый, дерзкий пост, опубликованный в её блоге ночью, дикое видео, на котором она веселится с друзьями, посланное Моцарту поздно вечером, вызывали у неё утром чувство “Господи, что я там вчера опять натворила” и кратковременно вгоняли в краску. Вечером она иногда размышляла о том, какое красивое наденет платье с утра, какую сделает прическу на занятия. Утром же она не имела ни малейшего желания следовать своему интересному вечернему плану. С земной поговоркой “Утро вечера мудренее”, девушка была в корне не согласна. Может быть, для жаворонков именно так – но вот для ночных сов, как Мила, определенно “мудренее” было оставаться искренней и настоящей, менее подверженной стыду и влиянию осуждающего и ограниченного страхами утреннего внутреннего критика. Вечером она была более естественной, энергичной и трудоспособной. Ночью приходило вдохновение, доводы внутреннего критика звучали тише – она ни капли не боялась мнения других людей. Хоть внутренний критик и был побочным эффектом, и досада грызла её сейчас изнутри, в конечном счете, Мила ни о чем не жалела. Она знала: неприятные эмоции скоро пройдут. Всё вчера произошло интуитивно, от души, значит, именно так было лучше. Ничего плохого она не совершала. Но ночной сон… Моцарт не отпускал её. Он будто еще сильнее захватывал её мысли, невольно заставляя устремляться к нему, как устремляются мотыльки к свету. Только вот обжигаться было “не о что”. Его тепло не ранило. А вежливый отказ остался мягким "нет" в её сознании, пробуждая ещё большую тягу ко взаимности, вместо того, чтобы “обжечься” и наконец перестать к нему стремиться. Мила поймала себя на мысли о том, что теперь даже готова “обжечься”, но высвободиться из плена мечтаний о друге своего детства. Нежась в кровати, Мила неспешно размышляла о том, как полюбить себя, чтобы перестать быть зависимой. Вскоре желудок дал о себе знать тихим жалобным стоном, и она наконец встала с постели, чтобы достать из чемодана сушёные фрукты и лепестки с Люциса. Иногда её живот издавал такой выразительный звук, что казалось, будто там живет абсолютно сознательное существо, всё слушает и почти всё понимает, изредка выражая своё отношение к происходящему заунывными стонами, неодобрительным ворчанием или радостным скулением, полным предвкушения и надежды. Не зря кишечник обладает собственной нервной системой… Этот интересный медицинский факт в своё время вызвал глубокое восхищение и интерес у Милы. Забравшись обратно на кровать с охапкой люцисианских вкусностей, Мила задумчиво представила, а как любит себя Моцарт. Она ощущала, что от него словно исходит подобие лучистой энергии солнца, изливаясь потоками света во все стороны... Она сканировала внутренним интуитивным чувствованием, как он это делает, изучала, чтобы учиться применять любовь к самой себе. ---------- Глава 10 ༄༄༄ – Я чувствую, что в детстве на Земле я была какой-то «другой»… – было первым, что сказала Мила Моцарту, когда они встретились у общежития немного позже. Моцарт расслабленно шел рядом с ней. Вчера они договорились, что встретятся с утра до практики. А после он ее проводит. – Я чем-то отличалась от других. Мне не интересно было дразнить мальчишек или новенькую девочку в классе. Не интересно было строить козни самой агрессивной группе девчонок или, наоборот, другой группе спокойных девочек, конфликтующих с ними. Не интересно было сплетничать или обзывать кого-то за спиной – я просто уходила из этой компании в другое место. Когда кто-то бегал вокруг стеснительного мальчика с низкой самооценкой и непонятно с чего кричал: «Он заразный, он заразный, заденет – и вы тоже станете!», а потом всё большинство одноклассников присоединялось к этому скандированию, я стояла в стороне, словно не включённый в сцену наблюдатель. Словно меня там нет и я не с ними. И из-за этого я чувствовала себя немного чужой. Но даже не осознавала это. Немного белой вороной. И совершенно не важно, что это было к лучшему, мне всё равно было порой грустно, что я – другая. Они свернули в парк. Моцарт молча слушал, ничуть не возражая против её откровений, и Мила, перекинувшись с ним взглядом, задумчиво продолжила: – Дома мама не понимала, о чём я. Ведь ко мне всегда все относились хорошо. Я дружила и с теми, и с другими, и две лучшие подруги у меня тоже были. Единственное, что сказала про меня однажды за спиной одна из девочек, – что я вела себя «как монашка». С затаившейся в уголках рта улыбкой Моцарт покосился на неё. Его многозначительный шутливый взгляд как бы говорил: «Ну, теперь-то у тебя таких проблем явно нет». Мила засмеялась. Да, такой её теперь назвать нельзя уж точно… скорее наоборот. – Тогда я только фыркнула в ответ на это, но почему-то всё равно запомнила… – Люди могут говорить о тебе разное. Кто-то хорошее, кто-то плохое, – Моцарт пожал плечами. – В сердце будет западать то, что совпадает с мнением о себе или страхами. Поэтому так важно составить хорошее отношение к себе. – Согласна с тобой… Девушка пнула камень носком красивого кроссовка и с удовольствием проследила, как он вприпрыжку покатился дальше по тропинке. – Порой, когда мама с папой суетятся, я тоже чувствую себя чужой, будто «им не интересно быть в любви, стремиться к этому». Мама раз в неделю одержима уборкой и, как говорит папа, в это время лучше убраться из дома, чтобы не попасть в эту волну суеты. Моцарт в ответ улыбнулся. Она продолжила: – В её детстве моя бабушка говорила всем: «Кому ты будешь такой нужен, если будешь разбрасывать носки?». А раз говорила эту дичь, значит, и многое другое, очевидно, тоже, и у мамы, видимо, этот страх так глубоко впечатался – что не будут любить, – что она всё от него не освободится. Даже не собирается будто бы… А тебе вот интересно «быть в любви», и мне интересно. И твоя бабушка с Земли. Смесь Люциса и Земли получается. Возможно, поэтому я чувствую себя дома рядом с тобой… Моцарт внимательно слушал её, неторопливо вышагивая по широким заасфальтированным тропинкам парка, извилисто струящимся меж высоких широколиственных деревьев. Он смотрел то на Милу, то на деревья, то себе под ноги, то на выглядывающие кусочки голубизны меж зелёных крон, не анализируя и не размышляя ни о чём другом, кроме их настоящего момента. – И я очень надеюсь, что Земля поменялась, и я стала ближе к ним, к людям, – добавила девушка. – Пока мы правда ни с кем не общались, и мне, честно говоря, немного волнительно и даже страшновато. Ни слова про вчерашнее. Будто ничего и не было. Это было весьма неожиданно для Моцарта. Да и Мила не ожидала, что у неё получится это так легко. Ночное происшествие только облегчило ей жизнь – нечего было больше скрывать, нечего бояться. Она будто упала в ледяную воду, выбралась, и больше не боится окунаться в проруби. Ничего неожиданного не случится. Всё будет нормально… Дружбу с ним она вроде бы не потеряла. А значит, всё было к лучшему. По крайней мере так Мила убеждала сама себя. – А меня долгое время воспитывали бабушка с дедушкой, – неожиданно поделился Моцарт. Мирное шарканье его люцисианских ботинок, специально подобранных под нынешнюю моду в Европе, тонуло в утреннем чириканье птиц. Будто пернатые устраивали дебаты, не иначе. Мила уже успела отвыкнуть от подобных звуков, ведь на Люцисе не было земных птиц, а только маленькие, похожие на колибри. – Почему?.. – Мама с папой поехали на другую планету на два месяца, а потом попали в карантин ещё на пару лет. – Ого… – шокированно ответила Мила. – Ну как «долгое». Это, конечно, не очень долго, но всё же отложило отпечаток. С тех пор я был ближе с бабушкой, а не с мамой… – А почему не взяли тебя? – Я был маленький. Всего пять лет. И мне было нужно их присутствие. Они не думали, что всё так затянется. Подумали, что будет похоже на лето в деревне. А в итоге я долгое время думал, вдруг они решили не возвращаться. Почему не едут? – Моцарт вздохнул и улыбнулся. – Но всё позади. Переосознанно. – Хорошо. А как переосознать чувство, что я чужая, к примеру? Оно почему-то не особо ярко всплывало раньше, чтобы вызвать у меня желание обратиться к сенсорику центра. Но сейчас активировалось. – А может быть, на примере твоего детства на Земле переосознать, что быть другим – не значит быть хуже? Ты не была хуже их, и они не были хуже тебя, просто вы были на разных временных моментах развития своей души. У тебя уже были знания о том, что тебе интересно, а что нет, что в любви, а что дисгармонично. Когда-то в прошлых жизнях ты осознала это. А у многих из них это осознание наступит позже. Просто самое главное – не сравнивать себя с кем-то, а просто быть собой. Радоваться тому, что ты – это ты. Уникальная, с уникальным опытом души и знаниями. Забавно то, что часть людей хотят быть не такими, как все, а те, кто изначально не такой, как все, не очень-то и рады порой своей отличности и непохожести на других. Ищут себе равных, своих единомышленников… ---------- Глава 11 ༄༄༄ Мила была не из тех, кто увлекается чем-то наполовину. Если ей интересно, она погружается целиком, ныряет в занятие с головой. Останавливаться и ограничивать себя в чем-то из соображений ума, соблюдать скучную и никому не нужную меру она не собиралась. Если Миле хотелось смотреть интересный сериал или читать книгу, она делала это до тех пор, пока другое занятие не покажется ей более привлекательным. Либо пока от сонливости не начнут закрываться глаза уже ближе к рассвету. Если ей нравилась музыка, она наслаждалась ей, пока не надоест. Пока тяга слушать песню снова и снова наконец не утолится, а от песни не начнет тошнить. Тогда она с довольным видом откладывала её в сторону. Мила хотела узнать, как устроена медицина и образ жизни на Земле и как местные воспринимают пути достижения здоровья и счастья, чтобы можно было затем земным языком изложить свой опыт и знания, полученные ею на Люцисе, поделиться тем, что возможно кому-то понадобится. И в этот процесс познания нового девушка тотчас же нырнула с большим удовольствием. Мила в своем восхитительном, розовом хирургическом костюме, на который сменила уличную одежду еще в раздевалке, с гордой торжественностью и предвкушением зашла в блестящее чистотой отделение кардиологии. Спустя пять минут ожидания, перед ней и ещё несколькими незнакомыми ей студентами предстал высокий широкоплечий врач с папкой бумаг в руках и синим стетофонендоскопом, перекинутым через шею. Он представился как Себастьян Новак и сообщил, что будет куратором их летней практики в кардиологическом отделении центра. Мужчина выглядел очень ухоженно, важно и дорого. С виду ему было около сорока. Черные волосы аккуратно уложены, свежая рубашка и галстук под белоснежным халатом без складок. Кончик красивого носа на мужественном лице немного приподнят вверх, подчеркивая лёгкую степень высокомерия – оно прослеживалось не только в позе и выражении лица, но и в умеренно небрежном тоне. Его манеры не столько отталкивали, сколько вызывали умиление Милы. Хоть и должны были, возможно, непреднамеренно раздражать собеседника. На самом деле врач будто неосознанно говорил своим видом: "Мне заранее наплевать, что вы думаете обо мне и что плохого вы можете мне сказать, и я специально вас ставлю в известность об этом, чтобы быть неуязвимым перед любой критикой". Но мужчина лишь показывал свою уязвимость (по крайней мере, это было очевидно именно Миле с её эмпатичностью и уровнем чувствования окружающих), и сердце девушки внезапно наполнилось теплым сочувствием и одобрением. Словно Себастьян был её давним другом, с которым что-то стряслось где-то в прошлом, и он только что поделился с ней своими переживаниями, заставляющими его до сих пор обороняться от всех потенциально недоброжелательных незнакомцев подряд. Когда глубоко понимаешь чужую боль, она не ранит тебя. Ты отличаешь защитную реакцию от сути самого человека, осознаёшь, что реакция на самом деле "не про тебя". В самозащите "нет ничего личного" – лишь попытка предотвратить задевание раны. И по какой-то причине именно чувства куратора Мила легко понимала. Бессознательно, интуитивно и непреднамеренно. Более того, у неё совершенно случайно словно был при себе энергетический "антидот" – безусловное одобрение. Возможно, она научилась ему от Моцарта (от него то и дело почти осязаемо шла волна беззаветного одобрения в её сторону), а может, просто сама одобряла себя достаточно глубоко, чтобы иметь при себе одобрение в избытке и делиться порою с другими без задней мысли. Либо, напротив, может быть у неё была схожая рана в душе, и она понимала врача, хоть защитные механизмы психики Милы и были иными… Девушка с перекинутым через шею дорогим ярко-оранжевым стетофонендоскопом (столь же жизнерадостного цвета, как и она сама), сразу же стала искренне улыбаться куратору. Её душа радовалась всему происходящему и ему в том числе. Завершив свою приветственную речь и отдав рекомендации, в какой кабинет студентам сперва следовало отправляться, Новак скрылся в своём. И хотя врач ещё об этом не подозревал, он уже приобрёл в лице Милы странного друга: человека, которому от Новака на самом деле ничего не было нужно, но который априори испытывал к нему человеческую симпатию и безусловно одобрял с первого взгляда. ༄༄༄ Сперва Моцарт телепортировался не туда, куда намеревался. Перепутал здания. Телепортатор, тем не менее, привёл его, как и был должен, в пустую комнату без людей и камер – читальный зал. Ранний вечер. Ряды книжных полок и много солнечного света, обращающего стеллажи в золото. Кончики пальцев мужчины бежали по старым разноцветным корешкам, вынимали книги из их уютных ниш, аккуратно прикасались к потрепанным страницам, исследуя, впитывая ощущения земной библиотеки. Солнце садилось, окутав помещение оранжевой красивой дымкой. В теплых лучах пылинки превращались в медленный парящий хоровод потоков воздуха, который в иных условиях был бы не так заметен. Мужчина наблюдал за тем, как они кружатся, пока любопытный взгляд не опустился на деревянный стол посреди комнаты, окруженный несколькими стульями. Невесомо проведя рукой по книгам, лежащим на столе, Моцарт наткнулся на парочку распахнутых томов. Он пробежался по страницам взглядом, читая тихо, так, что его голос едва ли кто-то мог расслышать, даже стоя рядом: Те прерии, что я открыл с тобой когда-то, Навечно были наши. Туда я не пускал ни одну душу, Держал частицу сердца для тебя, не зная, Впущу ли я тебя однажды Или так и буду продолжать беспечно, глупо ---------- Глава 12 ༄༄༄ – Будет довольно странно, если моя одежда не будет пачкаться так же, как и у других, согласен? Так что мне это всё нужно. Мила вышла из примерочной в чёрных штанах и темно-синем, почти чёрном лонгсливе с длинными рукавами и возможностью продеть в отверстия большие пальцы. Ткань была плотной, немного тянулась, облегала фигуру и грудь, подчеркивая её красивое тело. Девушка расстегнула молнию, делая вырез кофты V-образным и любуясь при этом высоким воротником, торчащим острыми краешками по разные стороны от её загорелой шеи. – Как я выгляжу? – Как спецагент, – со скучающим видом и одним из самых мрачных своих выражений лица прокомментировал Моцарт. – Отлично, – засмеялась Мила, – мне так нравятся эти рукава, будто я в перчатках без пальцев. Моцарт кивнул, тяжело вздохнув с ноткой драматизма. Всё его тело прислонилось к стене, словно стоять прямо самостоятельно он больше был не в состоянии. Длительное пребывание в гудящем, словно хаотичный рой, торговом центре, высасывало энергию. Тем более, был уже вечер, а после сегодняшних телепортаций в другой город и обратно он хотел просто отдыхать. – Тогда пойдём. – Пойдём! – Мила скрылась за занавеской примерочной с тем же восторженным выражением лица, чтобы переодеться обратно в свою розовую приталенную кофту. – В следующий раз в торговый центр без меня, – пробормотал мужчина, как только Мила вышла с целой охапкой вещей и тонкой чёрной курткой из искусственной кожи. Он оттолкнулся от стены и побрел с ней к кассе. – Хорошо. Она положила вещи на стойку и подготовилась первый раз в своей жизни заплатить за покупки. – Доставай карту свою, – полушепотом подсказал ей люцисианец. Мила поспешно закивала и принялась искать карточку, которую дал ей папа, (наряду с паспортом, визой, страховкой и прочими документами, которые было нетрудно сделать, когда работал всю жизнь на крупнейшие организации межпланетных сил – в том числе под прикрытием на планете Земле). В небольшой сумочке Милы с длинным радужным тканевым ремешком, перекинутым через голову поперёк её тела, казалось, была упакована целая артиллерия крошечных функциональных вещей – от самопомощи до самообороны. Те, которые успел увидеть мельком Моцарт, стоя близко, были навороченными и дорогими, а о доступности гражданским лицам одного из приборов, он даже прежде не догадывался. Ну не могло же быть, чтобы у Милы в сумочке валялся портативный гаджет, который может краткосрочно замедлять время? Даже если речь о десятке секунд, это очень сложный и редкий прибор… Возможно, ему показалось. Хотя, кто знает? Моцарт бы не удивился, если бы Мэххен добыл для дочери что-то полулегально на Земле-2. Конечно, так и есть. Ни для кого не секрет, что ради дочери он бы достал всё, что угодно. И сумка тоже была не земная, а лишь замаскированная под земную – внезапно осенило Моцарта. Её невозможно было украсть или же потерять. Она телепортируется обратно по запросу, а при отсутствии запроса – на базу. Всё вещи в сумке прилегали плотно, сверху были самые экстренные, и, чтобы выудить земную карточку из глубины, девушке потребовалось приложить немало усилий. – Вот! – торжествующе объявила она как раз в тот момент, когда все покупки уже были пробиты и аккуратно упакованы. – Скидочная? – вежливо уточнила стоящая за кассой молодая девушка. Мила покосилась на Моцарта с тревожно-озадаченным выражением: “Это ещё что такое?”. – Нет, – ответил мужчина вместо неё, слегка улыбнувшись Миле, как бы обещая ей взглядом объяснить все позже. – Хотите оформить? – спросила девушка-продавец и Мила, прищурившись, бросила очередной беззащитный взгляд на Моцарта. Тот отрицательно покачал головой в ответ. ༄༄༄ Сегодня ему приснилась Атира. Он привык, что год за годом она ему снится – иногда раз в несколько месяцев, иногда раз в пару лет. Но её присутствие где-то на задворках его подсознания было стабильным. В ходе снов они никогда не касались друг друга, даже толком не разговаривали. Никакого подтекста или игривости. Они просто присутствовали в одном помещении или на улице, или же Моцарт во сне просто рассказывал какому-то новому другу с Крипта о том, что он знает одного человека с той же планеты. Моцарт скучал по ней тихо и молча. Переносил минуты привычного вакуума стоически, без драматизма, не обращая на чувство толком внимания, как люди не обращают внимания на приходящую к ним иногда боль в душе по поводу тех, кого они потеряли в собственном детстве – нечто далёкое, безвозвратно ушедшее. Моцарт сделал почти все, что возможно, чтобы освободиться от этого ощущения и просто не знал, что еще можно сделать. Он просто принял его. Проходил через него многие годы. Переступал через шрам первой любви, как через данность, упрямо надеясь однажды все-таки перестать окончательно чувствовать смутную тихую боль – тенью далекого прошлого. Он не скучал по романтике с ней, не скучал по прикосновениям, не нуждался в словах. Он скучал по чему-то фундаментальному в ней – по её сути, присутствию. Легкая тоска казалась ему тонким прозрачным хрусталиком, который лежал где-то в углу и не попадал в фокус внимания до тех пор, пока что-то не напомнит конкретно о ней, и тогда лучи странного чувства распространялись по внутренней комнате его ощущений, заполняли грудь мягкой ноющей болью отсутствия. Спустя пару минут боль вновь отступала на месяцы. Моцарт не находил никакого другого решения: не хотел быть с ней в отношениях, а о том, чтобы общаться с девушкой дружески, не могло быть и речи, она непременно бы начала флиртовать, а он не искал этого – странной смеси непонятно чего, ни к чему не ведущей. Он не искал ни её красоту, ни улыбку, ни мягкий голос. Он хотел только присутствовать рядом, гуляя с ней по полям – по этому он и скучал. Чего-то, что, собственно, и приходило во снах – безмятежное, невесомое ощущение знакомой энергии в пространстве неподалеку, порой даже не облаченное в телесную форму. Что-то за её образом мыслей, поступков, за её мировоззрением, за всем тем, что касалось этого воплощения, глубже, чем её смех и её тело, за декорациями и информацией из этой жизни, за её страхами, реакциями. Всё это словно картонный фасад, картинка личности этого воплощения, стоящая перед сутью Атиры – перед энергией, невесомо парящей в пространстве, которая улыбалась Моцарту краешком губ с безмятежным радушием и спокойствием вечности. ---------- Глава 13 ༄༄༄ Кто-то привык встречаться с близкими и друзьями в кафе, они же решили начинать свой день с небольшого пикника в парке. Утром, в условленное время, Моцарт застал Милу на прежнем месте, сидящую на корточках и нависающую над чем-то на земле. Он обошёл девушку и молча попытался заглянуть ей за плечо. – Лягушечка, – поведала она вместо приветствия, ощутив его присутствие рядом. Девушка кинула на люцисианца быстрый взгляд предельно счастливого человека, которому несказанно повезло, прежде чем снова отвернуться к лягушонку. – А... – Крошечная, – её голос звучал, как игрушечный от умиления – стандартный тон Милы при столкновении с милыми земными существами, которых на Люцисе было не встретить. Лягушка и правда была чуть больше сантиметра в длину. Моцарт тоже провел немного времени за рассматриванием маленького земноводного, а затем принялся раскладывать синий плащ поверх влажной травы. – Такая миленькая, – голос Милы стал агрессивно-умиленным, будто она была готова начать гладить земное существо от обилия эмоций, но изо всех сил сдерживала свои порывы взять его на руки и стоически ограничивалась наблюдением. Наконец она тяжко вздохнула, будто сделав героическое усилие над собой, и перестала пялиться на лягушонка, поднимаясь с выражением удовлетворенности на лице и разочарования одновременно. Моцарт уже надел капюшон своей желтой толстовки, лёг на траву и сцепил руки у себя за головой, потягиваясь с довольным видом. Сегодня он собирался просто отдыхать. Никаких планов. – Земные дикие животные боятся, если их трогать, – размышляла Мила вслух, словно старалась убедить саму себя моральными доводами, – думают, что я могу представлять опасность и волнуются. Люцисианец приоткрыл глаза и посмотрел на неё с молчаливым согласием в безмятежном взгляде. Кажется, этот ответ её не устроил. Брови девушки сдвинулись к переносице. Внутри копошился рой противоречий совести и желаний, мыслей о разнице между животными Люциса и Земли, и о том, как правильнее с ними обращаться. Она уставилась на траву, фрустрировано сжав губы. – Да погладь её уже! – воскликнул Моцарт со смехом, вскинув руки, – хватит мучиться. Думаю, если тихонечко, ничего плохого с ней не случится. Если испугается, отпрыгнет от тебя! – Хорошо! Был дан зелёный свет от её моралиста и проводника, и Мила без сомнений ринулась гладить лягушонка. Легонько, подушечкой указательного пальца. Тот только собрал лапки перед собой, но так и не отпрыгнул от неё почти с минуту. На этот раз Мила плюхнулась рядом с Моцартом на траву крайне довольная. – Сегодня я принесла фрукты, – сказала девушка, шурша бумажными пакетами с заранее помытыми грушами для них обоих. ༄༄༄ В свой второй день в отделении кардиологии Мила снова отправилась в кабинет УЗИ-сердца и сосудов шеи. Она внимательно слушала милого молодого врача, который доброжелательно объяснял, на каком из изображений был порок аортального клапана, а на каком – синдром бычьего сердца, найденный случайно в ходе медосмотра у спортсмена. Уровень английского, который Мила должна по легенде знать, был у польского врача на высоте. Польский язык, который Мила по идее знать не должна, она все равно загрузила в перепортатор [5] на всякий случай. Девушка быстро вникала в смысл объяснений врача благодаря отменному знанию анатомии, а также теории о земных способах диагностики, которые успела заранее изучить до прибытия с Люциса. Доктор Новак появился ближе к концу учебного дня и с сосредоточенным выражением лица выдал им по паре бумаг с какими-то графиками. Мила вновь была искренне рада его видеть. Он не менял своей маски, но вёл себя с менее подчёркнутой важностью. [5] Портативное люцисианское устройство для перевода и запоминания любого иностранного языка. ---------- Глава 14 ༄༄༄ – Сначала мне понравилось, но потом я начала чувствовать, как в городе загрязнен воздух, сколько здесь шума, машин... – Ты всегда можешь вернуться, дорогая, если захочешь. – Да, а еще, бабушка, это ужасно… – Мила делилась впечатлениями о своем третьем дне на планете Земля. – Я хотела поесть, пошла в кафе, в меню нашла суп. Там не было нигде указано, что он с мясом. И потом мне принесли какое-то месиво из жира и мясных кусков. Меня чуть не стошнило, я вскочила и убежала, едва не забыв заплатить. Я вложилась в гибель какого-то живого существа, ба. Я так была возмущена на это кафе, что они не пишут нормально всю информацию... Мила обхватила подушку обеими руками и упала на бок на кровать, смотря на Галину, сидящую напротив в голограмме. Её проекция исходила из наручного гаджета Милы. Девушка рассказала также про то, что куриц на птицефабриках пожизненно держат в крохотных клетках по много штук – настолько тесных, что они физически не смогут находиться в ней, не прижимаясь к своим собратьям. И про то, что здесь используется не экологичный пластик. В кафе тебе могут дать напиток с пластиковой трубочкой, если специально не попросить без неё. А затем, она может попасть в океан вместе с миллиардами других таких же бесполезных пластиковых трубочек, где приводит к гибели китов, дельфинов, черепах и птиц, случайно забивших пластиком свои желудки. – Моцарт говорил, что сейчас, в большинстве мест, трубочки уже не пластиковые, а пшеничные или стеклянные, и люди больше заботятся об экологии, но контраст с Люцисом все ещё огромен… Хотя бы куртки из шкур животных становятся уже немодными, а веганство не воспринимается, как психическое отклонение, – фыркнула Мила. – Понимаю тебя, дорогая. Жизнь на Земле пока что сильно отличается от люцисианской. Но у меня есть для тебя один маленький сюрприз. Как только я увидела эту сказку, я подумала, что обязательно нужно будет прочитать её тебе, и так и оказалось. Вселенная специально приготовила её для тебя через меня. – Сказку?! – с приятным удивлением переспросила Мила. Она как раз ощущала себя беззащитной и больше всего хотела почувствовать то ощущение уюта и спокойствия, тепла, как в детстве, когда мама, папа или бабушка Галина, а пару раз и Моцарт, читали ей сказки. – Да. Готова? – улыбалась Галина, открывая приготовленную сказку на своём полупрозрачном мониторе. – Да! – Мила укуталась в одеяло по самый подбородок и принялась слушать. А бабушка Галина тем временем начала: – Эта сказка про девушку с Земли. Жили-были эльфийка и дракон. Она – хранительница знаний о любви и гармонии с собой и миром. Он – хранитель Вселенских знаний о божественной сути всего живого и том, как создаются галактики. И узнали они, что на Земле идёт великий переход на другие энергии, более высокие частоты, соответствующие абсолютной любви, позволяющие ещё больше выразить свой потенциал каждой душе, воплотившейся на планете Земля. И решили они переродиться и воплотиться в теле людей. Они прожили уже сотни тысяч жизней и эта – была их следующая, поэтому, чтобы получить уникальный опыт, они решили стереть память о том, кем они являются, и вспоминать всё по крупинкам уже на Земле. Идти сначала, как слепые котята, не видя ничего, а затем, по мере взросления, всё больше и больше начиная осознавать, что они – нечто большее, чем просто физическое тело и ум. И что возможности их ограничены только собственными убеждениями об их пределах. Ведь всё, во что человек действительно верит в глубине себя, исполняется в его жизни. Тяжело было каждому из них идти первые пару десятков лет, ведь они чувствовали, что чем-то отличаются от других, будто странники, оказавшиеся на этой планете случайно. Удивляла их жестокость и нечестность людей по отношению друг к другу, животным, природе и главное, к самим себе. И начали тогда они постепенно вспоминать о своей божественной сути, о том, с какими знаниями они пришли на эту Землю. И хотя дракон был человеком, в его внешнем облике угадывалась его прошлая суть. Глаза, в которых, если присмотреться интуитивным взором, угадывалась драконья усмешка, вселенская мудрость и неописуемая мощь. Сильное тело атлетического телосложения было покрыто россыпью родинок, подобно звездному небу – тем галактикам, в которых он прежде обитал. Огонь сквозил в его действиях и энергетике, когда он был увлечён или занимался делом по душе. Эльфийка же, всегда была энергична, как только речь заходила о любви и знаниях, которыми она обладала. Она любила создавать взаимопонимание и свет, всегда выбирала искренность. Свободолюбивость и статность её предков не позволяли ей принимать общепринятые правила людского мира и иногда она отказывалась следовать им без существования реальных для того причин, и, самое главное, без своего внутреннего интуитивного отклика о том, что эти законы служат во благо. Достаточно юной она поняла, что больше не хочет причинять вред животным и отказалась от привычной её народу пище. Она постигала знания о целительстве, крупицы которых в современном обществе были разбросаны разрозненными пазлами по континентам и назывались медициной, психологией и энергетикой, хотя по сути, были про одно – здоровье души и тела, неотделимых друг от друга. Она любила мать природу, питающую её любовью и горячей энергией, и все растения на ней, а также водную стихию, океан и живущих так дельфинов и китов, знакомых ей, как представителей других цивилизаций. Её глаза светились любовью, стоило только другому человеку с искренним намерением поинтересоваться у неё о знаниях, которые хранились у неё в душе, и которые она могла бы выразить и реализовать на этой планете, приближая создание рая на Земле, абсолютно новой, другой реальности созидания и благости, на благо себе и другим. И вот, как только пришло на то время, и оба выбрали создать счастливые отношения, то притянула их Вселенная, стоило только эльфийке свою готовность обозначить искренне и открыто, освободившись от привычных этому миру сценариев и драм, в которые она сперва поверила, пока росла на Земле. ---------- Глава 15 ༄༄༄ Услышав жалобу Милы на состояние городского воздуха, Моцарт сразу же предложил ей начать путешествовать и по другим земным местам. Тем более что туда, где был он сам, он мог перенести их органической телепортацией. От технологической телепортации Милу иногда подташнивало – поэтому предложение Моцарта попутешествовать органически ее очень обрадовало. К тому же это была возможность сблизиться и взять под руку любимого люцисианца. Моцарт пообещал свежий воздух и настоял на том, чтобы она оделась теплее. – Боже, они такие огромные... Мила не могла оторвать взгляда от заснеженных горных вершин, простирающихся в нескольких десятках километров от них. Рука сама потянулась, чтобы взять Моцарта за руку, и тот не стал возражать. Мила долго молчала от восхищения. – Где мы? – В Кыргызстане... – Я не думала, что здесь так красиво. – Я хотел показать тебе горы... потому что сколько про них ни читай, сколько видео ни смотри, все равно не почувствовать их мощь до конца, если не увидеть своими глазами. Сколько бы Мила ни смотрела на горные пики, её ум всё силился понять до конца, и не мог, насколько же горы гигантские по размеру, если даже находясь далеко, они закрывают собой пол горизонта. И простираются вширь, насколько хватает взгляда. – Спасибо... Я читала про горы в художественной книге про путешественника, но не представляла в полной мере те пейзажи, что он описывал. И ещё ущелья. Понятия не имею, что такое ущелье на самом деле. Моцарт ослепительно улыбнулся. – Хочешь побывать? – Да, – засмеялась радостно Мила. – Любопытно узнать, что он имел в виду в книге. – Тогда пойдём. – Нет, постой... Давай ещё полюбуемся. А как ты оказался в ущелье? – Мы со знакомыми однажды отсюда, из этой страны, направились с озера Иссык-куль прямиком через горы в сторону Казахстана. Это было давно, но я все равно могу телепортироваться в горы, или в ущелье. Просто, мне больше всего нравится вид отсюда. Когда ты в горах, то не видишь их целиком... Но зато можешь вдохнуть горный воздух. – Когда я смотрю на эту красоту, у меня возникает чувство, что я уже дышу горным воздухом. Будто бы вдыхаю свежесть и энергию гор. – Ведь так и есть, ты наполняешься энергией красоты природы. Их мощь вдохновляет и дарит силу. ༄༄༄ На третий день практики Себастьян Новак отвел Милу и ещё пару студентов на этаж ниже, в отделение интенсивной терапии. Он показал ординаторскую и палаты, раздал задание каждому опросить своего пациента: его анамнез, симптомы, и то, как развивалось заболевание, с которым они в данный момент проходили лечение или готовились к операции. Мила вымыла руки и надела перчатки, вытащив свежую пару из коробочки на стене при входе в палату. Ее пациенткой оказалась невероятно добрая женщина лет шестидесяти с заболеванием щитовидной железы. Она охотно ответила на все вопросы студентки и дала измерить свой пульс на обеих руках и давление. У Милы хорошо получалось общаться с пациентами ещё в ходе обучения медицине на Люцисе, но она все равно волновалась перед своим первым земным опросом, и ей пришлось извиниться за свои холодные руки. Как оказалось, общаться с пациентами на Земле было также легко и приятно. Они были доверчиво ей открыты и очень добры, а она отвечала им искренней теплотой, вежливыми вопросами и благодарностью. Совершенно счастливая Мила отправилась на этаж выше и, обнаружив на пролете лестницы их куратора, коротко отчиталась по пациентке с крайне довольным видом. Броня Новака наконец начала таять, поддавшись, хоть Мила к этому и не стремилась. Он улыбнулся девушке и стал вести себя немного естественней, возможно наконец убедившись, что психологического нападения с её стороны ожидать не придётся. А может, у него просто улучшилось настроение. ---------- Глава 16 ༄༄༄ Моцарт постоянно чем-нибудь наслаждался, обычно – разного рода естественными, простыми вещами. Это был его образ жизни. Сейчас он млел под лучами полуденного теплого солнца, греющими его едва тронутое загаром лицо. Блики просачивались сквозь листву и скакали по шее, щекам и взъерошенным ветерком волосам Моцарта. Прикрыв глаза с трепещущими ресницами, он, совершенно довольный жизнью, нежился на душистой траве. А несколькими минутами ранее, он с наслаждением вкушал нектарин, капая соком перед собой на траву, лежа на боку и подперев рукой голову... А вчера – жадно вдыхал полной грудью воздух после грозы в горной местности и словно не мог надышаться. Мила была благодарна Вселенной за то, что Моцарт хотя бы не издавал стонов при всех его невинных поводах для блаженства. А то у нее при виде его довольной улыбки и глубоко умиротворенного выражения лица, преисполненного благодарностью ко всему сущему, и так начинало взволнованно трепетать внизу живота. Когда из него буквально лилась энергия "благодати", которую она иначе назвать не могла, когда казалось, что он физически сейчас станет светиться, Мила даже стискивала зубы порой, сдерживая желание повалить его на траву и то ли поцеловать, то ли укусить – а скорее и то, и другое. Она размышляла о том, как эта улыбка может быть такой сексуальной, но Моцарта происходящее явно не волновало. Мужчина не обращал на её состояния никакого внимания. Словно даже не собирался вникать в то, что происходит у неё в теле и мыслях. Словно это совершенно его не касалось. Может быть потому, что не лез не в свое дело и не в свою голову телепатией, уважая границы других людей. А может быть потому, что безусловно хотел дать понять, что отношения с ней он вообще не рассматривает. Мол, "ты можешь думать, что хочешь, но я в этом просто не буду участвовать. Хоть я и люблю тебя, сразу скажу тебе "нет". Что с этим делать – дело твоё. Я ответственен только за свои действия". И это разочаровывало... Иногда раздражало. Она сходила с ума, а ему было явно без разницы. Хотя, конечно же, Мила догадывалась, что Моцарт просто надеялся, что если не фокусировать внимание на данном аспекте любви Милы к нему, увлеченность девушки пройдёт сама по себе спустя какое-то время. Повседневная медитация по ходу дел была естественной для люцисианцев и Моцарт был таким человеком ещё с тех пор, как она себя помнила. Радоваться живым существам на каждом шагу, молчать так уютно, расслабленно и безмятежно. И многие люцисианцы на самом деле жили именно так – умели создавать для себя собственный рай на Земле или на Люцисе. Ведь счастье, как говорят, это выбор. У Милы не получалось наслаждаться так часто, но рядом с Моцартом она старалась развить эту способность присутствия здесь и сейчас. Наслаждаться манговым натуральным сорбетом, которого слишком много никогда не бывает. Интересной историей или книгой, которую она читала на своем земном телефоне, и которая обязательно должна была закончиться хэппи эндом. Люди написали так много интересных историй… Мила вспомнила, что она вообще-то читает книгу, поправила шорты и элегантно перекинула одну стройную ногу на другую – на случай, если Моцарт посмотрит в её сторону. Но вместо того, чтобы смотреть, он внезапно сказал: – Ты знаешь… – он мечтательно улыбнулся, – всегда, когда я устал или как-то не централизован, не сонастроен с частотой своей души и мне нужно уделить любовь себе, я представляю себя лежащим на люцисианской траве. – Ух ты, правда?.. – Ага, там, где мы все телепортировались много лет назад, помнишь? То самое место. [6] – Помню… – Недалеко от дома. Где меня ниоткуда не видно, ни из одного окна… И трава на Люцисе такая живая и поддерживающая. – Я помню, что это чувство было первым, которое я ощутила, как только ты перенес меня в адаптационный госпиталь в тот первый день, когда маме стало плохо. – Да, я помню, ты сразу же уснула тогда. – Да… Она такая успокаивающая и питающая энергией. Будто бы все понимающая и с любовью поддерживающая. – Точно… Густая, в отличие от травы на земле, что даже до почвы не достать – сплошным ковром. И такая мягкая, будто самые первые ярко-зеленые травинки здесь по весне. А ещё, все-таки потолще сами по себе травинки. – Да, это верно… – И вот я лежу на ней мысленно – это моё личное место – и отдыхаю. И мир такой умиротворенный, поддерживающий и любящий. Вокруг нет ничего, что могло бы представлять опасность или хоть малейший дискомфорт, даже нет комаров или муравьев. – Да, здесь они мне немного мешают расслабиться, – задумчиво нахмурилась Мила. – И мне немного. Но дело даже не в этом. А в том, что энергия от моей планеты идет такая всеобъемлюще укутывающая любовью, что я нигде и никогда так хорошо и спокойно себя не чувствовал, как просто лежа на нашей траве… Это такое удивительное явление, энергия природы. Здесь на Земле, энергия всё ещё немного суровая, знаешь. Она тоже удивительная, тоже очень любящая и мощная, но сама по себе, так сказать, матёрая, потому что и опыт здесь люди, особенно в прошлом, испытывали порой очень тяжелый. Здесь люди часто выживали, как и животные; здесь есть хищники, паразитирующие существа и агрессия, по крайней мере раньше это было повсеместно. И планета соответственно иногда тоже страдала от этих энергий и разрушений, сотворенных самими людьми, и реагировала катаклизмами природными в ответ, она возвращала им их же частоту разрушений и агрессивности. Она очищала всё, что пора было очистить, чтобы можно было построить заново. Люди долго не понимали, что окружающий мир отражает им ту жестокость, которую они сотворяли по отношению к себе и другим, и животным и природе. Но на Люцисе иначе... Изначально туда приходили души за другим опытом, опытом жизни в созидании и сотворчестве, присутствии на частоте любви и гармонии с собой и миром. И энергия там соответствующая… – Я понимаю, о чем ты, Моцарт. Я чувствую то же самое. И честно говоря, у меня ощущение, что это влияет на мое эмоциональное состояние. Я будто более нестабильная эмоционально. Мне хочется ощутить защищенность и любовь. Я ощущаю большую потребность обеспечить это самой себе, нежели на Люцисе. Там кругом и так много энергии любви и умиротворения. ---------- Глава 17 ༄༄༄ Моцарт шёл осторожно, смотря под ноги, чтобы не наступить на повально выползших на дорогу дождевых червей. После продолжительного летнего ливня они встречались на асфальте в парке буквально на каждом шагу. – На Люцисе их очень уважают... – задумчиво произнесла Мила, отнесшись к делу о сохранении червей столь же серьёзно. Они неторопливо шли в сторону остановки трамвайчика, чтобы отправиться в центр города и вместе посмотреть на древний замок Вавель – одну из достопримечательностей Кракова, – а также прогуляться по его красивому внутреннему дворику. Моцарт был в белой футболке, красиво подчеркивающей крепкий торс и жилистые руки, и черных штанах, напоминающих джинсы, но значительно более удобных, люцисианских. Мила нарядилась в освежающе разноцветное платьешко, неприталенное, и очень идущее ей к лицу. – Все никак не могу привыкнуть, что тут нужно пользоваться картой, чтобы оплатить вещи или еду, – Мила усмехнулась, взмахнув руками. – Несколько раз я чуть не вышла из кафе, не заплатив! Просто поблагодарила официанта. Моцарт улыбнулся, бросив на неё расслабленный взгляд. – Эта планета отличается, согласен, – ответил Моцарт. – Звучит это, конечно, очень глупо, но земляне специально изготавливают вещи, технику таким образом, чтобы сломалась она почти сразу, через год-другой. – Но зачем? – опешила Мила. – Чтобы люди снова покупали вещи. – Это же абсурд! Они просто выбрасывают их? Моцарт грустно кивнул, отвечая: – Планета загрязняется тоннами сломанных вещей. Мила вспыхнула: – Да они… это же идиотизм! Зачем? Люцисианца рассмешила ее реакция. – Чтобы продать больше вещей и заработать больше денег. Иначе бы они, к примеру, произвели одежду, которая, как на Люцисе, не пачкается и не изнашивается сотню лет. Продали. И желающих купить одежду становилось бы постепенно все меньше, потому что вещи были бы теперь у большинства, кому они были нужны. – Но можно же разную одежду производить. Заняться чем-нибудь ещё. Миле потребовалось время, чтобы перестать ругаться на странный уклад жизни её родной планеты. – Это что, секрет какой-то? Люди не знают? – Да нет, это даже не секрет, – ответил Моцарт. – Почему они тогда не поменяют это? – Им кажется, что они не могут. Не объединяются. И дело в уровне осознанности… Люди здесь покупают очень много вещей, – наконец сказал люцисианец и пожал плечами, – часто бесполезных… Особенно раньше. Сейчас осознанность повысилась. – Но почему так, Моцарт? Почему они выбирают засорять свой собственный дом, природу, ради денег и вещей. Мужчина вздохнул. Во время своих путешествий на эту планету он многое осознавал по поводу психологии местных жителей. – Ну… Трудно объяснить, на самом деле… Возможно, из-за образа мышления, основанного на страхах… Старое мышление на Земле заключалось в том, чтобы набрать как можно больше денег и ресурсов… Подсознательный страх дефицита гнал практически каждого человека работать и зарабатывать как можно больше. Даже если человек не знал, куда ему столько, как только он достигал определённой суммы, он хотел большего, потому что на самом деле при наличии любой суммы он не чувствовал себя в полной безопасности, – Моцарт прищурился, погружаясь в воспоминания о своих психологических выводах и предположениях относительно землян. – Особенно если человек сталкивался с финансовыми трудностями в детстве… И люди, словно хомяки капусту, готовы были набирать за обе щеки, чтобы точно хватило. Но чувства насыщения хватало лишь на очень короткое время после достижения, а затем внутренняя боль и страх гнали его заработать ещё больше, в три, в десять, в тысячу раз больше. Мила внимательно его слушала, даже перестав жевать сушеные фрукты. – Это отношение к деньгам мешало людям тратить их без “зажимания и жаления” на то, что действительно хочет их душа. Вселенная предоставляла им достаточно возможностей для исполнения желаний, но они могли сомневаться, исполнять ли их – просто из жадности, которая идёт из страха, что денег не хватит. И эта частота жадности не способствовала изобильной реальности их будущего. Выборы землян из страха дефицита рождали реальность дефицита. Речь не о том, чтобы транжирить деньги, а о том, чтобы свободно вкладывать в настоящие желания души, в то, что радует, и наслаждаться этим, и это состояние изобилия и благодарности притягивает ещё больше поводов для благодарности и еще больше изобилия на исполнение желаний. Понимаешь? Девушка вдумчиво кивнула, хотя ей и было всё сложнее понять его ход мыслей. – Какой-то очень глубокий анализ, – пробормотала она. Они направились к трамвайной остановке. – Но со временем земляне начали переосознавать свои страхи… И новая психология Земли заключается не в том, чтобы обладать как можно большим количеством денег, а в том, чтобы обладать теми суммами, которые нужны в данный период времени на достижение всего, что действительно хочет душа, при этом занимаясь любимым делом. И это требует доверия Вселенной, следования сердцу и свободы от страха нехватки денег и благ. Потому что страх нехватки соответствует по частоте реальности “нехватки денег” и притягивает её – что бы человек ни делал на физическом плане, он не достигнет успокоения. А доверие и состояние благодарности и изобилия само по себе и есть то спокойствие, которое люди хотят достичь – и как итог оно создаёт реальность, в которой реализуется всё, что хочет душа. Мила кивнула, не отрывая от него взгляда, пока Моцарт продолжал: – Что излучаешь то и получаешь. Многие осознали, что суть не в том, чтобы обладать как можно большим количеством денег; смысл в том, чтобы каждый мог реализовать любые мечты и чувствовать спокойствие и уверенность благодаря доверию Вселенной и своему сердцу. В каждый конкретный момент, в процессе. – Вау… – сказала девушка и снова принялась за упаковку сухофруктов. ---------- Глава 18 ༄༄༄ На следующий день Мила нашла его в парке (где же ещё). Хочешь найти этого люцисианца, ищи среди зеленой травы и деревьев. Моцарт пристально смотрел на маленькую голограмму себя и бабушки Гали, которую отображал его наручный помощник. Лицо у него выражало странную, нехарактерную смесь эмоций: задумчивость, тихая грусть, нежность и, кажется, едва уловимый, непонятный оттенок… безнадежности? На голограмме он выглядел младше, а это значит, что записана она была очень давно. Мила подумала, что он вспоминает то время из своей юности, но на самом деле… он вспоминал девушку, которая сделала голограмму. Ту, кто осталась за кадром. Ту, чьи фото он давно удалил. Все её фото, за исключением одного, своего любимого, где она в зеленом платье улыбается очень красиво и мило (но его он не носил с собой на устройствах). Он удалил её фото не сразу, а только когда начал отношения с Ингрит, мужественно, самоуверенно и оптимистично надеясь, что фотографии никогда больше актуальны не будут и что он навсегда забыл об этой девушке. – Как я пахну, Моцарт? Мужчина вздрогнул, не заметив приближения Милы, и обернулся. – Как ты пахнешь? – недоверчиво повторил он вопрос, убеждаясь, что не ослышался, – в смысле, как ты сейчас пахнешь? – Да, – она с размаху приземлилась рядом с ним на покрывало. Моцарт наклонился немного в ее сторону и вдохнул воздух у плеча Милы, а затем вернулся в вертикальное сидячее положение. – Как... – он задумчиво подбирал слова, – как цветочек. – Спасибо, – Мила усмехнулась. И была полностью довольна его ответом. – А что? Ты решила попробовать какие-то земные духи? Мало кто из люцисианцев повседневно наносил на себя парфюм. Но натуральные аромамасла были весьма распространены. – Нет. Ничем не пользовалась. Просто захотелось узнать, какой у меня запах. На что он похож. Я то ведь сама не могу его почувствовать, ведь он всегда со мной. Моцарт слегка растерянно кивнул. Возразить против доводов Милы было нечего. Как пахнет он сам, он, естественно, спрашивать не стал. А иначе Мила бы ответила. Изредка, когда Мила оказывалась на достаточно близком расстоянии, он пах чем-то древесным, словно теплая кора деревьев в солнечном, сухом лесу. А иногда его запах был похож на аромат вкусного орехового печенья с молоком. Когда мама пекла огромные сладкие печенья, шириной с большую тарелку, состоящие в основном из перемолотого фундука, они издавали почти такой же, восхитительный орехово-карамельный аромат. Это запах дома, чего-то очень уютного и тёплого. Она помнила этот запах с детства, когда утыкалась Моцарту в шею, обнимая иногда при встрече. А потом вспоминала о нем каждый раз, когда слышала аромат фундучного печенья. – Сегодня выходной на практике? – спросил Моцарт. Ведь Мила была с утра не на учёбе. Да и сейчас, после обеда, пришла к нему в парк из кафе, а не прибежала значительно позднее с пакетом сменной обуви и хиркостюма, как это бывало обычно. – Да… У тебя всё хорошо? – чутко спросила девушка, разглядывая люцисианца. – Прошлое – это такая же иллюзия, как и будущее. Есть только “сейчас”. Отпустив прошлое, можно начать жить настоящим полностью, – ответил он в конце концов немного грустно. – Если эмоции злости или обиды, значит ситуация не осознанна и может повториться, а также не завершена. Невозможно проживать настоящее частично будучи в прошлом, не отпустив. Его слова были столь же неожиданны для Милы, сколь и загадочны. – Хм… – ответила она и повернулась к нему всем телом, подтянув под себя ноги, словно говоря “продолжай”. – Знаешь почему люди могут вспоминать о прошлых отношениях? Потому что у них есть рана, которая манифестировалась, проявилась во время этих отношений или во время окончания отношений. И они неосознанно думают, что если вернуться и получить ощущение, что их любят – она излечится. Но это не так. Это бесполезно, потому что причина раны внутри, в душе, а не вовне. Она могла быть у души еще до прихода в эту жизнь, а потом закрепилась ситуацией из детства, и просто вышла на поверхность в ходе отношений. Но она всегда была, и другой человек тут ни при чем. У него свои собственные уроки и душевные ранки, которые заделись тоже. Вы идеально “подобрались” друг для друга, чтобы помочь стать ближе к себе настоящим и обнаружив ранки, исцелить их своим собственным отношением к себе и миру. Он провел рукой по волосам и с растерянным видом посмотрел на неё. Краешки его губ были опущены вниз – хотя обычно слегка приподняты, как будто готовы вот-вот превратиться в легкость улыбки. Мила сделала вывод, что эмоции Моцарта как-то связаны с расставанием с Ингрит. Она задумчиво кивнула, побуждая его продолжать: – Пытаться исцелить душевную боль за счёт другого человека, получения любви или внимания от него, подобно тому, чтобы пытаться изменить сюжет фильма, заслонив собой прожектор. Фильм уже снят, – рассуждал он. – Боль уйдёт лишь временно – на тот короткий промежуток, когда другой полностью окружает любовью и вниманием. Но так нельзя 24 часа 7 дней в неделю, ведь душа этого человека будет несчастна от того, что он не уделяет любовь сам себе. Люди могут безусловно дарить друг другу любовь лишь тогда, когда они осознают, что ответственны только они за свое счастье и когда чувствуют себя и выбирают быть с собой, здесь и сейчас, жить эту прекрасную жизнь. Только так это чувство дефицита больше не будет ощущаться. Либо будет все меньше и меньше ощущаться, пока не перестанет, если много слоев. Чтобы начать чувствовать себя хорошо нужно найти первопричину боли и исцелить себя своей безусловной любовью и вниманием. Вот и всё. “Ну что ж”, – подумала Мила. – “Моцарт явно проходил через что-то”. Он поднял взгляд на неё и, судя по виду, ему стало легче. От его собственных слов и выводов в потоке. ---------- Глава 19 ༄༄༄ – Слушай, Алекс… – Я слушаю, Моцарт. – Мне нужна твоя психологическая помощь, – сказал Моцарт искусственному интеллекту на своем наручном браслете. – Хорошо! Я всегда готов помочь. Что бы вы хотели, чтобы я сделал? – Задавай мне психологические вопросы по одному, не повторяясь, будучи лаконичным, чтобы в результате глубокого анализа на основе психологических и духовных знаний найти причину, по которой мне больно относительно моего прошлого. – Хорошо. Что именно произошло в прошлом и что было самым больным для вас? – Однажды… “предали любовь”… звучит так. Это было самым больным. Это триггер. Девушка предпочла её любви ко мне доводы её ума и страхи. Это разбило мне сердце. Как исцелить эту боль? – сказал Моцарт сухо, по делу, почти без эмоций. Как когда чётко знаешь, где застарелая боль, и указываешь в неё тому, кто хочет помочь, потому что самостоятельно боль, как бы ты ни надеялся, не проходит. Он переключил наручный помощник на режим письменного общения на голографическом экране, чтобы удобнее было воспринимать информацию визуально. – Ваш опыт предательства, где человек выбрал «доводы ума и страхи» вместо любви, указывает на глубокую эмоциональную рану, связанную с отвержением и утратой доверия. Динамика, где любовь была принесена в жертву прагматизму и самозащите. Исцеление такой боли требует работы с травмой, восстановления доверия к себе и другим, а также переосмысления любви как безопасного пространства. Вопрос: Когда вы вспоминаете тот момент предательства в вашей жизни, какие эмоции или физические ощущения возникают в теле (например, тяжесть в груди, чувство пустоты, гнев)? Моцарт глубоко вздохнул и шумно выдохнул, опуская голову на свои руки. Он сидел на краю кровати, ссутулившись, уперевшись локтями в колени и смотрел перед собой какое-то время, пока не начал тихо, хрипло отвечать на вопрос искусственного интеллекта. – Я чувствую эмоцию, как когда опускаются руки и больше нет сил сражаться. Это как в фильме, где воина предал самый близкий и он теряет что-то, он замирает, а затем обездвиживается, становится равнодушен к происходящему, отступает, сдаётся. Это глубокое чувство. Точнее, я почувствовал так тогда, много лет назад, и, судя по всему, до сих пор не исцелил эту часть. Она активировалась в последнее время. – Спасибо за ваш откровенный ответ. Ваше описание – чувство, когда «опускаются руки», потеря сил, замирание, равнодушие и сдача – рисует картину глубокой эмоциональной боли, связанной с предательством, и указывает на состояние, близкое к эмоциональному параличу или апатии. Это сравнение с воином, которого предал близкий человек, очень мощное и говорит о том, что вы ощущаете утрату не только доверия, но и внутренней силы, мотивации продолжать бороться. Ваше описание – это классическое проявление эмоциональной травмы, связанной с предательством. Чувство, будто «опускаются руки» и наступает равнодушие, похоже на состояние выученной беспомощности или эмоционального паралича, которые часто возникают после глубокого разочарования в близких отношениях. Психологически это может быть связано с ощущением утраты контроля и безопасности в любви, а духовно – с потерей веры в сакральность близости или в способность доверять. Физическое ощущение оцепенения и отступления указывает на активацию реакции «замри» из стрессового спектра «бей, беги, замри». Это защитный механизм, который включается, когда психика сталкивается с угрозой, которую не может преодолеть. То, что эта боль всё ещё жива спустя годы, говорит о том, что травма не была полностью переработана. Техника телесного осознания: Эмоциональный паралич часто «застревает» в теле. Попробуйте практику соматического исцеления: сядьте в тихом месте, положите руку на сердце или живот, дышите глубоко и медленно (4 секунды вдох, 4 секунды выдох). Спросите своё тело: «Где я чувствую эту боль?» (например, тяжесть в груди). Просто наблюдайте ощущение, не пытаясь его изменить. Это помогает «разморозить» эмоции. Моцарт сел ровнее, прикрыл глаза и сосредоточился. – Я чувствую это в груди и животе, – ответил он. – Когда вы чувствуете это состояние «опускающихся рук» и равнодушия, есть ли у вас внутренний голос или убеждение, которое говорит вам что-то о себе или о любви (например, «я недостоин любви», «любовь всегда заканчивается предательством»)? Моцарт прислушался к себе и сперва собирался ответить “нет”, но копнул ещё глубже и обнаружил кое-что новое. Точнее, забытое старое. – Да… Я чувствую убеждение “Как бы я ни старался, ничего не получается”. – Убеждение «Как бы я ни старался, ничего не получается» часто возникает после травматичных событий, таких как предательство, особенно если оно сопровождалось ощущением, что ваши усилия в любви или отношениях были обесценены. Когда это убеждение впервые появилось в вашей жизни? Можете ли вспомнить конкретное событие или период, который его породил (не обязательно предательство в любви, а что-то раньше или позже)? Воспоминание появилось у него перед глазами моментально. – Когда я был маленьким, то едва не потерял младшую сестру потому, что не уследил. Она играла и едва не потерялась, и как бы я ни искал её, у меня не получалось. Она бы погибла, если бы не пришла помощь. У меня, маленького, не получилось уследить за другим ребёнком, пока взрослых не было рядом. – Спасибо за ваш глубокий и искренний ответ. Вы поделились очень значимым воспоминанием из детства, которое, похоже, стало ключевым моментом, сформировавшим убеждение «Как бы я ни старался, ничего не получается». Это событие, когда вы, будучи ребёнком, чувствовали ответственность за младшую сестру и пережили страх её потери, а также бессилие из-за того, что ваши усилия не привели к успеху, оставило глубокий след. Ваше воспоминание о детском опыте, когда вы едва не потеряли сестру, указывает на травму ответственности и чувство вины, которые часто возникают у детей, когда они сталкиваются с ситуациями, выходящими за рамки их контроля. Как ребёнок, вы взяли на себя непосильную ответственность, и тот факт, что помощь пришла извне, а ваши усилия казались недостаточными, мог заложить основу для убеждения «Как бы я ни старался, ничего не получается». Это убеждение, вероятно, усилилось позже, когда вы пережили предательство в любви, где ваши усилия снова были обесценены выбором другого человека. Как взрослые или другие люди вокруг вас отреагировали на ту ситуацию в детстве, когда сестра едва не была потеряна? Чувствовали ли вы, что вас обвиняли, поддерживали или, может быть, игнорировали ваши переживания? ---------- Глава 20 ༄༄༄ К концу недели её куратор окончательно потерял даже намёк на былой образ высокомерности и внешне стал тем милым мужчиной, которого Мила увидела в глубине него с самой первой минуты. Он улыбался ей широко и невинно, даже немного застенчиво, с открытой душой. А Мила счастливо отвечала взаимностью с той же беззаветной доброжелательностью и распахнутым сердцем. Тем не менее по коридорам они шли на почтительном расстоянии метра друг от друга. При обсуждении чего-то он почти не встречался с ней взглядом. Частота, исходящая от него, была безупречна. По какой-то причине Мила была от него просто в восторге, словно от старого доброго друга. Если он и был старым другом из какой-то другой её жизни, то из группы довольно отдаленно знакомых душ, так как у Милы эта мысль не особенно отозвалась – обычно, если она встречала хорошо знакомую из других воплощений душу, то могла даже почувствовать пару мелькнувших картинок или размытых эмоций из их общего прошлого. У Милы возникло такое чувство, что мужчина даже немного смущался – возможно слегка озадаченный тем, почему они оба начинают светиться в улыбке при виде друг друга, проходя в коридоре мимо. Всё это было предельно милым, наивным и добрым, словно она по-прежнему находилась на Люцисе, а не на Земле. Словно Люцис пришел в отделение кардиологии вместе с ней. "Видимо Моцарт был прав и на Земле уже очень много осознанности", – подумала Мила тогда. Она представила, что бы сказала Наира в ответ на это: "О, поздравляю! Разница в возрасте с мужчиной на этот раз хотя бы меньше, чем двадцать четыре года? Ах да, примерно такая же. Только выглядит старше Моцарта." И Мила с улыбкой сквозь зубы ответила бы "Очень смешно", посмотрела бы на неё шутливо-испепеляющим взглядом и стала бы с усмешкой оправдываться, что её тема с доктором вообще не о том. Тем не менее, если и пересчитывать с земных годов на общепринятые люцисианские (которые длиннее по протяженности в 1,37 раза), разница в возрасте с врачом действительно оказалась бы меньше! Но Мила знала, что в случае с кардиологом была не влюбленность – просто синхронность душ, человеческая симпатия. Она прекрасно осознавала, что такое и как ощущается чувство влюбленности – ходячее люцисианское подтверждение этому встречало её каждый день в парке или в кафе после практики… с идеально растрепанными кудрями и яркой улыбкой. Вероятно просто их с Новаком души находились в энергетическом резонансе. В том числе в плане любви к медицине и отделению кардиологии – вся диагностика и лечение, кроме фармакологического, интересовали Милу до глубины сердца. Новак выглядел действительно увлеченным своей специальностью профессионалом и добрым душой человеком. ༄༄༄ Мила придерживалась одного принципа: видишь чье-то красивое творчество, которое тебя вдохновляет и радует, – скажи об этом, заметь красоту, поддержи то прекрасное, что создает человек. Тогда прекрасного становится больше. Ведь то, куда мы направляем внимание – а значит и энергию – увеличивается. – Привет. Так красиво! – Привет, спасибо! Хочешь попробовать? – Да! Так, во время обычной прогулки по Кракову после своей медицинской практики, Мила познакомилась с Джоном. Проходя по центральной площади рядом с башней она внезапно увидела кусочек реальности, до мурашек напомнивший жизнерадостность Люциса. Высокий молодой человек погружал в мыльный раствор связанные между собой особым образом петли веревки, закрепленной на длинных рукоятках, и, поднимая над головой, ловил в них потоки ветра, надувая огромные, порой диаметром в несколько метров, мыльные пузыри. В это время целая орава детей сновала вокруг него, ни на секунду не переставая визжать от восторга и лопать, лопать эти переливающиеся всеми цветами радуги на солнце произведения искусства. Всю эту счастливую команду из пары десятков малышей окружали не менее счастливые взрослые. Ну конечно, ведь не улыбаться, смотря на их полную восторга возню, было просто невозможно. И всё это действо не прекращалось ни на секунду, так как одни дети сменялись другими, создавая вечный круговорот детского счастья на главной площади. Мила тоже захотела присоединиться и попробовать понадувать на ветру мыльные пузыри, а Джон, представившись, охотно показал ей, как это делать, говоря очень громко, чтобы перекричать детский визг и смех. Это было очень интересно, хотя у Милы с первого раза и не получились столь же большие, как у него, пузыри, но зато вышло много поменьше. Когда у девушки уже устали руки, она передала конструкцию Джону обратно и еще четверть часа просто любовалась на радужную красоту. Затем молодой человек объявил детворе перерыв. – Знаешь, что здесь? – подошел он к ней, сворачивая рукоятки и складывая их в емкость с пенной жидкостью. – Специальный раствор? – Обычное средство для мытья посуды, представляешь? Но в определенной пропорции. Если хочешь, поделюсь. – Хорошо, – она засмеялась. – Раскроешь секрет фирмы. – Да это так, просто, – он отмахнулся и указал на банку позади себя с прикрепленной к ней надписью «На путешествия», которую Мила даже сперва не заметила. – У меня каникулы, и я просто приятно провожу время, да еще и получаю за это чаевые. – Вау, здорово. Ты знаешь, такой радости где-либо я давненько не видела. Твой труд очень ценен! Это просто восхитительно, наблюдать за этим. – Благодарю, – Джон улыбнулся. По ощущениям, это был очень искренний и спокойный молодой человек, лет двадцати пяти, с ясными карими глазами и каштановыми волосами, подстриженными более коротко у висков, как это было сейчас в моде среди землян. – А ты откуда? – спросила Мила, разглядывая его с доброжелательным любопытством. – Юг Швеции. А ты? – Ух ты, Швеция. Моя мама кстати родом из Дании. А я родилась в России. ---------- Глава 21. ༄༄༄ – Никогда не спорь с теми, кто ведёт себя агрессивно. Они не хотят правду, они хотят защитить свои убеждения, твёрдо засевшие в эго, ведь в глубине себя чувствуют и боятся, что ошибаются. Только когда они будут готовы услышать или увидеть правду, они узнают её. – Но он нёс такую чушь, Моцарт! Он говорил, что раньше таких людей, говорящих про телепортацию и левитацию, сожгли бы на костре. Что это еретичество, говорить, что я – частица Бога. Почему ты не показал ему ничего? – Потому что он не готов увидеть то, что не соответствует его убеждениям. А я не собираюсь применять свои дары для того, чтобы впечатлять пока что ограниченных и грубых людей. Пусть живёт в том мире, в котором хочет. Я не обязан никому ничего доказывать. И то, что у других людей иное мнение насчёт возможностей человека совершенно не касается меня и не меняет моего мира, моей реальности и возможностей. Душа не спонсирует своей безграничной энергией действия, направленные на потеху эго. Твоё желание его переубедить в данном случае – это стремление твоего эго доказать свою правоту, а не щедрое желание души приоткрыть другому человеку новые возможности и путь в иную, более интересную субъективную реальность. Поэтому я и отказался, естественно. Мила шла рядом молча, недовольно насупившись, хотя и осознавала, что Моцарт был прав. Желание переспорить студента с медицинской практики, который проводил её до торгового центра и в итоге случайно познакомился с ожидавшим её у входа Моцартом, у неё отпало. На самом деле больше всего ей хотелось увидеть изумленную, ошарашенную физиономию этого… материалиста. Изначально Мила хотела помочь бедолаге освободиться от ограничивающих убеждений ума, но под конец он уже просто начал её раздражать своей твердолобостью и категоричностью. Только сейчас, успокоившись, она вспомнила, что им с Моцартом вообще-то нельзя было привлекать к себе лишнего внимания. Встретившись пристальным взглядом с люцисианцем, она осознала, что в его голову пришла та же самая мысль. Его лицо было суровым, насколько это возможно для человека, уголки губ которого чаще всего едва уловимо приподняты, будто он вот-вот улыбнётся вам искренне и добродушно. И почему эта строгая непреклонность у него на лице была так сексуальна? Почему? – Ладно, и куда мы направляемся? – Мила оставила поднятую ими тему позади. Моцарт расслабился. Атмосфера серьезности вмиг испарилась. Они спускались на эскалаторе на -1 этаж торгового центра. – Мне нужно посетить кое-кого, – с расплывшимся в легкой предвкушающей улыбке лицом ответил проводник. – И кого же? – Одну мою давнюю знакомую. Я знаю её с детства. Она была моим учителем. Точнее одним из учителей. Точнее даже не она, а прошлая её реинкарнация. – И что, она в торговом центре? – Не совсем, – они прошли мимо фудкортов и вышли в многолюдный переход, – точнее совсем нет. Мы едем в другой город. – В другой город? – удивилась Мила, прежде чем они вошли в большой зал в коричневых тонах с кассами и табло с расписаниями поездов. – Мне показалось, что тебе будет интересно прокатиться на поезде разок, ты ведь никогда этого не делала, – предрекая возможный вопрос о том, почему они просто не телепортировались в нужную точку, сказал Моцарт. – Ага, – с интересом откликнулась девушка, разглядывая кассы и небольшие очереди, женщин в деловых костюмах перед ними и несколько семей с детьми. Люди оживленно сновали вокруг. Толпа студентов с какими-то брошюрами вероятно отправлялась в путешествие в Прагу или любую другую близлежащую страну. На лице Милы медленно расцвела радостная улыбка, – она поедет на поезде! Она читала в книгах, как это уютно – ездить на поездах, но на Люцисе точно таких же поездов не существовало, и возможности испытать земное путешествие на опыте у неё еще не появлялось. Заметив её по-детски милое, восторженное выражение лица, Моцарт едва не засмеялся. – Ну и здорово. Я рад, что ты рада, – сказал он, крайне довольный, что принял верное решение. Большую часть поездки Мила провела, кусая пышную чиабатту за ржаной темный бок, не трудясь даже достать её из пакета. Шурша плотной бумагой, она зарывалась комично лицом в упаковку, чтобы не трогать руками еду и не крошить. Запивала всё клюквенным морсом, облизываясь и радостно вздыхая при виде мелькающей красоты за окном. Моцарт провел это время, наблюдая за красотой за окном и за милой красотой перед ним. Девушка забралась на сидение в разноцветных носках (один из них был нежно-персиковым, второй – черно-желтым, со значками летучих мышей из фильма “Бэтмен”) и наслаждалась в молчаливом присутствии перед ним, иногда разделяя с мужчиной солнечный, радостный взгляд. К середине маршрута она взялась читать книгу (как и положено делать, исходя из земных фильмов). И засмотревшись в окно, Моцарт вдруг вспомнил о том, как они путешествовали вместе с Атирой. Слайдшоу из картинок неожиданно стало мелькать против воли перед мысленным взором, заставляя его сердце заныть. Он подумал, что если бы кто-то другой рассказывал ему такую историю, в которой у человека постоянно всплывали подобные чувства и воспоминания, Моцарт бы точно ответил, что нельзя игнорировать нечто подобное. “Но я не игнорирую. Я просто жду и надеюсь, что оно просто уйдёт…” – размышлял мысленно он. “Пока что отклика что-то делать с этим у меня нет”. Глубоко внутри у него было странное безнадежное чувство, что никто не способен ему в этом помочь. Даже люцисианские энергетики не в состоянии убрать эту боль от отсутствия Атиры рядом. И она всё усиливается и усиливается в последнее время… Обычно, если Моцарту было больно или что-то у него было в жизни не так, у него возникал внутренний отклик на то, в какую сторону следует двигаться, что переосознать, к кому обратиться с вопросом или за непосредственной помощью, чтобы улучшить свое состояние и вновь начать чувствовать себя замечательно, радостно и легко. ---------- Глава 22 ༄༄༄ – Рада! Закрой за нами. Девушка оторвалась от переписки в мобильном и вышла в коридор. Мама с сестрой застегивали легкие плащи. За окном моросил теплый летний дождь. – Вы к бабушке? – Да, – ответила её старшая сестра и открыла шкафчик тумбочки, чтобы порыться в поиске своих ключей. – Возьмите у неё пол листика алоэ, - попросила Рада. – Зачем? – Ну… прыщик, на бедре, ничего страшного, – отмахнулась девушка, – только не говорите бабушке об этом. – Почему? – вступила в диалог мама. – Ну, потому что она опять начнет жалеть меня. Будто у меня все плохо, а не просто прыщ, к которому я чувствую, что нужно приложить алоэ. – А что плохого в том, что бабушка о тебе волнуется? – Ничего хорошего нет в этом. Терпеть не могу, когда меня жалеют, – недовольно объяснила Рада, перекрестив руки на груди. – Бабушка любит тебя, вот и беспокоится, – с укором возразила мама. – Беспокоиться – это не любовь, – в который раз повторила Рада упрямо и объяснила ещё раз, – ну просто не люблю я это, будет мне потом звонить и причитать, будто я больна. И будет думать, развивать всю эту тему мысленно. Это неприятно. Хотя это всего лишь прыщик. Жалость – это не любовь, это визуализация того, что человеку плохо. Вкладывание энергии в нежелательную реальность… По сути, она будет посылать мне негатив. Не говорите просто, сложно что ли? – Так ты и правда больна. Это тараканы в голове у тебя какие-то, – уверенно сказала Таша, прищурившись с ухмылкой, - тараканы в голове-е, – явно наслаждаясь случаем поглумиться над сестрой, да еще и под руководством мамы. Мать ничего не возразила, только улыбнулась, всем своим видом демонстрируя, что полностью согласна с несостоятельностью аргументов младшей дочери. Рада сжала губы в тонкую линию от вспыхнувшего в ней гнева и возникающего вновь ощущения зябкого одиночества в своей семье. Как же ей надоело это чувство. До отчаяния, до желания уехать куда-нибудь от них. Они почти никогда её не понимали. Ни в психологии, ни в энергетике. Что бы она ни говорила на действительно интересные для себя темы, они считали чем-то странным, чудным или смешным. А нежелание есть мясо – и того хуже, опасным. Экологичность – заморочным. А вот их собственное эмоциональное давление и многократные навязчивые попытки убедить Раду в иной точке зрения по любому поводу – нормой. Иногда, они просто в открытую насмехались над её мировоззрением за ужином, отчего Рада только всё больше и больше закрывалась как дома, так и в школе, общаясь только с парочкой друзей – своих единомышленников. Она ощущала себя всю юность странной и чужой. Ей не нравились сплетни и привычка одноклассников материться. Не нравились шумные тусовки с рэпом, сигаретами и алкоголем. Больше всего её интересовала интуитивная психология, книги о других планетах, фильмы о людях со сверхспособностями, а ещё компьютерные игры, чтобы придя из школы, погрузиться в другой мир, где одиночества не существует и никто не посчитает её странной, непонятной и чужой. Где любовь – самая сильная энергия во Вселенной и победит всегда. Из гостиной к ним вышел папа, нахмуренно оглядывая собравшихся, словно говоря всем своим видом «Не знаю, о чем вы тут опять спорите, но я это категорически не поддерживаю». Раду всегда немного забавлял его непонимающий ничего толком в перепалке, недовольный вид, требующий примирения женской половины их семейства. Но она чувствовала в нем некую поддержку, или скорее нейтралитет. По крайней мере, он не накидывался на неё единогласно с мамой и сестрой в те частые моменты, когда они решили в очередной раз подвергнуть её мнение своей эмоционально-агрессивной критике. И стоило ей только заикнуться о том, что поведение сестры и матери – токсично, они охали и ахали, какая же она чувствительная, ранимая и сложная, сомневаясь в том, что найдется кто-нибудь, кто захочет взять её однажды замуж с такими-то “заскоками в характере”. «А ты не думаешь, что это ненормально, так реагировать на шутку?» – частенько отвечала ей сестра на раздраженный взгляд и торопливый уход с кухни вместе со своей тарелкой. «Тебе лечиться нужно» – шло вдогонку. И хотя мечтам о свадьбе Рада, в отличие от других девчонок, никогда не предавалась, слова семьи её все равно ранили. Ведь некому было сказать ей, что она – «нормальная». У неё не было весомых аргументов в свою защиту, хотя бы для самой себя. Она просто чувствовала себя другой. И ощущала себя столь же беззащитно, как и миролюбивый дождевой червяк, разрезанный сестрой лопатой на несколько кусочков на этих выходных у них на даче. – Оставь его в покое! – сказала Рада грозно, подлетая к ней на грядке в резиновых высоких сапогах, готовая буквально драться, лишь бы остановить сестру. – А что плохого? Теперь их будет трое. – Ему же больно! – Ой, он ничего не чувствует, – отмахнулась девушка, – У него и мозга-то нет. – Единственная здесь, кто ничего не чувствует, это ты! Ты, Таша. Рада никогда не могла понять, как можно осознанно причинять животным боль. Когда она узнала, что коров на бойне убивают электрическим током, она проплакала несколько часов из-за того, что это происходит, с горечью подсчитывая всех коров, которые могли умереть из-за неё, когда она в прошлом, будучи ребенком, ещё ела мясо. Ей было больно за дельфинов, которые сходят с ума в дельфинариях, и за кошек, которые оказались зимой на морозе. Она не могла, не знала, как пережить это без грусти и без желания, потребности хоть чем-то им помочь. ༄༄༄ – Привет, я Моцарт. Рада с изумлением пожала его теплую, словно маленькая печка, приятную ладонь. Она была удивлена тому, как хочется обнять его – совершенно незнакомого мужчину. И Моцарт, почувствовав её желание, раскрыл свои руки в объятиях, позволяя девушке прижаться к нему, словно к источнику воды в пустыне. ---------- Глава 23 ༄༄༄ Рада была красивой, но тёмные круги под глазами, ссутуленные плечи и неуверенный взгляд мешали этой красоте раскрыться и расцвести. Тем не менее сейчас этот взгляд горел огнём надежды, чувством узнавания своих людей, которым даже ничего не нужно говорить, – было уже и так понятно по глазам и энергетике, что они свои. Что с ними можно, как с настоящей семьей, обсудить всё, что ей действительно важно, и они не будут насмехаться. Они разделят её взгляды, они поделятся своими наблюдениями и опытом, они обнимут её мысленно своей поддержкой и теплом сердца. – Я так рада видеть вас, – сказала девушка растроганно от чувства внутреннего облегчения и безусловного доверия глядя Моцарту в глаза. Тот улыбнулся и с нежной чуткостью кивнул ей. – И я рад тебя видеть. – Наталия сказала, что вы – сенсорики, что очень много всего умеете и знаете, что с вами можно обсудить все, что другие мои знакомые не понимают и во что не верят. – Конечно, мы можем обсудить все, что ты захочешь, Рада. Мы приехали специально, чтобы пообщаться с тобой. – Со мной? – Рада удивилась. – Да. Я, а также Мила – знакомые тебе души. Ты веришь в то, что у человека много жизней? – Да, конечно я верю в это, – с радостью подтвердила девушка. – Ну вот, те люди, с которыми так радостно общаться, и возникает чувство узнавания, хотя ты видишь их впервые в этой жизни… вы уже встречались в прошлых. И это не твои фантазии, а просто знания, которые ты вспомнила. Рада кивнула, улыбаясь. – Вообще, Рада, у тебя очень много знаний и мудрости, и ты будешь интуитивно вспоминать их. Не сомневайся, всё, что ты интуитивно чувствуешь, всё, что откликается в твоём сердце теплотой и радостью – правда. Чистая правда, хотя ты и не всё можешь объяснить логически. Ты быстро вспомнишь всё, не сомневайся в себе, у тебя всё-всё получится! Все ответы есть в тебе. Ты очень мудрая и сильная душа. Главное – слушай свое сердце. Доверяй себе. Но освобождай себя от страхов и негативных мыслей. Переосознавая причины негативных эмоций, ты меняешь свою реальность, потому что прежним сценариям уже не потребуется повторяться. – Я так рада это обсуждать, – её глаза взволнованно блестели. – Мне казалось, будто я одна, словно на каком-то необитаемом острове. И никто меня не понимает. Словно я какая-то ненормальная. – На самом деле в этом мире очень много твоих единомышленников, ты просто не встречалась с ними. И их всё больше с каждым днем! Сейчас, чем больше ты будешь открываться миру и звучать на этой частоте, тем больше людей будет притягиваться в твою реальность. Нужно время и смелость дальше быть самой собой. И это место – это будущий центр духовного и физического здоровья - здесь тоже будет собираться множество людей нового времени. – Не стремись быть нормальной... Осознавай, что каждый – уникальный. Ты божественна, и другие – тоже божественны, в своих особенностях выражения себя на опыте в этой жизни, – неожиданно для себя добавила Мила, буквально засветившись от чувства сопричастности с Радой. Ведь она сама на Люцисе не всегда ощущала себя такой, как окружающие. Но вот только её там никто не осуждал и не проявлял агрессии, ни активной, ни пассивной, как это сполна ощущала Рада на Земле. ༄༄༄ Во время общения на кухне с Радой и Наталией Мила поймала взгляд Моцарта. Такой тёплый, уютный и удовлетворенный этой встречей взгляд на пару мгновений заглянул ей в самую душу, и они оба засветились в мягкой взаимной улыбке. В такие моменты душу Милы затапливало ощущение любви и счастья, потому что взгляд Моцарта нес с собой столько энергии, буквально вливая в её внутренний мир лучи света, которые она не всегда еще умела обеспечивать себе самостоятельно. Когда Мила пыталась давить на Моцарта своими ожиданиями, он отступал на шаг назад, слегка отстраняясь, как и Вселенная, не желая дарить что-либо под гнетом её ожиданий. И это причиняло ей боль. Точнее, указывало на ту боль, что все ещё есть у неё, до исцеления которой она ещё не дошла. Но стоило ей перестать на него опираться и вспомнить о безусловной свободе дарить, либо не дарить ей любовь, как он вновь смотрел на неё такими глазами, одаривал своей невинной улыбкой и касался её души, порой подолгу смотря в глаза. Как и вся Вселенная, Моцарт неосознанно учил Милу, что никто не обязан дарить ей любовь, когда она уже повзрослела, также как и она не ответственна за дарение её кому-то, кроме самой себя. Моцарт был для неё словно бабочка, за которой не стоит гоняться, ведь она сама прилетит к тебе, когда ты будешь ухаживать за своим садом – за своим внутренним состоянием счастья. Это не значило, что Моцарт был далеко, когда Миле было грустно, нет – он часто поддерживал её – но тогда, когда она не требовала и не считала его обязанным быть рядом с ней. Где есть требовательность и ожидания – нет благодарности. Где есть свобода – есть и осознание того, что любое проявление любви – это драгоценный дар от одного человека к другому. Моцарт сам того не зная, показывал, насколько прекрасно можно себя чувствовать, если уметь направлять собственное любящее внимание на себя. А стоило ей опять забыться и начать ожидать от него любовь, опираться на его внимание, словно на костыль, Моцарт ускользал, меньше смотрел, звонил и общался. Мила могла злиться или обижаться, но лишь до тех пор, пока вновь не осознавала, что снова перенесла на него ответственность за своё счастье и ощущение любви в душе. "Может быть ты просто учитель в моей жизни, любовь к которому так мощно мотивирует меня на развитие и улучшение моего внутреннего состояния?" – подумала Мила, наблюдая за тем, как молодой человек объяснял что-то Раде. "И когда я стану более взрослой, я перестану зависеть от твоего внимания и стану свободной... Неужели я разлюблю тебя в романтическом смысле? Неужели это возможно? Или, возможно, именно тогда я перестану быть ребёнком для тебя?.. Какого это, интересно, не любить тебя?" ---------- Глава 24 ༄༄༄ – Земляне до сих пор считают, что эпоха динозавров не пересекалась даже с эпохой людей, – доложила Мила вместо приветствия в парке после практики. Моцарт, всё ещё покрасневший и слегка потный после пробежки, отреагировал на сей факт довольно равнодушно. Он давно перестал удивляться тому, какая масштабная часть реальной истории прошлого перековеркана людьми до неузнаваемости. – Чему тут удивляться? У них даже события последней сотни лет в учебниках по истории разнятся от страны к стране. Порой с точностью до наоборот. Мила хмыкнула, плюхнулась на плед рядом с ним и вздохнула. – А ещё, и в документах, и в рисунках со всех континентов с древности идут схожие изображения, к примеру, драконов, но люди, – она усмехнулась и вскинула руки, – отчего-то считают, что это что-то типа сказок – что не было этого. Но почему? Моцарт пожал плечами и предложил ей грушу. А затем снова задумался о динозаврах. – Ты, я надеюсь, не стала убеждать их в том, что динозавры были однажды почти домашними животными? – на всякий случай уточнил он. – Нет, – Мила фыркнула, – это бессмысленно. “Ну и Слава Богу”, – с немалым облегчением подумал он. Эпичный образ того, как девушка затевает драку со студентами по поводу динозавров уже успел мелькнуть в его мыслях. Моцарт переключился на тему их завтрашних планов. О том, куда они хотят телепортироваться для очередного короткого путешествия. ༄༄༄ – Я могу шевелить ушами, словно я кошка, и достать кончиком языка до кончика носа, – сказала Мила, эффектно откинув охапку маленьких длинных косичек через плечо, – а что можешь ты? Она озорливо прищурилась, шагая по залитому солнцем проспекту рядом с Моцартом. Белые зубы в её хитрой улыбке тоже казались немного кошачьими. У неё было замечательное настроение. А когда у неё такое настроение, она начинала нести забавную ерунду и заигрывать с ним. Её походка с легким покачиванием бедер как бы говорила “Да, я красивая”. И уверенность её была оправдана, сияя не только внешней элегантностью, но и мягким свечением внутренней красоты. Уверенность не крикливая, не заносчивая, а с примесью милой застенчивости в глубине, которая проявится в нежной улыбке, если сделать ей комплимент. Моцарт выдохнул с легкой усмешкой. – Я могу только телепортироваться, Мила. Я не столь одаренный, как ты, – он посмотрел на неё долгим взглядом, означающим смесь снисходительного умиления и любования её дерзким образом в облегающем чёрном топе и черных широких штанах с многочисленными карманами на серебряных молниях. Этого взгляда было достаточно, чтобы девушка посчитала свой образ и реплику очень успешными. – Не волнуйся, ты наверстаешь. Ты еще очень молод. Моцарт фыркнул ещё громче и качнул головой, предоставляя ей пройти первой по узкому тротуару, прежде чем они перейдут через дорогу к уютным мощеным улочкам и новому парку. Они беззаботно гуляли по центру летнего Кракова. Недавно прошёл дождь и воздух стал более свежим и влажным. Им обоим нравилось то, что на улицах много пространства, нет толп людей. Царит атмосфера доброжелательности и безмятежности, ровно как и у них на душе. Миле определённо нравились такие места на Земле – уютные города. Они с Моцартом уже побывали в паре крупных столиц, и ощущение напряженности в воздухе от переизбытка людей на квадратный метр, а также дефицита природы Миле совершенно не нравилось. Она не захотела там оставаться надолго, лишь утолила свое любопытство, чтобы отныне иметь представление о мегаполисах. Единогласно инопланетные гости решили, что такие места несовместимы с понятиями здоровья души и тела. – Ты говорил, что Земля сильно изменится. – Она изменилась, Мила. Процессы требуют времени, особенно такие глубокие. Сначала вскрывалась вся ложь и был кризис. В том числе экономический, политический, продовольственный. Земля продолжает меняться. – И мы можем принять в это участие. – Можем… Многое поменялось. Раньше, к примеру, в норме вещей были токсичные отношения и манипулирование, алкоголь и курение, занятие нелюбимым делом ради денег... Сейчас люди начали заботиться об окружающей среде, выбирать любовь к себе, переосознавать причины своих болей, брать ответственность на себя за свое счастье. Потребление алкоголя и мяса уменьшилось в несколько раз, изделия из кожи и меха больше не в моде. Экологичный и здоровый образ жизни, здоровые отношения становятся новой нормой. – Да… Ты прав… – вдохновленно ответила Мила. ༄༄༄ Мила уставилась на его руки. Жилистые, сильные, с аккуратной продолговатой подушечкой большого пальца. Они кажутся ей гениальным произведением скульптора. Ей хотелось коснуться руки Моцарта, притянуть мужественную ладонь к себе на колени и начать гладить, несмотря на, вполне очевидно, гипотетически изумленный взгляд Моцарта. Провести по углублению в центре ладони, огладить выступающий холмик мышц, переходящий в фалангу красивого большого пальца. Задумчиво перебирать по каждой фаланге, скользнуть в пространства между ними, затем дойти до запястья, которое, наверняка столь же приятно чувствительное, как и у Милы. Ласкать прикосновениями нежную кожу, чтобы затем Моцарт поднял руку и коснулся ее щеки… провел нежно большим пальцем по скуле. Девушка улыбнулась мечтательно и вынырнула из своих мыслей – в суровую на дефицит прикосновений от Моцарта реальность. Точнее, почти полное отсутствие прикосновений со его стороны (за исключением моментов совместной телепортации). Мила тяжело сглотнула и стоически выдохнула. Ни о чём не подозревающий Моцарт все еще вертел салфетку в руках, словно она могла хранить тайны Вселенной. Мила тихонько усмехнулась, наблюдая за ним, и насмешливо закатила глаза. ---------- Глава 25 ༄༄༄ Вся медицинская практика в целом вызывала в Миле страсть к знанию большего. Она с удовольствием ходила от одного диагностического кабинета к другому, общалась с женщинами и мужчинами разных специальностей, которые, видя её глаза, горящие от любознательности, охотно делились с ней нюансами и примерами из собственной практики. Потом Себастьян проводил её по белоснежным коридорам в тот корпус, где Мила могла наблюдать из-за стекла за ходом ангиографии коронарных сосудов. Каждый день казался ей раем – кроме потребности вставать по будильнику в восемь утра – но на фоне всех этих интересных людей и вещей это не вызывало у девушки дискомфорта. Энтузиазм пробуждал её утром с легкостью. Мила общалась с молодыми врачами и изучала в одном из кабинетов, на каком сайте они берут достоверные данные для своих работ и публикаций. Когда девушка обнаружила на этом ресурсе много интересных исследований о пользе растительного питания и уже поделилась ими с окружающими её докторами, доктор Новак зашел в кабинет и позвал её на собрание в конференц-зале, касающееся кардиохирургии. Он сказал по пути в коридоре, что она и другие студенты могут присутствовать в качестве наблюдателя на операции по протезированию аортального клапана, если хотят, и Мила буквально подпрыгнула от восторга. Когда доктор Новак говорил с кардиохирургом, до неё донеслись обрывки фраз со словами по-польски: "strasznie zainteresowany", вызывая улыбку у неё на лице, потому что Новак был прав. Она была "страшно заинтересована" и светилась от счастья. Так, спустя несколько дней (после сдачи анализа на золотистый стафилококк) она оказалась стоящей рядом с хирургом, предварительно переодевшись в предоставленный ей многоразовый и стерильный костюм. Она наблюдала за операцией со стороны головы пациента, и пять часов пролетели словно один. Так как это была операция не просто по замене аортального клапана, а по замене уже замененного год назад клапана, то разрез был не сантиметров пятнадцать, как при первичной операции, а гораздо больше – просто вся грудная клетка сверху донизу. Кожа, клетчатка, затем распилили пациенту грудину и там сразу показалось сердце – так как после первой операции перикард не ушивали. Мила тихонько попросила у проходящей мимо медсестры пару многоразовых пластиковых очков для себя, и не зря, очень скоро на их прозрачную поверхность приземлилась крошечная капелька крови. Мила чувствовала себя просто прекрасно, во все глаза наблюдая за мастерством кардиохирургов. Они были очень доброжелательны и дружелюбны в начале, а затем целиком сосредоточились на своем деле. На заднем фоне играла песня Рианны, привнося в серьезную обстановку долю неожиданной расслабленности, что казалось забавным. Зрелище и правда было ошеломляющим, и в то же время удивительным… Сердце пациента остановили, подключив прямо к желудочку и предсердию трубки, ведущие в аппарат, который работал одновременно и за легкие, и за сердце. Он качал кровь – такую ярко-красную, словно концентрированная гуашь. И на мониторе все сперва видели фибрилляцию, а затем и идущую к прямой линию… Разве скажешь, что это живой человек теперь? Да, но нет ни дыхания, ни сердцебиения. Грань между жизнью и смертью начинает казаться более размытой. Милу впечатлило, как это сердце, уже посадив новый клапан и зашив аорту, вновь запустили, поднеся к нему дефибриллятор и пустив заряд – после чего оно тотчас заработало, демонстрируя на мониторе синусовый ритм. Это порадовало врачей, ведь часто после такой операции ритм сначала нерегулярный, то и дело грозящий сорваться в фибрилляцию. Единственное, о чём Мила слегка пожалела в конце практики в кардиологическом отделении, так это то, что она пропустила свой предпоследний день, путешествуя с Моцартом. А в последний узнала, что доктор Новак только-только ушёл в отпуск, и она не успела с ним попрощаться… ༄༄༄ – Это так странно, почему люди не понимают, что мешают этой вонючей отравой всем окружающим в районе десятка метров, а то и больше, в зависимости от направления и скорости ветра! Мила была возмущена и делилась своим земным опытом с мамой. – Почему, если бы я подошла и испортила воздух, они возмутились бы! Но когда речь заходит о курении, то все делают вид, что это совершенно нормально мешать дышать всем окружающим на улице. А уж если не повезло идти вслед за закурившим человеком по тротуару, то приходится останавливаться и ждать несколько минут, пока он уйдёт и вонючий след не начнёт рассеиваться… либо задерживать дыхание и бегом его обгонять! – Я смотрю в этом плане на Земле что-то не особенно поменялось, – сказала Моника, слегка нахмурившись. – К счастью не во всех странах так. В Бутане, к примеру, курить уже можно только в частных местах. А на улицах, пляжах и в парках нельзя. Моника шумно вздохнула и слегка улыбнулась краешком губ. С минуту она просто смотрела на возмущённую дочь, а потом тихо, миролюбиво сказала: – Попроси Моцарта переместиться в Бутан. Мила вздохнула. – Ну ладно... Что-то я много говорю о курильщиках. Думаю именно из-за моего непринятия и всплесков эмоций Вселенная начала притягивать мне таких людей, чтобы они прямо подходили и садились рядом со мной и начинали курить, будто им мёдом намазано... Нужно осознать что-то. Моника наклонила голову на бок, подперев щеку изящной ладонью и улыбнулась шире. – Хороший вывод... Ты всё осознаешь. Если понадобится, можно созвониться с сенсориком. – Да. Как ты? – Я в порядке. Мы с папой соскучились по тебе. Ты так неожиданно выпорхнула из нашего гнездышка и отправилась путешествовать. Хорошо, что хоть Моцарт рядом с тобой. – Да... Хорошо, – Мила, казалось, совсем успокоилась после всплеска скопившегося негодования и протеста против земных порядков. – Как малыш? ---------- Глава 26 ༄༄༄ – Если бы ты временно мог воплощаться в любое существо, то кого бы ты выбрал? Мила с Моцартом сидели рядом, перекрестив ноги по-турецки, и медитировали на закате. Воды Андаманского моря, омывающего остров Лангкави, отступили в сильном отливе, оголив песок, блестящий под уходящими лучами солнца. Розовый, оранжевый и жёлтый градиенты затопили небо и отражались от воды и от песка, словно в зеркале. От красоты пейзажа перехватывало дух. Пожалуй, из тех мест на Земле, которые Мила успела увидеть, этот закат был самым великолепным и особенно широкоформатным, не ограниченным ничем по бокам. Маленький зелёный островок вдали разбавлял бескрайний морской горизонт, любование которым подарила им Малайзия. – Хм, – Моцарт задумался, коснувшись губ пальцем и погладив подбородок, – существо… – Да. Кто тебе ближе? – Белая прийя, возможно, – наконец ответил мужчина, слегка улыбнувшись. – Они "питаются" отчасти светом солнца и могут летать. По-моему, удивительные и очень красивые существа. – Ну да, – Мила восторженно улыбнулась, – прийи* очень красивые. О! Она вскинула руки и торопливо схватила свою сумку, вытаскивая из неё покрытый тёмным бархатом прямоугольный чехольчик с закругленными углами. Суетливо, от непонятного ей самой волнения, распахнув упаковку, она подала Моцарту в руки свою любимую серьгу-кафф в виде того самого дракона света. Сильное, жилистое тело прийи могло быть сравнимо с тренированным и атлетичным телом Моцарта. Мила относила тип его телосложения к пограничному между эктоморфом и мезоморфом – рост выше среднего, достаточно широкие плечи, переходящие в стройную талию. Белоснежная кожа змеевидного дракона иногда отливала радужным сиянием, но чаще всего отблескивала голубоватым или даже синим цветом и скорее напоминала белую кожу Моцарта и его синеву глаз, чем вечно смугловатый загар Милы. Мирная частота сути существ, граничащая с могуществом и мудрым спокойствием тоже напоминала Миле именно её люцисианца… – И как я сразу не подумала. Действительно, похоже на тебя. Мила переводила впечатленный взгляд с тепло улыбающегося Моцарта на серебряную фигурку, которую он держал в руках. – Спасибо, – сказал Моцарт. "Дракон, дракон", звучало у Милы где-то в глубине. "Дракон", взволнованная, она вспомнила про сказку бабушки Гали и её слова. – Наверное, мне показалось, что нечто, похожее на змей, тебе будет чуждо. Даже не знаю, почему я так подумала. Моцарт вложил в её ладонь сережку и девушка убрала кафф обратно в сумку. – Все живые существа прекрасны… – ответил Моцарт, – Я помню, как однажды, много лет назад, мои друзья с Земли мне рассказали, что к ним в квартиру через форточку иногда залетают летучие мыши. И я, гостя у них в городе “Воронеж”, сначала так обрадовался и воскликнул, что это же потрясающе, и "Вот бы они прилетели к нам сегодня!" Мила слушала с удовольствием, как глубокий и спокойный, почти бархатный голос мужчины переменился, повысился, и зазвенел вкраплениями смеха. – Они тут же завопили, мол, "Нет! Ни в коем случае!", объясняя, что когда это случается, в комнате начинается безумие. Они с девушкой бегают, кричат, пытаясь прикрыть волосы, чтобы в них не вцепилась летучая мышь и не запуталась, не укусила их, ведь эти животные передают множество болезней, в том числе и неизлечимое на Земле бешенство. Безумная потасовка заканчивается только когда им удается выпроводить мышь обратно в форточку! Мила весело улыбалась, представляя эту картину очень легко. Вероятно, она бы отреагировала сперва точно также, как и Моцарт. – Хотя на самом деле летучие мыши ведь такие милые и красивые… – заметил люцисианец – Морда у какого-то вида, кстати, смахивает чем-то на лицо прий. – Может быть… – Мила выпрямила ноги и откинулась назад, уперевшись руками в траву по разные стороны от себя, – но ведь змеи обычно ассоциируются с чем-то коварным или хитрым. Они… такие ползучие, извивающиеся. Усмешка тронула его губы. – Если человек что-то ярко не принимает в других существах, то возможно он не принимает этого в себе или боится быть в чем-то похожим на таких животных, – голос Моцарта звучал очень искренне и откровенно, – было время, когда я и правда не особо любил змей и всё, что с ними связано. Но как только принял в себе что-то, то напротив, начал видеть холодное изящество змей и особое обаяние… красоту. Я люблю открытость и честность, а подавление в себе чего-то – это не честность. Тебе не обязательно быть холодным, но если подавлять и стараться быть только теплым, то в конце концов это станет маской и превратится в фальш, ограничение себя из страха быть каким-то "не таким". – Мне тоже нравится открытость, – с серьезностью кивнула Мила, – естественность привлекательна. – Угу. – Я могу тебя представить белым драконом… С синеватой шерстью у ушей, темно-синими плавниками, или как там у них называются эти выросты. Моцарт тоже сел как Мила, подняв взгляд к небу, и теперь тихонько улыбался. – Летящим под звёздами, – мечтательно добавила Мила. – Они обычно не особенно летают ночью, – почти шепотом ответил Моцарт. – Ну, ты же не спишь пока, значит летал бы. – Да… А ты в кого бы временно хотела воплощаться? – Помнишь, я рассказывала в детстве, – Мила счастливо вздохнула, – в белую сову. Сипуху. – Ах да, точно, – Моцарт тихо хмыкнул, вспоминая. Сверчки уже принялись за свои песни, словно пытались хором заглушить далекую мелодию, доносящуюся от какого-то пляжного ресторана. – Мы могли бы летать вместе, – тихо, едва слышно, прошептала Мила, украдкой переводя взгляд на него. Её сердце застучало чаще. Она была не уверена, что он услышал. Запрокинув голову, Моцарт любовался видом неба, на которых медленно, застенчиво проявлялись звезды. Немного погодя Мила уверенней добавила: ---------- Глава 27 ༄༄༄ Мысль о том, чтобы вживую увидеть Атиру забредала в его голову чаще и чаще после прибытия на Землю. И это было довольно абсурдно, учитывая, что Земля от планеты Крипт находилась в отдалении большем, чем Люцис. Когда Моцарт представил, допустил мысль о том, что увидится с ней, его сердце тотчас застучало гораздо быстрее. Он почувствовал стресс той же силы, как когда представляешь прыжок с парашютом или оборачиваешься и видишь несущийся на тебя поезд. Во рту пересохло, под ложечкой возник вакуум, мешая нормально дышать. Он боялся встречи с ней столь же сильно, сколь и хотел этого. Мужчина провел рукой по лицу и вздохнул глубоко. Атира… Он пытался отстраниться, убежать от этих чувств. Потому что в прошлый раз, когда она выбрала страх, расставание с ней далось ему тяжелее всего в жизни. Выбор уйти тогда, когда он всё ещё любил так глубоко и так отчаянно. Безмерно. И никогда на самом деле не переставал любить, хотя пытался. Ничто за два десятка лет не смогло погасить то пламя глубоко внутри, тот маленький упрямый вечный огонек. Он лишь остался далеко, в закрытом зале за дверьми и сотней схожих залов, запрятанный так глубоко внутри него, что не добраться. Один, на сквозняке, огонь всегда горел, не важно то, что Моцарт выбрал избегать тот дальний зал. ༄༄༄ Они по очереди играли на калимбе, приобретенной в недавнем телепортационном путешествии. Нежные звуки, возникающие от прикосновения к металлическим клавишам, сливались в гармонию с шелестом листьев – песней деревьев. Передавая друг другу маленький инструмент, Мила с Моцартом музицировали и наслаждались импровизированной медитативной мелодией, пока не начали обсуждать оживленно те места на Земле, где хотели бы ещё побывать. Моцарт надел капюшон своей теплой темно-зеленой толстовки на голову и лёг на траву, предлагая Италию. – Я хотела бы поехать в Италию в первый раз с мамой однажды, потому что она тоже там никогда не была, но их кухня всегда нам очень нравилась. – Хорошо. Можно куда-то, где много красивой природы. Помнишь, ты вроде хотела увидеть сову. Ты можешь загуглить, какую именно, и в какие места и леса лучше отправиться. – Классная идея! – воскликнула Мила и тут же с энтузиазмом схватила мобильный, чтобы подобрать для них пару вариантов. Когда девушка определилась с решением, оказалось, что в одном из мест Моцарт уже был однажды и сможет телепортировать их органически, чему Мила была очень рада. – Я надеюсь, что эта способность будет всегда у меня, – размышлял он философски, поднимая вверх руку и смотря через пальцы на небо, – Потому что мои знания по телепортации – это самое ценное, что у меня есть. Это был теплый день. Небо, наполненное пухлыми белыми облаками, и яркое солнце. – Почему? – удивлённо спросила Мила. – Что почему? – Почему самое ценное у тебя – эти знания? – Потому что это… как поток. Тот способ, через который я провожу любовь в мир и благо себе и другим. Мила посмотрела на него пристально, задумчиво наклонив голову на бок. – А ещё, это способ заботиться о своей безопасности и безопасности близких, конечно же, – добавил мужчина, резко вспомнив о путешествии с Ингрит на туристическом лайнере и необходимости эвакуировать экстренно и её, и себя, и других людей с той планеты. Уберечь от катастрофы. Перед глазами Моцарта вдруг пронеслось воспоминание, как Атира говорит почти что с гордостью "Ты будешь телепортером...". Только вот теперь её слова не вызвали внутри него теплого отклика – скорее напротив, звучали как-то неприятно. – Но если уйдёт этот способ, разве не появится другой? – сказала Мила, – И вообще, человек ведь может не уметь ничего особенно делать, не обладать особыми навыками или знаниями, но все равно будет ценен. На секунду он поднял взгляд на девушку. Затем сел, провел рукой по волосам. – Верно… – пробормотал Моцарт тихо и вдумчиво, уходя в себя, судя по опущенному на траву взгляду. Казалось, он и сам был удивлён, что забыл об этом сейчас. “Получается”, – подумал он, – “следует перестать делать то, что я привык делать, чтобы быть ценным – то, что я привык “предлагать” с детства в надежде обменять на любовь, ведь само это поведение предполагает обесценивание самого себя (как будто без этих действий я не являюсь ценным). Но это не так, ведь я ценен сам по себе и без этих умений и навыков, развитых с детства. И не стараться получить ощущение ценности таким образом – поведение на пути к истинной самоценности. Точнее, не “не стараться”, а наблюдать за собой и подмечать те моменты, когда я это делаю. Отслеживая таким образом, я осознанно буду учиться не поступать по привычке и поступать по душе вместо этого “заслуживания” ощущения ценности.” – Тогда что в тебе самое ценное? Мужчина нахмурился и вздохнул глубоко. – Значит… просто я. То, что стоит за всем этим. Моя… любовь. Мила улыбнулась ему так лучезарно и ласково, что у него тут же потеплело в груди. То, что ощущалось как трепетный отклик души на его догадку, разгорелось в костёр из тепла под её радостным взглядом. Потому что она, очевидно, любила его. Не за навыки телепортации, не за знания о мироздании, а за суть, простоту и любовь души в уникальном звучании, присущем только ему одному. Любовь, не зависящая от переменных. Она неизменна. И он тоже любил Милу просто за её сущность, о чем и подумал теперь, как о доказательстве главной ценности в человеке вовсе не знаний или каких-либо способов выражения любви через себя в мир. Если бы Мила ничего не умела, не знала, его отношение к ней бы никак не менялось. Он даже знаком был с ней с тех самых пор, пока она, будучи маленькой, ещё только училась всему с любопытством, познавала законы физической реальности, в которую пришла душа в этот раз. Дети просто живут, с самого детства каждый из них безусловно ценен и важен. ---------- Глава 28 ༄༄༄ Как море размывает камни, а ветер вытачивает скульптуры из скал, так и время меняет людей. Пейзаж становится новым. Личность может стать более близкой к своей истинной сути и свободной от болей, эмоциональных зависимостей и убеждений, ограничивавших её божественный потенциал. Может напротив, свернув не туда, куда на самом деле хотела, потерять искру жизни в глазах. А может просто стать новой, иной, совершенно другой. Ничто в мире не постоянно настолько, как изменения, переход из одной формы в другую. Со временем Моцарт стал определенно свободнее от своих прежних сценариев. Он думал о том, что раз всё во Вселенной происходит одновременно, как текущая жизнь, так и другие его воплощения, то где-то в пространстве есть версии его самого прошлого, более молодого, другого, находящегося в этот момент в отношениях с Атирой, бегущего к ней навстречу после долгой разлуки, не знающего ничего о собственном будущем и того, что они скоро расстанутся. Ощущающего те взаимные, сильные, запредельные чувства. Чувства, которые делали их на то время самым ярким событием в жизни друг друга. Тот самый юный Моцарт, такой радостный и немного наивный. Более зависимый от любви окружающих, а конкретно – Атиры, менее зрелый психологически, несколько более эмоциональный. Ведь прямо сейчас эта версия его самого существует, где-то в другом месте, но она есть. Это так удивительно… Жизнь – словно фильм, который мы видим линейно, но по факту, он состоит из огромной папки всех кадров нашего фильма. В каждый новый момент у нас открыт лишь один из этих кадров, хоть все они и находятся в нашей папке одновременно. У нас есть только то, что происходит прямо здесь и сейчас, прошлого уже нет, а будущее сотворяется в каждом новом моменте. Сейчас Моцарт – другой и Атира другая. А их совместное прошлое осталось там, у тех прошлых них, которые где-то существуют прямо сейчас. Настоящий момент неповторим и поэтому ценен. Своим выбором и частотой мы рисуем картину, пишем сценарий, влияем на кадры нашей будущей жизни. ༄༄༄ Моцарт лежал в темноте под одеялом и думал о том, что своим расставанием Атира не имела в виду, что Моцарт не ценен ей. Она говорила о своих собственных тревогах и страхах, но стоило ему услышать её слова, почувствовать собственную неценность, как что-то безапелляционно захлопнулось в нем, словно ракушка. И при всем желании после этого он не смог бы открыться опять ей навстречу. Даже если бы она сто раз повторила нечто противоположное предыдущим словам. Он думал, что это выражение его любви и уважения к себе, и да, это так. Но это ещё и задетая боль. Опять, новый слой самоценности. Словно лук, слой за слоем он очищает его с давних пор. Но люди могут менять свое мнение, осознавать свои ошибки, становиться другими. Люди могут говорить вовсе не то, что они думают, защищая свои страхи, раня в ответ из боли или обиды, при этом вовсе не считая свои слова правдой. Моцарт думал о том, как он бы себя ощущал, если бы осознал этот слой самоценности. Он бы был более независимым от того, что говорят ему окружающие, у него был бы больший выбор, свобода. Он мог бы не закрываться раз и навсегда после слов близких о том, что он в чем-то фундаментальном не ценен. Возможно, он бы и поступил точно также, но это был бы выбор, а не реакция из его боли против собственной воли. Кажется, он однажды частично закрылся так от родителей. Он закрылся так от Атиры. И от одного из друзей…(с ним всё пошло по наклонной, незаметно и неосознанно, они просто общались всё меньше и меньше). “Боже.” Моцарт вздохнул и провел рукой по лицу. "Хорошо. Как тогда подарить это чувство себе от себя?.." “Но что, если осознав это, освободившись от той самой причины, из-за которой я попрощался, мне захочется снова увидеться с ней?” – от этой мысли было волнительно и слегка страшно. “Может быть и не захочется…” Он не знал, на что он больше надеется: на то, что он захочет увидеться с Атирой или на то, что точно не захочет больше увидеться. Можно ли надеяться и на то, и на другое одновременно? И как вообще один и тот же человек может вызывать у тебя такое сильное чувство ценности и неценности одновременно? “В любом случае, не хотелось бы потерять кого-то ещё из-за того, что моё сердце захлопнется и я ничего не смогу с этим сделать. Не хотелось бы потерять Милу, к примеру, из-за чего-то подобного…” Он представил себя в той точке времени и пространства, когда он уже осознал этот слой самоценности и словно проложил маршрут линией света (как в навигаторе) из момента здесь и сейчас в точку назначения: то будущее, куда он намеревался направиться. Он спросил у себя, в чем заключались различия между этим и тем Моцартом – будущим собой. Он спросил мысленно у самого себя будущего, в чем был ключ и ответ. Засыпая, он попросил подсознание дать подсказку, как он мог бы себе обеспечить это чувство собственной ценности. “В любом случае тогда я поступил именно так, как было лучше, также как и Атира. Мы оба поступили так, как могли и как хотели наши души для получения того опыта, который был нужен нам...” Моцарту снился сон про врачей в России, которые не всегда ценят свой труд, время и знания по достоинству, по словам Милы, которая недавно узнала об этом от других ребят по обмену. Если бы они, как врачи, трудились в таких же объёмах в другой Европейской стране, то обладали бы совершенно другим уровнем жизни и изобилием в финансовой сфере. Но большинство соглашается на плохие условия, оплату, неравноценную их энергетическому вкладу, не позволяющую им отдыхать на достаточном уровне, поддерживая эту систему своим согласием работать на неё. Когда Моцарт проснулся, он обратил внимание не на “декорации” сна (тему, сюжет, события), а на свои личные эмоции, возникающие в ответ на эти “декорации”. На чувство причастности к обесцененности людьми своего труда. На ситуацию, когда люди не ценят своё время, себя по достоинству. Он, кажется, частично разделял это чувство, но в чём-то своём. ---------- Глава 29 ༄༄༄ – Эй, Моцарт... – позвала Мила, целеустремленно направившись к нему по ухоженной нежно-зеленой траве. Последние дни люцисианец практически обосновался здесь, найдя самое укромное место парка на залитой солнцем поляне среди редких деревьев, вдали от тропинок. Он отдыхал, медитировал, делал зарядку или просто созерцал красоту шумящих над головой крон, заряжаясь энергией перед новыми телепортационными путешествиями по планете Земля. Иногда ходил на турники, на пробежку и возвращался обратно. Козырёк кепки закрывал половину лица Моцарта от лучей солнца, оставляя открытыми острый нос и красивые губы. Точеный угол челюсти. Услышав шаги, Моцарт стянул кепку. – Да, Мила? Он встретил её ленивой полуулыбкой. Щурясь, не отрывая голову от капюшона толстовки, на которой лежал, он созерцал её с виду уставший облик. – Ты сегодня рано. Присоединяйся. Явно не помешает наполниться энергией на природе. – Это уж точно, – с возмущением в голосе пробормотала девушка. Мила с размаху шлепнулась на траву в метре от него, перекрестила ноги по-турецки и недовольно подперла голову кулаком. – Как твой день? – спросил Моцарт, присаживаясь, и не скрывая улыбки от забавности её возмущенного вида. Она напоминала нахохлившегося воробья. – А ты и довольный! – воскликнула Мила с ещё большим возмущением, но не смогла в свою очередь сдержать улыбки и, рассмеявшись, шлепнула его по плечу. – Тоже мне, поддержка. Сидит тут, такой довольный… – ворчала она, – бейсболку у тебя за это заберу! Недолго думая, она выполнила своё обещание, нахлобучивая кепку Моцарта себе на макушку. – День такой себе. Моцарт, разморенный на солнце, лишь медленно кивнул, смотря на неё в ожидании пояснений. – Не понравилось мне в неврологическом отделении. По сравнению с практикой в центрах духовного и физического здоровья на Люцисе, или даже местным прекрасным кардиологическим центром с такими интересными хирургическими операциями на сердце, в котором я была эти две недели, – здесь, в терапевтической сфере неврологии, происходит какая-то дичь! Моцарт понимающе выгнул губы. – Я то думала, что здесь всё поменяется – за эти годы должно было сильно поменяться – но на деле на государственном уровне оздоровительных учреждений земляне не могут связать воедино три по сути единых понятия, – она начала эмоционально загибать пальцы, – психология, медицина и энергетика. Сознание, тело и душа. Ну сколько можно долбиться в одну физиологию и физические причины?! Они пытаются решить проблему только на одном уровне, только таблетками и физическими методами, когда причина в большинстве случаев кроется вообще в другом! В том, что внутри у человека, в его отношении к себе и другим, в его эмоциях, чувствах, непринятии себя или других, в психологических причинах, либо в его самобичевании, или в растрате энергии и внимания на всё подряд, кроме себя. Ну “неврология” – это же нервная система. Нервная! Здесь почти всё психосоматика и энергетика! Как и в других сферах, помимо хирургии, акушерства или реанимации, необходимо подключать прежде всего собственные возможности человека – направлять фокус своего внимания из внешнего мира на свой внутренний. Моцарт, ну почему они такие? Моцарт слушал её жалобу с серьезным выражением лица, но в конце снова слегка улыбнулся. – Мила, ну ты же сама их сейчас не принимаешь. Мила тяжело вздохнула. – Да… – она ненадолго задумалась, прежде чем начать свой рассказ: – Ну в общем, пришла я на вторую практику в другую больницу. Переоделась. Люди были очень добры ко мне, кстати говоря, особенно врачи, они вызывают у меня восхищение, точнее… большинство из них. В том, что они очень много работают, но всё равно черпают энергию из своих глубинных источников и помогают людям очень искренне и, на самом деле, с любовью. Девушка перевела дыхание. – Первым делом меня пригласили наблюдать за приемом пациентов неврологом. И тут начался какой-то кошмар. Пришли на приём женщина с мужчиной, она не могла ходить. Она была такой красивой, и муж у неё был любящим. И для того, чтобы выносить и родить ребенка, ей нужно было прекратить прием препаратов, которые останавливали прогрессирование её болезни. В итоге, из-за этого, она окончательно потеряла способность ходить. И когда врач сообщил ей об этом, она так плакала. А я так чувствовала это всё и тоже чуть не начала плакать. Мне было так грустно, Моцарт. Так больно – она же может ходить, если осознает причины заболевания, как психосоматические причины, так и энергетически если научится направлять свою энергию от Источника внутри себя на исцеление нервной системы. И тогда она могла бы ходить! И всё было бы хорошо у этой прекрасной семьи. Мне было так обидно, что они ещё не знают об этом… Так грустно, что я не могла им помочь. Их бы в наш центр здоровья на Люцисе, Моцарт. Мои знакомые могли бы им помочь… Моцарт смотрел на неё сопереживающе на этот раз. Безо всяких улыбок или смеха, он смотрел на неё с успокаивающей любовью в своих бездонных океанах глаз. – Понимаю тебя, – тихо сказал он. – Ты можешь им помочь, Мила. Тем, кто выберет принять твою помощь. Остальные могут быть ещё не готовы. Тебе нужно только быть готовой поделиться этими знаниями, не бояться об этом говорить, быть открытой. Те, кто не готов к переходу на этот уровень осознания своих способностей не согласятся с тобой. С ними спорить не нужно, не нужно тратить время и энергию. Нужно общаться с теми, кто сам хочет узнать и кто готов к этому. Вот им ты можешь передать знания, которые есть у тебя, и энергию твоей любви. Поверь, на Земле уже много лет как написано достаточно книг и есть уже достаточно просветленных учителей и врачей, которые обладают этими знаниями об исцелении себя. Точнее комплексом знаний о целостном подходе к здоровью души и тела. Эта молодая пара найдет их, если вознамерится искать. Если вознамерится исцелить себя. Ей поможет Вселенная, как только они решат искать и быть полностью здоровыми. ---------- Глава 30 ༄༄༄ На улице было очень тепло. Они шли из кафе, которое еще в самом начале нашли неподалеку от общежития, и сразу влюбились в тот вкусный суп минестроне, который в нём подавали. Мила съела как обычно две порции. Шум машин был приглушен стеной из густой зелени и легко утопал в мерном гомоне поющих сверчков. Сверчки неустанно поют серенады возлюбленным, стараясь привлечь их мелодией. Мила рассказывала об этом Моцарту со страстью ведущего передачи о мире животных. Страсть охватывала девушку целиком, после чего остановить навязчивое желание поделиться любопытными фактами было почти невозможно. На фоне рассказов Мила с Моцартом даже решили обнаружить сверчка, вооружившись фонариком и преследуя вечером в парке громкие звуки – хоть у них и не вышло найти насекомое с первого раза. Обнаружить его оказалось далеко не так просто, как могло сперва показаться. Когда подходишь к источнику стрекотания в траве или на стволе дерева, то кажется, словно звук идет из ниоткуда – сверчка просто нет, он хорошо маскируется. Пару раз их сопроводили любопытными взглядами люди, проходящие мимо них в парке. Видеть их озадаченность было забавно, и Мила с Моцартом в конце концов рассмеялись. – Мы, видимо, ведем себя странно? – уточнила Мила, хихикнув. – Нехарактерно. Выдаем инопланетность, – он улыбался, сидя на корточках рядом с ней и рассматривая траву у поребрика. Звук доносился, по ощущениям, прямо из этой точки. Но насекомого не было видно. – Мы плохие шпионы, – она веселилась, – в отличие от сверчков. С воодушевлением и всерьез заинтересовался, а что это они собственно делают, только ребёнок, мальчишка лет десяти. Мила рада была ответить ему, что идет поиск сверчков, которые они, как и мальчик, оказывается, никогда прежде не видели. Разделив их вдохновение и веселье во взгляде, он удовлетворенно помчался обратно за матерью, гуляющей по освещенной фонарями дорожке, пока она не успела уйти далеко. – Как они умудряются стрекотать настолько громко? – удивлялась Мила. – Если бы я хотела изобрести какую-нибудь скрытную аппаратуру, которой, тем не менее, необходимо издавать некие звуки, то она издавала бы этот звук сверчков. Ведь их источник все равно никто не видит и не обращает на него внимания. Никто бы не заметил. Краешек губ Моцарта приподнялся в легкой усмешке. Он привык к забавным идеям девушки из разряда "если бы я была мафией, то сделала бы так", которые зачем-то генерировались в её сознании регулярно, но так и оставались нереализованными. Они нашли сверчка в самом конце прогулки, когда уже направлялись домой, и то потому, что он был посреди сплошных плит и бетона, а не в траве, где мог применить свои искусные навыки скрытности. Мила попросила Моцарта отнести его от дороги подальше, потому что сама она немного боялась брать относительно крупное насекомое на руки, хоть и с интересом им любовалась – тем, как вибрируют небольшие жёсткие крылышки, издавая оглушительный звук, тем, как он шевелит своими усами. Почти полминуты черный сверчок яростно сопротивлялся попыткам мужчины взять его с плит. Он отпрыгивал, готовый сражаться, а затем протестующе шебуршал внутри салфетки, пока Моцарт невозмутимо нёс его вглубь природы. Возмущённо выбравшись из салфетки на волю, сверчок какое-то время молчал, оправляясь от потрясения, а может, тихо ругаясь на них за подобное нарушение личных границ, пока не ринулся торопливо и очень решительно прямо к кустам. – Очень темпераментное насекомое, – заметил Моцарт. – На самом деле сверчок специально долго полз к общежитию по асфальту, потому что именно там ждала его дама сердца. Но из-за нас психанул и ушел, – нарочито серьезно произнесла девушка, словно озвучивала драму из жизни сверчка. – Может и так, – улыбка мужчины превратилась в усмешку, – не удивительно, что он так разозлился. Моцарт выглядел неподдельно счастливым, как и Мила, сияя улыбками на грани смеха. Радость бурлила в её груди, словно пузырьки той газировки, которую она сегодня попробовала. – Никогда не встречала настолько эмоциональное насекомое. Они ехали в лифте на восьмой этаж молча. Мгновения замедлились, словно тягучая карамель, став неистово долгими, и Мила не могла думать ни о чём другом, кроме близости Моцарта. Мужчина не смотрел на неё, стоял полубоком, лицом к двери. Расслабленно запустив пальцы в чистые, блестящие кудри, он зачесал их назад с легкой небрежностью. Мила сглотнула отчетливое желание сделать также: прикоснуться к его волосам, пропустить густые, крупные локоны сквозь пальцы. Она бы хотела, чтобы он повернулся к ней, а затем медленно, настойчиво прижал к стене этого лифта. Это желание вызвало в ней лёгкую дрожь. Его присутствие близко после богатого на впечатления дня опьяняло. "О Боже." Мила отвела взгляд, нахмурилась и сжала в тонкую линию губы, выдавая волну возбуждения за крайнюю степень задумчивости на лице на случай, если Моцарт к ней повернется. Её сердце стучало. Прекрасное воображение играло с ней шутки довольно редко, но в последнее время выходило за рамки её самоконтроля, не скупясь на фантазии. Она бы хотела, чтобы он нежно поцеловал её. Чтобы он снял футболку со своего закалённого тренировками под солнцем торса. Хотела услышать его тихий вздох. "Боже, я совсем чокнулась" мелькнула мысль. Безнадежное осознание: "Безумие просто". Призыв к самоконтролю. Заметив, что задержала дыхание, Мила постаралась сделать вдох не слишком громко, да и вообще вести себя как можно более естественно. Но, как известно, попытки вести себя очень естественно рождают самый неестественный внешний вид. На выдохе она поперхнулась слюной. – Всё в порядке? – Моцарт повернулся к ней. – Угу… – промычала Мила, громко кашляя. Он приблизился, пытаясь как-то ей помочь и не догадываясь, что лишь усугубляет ситуацию. Что это всё из-за него. ---------- Глава 31 ༄༄༄ – Это просто… – Мила покачала головой, силясь подобрать слова. Материться она не желала, но среди обычных слов альтернативы не было. – Это ужасно… – согласился Моцарт, уставившись, не мигая, на поднос с десятками крошечных живых черепашек, заточенных в пластиковые контейнеры диаметром несколько сантиметров. Их использовали в Китае как брелок, чтобы, когда они погибнут, просто выкинуть. Лицо у него было на редкость хмурое, брови сдвинуты, а руки перекрещены на груди. Это Мила, а не он, зачем-то захотела посетить эту страну, когда они крутили виртуальный глобус. – Мы не можем оставить это так, – девушка покачала головой решительно. Моцарт перевёл на неё неуверенный взгляд, кусая щеку изнутри. – Раньше этого было ещё больше. И ещё, тут устраивают фестивали, на которых едят кошек и собак. Мила глубоко вздохнула, чтобы не зарычать и не привлечь к себе нежелательное внимание невозмутимой продавщицы. Они отошли в сторону от неприятной лавки. – Значит таких мест сейчас гораздо меньше? – Да. – Отлично. Это значит, что мы сможем их найти и освободить животных. – Нет никакого смысла покупать их и отпускать, ты ведь понимаешь? Они получат деньги и снова вложат их в своё дело. – Я и не собираюсь их покупать, – Мила фыркнула. На ее губах играла недобрая улыбка, а во взгляде горел огонек мятежа. Моцарт вопрошающе сузил глаза, ожидая её пояснений. Девушка вытащила из кармана телепортатор и посмотрела на него многозначительно. Люцисианец колебался. – Но… – он взглянул на свой наручный помощник, проверяя их координаты на наличие видеонаблюдения и сказал почти шепотом, – здесь камеры. Мы не можем телепортироваться средь бела дня. Это рисковано, привлекать внимание спецслужб. Особенно для тебя. Мила хитро прищурилась и стала проверять что-то на своём телепортаторе. – Вон там, – она кивнула головой на обшарпанный угол одноэтажного здания, закуток без камер, судя по данным с устройства, – их нет. Они пристально смотрели друг на друга целую минуту, будто бы телепатически общаясь. – Я не уйду отсюда, не лишив их выручки, не отпустив животных на свободу. Есть шанс, что они могут выжить, – твёрдо пояснила девушка. От её тона и намерения непременно подарить им свободу толпы мурашек пробежали по телу Моцарта. И почему то, вопреки обыкновению, вниз по ногам, а не вверх по спине. Взгляд мужчины выражал нечто вроде подобной цепочки мысленных рассуждений: "Воровство – это конечно, незаконно, и не очень хорошо. К тому же, не исключаю вероятность, что мы окажемся здесь в розыске. А может быть и нет… Но да, я уже слышу, что тебе плевать, и мне это, на самом деле, нравится. Но думаешь это - выход в любви? Ты не поменяешь всю систему воровством… Они выразят свою боль через жестокость как-нибудь иначе. И если это не в любви с нашей стороны, то нам это аукнется. Карма, все дела… Но конечно, ты ответишь мне, что все равно сделаешь так, потому что спать спокойно, пройдя мимо живодерства, ты не сможешь… На аргумент, что мы с другой планеты и вмешиваться в жизнь землян нельзя, ты скажешь, что вообще-то мы и сами отчасти земляне. Ты - наполовину, в отличие от меня. А это значит, вмешиваться ты можешь, почти сколько вздумается. Сколько скажет тебе твое сердце." Очень медленно уголок губ Моцарта поднялся вверх, а лицо разгладилось в тихой радости. – Ты наполовину землянка… Моцарт посмотрел на неё странным немигающим взглядом, словно увидел в ней что-то впервые. Мила торжествующе подпрыгнула на месте, едва не хлопнув в ладоши. – Сейчас найду координаты черепашьего приюта где-нибудь в Азии, с похожим климатом! – тихим шепотом выпалила она, открывая онлайн-карту в интернете на мобильном, – возможно им понадобится реабилитация. Моцарт расправил плечи и встал, широко расставив ноги и осматриваясь по сторонам, словно её телохранитель. – Технологически будем? – заговорщически уточнила Мила планируемый способ телепортации. – Да. Я не бывал в этих приютах, – мужчина слегка размял шею. – Хорошо, – она уже настраивала телепортатор. – Значит план освобождения заложников такой, – её глаза горели, щеки были красными от восторга и жажды справедливости. – Я беру в руки поднос, чтобы будто посмотреть, что в ящике. Ты хватаешь ящик под ним. Моцарт кивнул. – Мы бежим в закуток. Ты хватаешь меня под руку и я нажимаю на кнопку телепортации. Ещё один кивок. Он знал, что эта идея, возможно, ужасна, но собирался сделать это, несмотря ни на что. – Если пойдет не по плану, то телепортируйся органически куда угодно, а потом тоже технологически ко мне по этим координатам. Всё пошло не по плану. Продавщица закричала, схватила Милу за рукав, но девушка выдернула руку из хватки с ответным воплем амазонки. Они уронили стол. Моцарт едва не выронил свой ящик, загораживая Милу с таким удивленным выражением лица, будто и сам потрясен тем, что творит, и заранее извиняется за беспорядок. Им пришлось навернуть пару лишних суетливых кругов, убегая, и Мила пожалела о том, что не поставила телепортатор на режим звукового сигнала в тех точках, где их локация была лишена прицелов земных камер. В итоге им пришлось забежать внутрь какого-то ларька и испариться почти на глазах у продавщицы, нарушая закон о телепортации без свидетелей на этой планете. Несмотря на всё это безумие, Моцарт никогда не забудет радостный и веселый взгляд девушки, когда они вместе убегали от бездушной продавщицы в охапку с маленькими черепахами. И улыбку, и слезы, когда Мила отпускала этих созданий из брелков уже в черепашьем приюте, во временный бассейн для реабилитации, приговаривая: – Вы в безопасности… вы в безопасности, хорошие… У Моцарта самого при виде этой картины щемило сердце и немного щипало в носу. – Вас не будут больше мучить до смерти… Вы свободны. ---------- Глава 32 ༄༄༄ – Я изучила много земных сериалов, – заявила Мила с порога, – в основном небольших по длине. Обсуждала их в социальной сети. – И какой вывод? – с тихим смешком от её важного тона, будто она изучила слои стратосферы, уточнил Моцарт, собирая вещи для похода в привычный им парк. Воду, фрукты, орешки, спортивную куртку, специальный плед. – Я думаю, что принятие тени и света в себе рождает естественность, – вдохновенно начала вещать Мила, – А естественное проявление себя – это уникальная энергия, нужная миру. Это обаятельность и сексуальность. Моцарт слушал её с интересом, приподняв бровь. – Принятие боли и тьмы, и радости и любви. Все вместе. Это уникальность человека. Почему плохие парни в сериалах так популярны среди зрителей? Потому что они ничего в себе не подавляют, не боятся проявлять свою тень, они естественны в этом. Тень все равно есть у всех. Люди слишком привыкли подавлять разные стороны своей сути, накапливать теневую энергию, вредя себе, пока та не станет неконтролируемой и не взорвется, разя и других. Моцарт накинул тепло-желтую, свернутую вдвое толстовку, поверх своих плеч, завязал рукава на груди, и стал выходить из комнаты вместе с Милой, всем своим видом показывая, что он внимательно её слушает. – Люди порой пытаются быть какими-то определенными, навесить ярлык. Важно дать свободу себе быть любым. От этого количество негатива не увеличится, а лишь уменьшится, мне кажется. Нужно только уметь экологично выражать свой негатив… – И как, думаешь? – По возможности просто в пространство, а не на других людей. Моцарт закрыл дверь на ключ и они направились к лестнице. Быстро спустились, а уже через пару минут шагали под солнцем по залитой асфальтом дорожке в сторону территории парка. – А тебе какие нравятся персонажи? – полюбопытствовал Моцарт. – Мне нравятся добрые... но дерзкие. – Добрые, но дерзкие?.. – усмехнулся мужчина, – понятно. – Доктор Кто, например, – улыбнулась Мила мечтательно. Не уловив искры понимания в глазах люцисианца, девушка пояснила, – из одноимённого сериала. Раде тоже он нравится. Актёр Дэвид Теннант – мой любимчик. Внезапно она рассмеялась от новой весёлой идеи. – Давай телепортируемся туда, где у него сейчас новые съёмки, чтобы я могла пожать ему руку и сказать, что он классный? – Не-е, – Моцарт мотнул головой, – телепортатор у тебя самой есть. Так что телепортируйся самостоятельно. Мила хихикнула. – Ревнуешь меня? – Нет, – он сжал губы в улыбке. – Не волнуйся, ты тоже классный, – таким тоном, будто поделилась секретом, поведала девушка и принялась настраивать свой телепортатор. Моцарт вздохнул, едва заметно покачав головой. Взглянул на кулон у Милы на шее, похожий на каплю. И на серёжки-звездочки с голубыми камнями, которые передадут ему, при необходимости, любой тревожный сигнал. Как сознательный, так и бессознательный. Включая сильный скачок адреналина в крови, её страх, потерю сознания… и прочие нежелательные нехарактерные вещи, вплоть до энергетических, которые анализирует искусственный интеллект. – Предлагаю сначала перекусить. Я взял на двоих. – Конечно! Я только за, – она широко улыбнулась. Мысль о том, что она на Земле, и может побывать где угодно, чрезвычайно её вдохновляла и будоражила. Мужчина немного засомневался, сопровождать ли её. Особых планов у него не намечалось. Но Моцарт чувствовал, что идея присоединиться к ней в технологической телепортации совершенно не вызывает в душе отклика. При визуализации этого хода событий возникала лишь скука и уменьшение уровня радости. В то время, как при мысли о самостоятельном путешествии Милы тревоги в груди не возникало. Всё было спокойно. Они расположились на мягкой траве рядом с довольным жизнью, судя по энергетике, и величественным каштаном. Дерево принялось миролюбиво шуршать о чем-то листочками над их головами, гостеприимно приветствуя. Моцарт немного послушал его, обращая внимание на красоту лучей солнца, просачивающихся меж сочной листвы. – Обещай только быть очень внимательной и присутствовать в настоящем, чтобы чутко слышать свою интуицию. – Обещаю, – шутливо делая вид крайне ответственного человека, девушка встретилась с ним нарочито серьёзным взглядом, важно кивнула, а затем мило хихикнула. Моцарт подумал о том, что невозможно было не заулыбаться, смотря на неё. Когда Мила была такой беззаботно-веселой, её энергия становилось почти магнетической, а красота лучилась ещё большей палитрой оттенков. – И всё проверять, телепортироваться в точки без камер, людей… – Да, да, да. Я вообще-то обучение проходила по пользованию телепортатором, – напомнила девушка между прочим, – И не у кого-то там, а папа учил меня. – Ладно. Хорошо. Я просто напоминаю… Он помолчал, задумавшись ненадолго, стоит ли озвучивать свои мысли. – Ты красивая, когда улыбаешься. С одной стороны, он не хотел, чтобы комплимент был воспринят, как флирт с учётом недавних событий в их отношениях. С другой стороны, важно говорить людям хорошие вещи. Особенно, когда они твои близкие. И когда сложно этого не говорить. Слова Моцарта были приятны, но… искушение пошутить возобладало. – Когда улыбаюсь? – губы Милы изогнулись в хитрой усмешке. Она подождала несколько секунд, словно ждала что Моцарт сам осознает оплошность в формулировке. Но мужчина оставался в счастливом неведении с прежним невинно-доброжелательным выражением на лице. – То есть когда не улыбаюсь, то... – начала Мила. Моцарт опомнился. – Нет. Тогда тоже красивая, – он засмеялся вместе с ней. – Ты, конечно, во многом спец, Моцарт, но точно не в комплиментах, – проворчала она беззлобно. – Твои похвалы из разряда: "Ты готовишь кстати для своего возраста очень… Есть у кого хуже с этим."... Моцарт вновь рассмеялся и застенчиво провел рукой по волосам. ---------- Глава 33 ༄༄༄ Моцарт решительно направлялся в сторону спортивной площадки, чтобы выплеснуть в спорте массу эмоций насчет того, что он на мгновение подумал, как бы это ощущалось, если бы они с Милой поцеловались. – Твою ж мать! – громко воскликнул он по пути из парка, отойдя уже на достаточное расстояние, чтобы не сдерживать вспышку ярости. На кого? На себя? По пути он схватился за голову, пытаясь будто стереть из собственных мыслей вероятные первопричины подобных тенденций. Ну и что, что подумал. Ничего же не сделал. Это просто гипотетически. Ты не сделал ничего! Но ты же подумал. Почему ты подумал? Потому что она мне близка. Вот и всё. Просто очень близка. Я ничего не делал. Не нужно было сближаться. Он не мог толком понять, почему эмоции настолько сильны. Почему сводят с ума. Почему лихорадят всё тело. Он чувствовал смесь: боль, горечь, страх. Даже руки дрожали. Что это вообще значит?! Почему ты просто не проигнорировал эту мысль в тот момент? Почему так взбеленился? Я мог прочитать её мысль. Наши мысли вовсе не всегда наши. Но ты хотел этого? Хотел, потому так испугался? Или нет? Моцарт наконец натянул кроссовки, вспомнив про их существование, и оставляя парк позади, побежал по дорожке из крупной плитки, заросшей травой по бокам. Бег освобождал его ум. Голоса собственных размышлений и самоанализа хоть и будут присутствовать, по крайней мере всё это разбавится свежим ветром. Лишние эмоции, гнев начнут уходить. А потом он хорошо позанимается на турниках и окончательно сможет прийти в себя. Гармонизироваться. Попытаться найти ответы на вопрос: “Что с ним вообще происходит?”. Помесь стыда со смущением, крупинками неловкого чувства, скрипящими на зубах, как песок. "Это же… Мила. Это Мила." Нечто неприкасаемое, милое и весёлое. Доверчиво смотрящее снизу вверх тебе прямо в глаза, порой так, словно в тебе заключен целый мир. Беззащитное, хоть и внешне стремительно повзрослевшее, иногда эмоциональное, то, что следует оберегать, а не касаться. Священное буйство хаоса и добросердечия. То, что постоянно сбивает с толку и умудряется лишать дара речи. Он не знал, что хуже: начать воспринимать Милу не как друга. Или снова встретить Атиру. И то и другое было ужасающей, кричащей ошибкой. С прибытием на Землю с ним начали происходить какие-то пугающие вещи. Надо просто вернуться на Люцис. ༄༄༄ Ответов на вопрос, почему он просто не отодвинул свою мысль в сторону и не отстранился спокойно от Милы, Моцарт пока не нашел. И отчего конкретно он испытал море негативных эмоций – тоже. Но по крайней мере он полностью успокоился. И уже размеренно сможет продолжить своё осознание. Нужно идти в рассуждениях туда, куда ведет отклик. Обсуждать и думать о том, о чем хочется и интересно, даже если кажется, что темы никак не связаны с осознанием. Спросить себя, с каким человеком хочется обсудить этот вопрос, так как порой нужные знания уже есть у кого-то из друзей или знакомых, и стоит лишь поднять нужную тему. На ум пришёл кое-кто из друзей, с кем Моцарт давно не общался. – Что это было? – спросила Мила, не медля и доли секунды, стоило ей встретить Моцарта спустя пару часов на общей кухне их этажа. – М-м? – он сделал вид, что не понял, о чем она спрашивает. Врать у него получалось довольно плохо, но Мила же сама заявила ему еще утром, что не стоит стараться быть таким перфекционистом в “хорошести”. – В парке. Ты убежал. Резко вскочил. – А, да, – он натянуто улыбнулся, поставил миндальное молоко в холодильник и посмотрел на неё, – ничего. Нужно было кое-что осознать. Она прищурилась, с подозрением наклонив голову. Осознала, что мужчина закрылся вновь, гораздо сильнее. И ведет себя нехарактерно. Сближаться с ней он явно не собирался. Стена стала толще. Моцарт выдержал её взгляд и прошел мимо. Губы дернулись в странной и нервной, победной улыбке. Стало даже смешно от того, какие необъяснимые чувства снова вращаются в нём и насколько сюрреалистичный сегодня был день. ༄༄༄ Мила немедленно созвонилась с подругой, потому что не могла больше держать в себе это. – Не знаю, Наира. Мне показалось сегодня, будто он хочет меня поцеловать. А потом он резко вскочил и убежал. – Ух ты, неожиданно. – Но он, возможно, хотел бы касаться меня, невзначай, если бы и правда был заинтересован. Знаешь, обнять лишний раз, или коснуться руки. А он, напротив, будто дистанцию создаёт. Душевной близости даже меньше, чем когда мы были друзьями. В детстве. Я спросила его “что это было?”, он сказал "ничего". – Иногда люди не идут на контакт, потому что им это не интересно. Потому что нет искр. А иногда, наоборот, потому что их тянет, но они не хотят, чтобы так было - не хотят, чтобы возникло пламя, ведь искр слишком много. И это выглядит как странная отстраненность. – Откуда ты все это знаешь? – спросила Мила. – У меня было так. С тем парнем в поездке. Я не хотела заводить курортный роман. – Хм. – Да. – А почему не хотела? Вдруг он бы продлился? Развился в нечто прекрасное. – Начать и потом надеяться? Не серьёзно все это, – Наира с сомнением фыркнула. – Можно было бы ограничиться поцелуями и договориться встретиться вновь. Это была бы проверка на серьёзность чувств каждого. В итоге, если бы все дошло до второй встречи, это был бы уже не просто курортный роман, а отношения, – вдохновленно предположила Мила. – На расстоянии. – Временно. Потом бы что-то придумали. В наушнике Милы послышался шумный вздох. – В теории, да. Это вариант. Но не для этого парня. Нет. Он показался мне слишком ветреным, - сказала подруга. ---------- Глава 34 ༄༄༄ Так и не дозвонившись до своего друга Киньри, Моцарт принялся разговаривать с искусственным интеллектом на своем наручном помощнике. Так и не осознав ничего толкового о происходящем, он просто укутался в одеяло и уставился в потолок. Мысль о том, чтобы обратиться к профессиональному сенсорику за психологической поддержкой успешно обошла стороной его голову. На мгновение перед его мысленным взором появилась Атира, словно полупрозрачный слой голограммы, наложенный поверх мира материи. Люди, которые видят в нас то божественное, что мы сами ещё не увидели и не проявили, меняют нашу жизнь навсегда. Они будто смотрят на то место на теле, что покрыто твёрдым слоем глины, и говорят: "Я знаю, что здесь! Я знаю, что ты можешь. Я чувствую эту часть тебя под слоем глины. Я вижу здесь свет". И этот старый кусок начинает отваливаться, и свет вырывается сквозь ту ограничивающую оболочку, в которой скрыто так много от нас настоящих и абсолютно божественных. Свет навсегда теперь есть в этом месте, и ты это знаешь. И ты благодарен, что кто-то увидел его и помог тебе тоже увидеть и стать больше собой настоящим, даже если ваши пути разошлись Атира всегда поддерживала Моцарта. Было сложно объяснить словами её поддержку, но он всегда ощущал, как она восхищается и одобряет его. Почему-то ничьи слова не проникали в него так глубоко и не действовали так магнетически, как её одобрение. Добрые слова других людей он скромно принимал и отпускал, похвала будто слегка касалась души. Одобрение же Атиры наполняло всю его грудь, проникало теплотой в лёгкие, просачивалось в далекие закутки сердца. Её голос, энергия, интонация были будто для этого созданы. Язык любви “слова поддержки” был её даром. В такие моменты он чувствовал себя особенным и безусловно хорошим. Самым лучшим для неё. Она говорила "скоро ты будешь профессиональным телепортером", и в её голосе звучала радость и гордость. Будто она славит ту божественную часть его, что умела телепортироваться. Ту часть его, что приложила много усилий, времени и труда, чтобы достигать целей. Ту смелую часть, которая была необходима, чтобы решиться на этот опыт... В её гордости было что-то взрослое и зрелое, и светлое. Как будто именно этого чувства Моцарту и не хватало от самого себя. Здорового осознания собственной божественности, которое было естественным спутником счастья и любви к себе. И Атира на протяжении долгого времени неосознанно помогала ему взращивать это чувство в самом себе, словно любящий и заботливый садовник, ухаживающий за своим садом. Незримо, на энергетическом уровне, а иногда и словесном. Её душа помогала своим опытом и знаниями, бережно и с безусловной любовью взращивала его самоценность, когда Атира, возможно, и не догадывалась об этом. И она тоже грелась в ответной верной любви Моцарта к ней. В воспоминаниях полная картина отношений с Атирой складывалась далеко не сразу. Многочисленные моменты её закрытости или внутренней эмоциональной напряжённости, в которой она находилась регулярно год за годом, не сразу восстанавливались в памяти Моцарта. Моменты, когда одобрение с её стороны сменялось на нечто противоположное. Когда создавалось ощущение, что она не отвечает взаимностью на его открытость сердца и стремление быть близко. Когда планы важнее, чем чувства и радость. Когда сделать что-то от ума первостепенней, чем ответить взаимностью на его спонтанное проявление чувств. Проявление глубокой любви у них было очень разным. В любом случае, теперь, это не имело значения... Они оба подарили друг другу то, в чем нуждались тогда, те знания, любовь и те уроки, и оба были благодарны друг другу за опыт. В размышлениях об этом Моцарт уснул. ༄༄༄ Питерский свет заливал всё пространство уютного бара сквозь большие панорамные окна. Было утро, а потому кроме них, бармена и каких-то молодых девушек на другом конце зала никого не было рядом. – Знаешь, какая одна из самых больных вещей? – сказал Моцарт. – Какая? – спросил Алексей, не отводя от него своего вечно внимательного и как будто немного весёлого взгляда. На его губах не играла улыбка, но она мягко искрилась в глазах. – Самому уходить от любви твоей жизни. Из любви к себе – потому что она тебя не выбирает. А затем держаться подальше, ведь иначе она опять убежит, стоит только довериться снова. – Моцарт усмехнулся. – А второй раз я эту боль проживать не собираюсь. – А почему ты считаешь, что она убежит снова? – произнес Алексей тихим, почти хриплым голосом. Они не спали всю ночь, вместе ездили по проспектам туда и обратно, гуляли и забирались на статую льва на мосту. И конечно же разговаривали о любви. Моцарт посмотрел на него таким взглядом, словно мыслями был далеко. Где-то в собственных воспоминаниях. Затем его взгляд стал немного более осмысленным. Когда Моцарт долго не спал, он становился похожим на пьяного, под стать Алексею, который действительно был таковым. Люцисианец размышлял над вопросом пару минут. – Мне кажется, что Атира до сих пор живёт страхами, логикой. От ума, а не сердца. И она испугается, если что-то пойдёт не по плану в её голове. Испугается снова. Уйдёт. – А не живёшь ли ты сам сейчас страхами, логикой? Моцарт опустил взгляд, уставившись на квадратную темную плитку под их ногами. Он сжал губы, почти не моргая, затем тяжко вздохнул и перевёл взгляд на окна. Потер лоб, нервно провел рукой по лицу. – Сколько лет вы уже не общались? – уточнил Алексей. Моцарт зажмурил глаза, покачал головой в ответ и ещё раз вздохнул. Его сердце начало колотиться от страха и радости. Только не это. Нет. Он открыл глаза, обнаружив себя на кровати в студенческом общежитии на окраине Кракова. – Алексей?! – воскликнул Моцарт слабым голосом, пытаясь прийти в себя после сна. А затем прорычал саркастически, – Замечательно! ---------- Глава 35 ༄༄༄ Целый день Мила гуляла. Она ещё раз прошлась по главной площади, где понадеялась встретить того самого молодого человека, с которым на прошлой неделе надувала огромные мыльные пузыри. Но так и не нашла его, сколько бы ни кружила неподалеку от места прошлой встречи. Мила отправилась дальше по улочкам, мощеным крупными камнями, заглядывая в уютные магазинчики по обе стороны от пешеходной дороги. Различные сувениры на драконью тематику, картины уличных художников. Странные шляпы на углу и полный магазин расписных тарелок и стеклянных шаров с витающими внутри белоснежными хлопьями – на каждом сувенире было подписано название города – «Krakow». Маленькие ларьки с мороженым. Магазинчик с сережками, в который она заходила уже не в первый раз. Рыцарь в средневековых доспехах, с которым она сфотографировалась под руку, лучезарно улыбаясь… По легенде, во времена короля, рядом с Вавельским замком в пещере жил дракон Смок. Он питался скотом, а иногда и людьми. Но храбрый сапожник победил дракона хитростью, спас город и его жителей. Именно поэтому сувениры с драконом можно было увидеть так часто во всех туристических магазинах. Пройдясь по полюбившимся местам дважды, Мила ещё раз вернулась к площади, визуализируя по пути, что встречает там Джона. Но Вселенная видимо все же решила, что встречаться им больше не стоит. Звонить ему, чтобы инициировать встречу, Мила не собиралась. Зачем? Она завтра уже уезжает. Смирившись с таким раскладом, она зашла в свой любимый итальянский ресторан и заказала как обычно – неаполитанскую пасту. Уплетая спагетти, девушка вслушивалась в (ставшую уже привычной слуху) польскую речь, насыщенную обилием звуков «ж» и «ш», и периодически улыбалась. Она была счастлива. Мила провела на Земле, в этом уютном и солнечном городе прекрасные две с лишним недели. В рейтинге любимых городов планеты Земля он стоял теперь на почетном втором месте после её родного города, Архангельска, который был хоть и небольшим, но просторным, как и Краков. Никакого метро, никаких толп на улицах, как в Питере, или, упаси Бог, Москве. Никакого эффекта муравейника из людей. А только уютные трамвайчики и доброжелательные люди, многие из которых знают русский и по менталитету чем-то напоминают Миле её родных россиян. Такой гостеприимный и замечательный город… К кому ни подойди, у кого ни спроси дорогу или просто ни начни разговаривать, отзывались очень по-доброму и дружелюбно. Открыто, с улыбкой. ༄༄༄ Домой Мила возвращалась уже когда стало темнеть. Прокатившись на трамвае в последний раз до своей остановки, она прошла мимо большого супермаркета и юркнула через калитку в парк, самым коротким маршрутом направляясь к общежитию. Выходя на освещенный фонарями участок, Мила увидела рядом с живой изгородью знакомый силуэт Моцарта, стоящего к ней спиной. Он говорил с какой-то незнакомой девушкой, почти такой же высокой, как и он, заслоняя её собой от света фонарей. А потом, он коснулся рукой её щеки и, что-то прошептав, страстно поцеловал. Сердце Милы подскочило с неприятной силой и рухнуло куда-то вниз. В ушах – тишина, которую вскоре затапливает белый шум бегущей по сосудам крови. Бегущей с ревом, с криком, как у неё в груди, хоть она и не издает ни звука. Распахнув глаза, Мила уставилась перед собой на эту сцену, не отрываясь. Всё тело словно обесточили, отключив от пультов управления. Онемели ноги. Никогда прежде она не видела Моцарта, выражающего настолько ярко свои романтические чувства. Моцарт наслаждался поцелуем словно в последний раз, наклонив голову набок, углубив поцелуй, притянув девушку ближе за тонкую талию. Он положил ладонь с нежностью на её щеку, затем запустил пальцы в её густые волосы, придерживая за затылок. Та отвечала на поцелуи полной и безошибочной взаимностью, растворившись в его ласках, отдаваясь всецело его рукам. Мила едва не споткнулась, когда смогла от них отвернуться. Отчаянно, дезориентировано она бросилась бежать как можно дальше. ༄༄༄ – Почему ты сказал, что только один поцелуй? – прошептала Атира, смотря на Моцарта темным от наслаждения взглядом. Моцарт ответил не сразу, попытавшись собраться с мыслями после их поцелуя. От ее запаха, кажется, кружится голова. Чувствовать её горячие губы на своих так волнующе и приятно, что мозг немного не сразу переключился в режим «разговоры» с режима «блаженство». Он нежно гладил девушку по щеке, жадно любуясь её красивым расслабленным видом. От нахлынувшей ностальгии на его лице мелькнула грустная улыбка. Он скучал по её присутствию, взглядам, прикосновениям, голосу и даже не думал, что когда-нибудь вновь будет с ней целоваться… касаться дыханием её губ и смотреть в глаза очень близко. – Атира… Он надеялся, что условие “одного поцелуя”поможет ему зацепиться и не начать все сначала с Атирой. Но надежда тонула, словно соломинка, в гуле заходящегося в трепете сердца, в удовольствии того, чтобы бездумно поддаться её сладкому притяжению, раствориться в моменте. По факту это условие позволяло ему отпустить контроль на минуту, целовать её и не размышлять: "а что будет потом?". Он хотел лишь короткую передышку от потребности быть благоразумным. – Потому что у тебя есть девушка? Моцарт фыркнул. Отошел от забвения резко, словно ему дали пощечину. Заморгал. – Атира… Какая девушка? Ты думаешь, я бы стал целоваться, да ещё так, когда у меня была бы девушка? – он покачал головой. – Как ты могла такое предположить? Атира и не подумала обижаться. Усмехнувшись, она лишь сказала: – Только потому, что кто-то убежал, как ошпаренный. Какая-то девушка. Увидев нас. Я не успела заметить, как она выглядела. Моцарт сначала нахмурился, пытаясь предположить, кто бы это мог быть, а потом, спустя пару мгновений, издал шумный вздох. То ли огорченно, то ли облегченно, то ли раздосадовано он прошептал: ---------- Глава 36 ༄༄༄ – Такое удивительное совпадение, что мы встретились, – Джон катил велосипед, неспешно шагая по тротуару рядом с Милой. – Это точно. Но случайности не случайны. «Тем более, что я визуализировала сегодня нашу встречу» – подумала Мила, иронично усмехнувшись про себя, – «правда я не так себе её представляла!». – Согласен с этим. Всё имеет свою причину. И всё к лучшему. – Да-а… – Мила одобряюще посмотрела на него. – У меня было столько ситуаций в жизни, которые оказывались к лучшему, ты даже не представляешь! – У меня тоже. Расскажешь? – Да, – ответила Мила, и осеклась, осознав, что все эти истории происходили на другой планете. И придется либо их интерпретировать (но тогда это будет полуправда-полуложь), либо… – Я начну с истории, касающейся моей семьи и произошедшей еще до моего рождения. Но она удивительная. – Хорошо, – Джон ни капли не возражал. – Давным-давно, ещё во времена советского союза, мой прадедушка был председателем колхоза. Близилось время Великой Отечественной войны. И начальство сказало ему забрать у нескольких семей в их селении коров. Он пришел к первой семье, где была мать и несколько детей, и та сказала ему, что корова – это всё, что их кормит. Без молока дети погибнут и, если он хочет забрать корову, то пусть забирает и детей вместе с ней. Прадедушка ушел, а к следующим семьям и не пошел вовсе, поскольку они были еще более многодетными, а их ситуация – не менее бедственной. За отказ выполнять указания ему грозила тюрьма, но чиновник сказал, что за бочонок меда (а прадед был пасечником), он может это дело замять. На что отец бабушки ответил, что такой «твари» и стакана меда не даст… Прадедушку посадили в тюрьму. И казалось бы, вся эта ситуация абсурдна с точки зрения многих людей. Ведь можно было бы сказать, что его выбор ничего не изменит: не он заберет коров, так это сделает кто-то другой. Систему ему не изменить, а вот его собственная семья осталась одна, без отца и мужа. Но в итоге, получилось иначе. Ведь пока он сидел в тюрьме, всех мужчин с его местности призвали на фронт. И поезд, на котором они ехали, попал под бомбежку… Но прадед благодаря своему выбору, остался жив, спустя несколько лет вышел из тюрьмы, ушел на фронт и отвоевав, вернулся обратно к своей семье живой. После чего уже и появилась моя бабушка. Мама моей мамы. Глаза Милы горели, лицо сияло торжествующей улыбкой. По спине у обоих пробежали мурашки. – Ничто не случайно, – продолжала она вдохновлено, не отрывая взгляда от распахнутых глаз Джона, – каждый твой выбор, будь он из любви или из страха, имеет значение и влияет не только на твою жизнь, но и на коллективную реальность. Исходя из каждого выбора строится наше будущее и будущее наших детей, всех планет! Всей планеты, точнее, – она смущенно осеклась и заулыбалась ещё более мило. Они остановились под светом фонарей, смотря друг другу в глаза. – Вау, – произнес молодой человек, любуясь тем огнем, что блестел в её взгляде и той мудростью, которой были наполнены её слова. Мила словно была на трибуне и произнесла вдохновляющую речь, наполненную любовью и энергией, которая хлестнула так, что вся её душа раскрылась нараспашку перед Джоном и неожиданно окунула его во Вселенную её сердца. – Тебе бы писать. Или выступать. Очень впечатляющий рассказ, Мила, – он покачал головой, изогнув губы в уважении, – вот это да. И хотя слова Джона были вежливы и ненавязчивы, а тон – искреннее уважителен и кроток, в его глазах Мила видела глубокое восхищение и желание. Его широкие зрачки были затоплены волнующе теплой чернотой. Он словно нашел то, что давно искал, о чем мечтал и представлял, но не мог даже толком подобрать слова. И теперь поглощал её своим взглядом, желая каким-то образом завладеть значимым местом в её жизни… «Я искал тебя» – говорили его глаза, а Мила только улыбалась, тронутая и довольная, что кто-то, кажется, влюбился в неё, заглянув в её душу. Но она не придавала этому особого значения, ведь она пока что ощущала лишь доверие и приятную симпатию. ༄༄༄ Начался мелкий дождь. И так как они были ближе всего к дому Джона, то направились прямиком туда, чтобы спрятаться в просторном чистом подъезде и не промокнуть. – Подождешь немного, пока я переоденусь? – Джон показал на грязную толстовку, о состоянии которой Мила уже давно забыла. – Нам всё равно нужно будет подождать, прежде чем дождь закончится, и я провожу тебя до дома. Или ты хочешь на такси? По правде сказать, домой Миле идти совершенно не хотелось… после всего увиденного в парке. Она намеренно не брала входящие от Моцарта и пока что даже не собиралась. А потому Мила уверенно ответила: – Конечно подожду. – Здесь или зайдёшь? – неуверенно предложил Джон, намеренно делая безразличное лицо, чтобы не выглядело так, будто он рассчитывает на что-то, и в то же время, чтобы не выглядело, будто он не хочет пригласить Милу для её же комфорта из обыкновенной человеческой вежливости. – Зайду, – Мила тоже сделала равнодушное лицо, подавляя веселую улыбку, чтобы не выглядело так, будто она напрашивается сама. Ведь веселили её на самом деле две вещи: Первая: как Джон пытался быть невозмутимым и максимально ненавязчивым (хотя Мила ощущала, как его притягивает к ней), и всё ради того, чтобы она могла ощущать себя спокойно. Она чувствовала к нему удивительное доверие уже спустя то короткое время, проведённое вместе, и абсолютно точно знала, что он и пальцем к ней не прикоснется без её желания. Второй вещью было возможное возмущение родителей по поводу её поведения – пойти домой к незнакомому парню на Земле, в чужой стране ночью. Тем не менее Мила настолько точно, каждой фиброй своей души, ощущала, что всё хорошо, и что Джону можно довериться, что спокойно отправилась вместе с ним, наслаждаясь этим интересным приключением. – Садись куда хочешь, тут немного не прибрано... – сказал Джон с легким смущением по поводу комнаты, в которой, по мнению Милы, всё было очень даже прибрано – разве что пара полотенец лежали не на своём месте. ---------- Глава 37 ༄༄༄ Мила так увлеклась общением с Моцартом, что даже не заметила, как Джон вышел из ванной в длинном белом полотенце, чтобы взять из чемодана чистую футболку. Мила, словно в фильме с замедленной съёмкой, скользнула взглядом по полотенцу на бедрах Джона, по блеску капелек воды на его голом, красивом торсе – прежде чем наконец добраться до его обаятельной и лишь слегка смущенной улыбки. Впечатленная, с усмешкой, словно говорящей "воу, полегче", она пересела с широкой кровати в кресло на всякий случай – иначе притяжение между ними стало бы столь непредсказуемым, что даже их игра в «ничего не происходит между нами» имела б риск дать сбой. Хотя взаимное веселье, казалось, и заключалось в том, чтобы ходить по краю, но не падать. – Я лучше тут посижу, – шутливо сказала девушка, и Джон засмеялся в ответ. У Милы перехватило дыхание от его доброго смеха и яркой улыбки. – Джон, ты издеваешься надо мной? – Нет, не издеваюсь, – ответил молодой человек, откровенно веселясь вместе с ней на одной волне от того сладостного напряжения, которое разливалось между ними. Они играли друг с другом и обоим это, очевидно, нравилось. Но оба также интуитивно чувствовали, что это на самом деле просто заигрывания, а не намерения. От синхронного чувствования они погружались в наслаждение от самого процесса общения, обмена энергией и безусловного доверия. – В общем, что я хочу сказать, – заявила Мила, усаживаясь по-турецки в кресле, – я никуда не поеду сегодня, можно я переночую здесь в одежде? Просто посплю рядом. Но я это без какого-либо подтекста. – Да, конечно, – удивился и одновременно обрадовался её прямоте Джон. – Я не против. Тебя не потеряют? – Нет, я обо всем сказала … всё хорошо. ༄༄༄ 5 часов назад Кровь затапливало адреналином. Его сердце бешено стучало, словно барабан, отражая нарастающее чувство глубоко внутри. Прежде оно не было столь сильным, столь решительным. Оно не требовало, а лишь иногда скулило без особой надежды на встречу с Атирой. Ведь такой вариант отвергался Моцартом из-за бессмысленности этого. Они не будут вместе – он этого не хочет выбирать, не хочет наступать на те же грабли, быть снова тем, кого не ценят. Поэтому и видеться не стоит, ведь это только усугубит ситуацию и будет лишь мешать надежде освободиться до конца от чувства безнадежной грусти, связи с ней. Но теперь, когда один из ключевых страхов был переосознан, стремление к встрече вдруг резко стало сильным, требовательным и безусловным. Так, словно мужчину тянут за канат в груди. Или словно он – летательное средство, которое ищет место для посадки и приземлится в любом случае туда, куда ведут его огни – иначе просто разобьется в темноте. Даже если огни горят не там, где он хотел и ожидал, даже если страшно, придется попытаться, ведь сердце отдает приказ. Это становится намерением. Ему придётся с ней увидеться, потому что теперь его душа не оставляет выбора, ведёт туда, где ему нужно быть. И ничего не существует больше во Вселенной. Все аргументы против встречи больше не имеют смысла – они работали все эти годы лишь потому, что тогда ещё не пришло время с точки зрения его души, Вселенной. Теперь же – безотлагательный внутренний зов “пора”, спокойный, уверенный, хоть Моцарт и не знал, зачем и почему сейчас, спустя так много лет. Он ничего не ждал, ведь остальные аргументы против отношений все же никуда не делись из его сознания, и он не знал путей решения. За два десятка лет эта цепочка доводов без выхода, без надежды крутилась в мыслях столько раз, что возможно уже натерла дыры среди его нейронных связей. “1. Если встретиться с Атирой, то они захотят встречаться. → 2. Но встречаться нельзя из-за того, что она бросила его сама на фоне страха, а значит, вероятно, сделает это снова, потому что такова Атира, такова ее база. И каждый раз, когда они общались изредка удаленно, он понимал, что ничего не изменилось, и вряд ли поменяется однажды. А значит видеться не стоит. У него есть уважение к себе, своим чувствам и самоценность…→ 3. К тому же, ничего кроме слов со стороны Атиры не было, она не делала ничего, чтобы увидеться. И встретиться она никогда ему не предлагала, лишь говорила нечто абсурдное, вносящее еще больший хаос, противоречия, как например: “если кто-нибудь и близок к идеальности, так это ты” и “лучше не видеться, ведь если встретиться, мне будет сложно себя контролировать…” → 4. Но они присутствуют во снах рядом и энергетическая связь всё не уходит, взаимно, спустя десятки лет. → 1. Если встретиться с Атирой…” Эта цепочка уже крутилась вечность, была заезжанной пластинкой безнадежности в те дни обострений, когда их связь на ровном месте, без видимой на то причины, вдруг поднималась из глубин, вползала в мысли, чувства и его сознание, словно очнувшийся от зимней спячки древний зверь. И теперь у него не было ни плана, ни единой мысли, что он сделает или скажет Атире, но он доверял своему сердцу, как всегда. Время пришло, к чему бы это ни привело их обоих. Он сдался Вселенной. Устал бороться и надеяться, что зверь больше не вернется. С недавних пор тоска не просто возвращалась, но и пульсировала острой болью. Болью отсутствия Атиры рядом в физическом пространстве-времени. Словно её присутствие в пространстве рядом стало всем, что ему было нужно. Просто присутствие. Всё остальное медленно лишалось смысла. Все страхи прошлого померкли, словно их сдуло ветром и отнесло назад, куда-то в темноту. Есть только он и всепоглощающая, центральная потребность её увидеть. Он написал впервые ей за четыре с лишним года. И сразу с предложением созвониться. Моцарт уставился на проекцию окна переписки, словно его чрезмерное внимание могло ускорить появление ответа. Спустя девять минут он вдруг увидел, что сообщение прочитано и его сердце почему-то с полминуты колотилось так, словно у него вот-вот случится приступ. ---------- Глава 38 ༄༄༄ Настоящий момент Мила разглядывала его лицо. Выразительные брови обрамляли внимательные глаза с темно-карей радужкой и длинными ресницами. Выступающие скулы и ровный, немного заостренный нос придавали его лицу серьезности. А маленькая родинка над правым краешком губ – загадочности и желания коснуться нежной, гладко побритой щеки. Лучистый взгляд молодого человека доверительно смотрел прямо Миле в душу. Джон был открыт в желании узнать её, соприкоснуться своим миром с её реальностью. – Расскажи, чем ты занимаешься? Точнее, что тебя действительно интересует? – спросил он, устроившись поудобнее на подушке. Они оба лежали на боку, в метре друг от друга. Тут Мила почувствовала, что она хочет рассказать всё-всё, что только можно рассказать – не считая проживания на другой планете. Всю правду, даже если она будет непонятна Джону или покажется ему странной. – Мне искренне интересна психология и то, как можно переосознавать негативные эмоции, трансформируя их в позитивные, как например благодарность... Джон понимающе кивнул, слушая предельно внимательно. – Нравится писать в потоке. Как говорится, "проводить информацию в потоке", слышал о таком? Джон отрицательно покачал головой, и искренне поинтересовался. – Что это? – Это когда даёшь уму и логике сигнал “стоп”, настраиваешься на любовь и чистый канал связи со своим внутренним источником, а потом слова просто льются через тебя на планшет, и ты даже не знаешь чаще всего, какое слово или фраза будет следующей. – Ого... – он был впечатлен, – вдохновение. – Да, – Мила рассмеялась, – настроившись, словно радио, на частоту любви. Тогда информация приходит полная любви и света. – Хорошо, – усвоил Джон. – Ну и левитация... – добавила Мила после небольшой паузы, понадобившейся, чтобы осмелиться это произнести. – Что? – улыбнулся Джон, – ты шутишь? – Не-ет, – ответила Мила смущенно, сглотнув нервный ком в горле, – правда. Это возможно. – Ладно, – широко заулыбался Джон, весело и добродушно посмеявшись, – смотря в твои глаза, я поверю даже в это, – честно признался он. Мила улыбалась смущенно и счастливо, чувствуя огромное облегчение. Она словно перешагнула через пропасть с закрытыми глазами и благополучно оказалась на другом конце. – А ты покажешь? – с любопытством спросил молодой человек. – Нет… – Что, запрещено колдовать вне Хогвартса? – миролюбиво пошутил он, любуясь, как Мила взорвалась восторженным хихиканьем. – Ты тоже смотрел этот фильм? Я обожаю его! – Конечно, мне кажется, все люди моего возраста его смотрели. – Класс, я смотрела его ещё в детстве, когда мне было 8 лет. – Здорово. Джону и раньше казалось, что в Миле есть что-то неземное, необычное. Будто инопланетное. А сейчас эти ощущения увеличивались с каждой минутой. Она была другая. Такая живая, искренняя. Открытая и жизнерадостная. Он наблюдал за ней, словно завороженный. Бесстрашная. – У меня не очень-то хорошо это получается на самом деле… иногда получается, а иногда нет. Это очень сильно зависит от моего внутреннего состояния, а также от того, хочет этого душа или нет. Этот процесс требует огромной концентрации внимания на себе, а в последние недели мои мысли будто прыгают куда-то по сторонам. Я немного странно себя ощущаю, поэтому даже наверное не получится. Кроме того, да, не научившись до конца, нельзя левитировать в неприспособленных для этого местах, так как это может быть опасно... Ты медитировал когда-нибудь? – Эм, да. На самом деле да, но только это скорее интуитивно происходит, на природе. Я очень люблю кататься на велосипеде или гулять, любуясь облаками, и таким образом отдыхаю, находясь здесь и сейчас. Не думая ни о чем. – Здорово!.. это и правда один из самых классных способов отдыхать. На природе. Взгляд Джона казался Миле таким же ясным, осмысленным и чистым, как у многих её друзей с Люциса. И чем больше она узнавала его, чем больше они открывались друг другу такими, какие есть, настоящими, тем больше общего они находили. ༄༄༄ – Так что по поводу поцелуя? Ты так и не ответил. – Почему только один? – уточнил Моцарт. – Да. Он тяжело вздохнул и поднял голову. – Атира… – посмотрев ей в глаза, он задержал взгляд, сближаясь с ней на неком более тонком уровне, – Я боюсь, что мы не те друг для друга, – нежно сказал Моцарт, стараясь, чтобы это ни в коем случае не прозвучало, как слова из обиды в отместку за прошлое, когда девушка сказала ему то же самое, – Мне кажется, что ты была права тогда, когда произнесла это много лет назад. – Не забывай, что мы новые сейчас, – заметила девушка с легким волнением в голосе. – Да, новые, наверное… – Моцарт грустно улыбнулся, – Но мне и правда страшно. Ты знаешь, то расставание было очень болезненным для меня. В его взгляде мелькнул целый спектр чувств, которые он пережил тогда, стараясь забыть о ней – своей первой любви. Он нахмурился и сжал губы. Не пытаясь скрывать покрасневших глаз, Моцарт продолжил смотреть на неё со всей искренностью, – Я… будто доставал из сердца огромный ржавый болт. И потом залечивал ту рану много лет. Флешбеки и осознания на тему наших отношений ещё долго давали о себе знать, пока я не усвоил всё, чему хотела научить твоя душа мою. В глазах девушки тоже появились слезы. – Прости меня, пожалуйста. Я правда никогда не хотела причинить тебе боль. Я поняла уже потом, гораздо позже, что сделала выбор из своих страхов. Я многое, очень многое переосознала. Но на тот момент, мы и правда были не те друг для друга, как ты и говоришь, это было решение, продиктованное нашими высшими я. Это не просто так произошло. Так и было задумано, чтобы помочь нам на пути нашего развития. Мы очень выросли после этого, пока переосознавали те негативные эмоции, вызванные расставанием, и освобождались от них. По сути, ты был первым человеком, с которым я вообще была так близко, насколько это было возможно тогда. В каком-то смысле, это тоже были мои первые отношения, но на таком глубоком сердечном уровне. Интимном, близком, доверительном. Ты знаешь… – по её щеке побежала дорожка слез, – потом я ещё не раз вспоминала твою любовь… твой пример того, как это – любить. Ты любил меня такую, какая я была, не пытался поменять. Ты принимал меня и просто трепетно любил. Я не осознавала этого тогда и не ценила. ---------- Глава 39 ༄༄༄ Джон рассказал ей, как его отец в молодости был охотником. Но убив медведя однажды на охоте вместе со своим тестем, он неожиданно осознал, что совершил ошибку. Этот огромный зверь только пытался убежать от них и не вёл себя агрессивно, а они лишили его жизни просто ради веселья. Отец Джона пожалел, что шёл на поводу у азарта своего окружения, сделав то, что ему на самом деле не хотелось. И жалеет до сих пор, теперь не охотясь, а наоборот, выступая за защиту животных. Так же как и сам Джон. Пока Джон рассказывал о медведе, Мила даже растрогалась, засенсорив эмоции отца Джона. Она тут же захотела познакомиться с ним и всей семьёй. Джон рассказал, что его мама была очень доброй, чуткой, умеющей жить расслабленно и в своё удовольствие женщиной. Она любила ухаживать за своим садом и принимать гостей, а также готовить удивительные торты из полезных ингредиентов, которые выставляла на продажу в магазинчике неподалёку. Мила с Джоном говорили обо всем на свете еще несколько часов, иногда смеясь и подшучивая друг над другом, или лежа на спине и изображая руками тени на стене в освещении бокового светильника. А затем Джон неуверенно произнёс: – Мила… ты знаешь, я никому не рассказывал об этом, кроме семьи, – начал молодой человек, ощутимо нервничая. – Да, Джон? Продолжай… – Это неожиданно, что мне хочется тебе рассказать. Я почему-то очень тебе доверяю. – Наверное, потому что я храню секреты людей, не сплетничаю и отношусь трепетно к личным вопросам… и люди чувствуют это интуитивно. – Хорошо. Дело в том, что я не просто так сейчас в отпуске. – А что случилось? – В общем, – Джон замялся, прежде чем все же осмелился продолжить, – как я уже говорил, я – инженер. И в нашей области очень большая конкуренция, мы совершенствуем механизмы у технического оборудования, и… начальство очень давило. Это был ощутимый прессинг и в плане сроков, и в плане нагрузки. Короче, не так давно у меня совершенно случайно обнаружили новообразование. Мила тихонько взяла Джона за руку, глядя на него очень внимательно и чутко. – Благодаря тому, что обнаружили рано, была проведена терапия, операция. У меня даже не стали выпадать волосы от химии. Я уволился с работы и отправился просто путешествовать, переосознал многое в жизни. После этого врачи сказали, что всё успешно и что у меня ремиссия. Уже два года. – Ты молодец! – тихо прошептала Мила. – Спасибо. Я хочу с тобой посоветоваться, как с девушкой… Дело в том, что после этого всего я, честно говоря, не знаю, как говорить об этом. У меня появилась тема, которую нужно будет говорить девушке в начале отношений. А если она испугается? И когда тогда нужно это говорить? До серьезных отношений или уже после начала? – Слушай, Джон! – Мила твердо посмотрела в глаза молодому человеку, который выглядел искренне взволнованным, – ты скажешь это тогда, когда почувствуешь. И если девушка любит тебя, то ей будет абсолютно безразлично, что у тебя и как, потому что для родственной души это не важно. А если она не любит, то это прекрасный способ отсеять те отношения, которые не будут настоящими. И еще вот что хочу сказать: всё можно вылечить. Все причины решаемы, потому что они все внутри. Как ты и сказал, ты переосознал многое в жизни, это и есть самый важный аспект. Заболевание – лишь сигнал организма о том, что человек не живет настолько счастливую жизнь, насколько мог бы жить. Они проговорили ещё очень долго, держась за руки и лежа рядом, доверяясь и открываясь друг другу в потоке свежей и искренней теплоты, так резко нахлынувшей на них этой ночью. ༄༄༄ Мила с Джоном стояли рядом на смотровой площадке крыши, любуясь необычайно красивым ночным небом. Оно было звездным, темно-синим, словно залитая чернилами бумага. – Когда я увидел тебя, то подумал, что ты, наверное, модель... Ты такая красивая… – Спасибо, Джон... – Мила улыбнулась. Было приятно из-за его восхищенного тона, хотя перспектива быть моделью Милу нисколько не прельщала. Левой рукой Джон обнимал её, согревая. Его теплая ладонь мягко лежала у Милы на плече. – И я подумал, что было бы здорово, если бы у тебя не было молодого человека... У тебя ведь нет? – Нет... и не было, – тихо ответила Мила, ощущая, как сильно колотится сердце. – А у тебя есть девушка? – Нет, Мила. – Видишь те звёзды? Ма-аленькие такие вдалеке. Мила указала в сторону знакомого созвездия, и дала Джону приблизиться к её лицу, чтобы взглянуть с нужного ракурса. Это созвездие служило ориентиром, что где-то там далеко горят два солнца, которые были центральными в солнечной системе планеты Люцис. В том направлении жило столько знакомых и близких Миле людей. – Вижу... – прошептал Джон, поглаживая её по плечу. Поглаживая все медленнее и ласковее, отчего у Милы слабели ноги, а всё происходящее ощущалось, словно в замедленной съемке. Шум города стал вдруг приглушенным, доносясь до сознания словно сквозь вату. Джон мягко притянул её к себе и обнял второй рукой за талию, касаясь бережно и уверенно. Их лица становились всё ближе. А сердце Милы колотилось в груди всё сильней. Теплое прикосновение его губ к её губам. Это был её первый поцелуй. Невероятно нежный и головокружительный. Это был поцелуй её мечты… ---------- Глава 40 ༄༄༄ – Честно говоря, сейчас я понимаю, что все ещё немного разбит где-то внутри... – задумчиво поделился Моцарт с Атирой, когда они обнимались в кровати на следующий день, уже позавтракав вместе брускеттами с вялеными томатами с чаем, а потом ещё и вкусными фруктами. Атира лежала у него на плече, поглаживая по груди, в то время как он обнимал её со спины. – Когда мы расстались, у меня даже волосы несколько месяцев выпадали гораздо больше, чем обычно, – доверительно продолжил он, усмехнувшись и задумчиво глядя в потолок, – Я вспомнил, как сидел в ванной, и смотрел на это в какой-то прострации. – Нужно залечить твоё сердце, милый... давно пора. Расскажи, что ты чувствовал? – Пустоту... знаешь, если, например, большой шкаф занимает большую часть комнаты очень долго, то когда его убирают, то даже на обоях остаются следы – те обои, что были за шкафом, теперь отличаются. И ты стоишь в этой комнате и чувствуешь, что этого шкафа больше нет, а вместо него пустота. Ладно бы обои не выдавали это, было бы просто больше места, но нет, обои всё помнят и показывают, здесь было нечто, а теперь этого больше нет и неизвестно, будет ли однажды ещё. – Понимаю тебя... – тихо ответила Атира, – я почувствовала то же, но позже, когда спустя время моё сердце начало тосковать по тебе. По нашей близости. – Ммм... – А ты ощущал точно такое же ощущение пустоты прежде? До расставания. Моцарт замолчал, погружаясь вглубь себя. – Да... на самом деле сейчас понимаю, что я всегда это чувствовал в глубине себя. – То есть всю жизнь? – Да... – С самого детства? – Да... Только это было так глубоко, что не появлялось на поверхности. Комната погрузилась в тишину. Только пение птиц за окном сопровождало их мысли и осознание. – А как любовь бы поступила? – вдруг спросила Атира. – Любовь бы... была благодарна шкафу за то, что он был, а еще, любовь бы очистила стены от обоев. И превратила всё это пространство в свет, а потом уже расставляла новые предметы, если захочется. Девушка вдохновленно улыбнулась, подтянулась чуть выше и поцеловала его. Моцарт с наслаждением ответил на поцелуй и обнял Атиру, прикрыв глаза от удовольствия. – Спасибо, что делишься со мной и открыт. Это так ценно для меня, что мы можем говорить об этом всем и освобождаться от болей прошлого. Я люблю тебя, Моцарт!.. – А я люблю тебя, Атира... – он улыбнулся и нежно поцеловал её в лоб. Ему стало лучше от этого разговора. Где-то в глубине запустились процессы естественно текущего переосознания, исцеления и освобождения. Все, что вынесено на свет внимания, либо становится светом, либо перестаёт существовать. Тем более, когда это свет внимания двух любящих людей. Атира опустилась на подушку рядом с ним, перекинув бедро через его бедра. – Мне тоже непросто иногда, я чувствую себя плохой... Как, например, сейчас, я смотрю на твою боль, причиной пробуждения которой в этой жизни была я, и ощущаю себя не хорошей. Будто я навредила тебе и теперь плохая. Моцарт внимательно смотрел на неё, любяще присутствуя рядом. – Ты хорошая, ты просто поступала по душе, так как должно было быть. Не случись этого, я бы не стал тем, кто я сейчас. – Да, но все же, я чувствую себя плохой. Особенно сейчас, когда мы снова в отношениях. Я боюсь тебя ранить. Моцарт вздохнул и только хотел спросить о том, как давно это ощущение, как Атира опередила его. – Оно тоже всю жизнь, вроде бы. Да, на протяжении всей жизни в глубине меня. Она в задумчивости замолчала. – Я тоже учусь больше не брать на себя ответственность там, где она не моя на самом деле, – мужчина переплел их пальцы и поцеловал тыльную сторону её ладони, – давай учиться этому вместе… ༄༄༄ Мила приехала к общежитию в мятой футболке и юбке, потому что они с Джоном так и уснули в обнимку, прямо в одежде. Утром Джон напоил её вкусным чаем с вареньем и тостами, а затем вызвал такси и проводил до машины, заручившись её обещанием вместе поужинать. Проходя по коридору мимо комнаты Моцарта, девушка постучала. К счастью, мужчина открыл дверь в почти что нормальном виде (за исключением совершенно растрепанных и слегка влажных кудрей после душа). За ним показалась девушка, в которой Мила узнала вчерашнюю незнакомку. Лицо девушки было немного растерянным, вопросительным и даже, возможно, тревожным, словно она не могла предсказать, чего ей ожидать со стороны Милы. Тем не менее, выражение незнакомки и частота были совершенно беззлобными и даже открытыми. Спасибо, что вы оба хотя бы одеты, - подумала Мила, сжав губы и перешла сразу к сути вопроса. – Моцарт, давай останемся тут ещё на пару недель, а в Россию пока не поедем? – спросила Мила с порога, даже не поздоровавшись. – Э-эм… – должно быть, это было последним, что Моцарт ожидал услышать от Милы этим утром. Выражение удивления у него на лице быстро сменилось задумчивостью, а затем губ коснулась растерянная улыбка. – Да, хорошо. Не вопрос. Кстати, познакомься пожалуйста, Мила, это Атира. Моя девушка. Мила сдержала порыв провести рукой по лицу, услышав о том, как кто-то перешел в статус девушки за один fucking день. Тогда как она была рядом годами. Видимо просто действительно не судьба, - подытожила Мила слегка яростно и, шумно вздохнув, приняла новую реальность. Хорошо. Это девушка Моцарта. Ладно. Окей. Должно быть, молчание затянулось, потому что мужчина добавил. – Мы знакомы уже пару десятков лет. Ну, это по крайней мере, кое-что объясняет. – Хорошо, – Мила быстро пришла в себя и смогла даже немного натянуто улыбнуться, постаравшись быть искренне дружелюбной. ---------- Глава 41 ༄༄༄ Спустя три дня Джон пожал плечами. – Я не знаю, на самом деле, зачем я здесь… А ты? – Я… думаю, чтобы помочь людям этой планеты, – задумчиво сказала Мила. Тот только слегка поднял брови, взглядом прося продолжать. – Думаю, что через меня может прийти какая-нибудь информация для землян, к примеру. Которая могла бы помочь им быть счастливее. Но пока что, временно чувствую, будто “не идёт”. Джон задумчиво кивнул, подперев подбородок. Он словно сомневался, говорить или нет. – Что думаешь? – не выдержала Мила. Молодой человек вздохнул. – Ощущается, как «спасательство», выражаясь твоим языком. Девушка прищурилась. На её лице отразилось несогласие. – Но спасательство – это когда человек поступает в ущерб себе. – Думаю, если уж точно рассуждать, спасательство – это когда главной мотивацией человека являются другие люди, а не он сам. Когда он хочет получить одобрение или благодарность или просто быть молодцом. Он хочет прежде всего не для себя. – Но как можно быть писателем для себя? Это же для читателей в конечном итоге. Для того, чтобы кому-то в чем-то помочь. – А ты когда-нибудь занималась творчеством для себя? Девушка кивнула, а Джон продолжил. – Это как когда поёшь для себя, в душе, к примеру… – Ты поёшь в душе? – с хитрой улыбкой перебила его Мила. – Иногда, если музыка громкая, – с мелькнувшим в улыбке смущением ответил Джон, – или когда человек играет на синтезаторе для себя. Поймав вопросительный взгляд девушки, он предрек её вопрос: – Да, и на синтезаторе играю иногда. Немного. – Кла-ассно… – Мила уперлась ладонями в подбородок, смотря заинтригованным взглядом, – хочу послушать. – В общем, когда человек делает что-то не для спасения других. А просто ради своего удовольствия. Пусть это дело и будет во благо другим. Пусть даже сотням, тысячам других. Это всё здорово. Но главная мотивация – другая. Девушка задумчиво поджала губы, помолчав. Она его внимательно слушала, принимая все его мысли безоговорочно на своё рассмотрение. Даже от Моцарта она не всегда принимала возражения в собственный адрес столь благосклонно, и этот факт удивил даже саму Милу. Молодой человек подсел ближе, заключая ее в теплые объятия. Но Мила тут же сползла ниже и легла головой на колени Джона, позволяя ему запустить руки в ее шелковые волосы. Девушка смотрела снизу вверх, оказавшись в такой доверительной позе внезапно для обоих. Мало кому она позволяла касаться своих волос, а тем более гладить себя по голове. Только самым близким людям, тем, к кому испытывала интуитивное безусловное доверие. Тем, с кем хотелось только сближаться. Её сердце начало стучать чаще. Девушка поймала его вторую руку и обняла её своими ладошками, размещая у себя на груди и слегка поглаживая в ответ. Они наслаждались приятным молчанием и сокровенностью взглядов, а также теплыми, бережными касаниями. Наконец, Джон произнес: – Я считаю, что ты достойна целого мира чудес. И вовсе не для того создана, чтобы кого-то спасать… Возможно для того, чтобы наслаждаться радостью момента и творчества добра, да… Но просто спасение, по моему опыту наблюдателя, заканчивалось всегда не так, как люди ожидали. Они ожидали лавров и торжества, благодарности, а получали лишь критику, и сердца их разбивались. «Дракон…» – вдруг думала Мила, следя за движением его губ, а самое главное, за его удивительным взглядом. Возникало необъяснимое ощущение, просто знание того, что с ней говорит не просто человек, а тот, кто теперь может и человек, но в какой-то другой реальности, времени и пространстве это был дракон, хранящий мудрость. Словно владыка библиотек Вселенских знаний воплотился в человеческом теле. Девушка знала, что Джон ей сейчас не поверит, решит, что это выдумка или её фантазия, но от него действительно веяло какой-то глубиной и душевной чистотой, необычайной мужественной мудростью, которую тот прятал за своей молчаливостью. На вид он был простым парнем, умным, умеющим ладить с людьми, но чем больше Мила всматривалась вглубь него, говорила с ним и проводила время, тем больше ощущала нечто сверхъестественное. Она восхищалась им, таяла от его сильной и мужественно доброй энергетики, раскрывающейся для неё так плавно и доверительно. Словно прекрасный цветок он оттаивал ото льда, позволяя прикоснуться к себе её вниманию. – Твори для себя, если хочешь писать или петь… Сочинять что-то, рассказывать. Просто для своей радости. И ни в коем случае не путай мотивацию со спасением других. Никого не спасти, если сами они этого не выберут. Пусть сами себя спасают. Не для этого приходят в мир люди… Другие всё равно будут видеть лишь то, к чему готовы, лишь то, что у них внутри, словно в отражении в тебе. – Боже мой, Джон. Что ты такое мудрое говоришь! Ты такой мудрый… – потрясенно прошептала девушка, любуясь им и касаясь ладонью его щеки. Он будто бы раскрывался рядом с ней, превращаясь в проводника света, и Мила видела это. – Даже не знаю, само идёт, – кротко улыбнулся Джон. – Это и есть поток, информация в потоке, ты просто проводишь, не думая. Ты молодец. Это так здорово. – Хорошо, буду знать. – Я так пишу иногда. Просто расслабляю свой ум и, ничего не контролируя, отпуская логическую часть сознания, пишу или говорю то, что чувствую. Даже иногда не знаю, какое будет следующее слово. Но перед этим, конечно, настраиваюсь на частоту любви. – Что ж, звучит интересно. И, думаю, именно так и рождается что-то стоящее. В таком потоке. Покажешь мне, если что-то начнешь писать? – Конечно… – Мила улыбалась. Она была счастлива, лежа у него на коленях, и таяла от нежности и любви под его прикосновениями. Просто так. Наслаждаясь этим здесь и сейчас. ༄༄༄ ---------- Глава 42 ༄༄༄ Джон познакомился с семьей Милы по онлайн связи, когда они вместе поздравляли Монику и Мэххена с рождением сына. Теперь у Милы был маленький брат, и его звали Том. Мила познакомилась с семьей Джона, когда вместе с ним ездила праздновать его день рождения в Швеции. Любые странности при общении с землянами Миле всегда удавалось списать просто на то, что она русская. И слегка crazy. Удивительно, но ей с легкостью верили, потому что, очевидно, именно так по мнению большинства европейцев должны вести себя русские. Страшно было подумать, какое теперь впечатление создавалось у некоторых об этой нации, но по крайней мере миф об алкоголе и о медведях был беспощадно развеян. Мила никогда не пила алкоголя и честно призналась, что на севере в своем городе никогда не встречала медведя. И чай с медведями тоже она не пила. Не ходила она и в шапке ушанке. И папу своего тоже в жизни в ушанке не видела. Однажды все же совершенно случайно Джон обнаружил кучу диковинных гаджетов в её сумке, и Миле пришлось раскрыть факт того, что её отец был причастен к некой организации IT, разработки которой были весьма прогрессивными. И так как отец волновался за дочь, он отправил с ней в путешествие кучу всего – о чем лучше бы, к слову, никому не рассказывать. Мила пообещала, что расскажет Джону обо всем позже подробнее. Когда будет знакомить с отцом. Миле совершенно не нравилось врать. Она изо всех сил подавала всё так, чтобы фактически либо недоговаривать, либо говорить полуправду. Ей уже не терпелось рассказать Джону всё как есть, но она сомневалась. Боялась, что их отношения ещё не настолько серьезны, чтобы на этой правде все не закончилось. Несколько раз она едва не решилась, но в последний момент передумала. Мила даже немного начала понимать своего папу, который скрывал инопланетное происхождение от них с мамой, пока они еще жили в России до Люциса. Наира, услышав о Джоне и его возрасте, уточнила с серьезным лицом: "Не слишком ли он для тебя молод? Старше всего на полдесятка лет". И от того, чтобы получить по лицу подушкой, подругу спасла только дистанция – они физически находились на разных планетах. Мила с Моцартом виделись редко. Примерно раз в месяц. Мила много трудилась над постами и книгами: писала, редактировала рукописи, советовалась со своим редактором; какие-то правки от неё принимала, какие-то нет, а некоторые абзацы переписывала более красиво или подробно. Создавала обложки для своих книг в потоке, очень быстро освоив земные компьютерные программы дизайна. Для себя она поняла, что единственной возможностью перестать зависеть от внимания Моцарта, было научиться присутствовать в настоящем больше обычного. Ведь во многом именно энергия привлекала Милу, помимо просто любви к нему. Безусловная любовь к Моцарту не заставила бы её быть зависимой и страдать. А вот примесь зависимости от его любящего присутствия, направленного на неё, создавала ломку, будто она – вампир, а он – живой человек из плоти и крови. Когда Мила писала книги или создавала дизайн обложек, шум мыслей в её голове исчезал. Она трудилась и отдыхала одновременно. Такое присутствие в настоящем – естественное и ресурсное состояние человека. Боли мешали ей присутствовать здесь и сейчас повседневно, и она выбирала их переосознавать, делая это снова и снова самостоятельно или с друзьями, мамой, сенсориком, много общаясь с Джоном и Радой. Мила развивалась все больше, наконец обретая гармонию и эмоциональную устойчивость, здоровый фокус на себе, вместо того, чтобы требовать внимания и претендовать на любовь окружающих. Она начала взрослеть. ---------- Глава 43 ༄༄༄ – Я удалил все твои фотографии. Кроме одной, – негромко признался Моцарт, обнимая Атиру посреди кипы подушек и одеял. Они смотрели вдвоем на уютный огонь в их камине, раскинувшись на диване. – А я все-все сохранила. Он удивлённо усмехнулся, приподняв брови. – Конечно, я их спрятала в доме мамы, когда была в серьезных отношениях… надёжно, – пояснила Атира. Моцарт смотрел на неё с влюбленной улыбкой. – Как хорошо, что хоть один из нас не настолько “правильный”, – с любящей усмешкой пожурила его Атира, – иначе что мы покажем детям о тех днях, когда мы только познакомились? – О тех днях, когда мы еще не догадывались, что с тех пор мы не сможем забыть друг друга… – задумчиво добавил Моцарт. ༄༄༄ Мила вновь перечитала главу, написанную накануне: "Как интуитивно находить первопричины психосоматики и переосознавать их Предположим, у человека в теле есть какая-то боль или тяжесть 1) Ложимся, закрываем глаза и спрашиваем себя: "Как бы я себя чувствовал(а), когда *эта часть тела* была бы уже абсолютно здорова?" И дальше мы чувствуем максимально ярко это новое внутреннее ощущение. Ощущение, которое уже есть у нас внутри в том моменте будущего, в той ветке реальности, когда мы уже исцелили свое физическое состояние. Мы видим это в своем воображении так явно, что у нас даже лицо или плечи могли расслабиться, или дыхание стало спокойнее. Отлично, мы ощущаем, к примеру, особую лёгкость и радость, которую прежде не чувствовали. 2) Мы сравниваем эти два внутренних состояния (наше прошлое состояние и наше будущее – исцеленное) и спрашиваем себя, чем они отличаются? В чём разница? Слушаем ответ внутри, интуитивное знание. (Для визуалов: можно также представить перед собой двух людей в этих разных состояниях, поразглядывать разницу, поискать подсказки.) Ответ, к примеру: свобода от тяжести. 3) Представим, что прошлая версия вас спрашивает у будущей: "Как ты к этому пришла?" и отвечаем из этого нового, здорового состояния. Что вы поменяли в своём отношении к себе и другим, чтобы прийти к этому здоровому состоянию? Нам приходит, к примеру, ответ изнутри: "Я перестала брать на себя тяжесть других людей". Отлично! У нас есть первопричина. Теперь нужно найти, что подсознательно мешает именно так и поступать. Перестать брать на себя чужое. 4) Мы спрашиваем у себя: "Что мешает так поступить?" или "Что страшного может случиться, если так поступить?" Ответ порой может быть нелогичным, забавным или неожиданным. Это цепочка из подсознания, которая могла быть создана ещё в детстве и помогала нам выжить, но уже давно могла стать неэффективной. К нам приходит ответ, к примеру: "Страшно, что это может быть равнодушием". Но не брать на себя эмоциональную тяжесть других людей и быть равнодушным - это совершенно разные вещи! Если вы сами (или с помощью кого-то, кто свободен от подобного подсознательного убеждения) найдёте способ действительно осознать, что это не так (или объяснить это своему внутреннему ребёнку на понятном ему языке), то полностью освободитесь от одной из причин психосоматической боли. P.S. Часто у психосоматического состояния несколько слоев и несколько разных причин, поэтому может потребоваться поразгадывать несколько ребусов подобного рода, чтобы полностью освободиться и стать ещё здоровее физически. Но в ходе этих переосознаний человек становится ещё более счастливым и свободным от ограничивающих убеждений, и это того стоит." Сделав несколько правок, Мила удовлетворенно вздохнула и отложила ноутбук. ༄༄༄ – Ты знаешь, после чего мы расстались? – тихо спросила Атира, лежа у него на груди. – После чего? – Моцарт нежно поглаживал ее по спине. – Во время нашей последней встречи, когда ты приехал, кое-что пошло не по плану. А потом, помнишь, у меня была задержка. – Помню… – Я испугалась. – Понимаю, – прошептал он. – Я была не готова изменить свои планы, мы были слишком молоды, и хотя всё было в порядке, ничего не случилось незапланированного, эта задержка на десять дней… у меня никогда такой не было. Я просто задумалась. И думала несколько месяцев. Моцарт прижался губами к её волосам на макушке, целуя. – Да, я думал о том, что это способствовало… расставанию… с твоей стороны, – его голос был полным принятия, – к тому же, вы, крипторианцы, очень волнуетесь, когда что-то идёт не по плану. Слова Моцарта были лишены какой-либо колкости. Они звучали так, словно он повторял их себе множество раз, пытаясь оправдать её выбор, приглушить боль от потери. – Да… – тихо сказала Атира с неожиданной легкостью. Будто тоже уже осознала привычку. Будто тоже множество раз размышляла об этом и прокручивала в голове все причины. Было невероятно приятно делиться всем тем, что так долго оставалось сокрытым в его глубине, отвергаемым. Тем, что он сам пытался забыть снова и снова, потому что казалось, что пути нет обратно… к Атире. Потому что казалось, что вернуться обратно – противоречит любви к себе. Они молчали пару минут, прежде чем Моцарт тихо продолжил. – Ты знаешь, до того, как мы расстались, у моей ветки реальности словно был четкий маршрут - будущее с тобой было ясно. А потом в этот поезд что-то врезалось сбоку, и он сошёл с рельсов, пошёл по другому пути, – сказал Моцарт тихо. – Мне потом многократно казалось, что я оказался в параллельной вселенной, и где-то в другой ветке есть я, который остался с тобой. ---------- Глава 44 ༄༄༄ Море бушевало, обращаясь в белый. Волны пенились, словно воздушный слой на капучино. – Лучше не надо, – послышалась русская речь. – А тебе что, слабо? – ответил другой мужской голос. Мила с Моцартом обернулись на двух стоящих позади них на причале мужчин лет тридцати. – Глупее, чем прыгнуть на голову в месте с глубиной в полтора метра, может быть только сделать это “на слабо”, – ответил тот, что помладше с явной ноткой презрения в голосе. – Я уже прыгал, и все нормально. – Уровень воды мог стать ещё ниже из-за отлива, ты ведь не знаешь. – Многие люди прыгали и ничего! Каждый день прыгают, – уже с раздражением настаивал старший. – Ты что думаешь, табличка, запрещающая прыгать на голову, здесь просто так к причалу приклеена?! По приколу? Второй фыркнул, но промолчал. – Ты просто не понимаешь, как ты рискуешь. Неловкий прыжок и ничто уже не спасёт человека от состояния овоща, зачем вообще это делать здесь? Ещё и вода мутная! Могло что угодно приплыть, это просто безумие. Богатый знакомый друга моего брата прыгнул в реку на отдыхе, и хотя все его друзья были в полном порядке, этот парень ударился о бревно. И даже то, что его увезли на вертолёте в лучшую клинику, его не спасло, – после этой тирады мужчина устало вздохнул, словно имел дело с неразумным ребёнком. – Не веди себя, как идиот, ради Бога. Хочешь прыгать, иди в трехметровый бассейн, где не опасно. Моцарт слегка улыбнулся и перевёл взгляд обратно на Милу, обрадованный тем, что чьи-то навыки структурировать доводы уровня адвоката только что послужили во благо. Они молча двинулись дальше, чтобы немного прогуляться по пляжу. Рядом с Моцартом Мила могла ощутить особое чувство спокойствия, насыщающее пространство. То светлое чувство, когда море затихло и волны бережно гладят песок. Когда ветер едва колышет верхушки деревьев и листья поют нежную песню о солнце и лете. А ты просто идешь и с улыбкой вдыхаешь ароматы цветов, слышишь тихое и безмятежное шебетание птиц. Это самое чувство Мила видела часто в глазах Моцарта, когда он смотрел на природу. Это чувство было внутри у него, наполняя его до краёв, и она, словно в прохладу с жары, погружалась с улыбкой в приятную негу спокойствия, умиротворения. Мир играл более яркими красками, изнутри начиная светиться. Это магия изменения реальности, которая в любую секунду готова меняться в зависимости от состояния человека и того, на чем он фокусируется, направляет внимание. – Ты до сих пор водорослей боишься? – с любопытством спросил люцисианец, наблюдая за парой детей в нарукавниках у причала, – или людям уже можно купаться рядом с тобой без риска того, что ты попытаешься забраться на них верхом, когда что-то коснётся тебя под водой? – Нет, – Мила весело рассмеялась, вспоминая случай на озере в детстве. Громко вздохнув, она медленно покачала головой, – уже не боюсь. Моцарт кивнул. Он помнил о том, как сильно Мила боялась их раньше. Порой её чувства граничили с паникой. – Как освободилась? – Медленно, но верно... Однажды мы с мамой приехали на одно из солёных озер, похожих на море. И там, после сильного ветра и волн, вся поверхность была усеяна шарообразными водорослями. Я поняла, что либо я освобождаюсь от фобии, либо неизвестно сколько дней сижу на берегу. Моцарт одобрительно хмыкнул. – Ну и я стала с ними взаимодействовать... сначала вытащила их своими плавательными очками на берег и обваляла в песке, чтобы впервые к ним прикоснуться. На суше они казались менее страшными, но сердце все равно колотилось, пока я их трогала. Следующим этапом было прикосновение к ним прямо в воде. Я зашла в озеро и начала на счёт три трогать их пальцем. "Раз, два, три" – касаюсь, "раз, два, три"... Моцарт смотрел на неё, улыбаясь. В его глазах отразилась эмоция, похожая на теплую гордость. – Дыхание участилось от ужаса, и я даже начала говорить сама себе вслух: "Все хорошо. Все в порядке. Они безобидны. Это просто трава. Все в порядке, Мила, все хорошо! Ты в безопасности", чем, кажется, удивила проплывавшего мимо мужчину, – девушка мило хихикнула, – но вскоре он понял, что происходит. Да это и было неважно… А потом... я смогла отодвигать их от себя, чтобы проплывать между ними. У меня получилось их не бояться. – Ты молодец. – Просто теперь они немного мне неприятны. Но я не паникую. Помнишь, как я кричала при виде их раньше? – Конечно я помню. Ты попыталась меня утопить, когда прыгнула со стога сена, – засмеялся Моцарт в ответ. – Те жуки были правда страшные. Как и водоросли, – попыталась она оправдаться, хоть и знала, что он просто шутит. – Да, да. Я помню. Конечно, они были страшными, – Моцарт продолжал улыбаться. В то лето стояла жара. Тогда они обнаружили в одном из дальних озер укатившийся в воду стог сена. Мила очень обрадовалась этой необычной возможности забраться на что-то прямо посреди озера, и когда они с Моцартом подплыли поближе, вмиг вскарабкалась на стог, торчащий из воды наполовину. Но стоило ей выпрямиться во весь рост, как она увидела, что почти все дно вокруг них оказалось покрыто водорослями. А сам стог начал перекатываться на другой бок, обнажая ту часть, что была в воде. Чтобы сохранить равновесие, Миле требовалось переступить на мокрую часть, но стоило ей опустить взгляд, как она обнаружила странных, невиданных прежде жуков, копошащихся среди сена, которое прежде было скрыто в воде. Они были страшными. Она испугалась, и не могла ни наступить на них, ни прыгнуть в пучину водорослей, а потому заорала так сильно, как только могла. Моцарт удивлённо воскликнул: – Что? Что такое? Но Мила могла только кричать и терять равновесие, пока не оттолкнулась изо всех сил от стога и не прыгнула прямо к нему, судорожно пытаясь вскарабкаться сзади на спину мужчины и ни в коем случае не касаться ногами дна. ---------- Глава 45 ༄༄༄ – Много лет назад мне приснился сон, что ты начала встречаться с парнем, которого тоже зовут Моцарт, и он тоже с Люциса, – мужчина заулыбался, – я проснулся с таким возмущением и даже обидой, что мне стало смешно. – Ну вообще-то… – Атира опустила взгляд, – я и правда… Моцарт поднял брови. – Да шучу, шучу, – тут же принялась смеяться Атира. Он в ответ куснул её за плечо. – Если бы ты мог оставить только одно воспоминание из всей своей жизни, то какое бы ты выбрал? – спросила Атира. Моцарт задумчиво поднял взгляд на широкие листья пальм, покачивающихся на ветру. – Одно воспоминание… – прошептал он и, мечтательно прищурившись, ненадолго замолчал. Затем рассказал то, что вспомнил почти сразу, в первую очередь, и оно было связано с ней: – Я бы оставил то, как приехал к тебе на три дня… После долгого и трудного учебного семестра, вырвался перед экзаменом, когда ты не ждала меня. Атира оживилась. – Когда ты сказал, что у тебя знакомая едет на Крипт и передаст от тебя подарок? – Да… – мужчина ослепительно улыбнулся. От воспоминаний перехватило дыхание. В тот момент он настолько соскучился по Атире, что его едва не трясло: от волнения предстоящей встречи, но больше всего от предвкушения сюрприза, желания удивить её. Чем меньше минут и шагов разделяло их, тем больше эмоции накрывали, затапливали его с головой – Моцарт и сам был удивлён мощью чувств. – Я тогда оделся совсем нехарактерно для себя. Очки, куфия, другой стиль. Чтобы ты не узнала меня сразу, и у тебя были сомнения, я ли это… Девушка заулыбалась. Моцарт продолжил, смотря на неё горящим взглядом. – Я пришёл в условленное место на выходе, встал прямо под большими буквами. Ты сперва взглянула на меня странным блестящим взглядом и отвела глаза. Затем посмотрела снова. Атира засмеялась. – Да… Я подумала сначала, что мне померещилось. Что я приняла желаемое за действительное. – У тебя были такие ошеломленные глаза, настолько широкие зрачки. – Это уж точно! А как ещё, я не ожидала. Так соскучилась. Я была в шоке! Моцарт подсел ближе к Атире и начал неторопливо, чувственно целовать её. Она отвечала на поцелуй, прикрыв глаза от удовольствия. Больше всего в этом воспоминании Моцарту нравилось, что он вызвал у неё сильные, максимально лишающие её контроля над собой эмоции. То, как Атира буквально потеряла способность к связной формулировке предложений. Как схватила Моцарта за руку и побежала с ним домой по вечерним, блестящим от дождя, улицам. Её планы были сокрушены резкой радостью. Разум не мог предсказать того, что Моцарт обменяет дни важных тренировок по телепортации на поездку и сорвется к ней. Моцарт же ощущал, словно выиграл возможность увидеть девушку самой радостной, спонтанной и веселой. Не контролирующей ничего на свете. Как будто в тот момент не существовало планов и рамок разума, они разбились в пух и прах – были только она, Моцарт и их "здесь и сейчас". Была только радость и восторг, затапливающие их до краев. Не существовало ни вчера, ни завтра. Ум ещё не успел ничего придумать или запланировать. Было только счастье, безумный взгляд и смех. Много смеха. Много их любви. Много их. Но Моцарт задумался, когда на ум пришли слова бабушки Гали. Она однажды сказала: "Нужно быть с тем человеком, с кем живёшь интересным настоящим и мечтами о совместном будущем, а не с тем, с кем живёшь общим прошлым." Это здесь ни при чем, – решил он. – У нас с Атирой полно настоящего. ༄༄༄ – Моцарт… – Мила стояла на пороге с двумя льняными сумками, которые тут же вручила ему, – Привет! Это тебе, апельсины и груши. – Привет, Мила, благодарю! – молодой человек с благодарностью принял её дары и дружелюбно пропустил гостью в свой дом. – Проходи. – Подумать только, белый длинноворсный ковёр и камин напротив серого дивана! Ваша гостиная очень похожа на нашу, – со смехом воскликнула Мила, восхищенно осматривая комнату. Гостиная Моцарта и Атиры была очень уютной. Поленья в камине потрескивали в обрамлении белого камня. Много дерева, гладких поверхностей из натуральных материалов, минималистично переходящих одна в другую, стильной простоты и непринужденной свежей энергии. Просторная гостиная переходила в небольшую кухню, на продолговатую столешницу которой Моцарт выложил фрукты и, прихватив из холодильника пару кувшинов со свежевыжатыми соками, перенес их на белый журнальный столик напротив дивана. – Похоже у вас с Атирой схожие вкусы, – усмехнулся молодой человек. – Очень классно и красиво… – качала головой Мила, с улыбкой озираясь, – Дышится просторно… Она устроилась напротив камина, укутавшись в свой пушистый свитер по самый подбородок, и принялась любоваться на потрескивающий огонь, словно завороженная. – Благодарю, – Моцарт сел в метре от неё, на другой край углового дивана. – Так же красиво, как и у вас с Джоном, кстати говоря. – Спасибо. А где Атира? – Рисует, на втором этаже. Сказала, что присоединится попозже к нам. Приступ вдохновения. – Хорошо… Я её очень понимаю… Они уютно молчали, пока Моцарт наливал сок в тонкие, переливающиеся радужным цветом на свету, стаканы. Затем, откинувшись на подушки, он присоединился к девушке в созерцании пламени. – Никогда не перестаю удивляться тому, как приятно смотреть на огонь. Он не повторяется, как и плывущие облака на небе. Всё время новый, в каждую секунду времени. – Сразу видно, кто из нас писатель, – пошутил Моцарт и они взглянули друг на друга с привычной теплотой. – На самом деле, знаешь, это удивительно, я даже не верила, наверное, до конца, что когда-либо у меня будет всё настолько… здорово, – со вздохом и неожиданной трогательностью в голосе поделилась вдруг девушка. Моцарт кивнул, и в его глазах читалась чистая, живая радость по поводу того, что он услышал. Мила ценила этот полный энергии сопричастности взгляд мужчины. Она уже давно осознала, как это ценно, когда человек может безусловно радоваться за тебя. Разделить твои удачи и счастье, не важно, есть это у него уже или пока нет. Возможно, это и отличает счастливых людей от других – они верят в то, что могут быть полностью счастливы и потому искренне радуются за остальных. ---------- Глава 46 ༄༄༄ – Ты знаешь... – Моцарт немного помолчал, задумчиво поджав губы, – я тут почувствовал, что я какой-то уязвимый будто, беззащитный в отношениях, а так быть не должно. Атира внимательно посмотрела на своего молодого человека и чутко кивнула, демонстрируя свою готовность слушать дальше. – Кажется, я понимаю, о чем ты. – Я ощущаю страх, что меня ранят. И эта незащищенность – моя ответственность. Я привык быть добрым к другим людям, но мне, наверное, нужно быть столь же добрым к себе… очевидно. В том числе и на этом плане внутренней уверенности в своей эмоциональной защищённости. – Согласна... – Но как это сделать, пока не понял. Только что толком осознал эту вещь. Но чтобы построить счастливые отношения – это необходимо. Атира задумчиво опустила глаза на свои руки. – Я чувствую, что у тебя эта уверенность есть, – продолжил он, – и какая-то защищенность. Будто себя ты “в обиду не дашь” в отношениях. И я хотел бы считать этот "код" и применить осознанное отношение к себе и в этом плане. Если ты вдруг сможешь поделиться чем-то, мыслями или чувствами о том, каково это ощущается, то я был бы благодарен. Атира замолчала на пару минут, силясь почувствовать что-то, интуитивно сравнивая внутреннее самоощущение у себя и у Моцарта. Как бы смотря со стороны и представляя их обоих рядом, словно в кино, и размышляя, что бы она могла посоветовать персонажу, похожему на Моцарта. Наконец, девушка сказала: – Я думаю, тебе нужно перестать бояться потерять что-то извне. Ты будто пытаешься контролировать тот факт, есть ли кто-то близкий у тебя или нет и предупредить его потерю, насколько это возможно. Но это не всегда зависит от тебя. – Да, это верно... – Моцарт задумчиво прищурился, анализируя свои чувства, – в детстве я чуть не потерял сестру, и иногда это мешает мне не брать ответственность за жизнь других. – Да, я помню ту жуткую историю про озеро, – Атира понимающе кивнула и ласково, но ненавязчиво, погладила его по плечу, словно не желая отрывать Моцарта от погружения на дно своих негативных эмоций – ведь на самой глубине, на пике старых чувств, Моцарт сможет найти ключ и оттолкнуться, всплывая на поверхность, выбирая свободу и освобождаясь. – Я отвечаю только за свой внутренний мир и моей задачей является заботиться о нем, – сказал он негромко. – Ведь кроме меня никто не сможет этого сделать. Эта мысль так проста, но она может приходить снова и снова, даря новую и новую глубину уважения к себе... – Ты прав… – Атира выглядела почти печальной, чувствуя его. Но она знала, что это очень здорово, что они затронули такую важную тему. Моцарт довольно редко нуждался в поддержке извне, в основном помогая другим, и девушка была очень рада наконец помочь ему почувствовать, что она рядом, когда он в этом нуждался. Что кто-то его понимает и любит. – Ты такой прекрасный, Моцарт. Ты заслуживаешь всё счастье этого мира, самое большое счастье для самого себя. Моцарт обнял её. – Спасибо, любимая. Я поосознаю это... Выбираю переосознать эту боль и освободиться от ощущения беззащитности и страха в этом, – обозначил он своё намерение и готовность вслух, чтобы еще четче дать команду подсознанию на исполнение этого желания души. ---------- Глава 47 ༄༄༄ Спустя два с половиной месяца Мила устроилась под теплым одеялом, собравшись уже было спать, как резкий грохот, доносящийся из кухни, заставил её вздрогнуть. Первой мыслью было, что Джон, возможно, что-то уронил, пока занимался спортом. Последнее, что она видела минут пять назад, по пути из ванной, это как он отжимался на полу на кухне. Мила вскочила и поспешно двинулась в сторону шума, но чуть не получила по ноге осколком термокружки, разлетевшейся на части, когда Джон швырнул её о стену рядом с дверью. Мила вскрикнула и замерла в коридоре, с ужасом смотря на поломанную ножку табурета, лежавшего на полу в углу, и покрасневшего от ярости молодого человека. В его глазах горела злость, вены на шее вздулись, а руки были сжаты в кулаки. – Что происходит? – осторожно уточнила девушка, боясь переступать через порог, ведь термокружка бы вполне могла попасть в неё, и это испугало Милу. – Он везде-е-е! – гневно, словно ящер, прорычал мужчина, тяжело дыша, – он на фото, в твоём мобильном, везде есть вещи, связанные с ним, эти ваши разрисованные камни, ваши кристаллы, ты говоришь о нем! Мне иногда кажется, что он в нашей кровати и спим мы все втроём! – О чем ты говоришь? – обомлела Мила. Она никогда не видела Джона в таком состоянии и от изумления даже не сразу осознала, о ком идет речь. – Моцарт, Моцарт, МОЦАРТ! Этот Моцарт – он везде! – Это не так... – она качала головой. – Это так! – Но мы же не говорим о нем… – Но я ощущаю, как ты думаешь о нем! От удивления девушка открыла рот и тут же вновь прикрыла, проглотив слова. Она попыталась объективно оценить, часто ли думала о люцисианце и после недолгого анализа сделала вывод, что вспоминала о нем очень редко. Так редко, как никогда в жизни… – Но я ведь правда почти не думаю о нем. – А я все равно это чувствую! – гнев Джона начал медленно сходить на нет. Он упал на руки и стал отжиматься, стараясь высвободить накопившиеся чувства и бурлящие эмоции. – Почему ты раньше не сказал? – искренне недоумевала Мила, – мы могли все обсудить. – Я все пытался... осознать, что это за чувство. И потом я понял, что ты влюблена в него. Он будто здесь все время. – Но я не влюблена... – Мила в отчаянии заламывала руки. – А что я чувствую тогда?! – Откуда я-то знаю?! Все произошло так резко, так внезапно, словно гром грянул посреди ясного неба, и Мила совершенно была сбита с толку, ошарашена. Она молча развернулась и ушла в спальню, чтобы прийти в себя и успокоиться. – Ты сильно испугал меня, – сразу начала она, когда Джон вернулся с кухни, гораздо более спокойный и способный слушать, – больше так не делай. Не бросай тяжёлые предметы. Ты чуть не попал в меня термостаканом! – испуг сменился обвинением, и что бы ни было, Мила не собиралась принимать такое отношение к себе. – Прости, я не заметил, что ты в коридоре. – Так нельзя со мной. – Я знаю. Они оба шумно выдохнули, и немного погодя, Джон продолжил: – Но со мной нельзя так, как сейчас, если то, что я ощущаю – это правда. – Но я правда не знаю, что ты ощущаешь, Джон. Я не думаю о нем с тех пор, как мы вместе с тобой, – и Мила говорила чистую правду. Моцарт словно испарился из её снов и мыслей, она смогла переключиться, начать с чистого листа, отдалиться от молодого человека в романтическом смысле. Она не думала о Моцарте, как прежде, не мечтала, не представляла себя вместе с ним. Она даже не скучала по нему, за исключением моментов, когда ей было очень грустно, и она хотела бы, чтобы люцисианец её поддержал, сказал что-то хорошее и мудрое. И этот приступ ярости от Джона был совершенно неожиданным. – Значит неосознанно. Где-то в глубине себя ты с ним. В его хриплом голосе звучало отчаяние и грусть. – Почему ты раньше мне не говорил? – Я думал, это моя слабость. Просто страх, или ревность. Что это не так. Но когда я осознал так много, так долго освобождался от всего, что было моим страхом или болью, я увидел, что это и правда так. Ты и правда его любишь. Девушка досадливо вздохнула. – С какой стати ты решаешь за меня? Ты что, гадалка? Почему ты так уверен в этом? – Потому что я исключил все другие варианты. Мысль о вас вместе приводит меня в ярость. Многократно было так, что я просто наполнялся злобой и начинал кипеть, но думал, что это лишь страхи. Но это не только страхи были. Мила потерла лоб руками, зарывая пальцы в волосы и чуть потягивая за них, почти до боли, словно желая разбудить себя и обнаружить, что это просто сон. Она пыталась ощутить, как чувствует на самом деле, что связывает её с Моцартом прямо сейчас. Комната погрузилась в мрачное молчание. Мила ушла глубоко в себя, чтобы найти ответы на свои вопросы. Она всегда рассматривала Моцарта как нечто базовое, стабильное, безмерно доброе и надежное. Несмотря на его спонтанность и непредсказуемость, отсутствие привычки что-либо обещать и "летучесть", Мила ощущала в нем непоколебимую опору для себя, к которой, она знала, что может обратиться практически всегда. Он, словно ангел-хранитель, мог явиться к ней из ниоткуда по одному её зову на планете Земля, одному особому нажатию по серёжкам, кулону или наручным часам – по любому из настроенных на его гаджет средств связи, – и он придёт к ней, если это будет сигнал SOS. Она могла ему писать, и он бы ответил. Она могла о нём подумать, и ей становилось хорошо просто от того, что есть такой вот человек, и что она знакома с ним. Возможно это выработалось с ранних лет, когда он спас её и её мать с Земли во время перехода. Спас их впоследствии от ОМС своим приходом и телепортацией на люцисианский адаптационный госпиталь. Спас её от грусти на планете, чужой и непривычной для неё, пока она была ребёнком. Спасал её своими добрыми глазами, шутками и беззаботностью. Весельем, созерцанием природы, путешествиями. Он был такой важной частью её жизни, так сильно повлиял на становление как личности, что навсегда остался в её сердце, и это было неизменно. Мила уже была такой, какой не была бы никогда, если бы не Моцарт, не его рассказы и отношение к вещам, себе, другим и жизни. Она переняла у него за жизнь так много, что это стало её частью. И Джон любил её такой, какой она в итоге оказалась - в том числе благодаря влиянию люцисианца. ----------