Любовь с длинными ушами Злата Литвинова Алексей считал себя безупречным мужчиной и практически идеальным мужем. Правда, жена почему-то не всегда разделяла его мнение. Но разве это повод сомневаться в собственных достоинствах? Так продолжалось до тех пор, пока судьба не предложила ему провести переоценку. Впрочем, судьбе кое-кто в этом весьма деятельно помог. В одно прекрасное — хотя для Алексея весьма сомнительное — утро привычная жизнь перевернулась с ног на голову. И внезапно выяснилось, что ни мужское обаяние, ни успешная карьера, ни умение находить выход из любой ситуации совершенно не гарантируют успеха. Особенно если ситуация не предусмотрена ни одним учебником. Впереди его ждут удивительные знакомства, верная дружба, опасный соперник и любовь, ради которой придётся забыть обо всех прежних правилах. Вот только сумеет ли мужчина, привыкший считать себя подарком судьбы, понять, что настоящая любовь — это не привилегия быть любимым, а способность любить самому? Лёгкая романтическая сказка для взрослых с искромётным юмором, щепоткой деревенской магии и любовью, которая появляется без приглашения и совершенно не интересуется нашими планами. Роман полностью написан и останется бесплатным. Выкладка 3 раза в неделю: вторник, четверг, воскресенье вечер ==================== Пролог. Сказки не лгут «Любовь — как огонь: греет, пока бережёшь, да обжигает, коли разбрасываешь» В стародавние времена, когда леса стояли гуще, дороги были длиннее, а человеческое слово весило порой больше золота, в одном далёком краю рассказывали удивительную историю о любви. Никто уже не помнил, кто поведал её первым, да и случилось ли всё это на самом деле, сказать наверняка не мог. Но старики передавали её детям, дети вырастали и пересказывали своим детям, а те, как водится, слушали вполуха, уверенные, что уж с ними-то ничего подобного никогда не произойдёт. Говорили, будто любовь — самый удивительный из всех даров, которыми судьба наградила человека. Её нельзя купить за золото, выпросить лестью или удержать красивыми обещаниями. Можно прожить рядом с ней долгие годы и так и не понять, каким сокровищем владеешь, а можно потерять в одно мгновение то, что прежде казалось незыблемым, словно земля под ногами. Впрочем, люди всегда относились к подобным предостережениям с изрядной долей недоверия. Особенно те, кому посчастливилось быть любимыми. Им почему-то казалось, что однажды завоёванное сердце навеки останется в их распоряжении, что прощение можно получать бесконечно, а терпение любимого человека не имеет ни конца, ни края. И если где-нибудь находился старик, осмеливавшийся утверждать обратное, его обычно выслушивали с почтением, соглашались с каждой мудрой мыслью, а затем отправлялись совершать именно те глупости, от которых он предостерегал. Но в том краю существовало ещё одно поверье, о котором предпочитали говорить вполголоса. Будто бы иногда, когда человек слишком долго испытывает чужую любовь на прочность, судьба решает предоставить ему возможность взглянуть на самого себя со стороны. И тогда привычный мир вдруг меняется до неузнаваемости, прежние достоинства оказываются совершенно бесполезными, а всё, чем человек так гордился, перестаёт иметь хоть какое-нибудь значение. Одни уверяли, что за этим стоят древние лесные духи, другие винили колдуний, третьи полагали, что подобные истории выдумывают обиженные женщины, желающие припугнуть неверных мужей. Последняя версия пользовалась особенной популярностью среди мужчин, которые, разумеется, никогда и ни при каких обстоятельствах не давали своим жёнам повода для ревности. По крайней мере, именно так они утверждали. И только старики, услышав подобные разговоры, загадочно улыбались и советовали не испытывать судьбу. Ведь кто знает, сколько ещё в старых сундуках хранится забытых рецептов, сколько трав сохнет под потолками деревенских изб и сколько мудрых сов наблюдает по ночам за теми, кто считает себя умнее всех на свете? Время шло. Леса редели, дороги покрывались асфальтом, вместо лошадей появились автомобили, а люди научились разговаривать друг с другом на расстоянии тысяч километров. Но любить от этого лучше почему-то не стали. Они по-прежнему давали обещания, которые забывали исполнить, принимали преданность за привычку и слишком поздно замечали, как однажды терпение самого близкого человека подходит к концу. А старые сказки никуда не исчезли. Они просто терпеливо ждали своего часа. И вот однажды в самом обыкновенном городе жил самый обыкновенный мужчина, который искренне любил свою жену, совершенно не умел отказывать другим женщинам и был абсолютно уверен, что эти два обстоятельства прекрасно уживаются друг с другом. Звали его Алексей. И если бы кто-нибудь заранее рассказал ему, во что однажды превратится его беззаботная жизнь, он, несомненно, рассмеялся бы. Совершенно напрасно. ---------- Часть I. Мужчина, который всё испортил Глава 1. Женат. Счастлив. Почти. И чего он не слушал друзей? Ведь говорили. Все говорили… А он — всё по-своему. Чудак. Дурак. Влюбился без памяти, спать без неё не мог, есть и пить, а потом, когда любимая женщина стала его законной женой, почему-то решил, что счастье можно устроить так, чтобы оно не мешало маленьким удовольствиям на стороне. Алексей считал себя человеком вполне счастливым и, когда приятели спрашивали, как ему удаётся одновременно преуспевать на работе, сохранять прекрасные отношения с женой и не терять интереса к окружающему миру, охотно делился секретом: главное — не усложнять жизнь ни себе, ни другим. Последний пункт, по его разумению, подразумевал ни при каких обстоятельствах не рассказывать Виктории того, что могло бы её расстроить. Сам он называл это деликатностью, а друзья, которым доводилось выслушивать его признания, подбирали определения куда менее лестные. В тот вечер он возвращался домой победителем: двухмесячные переговоры завершились подписанием выгодного договора, начальник пообещал премию, а Кристина из соседнего отдела поздравила его с такой искренностью, что на лацкане пиджака до сих пор словно сохранялось тепло её ладони. Алексей купил любимый торт Виктории, бутылку вина и роскошный букет, совершенно забыв о картошке, которую жена просила принести ещё утром, и по дороге сочинил убедительную речь о том, что столь выдающийся профессиональный успех вполне заслуживает небольшого отступления от обычного меню. Впрочем, он не исключал, что цветы могут оказаться недостаточно убедительным аргументом, поскольку Виктория, при всех своих достоинствах, отличалась неприятной привычкой помнить не только годовщины, но и обещания мужа. — Надеюсь, картошка в пакете? — спросила Виктория, выглянув из кухни, где пахло чесноком, жареным мясом и домашним теплом, ради которого Алексей всякий раз с удовольствием возвращался даже из самых увлекательных командировок. — Любимая, у меня для тебя две новости: хорошая и великолепная, причём обе совершенно не связаны с картошкой, — сообщил он, протягивая букет с видом человека, который лично выиграл для семьи небольшое государство. — Значит, картошки нет, а ты опять собираешься подать мне отсутствие гарнира как блестящий результат переговоров? — С таким аналитическим складом ума тебе давно пора руководить нашим отделом, но тогда кто будет радоваться моим победам дома? — Тот, кто принесёт картошку, — невозмутимо ответила Виктория, однако букет взяла и, прежде чем отправиться за вазой, всё-таки поцеловала мужа. Алексей немедленно расценил этот поцелуй как полную и безоговорочную капитуляцию противной стороны, хотя на всякий случай пообещал заказать доставку и впредь не допускать столь серьёзных просчётов в снабжении семейного предприятия. Он любил в ней эту способность одновременно сердиться и смеяться, любил густые каштановые волосы, большие миндалевидные глаза и знакомый пряный запах травяного шампуня, в котором ему всегда чудился сад её бабушки. Виктория выросла в небольшом селе, где, по её рассказам, каждая вторая женщина была колдуньей, а каждая первая — непременно потомственной, причём родословные местных ведьм уходили в такую седую древность, что при желании половину деревни можно было объявить прямыми наследницами самой Бабы-яги. Под потолками там сушили зверобой, полынь и мяту, над дверями развешивали пучки от дурного глаза, а любая приличная хозяйка знала не меньше трёх способов снять порчу, пять — вернуть неверного мужа и ещё парочку — на случай, если возвращать его уже совершенно не хотелось. Бабушка Виктории пользовалась особенным уважением: говорили, будто она могла одним взглядом унять чужую ссору, отвадить незваного гостя и определить по тому, как закипает вода, стоит ли доверять человеку, пришедшему свататься к внучке. Алексей относился к подобным историям с добродушным скепсисом городского человека, уверенного, что все чудеса рано или поздно объясняются удачным совпадением, крепкой деревенской настойкой или не менее крепким желанием соседок посплетничать. Он охотно слушал семейные предания, иногда даже просил рассказать что-нибудь особенно жуткое, но неизменно находил происходящему самое прозаическое объяснение, чем ужасно раздражал Викторию и приводил в восторг самого себя. Впрочем, однажды, заболев простудой, он выпил бабушкин отвар с такой покорностью, словно от него зависела судьба всей семьи, хотя и не удержался от вопроса, не вырастут ли у него после этого рога. Виктория заметила, что рога вырастают не от отваров, а от отсутствия внимания к собственным жёнам, и Алексей с чистой совестью посочувствовал каким-то неизвестным ему мужьям: уж у него-то с вниманием, по собственному убеждению, всё было превосходно. Ну, подумаешь, жена из села! Зато красавица и умница! Ну, подумаешь, знахарки да колдуньи, да травки на верёвочке. Мракобесие, тёмные люди. Что с них взять-то? Но, когда речь заходила о знаменитой тёще и её не менее знаменитой матери он легко поддакивал, чтобы выказать должное уважение и добавить себе очков в глазах жены. Подхалимаж в семейной жизни никогда не бывает излишним. За ужином он подробно рассказал о договоре, дважды преувеличил трудности переговоров и лишь на третьем бокале вина вспомнил, что в субботу обещал друзьям рыбалку, тогда как Виктория уже несколько недель предлагала выбраться вместе за город. Он осторожно заметил, что рыбалка, в сущности, тоже поездка на природу, только с некоторыми профессиональными особенностями, на что жена предложила ему выбрать, кого именно он намерен радовать свежим воздухом: её или карасей. Алексей пообещал всё устроить, рассчитывая, что до выходных погода или обстоятельства непременно вмешаются в их планы, и уже собирался перевести разговор на что-нибудь приятное, когда жена спросила, почему некая Кристина звонила ему в девять вечера. Он ответил, что у деловых людей ненормированный рабочий день, но благоразумно не уточнил, что две недели назад они с Кристиной завершили один из таких рабочих дней у неё дома. ---------- Глава 2. Последнее китайское предупреждение. Белая рубашка, которую Виктория подарила Алексею на день рождения, была его любимой, поскольку превосходно сидела, подчёркивала плечи и придавала ему вид человека, способного одним телефонным звонком решить любую проблему, однако именно она однажды утром стала причиной затянувшегося молчания на кухне. На воротнике красовался яркий след чужой помады, оставленный женщиной, с которой он познакомился накануне в ресторане; её имя, кажется, было Алёна, хотя под громкую музыку и после нескольких бокалов шампанского такие подробности удивительно быстро теряли определённость. Алексей ещё не успел окончательно проснуться, а уже понял по особенной тишине, что привычный семейный разговор обещает оказаться непростым: Виктория стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на белую ткань так, будто обнаружила в собственной квартире улику преступления, о котором ей давно всё было известно. Виктория взяла рубашку двумя пальцами, словно это была какая-то неприятная находка, и бросила её в мусорное ведро, после чего вымыла руки, тщательно вытерла полотенцем и снова налила себе кофе, проделав всё это с таким спокойствием, что Алексей впервые пожалел об отсутствии привычного скандала. — Ты специально это делаешь? — спросила она, не оборачиваясь, и вопрос застал его врасплох, поскольку намерения причинять жене неприятности у него никогда не было. — Что именно, Викуль, если ты о рубашке, то я, между прочим, сам собирался отправить её в стирку, — осторожно начал он, ещё надеясь перевести разговор в безопасную хозяйственную плоскость. — Специально делаешь так, чтобы я находила следы чужих женщин на твоих вещах, чтобы мне звонили какие-то девицы, чтобы ты прятал телефон, и чтобы я чувствовала себя полной дурой, когда ты в очередной раз рассказываешь, как задержался на работе? — Вик, ну что ты такое говоришь! Конечно, не специально! — возмутился Алексей, и это была чистая правда: он всячески старался избегать подобных ситуаций, просто иногда обстоятельства складывались неудачно, кто-то слишком крепко обнимал его при прощании, кто-то забывал серёжку в машине, кто-то присылал сообщение не вовремя, и ведь не мог же он отвечать за поступки всех женщин на свете! — Знаешь, — сказала Виктория, — многие люди гуляют, но хотя бы делают это так, чтобы не унижать тех, с кем живут. Гуляют, но втихаря… Алексей почувствовал некоторое облегчение: значит, дело всё-таки не в самих изменах, а в неосторожности, и вот это уже можно было исправить, если подойти к вопросу со всей ответственностью. — Викуль, я понимаю, что ты расстроена, и, поверь, мне самому ужасно неприятно, что всё так вышло, — произнёс он с той убедительной мягкостью, которая не раз помогала ему улаживать конфликты с самыми несговорчивыми клиентами. — Нет, не понимаешь, — перебила она и поставила чашку на стол. — Я тебя очень люблю, Лёша, настолько, что иногда сама себя ненавижу за это, потому что каждый раз у меня, словно отрезают половину души, а потом ты приходишь домой, обнимаешь меня, говоришь, что любишь, и я снова верю, чтобы через неделю опять почувствовать себя идиоткой. Он хотел подойти, обнять её и сказать что-нибудь ласковое, однако Виктория отступила, прежде чем он успел протянуть руки, и Алексей растерянно остановился: прежняя жена уже давно кричала бы, швыряла в него рубашкой, требовала объяснений и плакала, после чего они непременно помирились бы, иногда весьма приятно. Это была понятная схема, проверенная годами совместной жизни, но сейчас Виктория не плакала, даже глаза оставались сухими, и от этого становилось по-настоящему страшно. — Не надо, Лёша, сейчас не надо, потому что я не хочу, чтобы ты снова поцеловал меня, пошутил, купил цветы и решил, будто всё само собой рассосалось, — сказала она, и он впервые за долгое время не нашёл подходящей шутки. Она немного помолчала, словно давала ему возможность услышать не только слова, но и всё то, что за годы их брака так и осталось невысказанным, затем выпрямилась и заговорила с неожиданной твёрдостью. — Послушай меня внимательно. Я больше не собираюсь устраивать скандалы, проверять твой телефон и искать чужие волосы на одежде. Смотри, ещё раз увижу — не обижайся. — Сказала сильно, без крика, почти без выражения, и Алексею стало по-настоящему страшно: прежнюю бурю он умел пережидать, а с этой тишиной не представлял, что делать. — В смысле не обижайся, ты что, разводиться собралась? — Алексей мгновенно ухватился за единственное наказание, которое представлялось ему достаточно серьёзным, чтобы обсуждать его немедленно. — Пока нет, — ответила Виктория с такой спокойной определённостью, что слово «пока» неприятно застряло у него в голове. — Тогда что ты собираешься делать, если, допустим, произойдёт какое-нибудь чудовищное недоразумение, совершенно от меня не зависящее? — Узнаешь, если понадобится, но смотри, не пожалей об этом новом знании, — сказала она, снова взяв чашку, и по её лицу Алексей понял, что дальнейшие переговоры на сегодня окончены. Он попытался улыбнуться, решив, что осторожная шутка поможет разрядить обстановку, и напомнил, что Виктория сейчас говорит совсем как её бабушка, которая тоже любила загадочные предупреждения, особенно когда соседские мужики приходили просить средство от похмелья. — Бабушка, между прочим, была очень умной женщиной, — заметила Виктория, и в её голосе впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на обычную живость. ---------- Глава 3. Корпоратив. Корпоратив назначили на последнюю декабрьскую пятницу, когда компания собиралась отпраздновать завершение года, несколько крупных контрактов и, по выражению генерального директора, выдающиеся достижения коллектива в непростых экономических условиях. Последняя формулировка звучала особенно убедительно после недавнего объявления о сокращении премий, однако бесплатный банкет, как давно заметил Алексей, способен примирить сотрудников со многими несправедливостями, особенно если руководство предусмотрительно не экономит на хорошем коньяке. Перед уходом Виктория поправила ему галстук, который сама подарила на годовщину свадьбы, и попросила вернуться пораньше, а Алексей с готовностью пообещал, что выпьет один бокал шампанского, поздравит начальство и к десяти непременно будет дома. Он выглядел превосходно в тёмном костюме и новой белой рубашке, был доволен собой и совершенно не понимал, почему жена, вместо того чтобы оценить его безупречный вид, вдруг обняла его так крепко, словно провожала не на рабочий праздник, а в опасную экспедицию. Впрочем, с точки зрения Алексея, любая женщина имела полное право немного поволноваться, отпуская в большой мир столь привлекательного мужа, хотя он и не считал нужным произносить эту мысль вслух. — Лёш, пожалуйста, не делай мне больше больно, — сказала она, не отпуская его. — Сегодня я исключительно примерный семьянин, который даже смотреть на девушек не собирается, — заверил он с улыбкой. — Смотреть можешь, дорогой, только руками не трогай, а если вдруг забудешь, где у тебя жена, позвони мне, я подскажу адрес. — У тебя совершенно неспортивное отношение к корпоративной культуре, — заявил Алексей, после чего рассмеялся и поцеловал её, довольный тем, что они наконец научились шутить на тему, прежде неизменно заканчивавшуюся ссорой. В ресторане было шумно, нарядно и весело, коллеги фотографировались возле огромной ёлки, официанты разносили закуски, а бухгалтерия предусмотрительно заняла столик поближе к бару. Первый бокал выпили за уходящий год, второй — за наступающий, третий — за руководство, четвёртый — за коллектив, и к тому времени, когда генеральный директор закончил речь о новых горизонтах, Алексей уже чувствовал себя настолько частью сплочённой команды, что уйти до окончания вечера показалось бы ему почти предательством корпоративных ценностей. В десять он действительно достал телефон, собираясь вызвать такси, но заместитель генерального предложил обсудить перспективный проект, и отказывать человеку, от которого зависела будущая премия, было бы непростительной недальновидностью. Они выпили коньяка, затем к разговору присоединились коллеги, а когда начались танцы, Алексей обнаружил, что давно не получал такого удовольствия от простого человеческого общения. Виктории он написал, что задержится всего на полчаса, искренне веря собственным словам, хотя уже через несколько минут перестал смотреть на часы. Когда телефон завибрировал снова, он решил, что отвечать с танцпола неудобно, а оставлять коллектив в такой ответственный момент было бы даже несколько неприлично; ещё через час телефон разрядился, избавив хозяина от необходимости принимать новые решения. После полуночи, когда все напились до чёртиков, а к ночи остались только любители острых ощущений, праздник окончательно утратил сходство с корпоративной вечеринкой. Алексей помнил музыку, женщину в красном и несколько слишком смелых танцев, но дальше воспоминания обрывались, словно кто-то предусмотрительно вырезал из записи самые интересные кадры. Домой он добрался под утро, с трудом справился с ботинками и обнаружил в кармане пиджака собственный галстук вместе с маленькими красными кружевными трусиками, происхождение которых показалось ему загадкой, требующей тщательного расследования, но никак не в нынешнем состоянии. Алексей долго разглядывал находку, надеясь, что она каким-нибудь чудесным образом превратится в карманный платок, а затем спрятал обратно, поскольку ничего разумнее в пьяную голову не пришло. Виктория лежала в спальне, отвернувшись к стене, и он решил не тревожить её проявлениями нежности, тем более что от него, вероятно, пахло ароматами, мало подходящими для семейного примирения. Проснувшись от невыносимой жажды, он долго смотрел на собственное помятое отражение в ванной, пытаясь понять происхождение небольшой царапины на шее, после чего отправился на кухню, где Виктория встретила его с удивительным спокойствием. На столе лежали его пиджак и галстук, однако красного белья нигде не было видно, и это обстоятельство тревожило гораздо сильнее, чем предстоящее объяснение по поводу позднего возвращения. — Как погулял, дорогой? — спросила жена, и её ровный голос показался Алексею почти ласковым. — Кажется, немного перебрал, но ты же понимаешь: корпоратив, начальство, коллектив, — ответил он, с благодарностью принимая предложенную заботу. — Конечно, понимаю, поэтому приготовила тебе холодного пива, как ты любишь, — сказала Виктория, доставая из холодильника большую кружку с густой белой пеной. — Вот за что я тебя люблю, так это за умение смотреть на вещи по-взрослому, — растроганно сообщил Алексей, решив, что жена, по всей видимости, ещё не добралась до содержимого его карманов. — Пей, дорогой, тебе сегодня предстоит многое переосмыслить, — ласково предложила она. Он посмотрел на неё с искренним восхищением, подумав, что настоящая любовь проявляется именно в такие минуты, когда другая женщина непременно устроила бы скандал, а его жена заботливо предлагает лучшее средство от похмелья; затем обхватил кружку обеими руками, поблагодарил своё несомненное семейное счастье и сделал первый глоток. ---------- Глава 4. Очень неприятное утро. Пиво… Любезно, ничего не скажешь… Сначала холодный напиток показался спасением, затем во рту проступила горечь каких-то трав, кружка выпала из рук, комната закрутилась, завертелась, и в груди что-то порвалось, как струна. Лопнуло от звона в ушах, сердце разлилось горячей болью, Алексей едва выговорил: «Вика, мне что-то совсем нехорошо…» — и успел подумать: «Всё, умираю. Вот она, смерть…» Жена сидела напротив и смотрела на него с мрачной решимостью человека, который давно принял трудное решение, но до последнего мгновения надеялся, что осуществлять его не придётся, и мир окончательно погрузился в темноту. Когда он пришёл в себя, перед ним была стена — серая, грязная, с облупившейся штукатуркой, над которой виднелся узкий кусочек неба, а вокруг пахло сыростью, мусором и чем-то совершенно незнакомым, никак не напоминавшим спальню, где Виктория каждое утро открывала окно и оставляла на тумбочке чашку кофе. Алексей попытался повернуть голову, и это ему удалось, однако голова почему-то оказалась невероятно тяжёлой, шея — длинной и непривычной, а тело словно собранным кем-то не слишком внимательным из совершенно неподходящих друг к другу частей. Он захотел поднять руку, чтобы потрогать затылок, но рука не поднялась, точнее, что-то действительно шевельнулось, только совершенно не там, где полагалось находиться человеческой руке, и Алексей, открыв глаза пошире, обнаружил перед собой две длинные серые ноги с копытами. Несколько секунд он смотрел на них, пытаясь сообразить, что именно видит, после чего решил, что всё ещё спит, поскольку после такого количества выпитого неудивительно увидеть во сне что-нибудь совершенно идиотское, особенно если жена рассказывала о своей деревенской бабушке и её знаменитых настойках. Он закрыл глаза, досчитал до десяти и снова посмотрел на ноги, однако копыта никуда не делись, более того, одна из них послушно переступила с места на место, и Алексей с ужасом почувствовал, что это движение совершил он сам. Человек, по его твёрдому убеждению, не мог проснуться с копытами, поскольку подобное противоречило всем известным законам природы, здравому смыслу и, вероятно, нескольким статьям Конституции, а значит, происходящему непременно должно было найтись какое-нибудь разумное объяснение. Объяснение само собой подкинуло мысль о бабушке и тёще. Нет. Этого не может быть. Впрочем, собственные ноги, похоже, не собирались принимать его юридические возражения. Он попытался закричать, но из горла вырвалось такое оглушительное «И-а-а-а!», что где-то неподалёку залаяла собака, а Алексей от неожиданности едва не лишился последних остатков самообладания. Попытка встать тоже оказалась неудачной: тело неожиданно подалось вперёд, задняя часть поднялась слишком высоко, передние ноги запутались, и он с грохотом рухнул на бок, больно ударившись о землю, после чего выдал ещё одно нечеловеческое выступление, на этот раз особенно выразительное и, по всей видимости, совершенно неприличное. Немного полежав и мысленно предъявив претензии ко всем причастным к столь отвратительному утру, Алексей осторожно поднялся и обнаружил, что на четырёх ногах стоять гораздо удобнее, чем он предполагал, а тело, совершенно не спрашивая разрешения у своего законного владельца, довольно быстро разобралось, как именно следует передвигаться. Из-за угла показалась женщина с хозяйственной сумкой. Увидев его, она остановилась. — Господи! Это откуда здесь осёл?! Алексей бросился к ней. Вот! Наконец-то человек! Сейчас он всё объяснит, попросит вызвать скорую помощь, полицию, ветеринара — да кого угодно! Главное, чтобы кто-нибудь помог разобраться в происходящем. — И-а-а-а-а! — отчаянно сообщил он женщине. Та вскрикнула, прижала сумку к груди и поспешно отступила. — Пошёл отсюда! Пошёл! Алексей остановился. Осел. Она назвала его ослом. Не идиотом, не придурком, не безответственным мужем, как иногда выражалась Виктория, а самым настоящим ослом. Он медленно повернул голову. В нескольких метрах находилась большая витрина магазина. Стекло было немного грязным, но отражение в нём просматривалось достаточно отчётливо. Алексей подошёл и остолбенел. На него смотрел осёл. Серый, довольно крупный, с длинными ушами, нелепой мордой и совершенно ошалевшими глазами. Алексей повернул голову направо. Осел в витрине сделал то же самое. Он повернул налево. Отражение повторило и это движение. Попытался поднять верхнюю губу. В витрине показались огромные жёлтые зубы. «Мама дорогая…» Он отскочил от стекла, едва не сбив проходившего мимо мужчину. — Эй! Ты чего, скотина?! ---------- Часть II. Осёл поневоле Глава 5. Свобода и ее недостатки. На второе утро после превращения всё началось с того, что Алексей обнаружил на собственной спине воробья. Наглая птица, совершенно не считаясь с тем, что устроилась на человеке с высшим образованием и руководящей должностью, деловито перебирала перья, а когда он возмущённо дёрнулся, перелетела на мусорный контейнер и посмотрела на него с таким превосходством, будто переулок принадлежал ей по наследству. Алексей поднялся с земли, размял затёкшую шею и с тоской подумал о собственной кровати, мягких домашних тапочках и кофемашине, которая к этому часу обычно уже начинала ворчать на кухне. Вместо кофе ему досталась лужа, вместо завтрака — подозрительная трава между плитами, а вместо жены — воробей, которому он, к сожалению, даже не мог объяснить правила приличия. — Ну и чего ты ждёшь? — поинтересовался воробей, который, как выяснилось, вовсе не собирался оставлять столь удобную наблюдательную площадку без последнего слова. — Вообще-то я жду, когда проснусь, — ответил Алексей и так обрадовался возможности произнести осмысленную фразу, что даже забыл о голоде. — А ты, я смотрю, здесь за старшего? — За старшего не знаю, а вот за завтраком я первый, — отозвался воробей и слетел к крошкам возле контейнера. — Если собираешься жить на улице, не стой посреди дороги и не задавай вопросов, на которые никто не обещал отвечать. Ночь не принесла ни прозрения, ни обратного превращения, хотя перед сном Алексей старательно перебрал все известные ему способы выхода из неприятных ситуаций, начиная с извинений и заканчивая дорогими подарками. Если бы Виктория хотя бы оставила записку с условиями, он немедленно приступил бы к переговорам, но жена, видимо, решила, что воспитательная работа эффективнее всего в отсутствие обратной связи. От этой мысли он так рассердился, что несколько минут сердито стучал копытом по асфальту, пока из ближайшего окна не высунулась заспанная женщина и не пообещала вызвать участкового, если проклятая скотина не прекратит ремонтные работы в семь утра. Первой мыслью было всё-таки добраться до Виктории и потребовать объяснений, второй — предварительно позавтракать, поскольку голодный мужчина, по многолетним наблюдениям Алексея, редко добивается успеха в серьёзных переговорах. Правда, теперь он был не совсем мужчиной, а точнее, совсем не мужчиной, если судить по тому, с каким неподдельным интересом соседская кошка разглядывала его длинные уши, однако отказываться из-за подобной формальности от привычного порядка дня он не собирался. «Сейчас поем, найду дорогу, и мы с Викторией спокойно всё обсудим», — постановил Алексей, стараясь не думать о том, как именно он намерен обсуждать семейные проблемы, располагая единственным доступным ему звуком, который и без того уже успел возненавидеть. Еда стала почти навязчивой идеей, поскольку прежняя привычка начинать день с крепкого кофе и бутерброда неожиданно оказалась гораздо устойчивее человеческого облика. В конце переулка обнаружилась пекарня, из распахнутой двери которой выплывал такой аромат горячего хлеба, корицы и сладкой сдобы, что Алексей на мгновение забыл и о семейном конфликте, и о хвосте, который продолжал жить собственной жизнью. Он приблизился к витрине, внимательно изучил ассортимент и остановил выбор на двух круассанах с миндалём, рассудив, что даже в нынешних обстоятельствах не обязан отказываться от определённого уровня жизни. — Ну здравствуй, красавец, откуда ты такой взялся? — воскликнула девушка, вышедшая из пекарни с бумажным пакетом, и Алексей, давно привыкший к женскому вниманию, с готовностью повернул к ней голову, надеясь, что наконец встретил человека, способного оценить его непростое положение. Девушка принялась снимать его на телефон, восторженно сообщая невидимым подписчикам, что прямо у булочной стоит совершенно настоящий ослик. Алексей терпеливо ждал, надеясь, что после знакомства и обязательной фотосъёмки последует завтрак; пекарь, выглянувший из двери, смотрел на происходящее куда менее благосклонно. — А у тебя, красавчик, хозяин имеется? — поинтересовалась девушка, продолжая держать телефон на вытянутой руке. — Подожди, я тебя сейчас в сеть выложу, может, кто-нибудь узнает. Только стой красиво, ушки подними! Алексей покорно поднял уши, хотя не мог припомнить, чтобы прежде соглашался участвовать в фотосессии за один только комплимент, и осторожно потянулся к её пакету. Девушка отскочила, а пекарь замахал полотенцем и пригрозил вызвать службу отлова. — Ах ты бессовестный! — завопила девушка, едва удержав завтрак, и Алексей, который до сих пор считал бессовестность исключительно человеческим качеством, почувствовал себя незаслуженно оскорблённым. Он попятился, но не владея в совершенстве своим новым телом, неожиданно растянулся на асфальте. Он ведь не крал круассан, а всего лишь намекал на возможность взаимовыгодного обмена: ей — редкая фотография, ему — вполне обычная булка, причём вторая сторона сделки явно недооценивала собственную удачу. Ему не позволяли ни рассказать о себе, ни попросить помощи. Он попытался представить, каково было Виктории, когда он всякий раз отвечал на её вопросы готовой шуткой, но тут же решил, что сравнение несправедливо: жена, по крайней мере, могла говорить человеческим голосом. Вскоре знакомые вывески подсказали ему, что он находится всего в нескольких кварталах от дома, и сердце радостно подпрыгнуло где-то между совершенно незнакомыми рёбрами. До своей улицы он добрался быстро, хотя один раз пришлось пересечь перекрёсток вместе с группой школьников, которые почему-то сочли его появление лучшим событием учебной недели и сопровождали восторженными воплями. Подойдя к подъезду, Алексей увидел собственные окна и едва не заревел от облегчения: вот за этим стеклом стояла кофемашина, в прихожей висело его любимое пальто, а на кухне, возможно, уже сидела Виктория, раскаиваясь в совершённой глупости. ---------- Глава 6. Хозяйка положения. Агафья Петровна относилась к жизни с практической основательностью человека, который давно понял, что жаловаться на обстоятельства бесполезно, зато заставить обстоятельства работать на себя иногда вполне возможно. Она жила одна в старом доме на окраине, почти не видела дальше собственного крыльца, сильно горбилась и ходила с тяжёлой палкой, однако ни возраст, ни слабое зрение нисколько не мешали ей замечать чужую лень, особенно если эта лень принадлежала новоприобретённому ослу. К вечеру первого дня Алексей уже усвоил, что имя Бонифаций она произносит только в минуты исключительной нежности, тогда как всё остальное время предпочитает такие выражения, от которых покраснели бы даже самые разговорчивые грузчики. Утром старуха привела его к тележке, нагруженной кирпичами, и сообщила, что сосед затеял пристройку, а значит, им выпала редкая возможность заработать на новый забор. Алексей сперва воспринял это известие как неудачную шутку, потому что ни при каких обстоятельствах не собирался заниматься перевозкой строительных материалов, но Агафья Петровна без лишних объяснений надела на него сбрую, подтянула ремни и ткнула палкой в сторону дороги. Он упёрся всеми четырьмя ногами, считая, что на этом недоразумение закончится, однако старуха взяла палку, и уже через несколько минут ему пришлось сдвинуться с места. — Ну что, господин директор, покажем людям, как нынче работают образованные кадры? — сказала Агафья Петровна, не подозревая, насколько точно угодила в больное место, и постучала палкой по оглобле. Алексей возмущённо вскинул голову: ещё вчера он сам выбирал, куда ехать и когда возвращаться, а теперь какая-то бабка распоряжалась им так, словно он родился вместе с этой тележкой. — Не гляди на меня так, уши-то красивые, а кирпичи сами не доедут, — добавила хозяйка и затянула сбрую ещё на одну дырку. Первый подъём оказался настолько крутым, что тележка словно намеревалась самостоятельно отправиться обратно вместе с новым сотрудником, а Агафья Петровна, вместо ожидаемой моральной поддержки, сопровождала происходящее подробным перечнем его недостатков. — Тяни, Боня, тяни, не в санатории! — кричала она. «Вот именно, не в санатории, — соглашался Алексей, напрягая дрожащие ноги. — В санатории хотя бы кормят три раза в день». Когда палка больно ударила по крупу, все его заранее приготовленные шутки мгновенно вылетели из головы, оставив после себя только страх, стыд и почти детское желание, чтобы кто-нибудь наконец сказал этой женщине, что так нельзя. Тележка тронулась не сразу. Тяжёлые колёса наконец провернулись в размокшей колее, ремни впились в грудь, и весь мир сузился до одной задачи: сделать следующий шаг и не рухнуть мордой в грязь. Агафья Петровна шла рядом и изредка подгоняла его палкой. Алексей уже не составлял мысленных жалоб: на крутом подъёме ему было не до шуток. Сосед, получив кирпичи, похвалил осла и предложил за него деньги. Алексей навострил уши: новый хозяин, возможно, оказался бы добрее. — Не продаётся, — отрезала Агафья Петровна. — Ишь чего захотел! У самой работы невпроворот. — Да я бы его хоть кормил получше, — заметил сосед. Алексей так выразительно посмотрел на старуху, что та поджала губы. — Не строй мне глазки, Боня. Домой пошли. Кормёжка стала отдельным предметом разногласий: старуха считала достаточным охапку сена, ведро воды и редкие овощные очистки, тогда как Алексей по-прежнему помнил меню любимого ресторана. Впрочем, после первого дня перевозки кирпичей он набросился на сено с таким энтузиазмом, что сам себе показался подозрительно непоследовательным. В один из вечеров старуха обнаружила, что он не доел сено, и устроила такую сцену, словно поймала его за кражей её собственного ужина. — Ты чего нос воротишь, Боня, тебе что, икру сюда подавать? — возмущалась она, тыча палкой в кормушку. Алексей мысленно ответил, что чёрная икра, конечно, излишняя роскошь, но за картошку с мясом он сейчас согласился бы даже на второй обед из сена, после чего без особого аппетита принялся жевать жёсткие стебли. Удивительно, однако, было не то, что он привык к сену, а то, как быстро смирился с собственным бессилием: каждый день он обещал себе устроить грандиозный побег, но к ночи едва находил силы улечься на солому. Соседи быстро узнали о выносливом сером осле, и вскоре работа нашлась не только для кирпичей, но и для камней, дров, мешков с песком и старой мебели. Агафья Петровна вела расчёты в потрёпанной тетради, прятала полученные деньги в жестяную банку и всякий раз обещала Бонифацию дополнительную морковку, если он будет вести себя прилично. — А ему-то что с ваших денег? — однажды спросил сосед, помогая разгружать тележку. — А ему корм да крыша, — ответила старуха. Алексей хотел бы уточнить, что крышу эту видит главным образом из-под тяжёлой сбруи, но сил хватило лишь на усталое фырканье. Однажды, когда старуха уснула после обеда, он попробовал открыть калитку, осторожно просунув морду между досками и приподняв щеколду зубами, но та оказалась закреплена слишком высоко, а верёвка, привязанная к столбу, позволяла ему совершать лишь короткие экскурсии между сараем и корытом. Тогда Алексей решил перегрызть её, потратил на это добрую четверть часа и уже почти праздновал победу, когда Агафья Петровна появилась на крыльце с палкой и поинтересовалась, не желает ли её работник заодно попробовать на вкус фундамент. После этого верёвку заменили цепью, а Алексей впервые в жизни пожалел, что не научился открывать замки раньше, пока у него ещё были руки. ---------- Глава 7. Побег, который не удался. Шкет появился во дворе в тот день, когда Алексей окончательно решил, что терпеть больше невозможно, хотя подобное решение он принимал практически каждое утро с момента знакомства с Агафьей Петровной. А прошло уже не много, не мало, два с половиной месяца. Наступил март. Пёс был маленьким, лохматым, с одним надорванным ухом и таким видом, словно давно перестал ожидать от мира чего-нибудь хорошего, но всё ещё считал своим долгом первым сообщать миру об этом обстоятельстве. Он пролез под забором, обнюхал корыто и, убедившись, что там нет ничего съедобного для уважающей себя собаки, уселся напротив осла с выражением опытного инспектора, обнаружившего очередное нарушение санитарных норм. — Чего уставился, осёл несчастный, никогда приличных собак не видел? — поинтересовался незнакомец, и Алексей от неожиданности едва не подавился сеном, поскольку впервые за всё время встретил собеседника, который не собирался тут же улетать, убегать или читать ему нотации. — Ты разговариваешь? — вырвалось у него с такой надеждой, что пёс подозрительно отодвинулся. — А ты, значит, только сейчас заметил, что у тебя уши для чего-то ещё, кроме красоты, — отозвался тот, после чего представился Шкетом и сразу предупредил, что никаких родственников, хозяев и долгов у него не имеется. — Прежде чем продолжать, объясни, пожалуйста, почему ты сразу решил, что я какой-то несчастный, — потребовал Алексей в надежде на то, что собаке известно о проклятии больше, чем ему самому. — Потому что счастливые ослы не смотрят на калитку так, будто она должна извиниться и сама открыться, — ответил Шкет. — И потом, ты всем своим видом показываешь недовольство вполне приличным существованием, а я два дня искал, где переночевать, так что предлагаю не устраивать соревнование по несчастьям. Алексей испытал почти болезненное облегчение от возможности наконец поговорить с кем-нибудь, кто не требовал немедленно тащить кирпичи, и принялся рассказывать свою историю, начиная с руководящей должности и заканчивая семейным конфликтом. Шкет слушал внимательно, лишь изредка перебивая уточняющими вопросами, но, когда выяснилось, что у собеседника были собственная квартира, мягкая постель и женщина, которая готовила ему ужин, неожиданно рассердился и заявил, что некоторые существа не заслуживают даже того счастья, которое сами же с таким удовольствием разбрасывают по сторонам. Алексей хотел обидеться, но в этот момент во двор вышла Агафья Петровна, и разговор пришлось прервать, поскольку старуха не терпела посторонних собак, особенно тех, что проявляли интерес к её хозяйству. К счастью, она побыла во дворе совсем недолго, и буквально через минуту разговор можно было продолжать. — Знаешь, что в тебе самое обидное? — спросил Шкет, когда Алексей в третий раз пожаловался, что никто не понимает всей трагедии его положения. — Ты даже когда лежишь в грязи, умудряешься рассказывать так, будто грязь специально под тебя подложили. — А разве нет? — искренне удивился Бонифаций, на что пёс только фыркнул и сообщил, что некоторые существа рождаются на улице, не имея ни тёплой подстилки, ни полной миски, ни даже уверенности, что завтра найдётся где переночевать. — Ладно, — после паузы согласился Алексей. — Но ты хотя бы можешь признать, что в моей истории присутствует некоторое волшебное своеобразие? — Волшебное — сколько угодно, а вот своеобразие у тебя самое обычное: всё плохое с тобой случается по чужой вине. Шкет говорил о себе скупо и охотнее рассказывал анекдоты о дворовых котах, чем вспоминал людей, однако Алексей заметил, как пёс всякий раз напрягался при виде тёмного фургона и прятал уши, услышав звон металлической цепи. Так Алексей приобрел приятеля, или хотя бы просто живую душу, способную скрасить его одиночество. Шкет прибегал тогда, когда считал нужным, ничего не обещал и сам собой являлся горьким напоминанием, как самого Алексея подвела ослиная любовь к яблокам. Однажды пёс всё-таки признался, что когда-то жил у хозяина, который сначала звал его лучшим другом, а потом уехал, оставив возле гаражей с ошейником, врезавшимся в шею; после этого Шкет решил, что любая человеческая любовь заканчивается ровно в тот момент, когда человек перестаёт получать от неё удовольствие. Алексей хотел возразить, что бывают и другие люди, но неожиданно вспомнил собственную жену, терпеливо ожидавшую его по вечерам, и промолчал. Шкет выскакивал за калитку и исчезал, однако неизменно возвращался с разными новостями окружающего мира. Однажды он сообщил, что неподалёку строители оставили открытой заднюю створку ограды, а если осёл сумеет избавиться от цепи, то сможет выйти на пустырь и дальше двигаться вдоль ручья до леса. Алексей, которому за прошедшие недели уже не раз представлялось, как он торжественно покидает владения старухи, выслушал план с нескрываемым восхищением и даже назвал Шкета прирождённым стратегом, чем тот остался чрезвычайно доволен, хотя для приличия заметил, что подобные комплименты лучше выдавать в виде колбасы. — И что мне делать, если ты вдруг пропадешь? — спросил Алексей, когда Шкет закончил объяснять дорогу. — Для начала не рассчитывать, что я обязан тебя спасать, — отрезал пёс, но, заметив, как у приятеля опустились уши, добавил уже мягче: — Я приду, длинноухий, просто не надо превращать обещание в цепь. Мне одной цепи на жизнь хватило. — Договорились, — тихо ответил Алексей, впервые не попытавшись подкрепить дружбу клятвами, которые так легко давал прежде. ---------- Глава 8. Дочь приезжает по четвергам. В марте у Агафьи Петровны обнаружилась одна странность: она могла не заметить, что за ночь выпал снег, забыть, куда положила очки, и дважды за утро обругать Бонифация за один и тот же проступок, зато по четвергам неизменно надевала чистый платок, доставала из шкафа хорошую скатерть и выставляла на подоконник блюдце с конфетами. Алексей, который за время вынужденной службы научился определять настроение хозяйки по тому, с какой силой хлопала калитка, сперва думал, что старуха ждёт участкового. Участковый, однако, вряд ли заслуживал такого внимания к скатерти, да и конфеты она пересчитывала с нежностью, прежде замеченной у неё только при пересчёте денег. В такой же четверг, вероятно, пятидесятый по счету, даже пёс обратил внимание на излишнюю торжественность. — Кого ждём? — спросил Шкет, просунув морду в щель забора. — Судя по приготовлениям, самого царя, — ответил Алексей. — Мне с утра даже сена прибавили. Правда, подозреваю, это для того, чтобы я не позорил хозяйку жалким видом. — Не волнуйся, — утешил пёс. — С таким видом ты и без сена справишься. В предыдущие четверги Агафья Петровна до вечера то и дело выходила к калитке, потом убирала конфеты обратно в шкаф и так громко вздыхала, что вызывала жалость даже у Алексея, считавшего, что жалеть нужно его самого. И вот наконец возле ворот остановилась белая машина, из которой вышла женщина в светлом пальто и туфлях, совершенно не приспособленных к мартовской грязи. Алексей поднял голову и едва не проглотил недожёванное сено. Кристина. Та самая Кристина из соседнего отдела, которая умела поздравлять с удачной сделкой так, что поздравление затягивалось до утра. Она осторожно обошла лужу, недовольно посмотрела на покосившийся забор и достала из машины пакет с фруктами. Бонифаций машинально вытянул шею, словно надеялся, что прежняя знакомая заметит в его глазах нечто большее, чем обычный интерес осла к яблокам, но вовремя вспомнил их последнюю встречу возле офиса: тогда Кристина попросила сфотографировать её с забавным животным и отправилась по своим делам. — Мам, ты опять не занимаешься двором! — крикнула она, даже не успев поздороваться. — Я же говорила, найми кого-нибудь. Ты посмотри, какая тут грязь! — А ты не по грязи ходи, а по дорожке, — отозвалась Агафья Петровна. — Приехала всё-таки. Проходи, чайник давно вскипел. Кристина поцеловала мать, стоящую на пороге, в щёку, стараясь не испачкать воротник, и тут же заговорила о машине, о пробках, о том, что в городе невозможно припарковаться, и о каких-то людях, которые совершенно не понимают, сколько ей приходится работать. Агафья слушала, поправляя платок, и улыбалась такой непривычной улыбкой, что Алексей на мгновение перестал жевать. Прежде ему казалось, будто старуха родилась сразу с палкой в руке и выражением вечного недовольства на лице. — О, ослик! — воскликнула Кристина, наконец заметив Бонифация. — Какой хорошенький! Подожди, кажется, я такого уже видела возле работы. Мам, откуда он у тебя? — Сам пришёл. Умный, только упрямый. Бонифацием назвала. Хочешь, погладь. Алексей отступил так резко, что задел корыто. Ещё не хватало, чтобы Кристина снова запечатлела его в семейном альбоме. Она, впрочем, уже отвлеклась на телефон и, разговаривая с кем-то о вечерней встрече, прошла в дом. Агафья задержалась у двери, оглянулась на машину и принялась тщательно вытирать ноги, хотя сама никуда не выходила. Из открытого кухонного окна Алексей слышал разговор почти целиком. Сначала мать расспрашивала, как Кристина питается и не простудилась ли в своём тонком пальто. Потом дочь сообщила, что ей срочно нужны деньги: неожиданно вырос платёж за автомобиль, а ещё предстоит поездка, которую никак нельзя отменить. Сумма оказалась такой, что Алексей, будь у него человеческие брови, непременно поднял бы обе. Агафья помолчала, прошла в комнату и вернулась с жестяной банкой, где хранила выручку за перевозку кирпичей, дров и камней. — Мам, я же верну, — сказала Кристина тем тоном, каким обычно обещала Алексею, что больше никогда не будет звонить ему после девяти. — Вернёшь, конечно. Ты только ешь, пока пирог тёплый. — Мне нельзя пирог. Я на диете. И вообще мне скоро ехать. — Ты хоть посиди немножко. — Ну мам, я же приехала! У меня сегодня ещё столько дел. Кристина уехала, не допив чай. Пакет с фруктами остался на столе, а на скатерти — нетронутый кусок пирога. Агафья долго стояла у ворот, прислушиваясь к затихавшему мотору, затем вернулась в дом и убрала конфеты в шкаф. Вздоха. Сотрясающего основы мироздания, не последовало. Оттого Алексею стало почему-то ещё неприятнее. — Знакомая? — спросил Шкет, когда он, наконец, сумел оторваться от ворот. — Более чем, — признался Бонифаций. — Мы вместе работали. — Она тоже кирпичи возила? — Нет. У неё была работа полегче. — Алексей задумался. — Знаешь, в офисе она всегда рассказывала, как обожает мать. Показывала фотографии, выбирала ей подарки к праздникам. Я ещё думал: вот ведь заботливая дочь. — Может, и заботливая, — заметил Шкет. — Только чай у матери, похоже, невкусный. Алексей хотел возразить, что у Кристины и вправду много дел, но вспомнил, как легко сам находил лишний час для развлечений и как редко — для обещанной жене прогулки. Впрочем, осёл, который совсем недавно искренне считал дорогой букет полноценной заменой картошке, вряд ли годился на роль строгого судьи. ---------- Глава 9. Болеть по-человечески. В конце марта погода окончательно решила, что зима задержалась у них в гостях без всякого приглашения. Утром солнце пригревало так ласково, что Алексей уже прикидывал, не пора ли требовать облегчённую сбрую, к полудню небо заволокло, а после обеда пошёл холодный дождь со снегом. Агафья Петровна как раз договорилась перевезти соседу несколько тележек камня. Отказываться от заработка из-за погоды она не собиралась: камень, по её убеждению, не сахар, не растает, да и осёл вроде бы тоже. К вечеру Бонифаций промок насквозь. Ремни натёрли грудь, ноги скользили в глине, а под последней тележкой он так тяжело задышал, что сосед предложил отложить остаток груза до завтра. Агафья проворчала что-то про нынешнюю нежную живность, но спорить не стала. Алексей впервые за день обрадовался её решению и даже не нашёл сил удивиться, когда старуха сама распрягла его у сарая. — Видок у тебя, Боня, будто тебя не камни возить отправляли, а со дна речки доставали, — сказала она. — Иди, обсохни. Завтра легче будет. Завтра легче не стало. Утром Алексей попробовал подняться, однако ноги дрожали, голова казалась тяжёлой, а собственное тело, ещё недавно способное тянуть тележку, теперь решительно отказывалось даже донести хозяина до корыта. Он полежал немного, сердясь на непослушные копыта, потом предпринял вторую попытку и рухнул на солому. В сарае было удивительно холодно, хотя за дверью уже шумели воробьи. — Эй, директор, — позвал Шкет, протиснувшись под воротами. — Ты чего валяешься? Хозяйка уже два раза прошла с палкой. Неужели перевоспитал? — Уйди, — прошептал Алексей. — У меня, кажется, закончились ноги. Шкет перестал улыбаться. Он подошёл, ткнулся мокрым носом в шею приятеля, обежал вокруг и снова ткнулся, на этот раз настойчивее. Алексей не открыл глаз. Тогда пёс выскочил во двор и поднял такой лай, что проснулись соседи, взлетели с крыши голуби, а Агафья Петровна появилась на крыльце с выражением человека, которого только что вызвали на войну без предварительного уведомления. — Ах ты поганец! Я тебе покажу, как под окнами орать! Шкет не отступил. Он добежал до сарая, вернулся к старухе, снова залаял и даже схватил зубами край её юбки. Агафья замахнулась палкой, но пёс увернулся и опять помчался к дверям. Старуха выругалась, пошла за ним и, заглянув внутрь, сразу перестала ругаться. — Боня? — позвала она. — Бонифаций, ну-ка вставай. Алексей слабо шевельнул ухом. Агафья опустилась рядом, приложила ладонь к его шее, потом к боку и поспешно выпрямилась. Несколько минут она ходила по двору, разыскивая телефон и ворча на весь белый свет, пока наконец не дозвонилась ветеринару. Тот обещал приехать после обеда, но велел не заставлять животное вставать и приготовить чистую воду. Агафья принесла ведро, тёплую попону, которой обычно укрывала старую мебель, и уселась возле сарая ждать. — Вот ведь беда, — пробормотала она. — Только взяла хорошего осла, а он вздумал болеть. И кому я теперь нужна с этим хозяйством? Шкет выразительно посмотрел на неё, но промолчал. Алексей слышал голос старухи словно из соседней комнаты, куда его по какой-то нелепой ошибке не пускали. Ему вспомнилась собственная постель, Виктория с чашкой горячего чая и то, как он однажды жаловался на температуру тридцать семь и две десятых, требуя не тревожить его без крайней необходимости. Сейчас он был готов добровольно выслушать все её насмешки, лишь бы она снова оказалась рядом. Ветеринар приехал под вечер, осмотрел Бонифация, измерил температуру, проверил дыхание и объяснил, что у животного сильное истощение после переохлаждения и тяжёлой работы; без ухода могут начаться осложнения. Назначил лечение, велел держать осла в сухом тепле, поить и ни в коем случае не запрягать, пока полностью не восстановится. Агафья слушала, сжимая в кулаке край платка, а когда услышала стоимость лекарств и повторного осмотра, даже присела на табурет. — Может, чем подешевле обойдёмся? — спросила она по привычке. — Можно и подешевле, — ответил ветеринар. — Только потом нового осла покупать придётся. А этому сейчас не деньги нужны, а чтобы его пожалели. Старуха посмотрела на Алексея, который с трудом приподнял голову, и достала из-за пазухи ключ от шкафа. Вечером она долго пересчитывала купюры из жестяной банки. Алексей слышал сухой шелест денег и невольно вспомнил недавний приезд Кристины. Но на этот раз Агафья никому не позвонила и ничего не отложила до лучших времён. Утром сосед привёз лекарства, а сама она принесла в сарай старое одеяло, свежую солому и кастрюлю с тёплой водой. — Ты только не вздумай помирать, Боня, — сказала она, осторожно укрывая его. — Я с тобой ещё забор не доделала. Алексей хотел сообщить, что с удовольствием оставил бы забор недоделанным, но вместо привычного возмущения вдруг почувствовал, как у него неприятно защипало глаза. Старуха сидела рядом и растирала ему уши шерстяной рукавицей, совершенно не заботясь о том, насколько глупо это выглядит со стороны. Шкет устроился у самого его бока и на всякий случай зарычал, когда Агафья потянулась поправить одеяло. — Да не съем я его, защитник, — сказала она. — И тебя не съем. Только в доме не гадь. Шкет, разумеется, воспринял последние слова как официальное приглашение поселиться в усадьбе и немедленно уснул, положив голову Алексею на переднюю ногу. Болел Бонифаций больше недели. Первые дни он почти не вставал; Шкет приносил ему самые разнообразные сокровища, начиная с обгрызенной морковки и заканчивая совершенно непонятной тряпицей, найденной у соседского забора. Пёс уверял, что морковка лечебная, а тряпица пригодится для компресса, и очень обижался, когда Алексей не проявлял должной благодарности. Однажды он притащил из чужого огорода целую свёклу и положил рядом с кормушкой с видом врача, лично доставившего редкое заморское лекарство. ---------- Глава 10. Сова знает всё. К началу апреля, оправившись от болезни, Алексей снова выходил во двор вместе со Шкетом. Время у Агафьи Петровны по-прежнему текло не по календарю, а по количеству перевезённых кирпичей, собранных камней и мешков, которые Бонифаций научился различать по весу ещё до того, как старуха успевала затянуть ремни. Только теперь она следила, чтобы он не надрывался, и сама сердито обрывала соседей, если те просили нагрузить тележку побольше. И снова дни, похожие, как в кино. Труд до седьмого пота… Вот так кто-то, после жизни в ослиной шкуре, сказал эту фразу. А все подхватили… «Если стану человеком, никогда, никогда не буду её повторять…». Шкет давно стал своим в сарае, но однажды весенним вечером Алексей всё-таки спросил, почему тот после спасения щенка не ушёл окончательно к сторожке. — Почему ты всё время возвращаешься ко мне? — спросил он, когда старуха наконец скрылась в доме. — Не поверишь, мне здесь выдали собственное корыто, — добавил Алексей. — Могу показать, если ещё не видел. — Я не о корыте, — фыркнул Шкет. — Щенок теперь под присмотром, а у тебя снова цепь. Ты мог уйти, когда мы его вытащили. Почему остался? — Мог, — согласился Алексей. — Но ты бы не ушёл без малыша. А я почему-то решил, что мне тоже лучше остаться. И теперь, если честно, привык к твоей болтовне. Однажды в апреле, когда земля у сарая окончательно просохла, Шкет снова заговорил о щенке. — Он ещё совсем маленький, — сказал он, когда они устроились возле сарая и слушали, как за дальними домами лает собака. — Если привыкнет, что его кормят, а потом однажды миска окажется пустой, будет ждать, пока совсем не ослабеет. — А ты не допускаешь, что люди иногда остаются? — спросил Алексей, которому внезапно захотелось защитить человечество хотя бы в теории. — Допускаю, — ответил пёс после долгой паузы. — Но пока предпочитаю проверять это с безопасного расстояния. Алексей хотел пошутить про то, что Шкет слишком серьёзно относится к мискам, однако посмотрел на шрам под ошейником приятеля и впервые понял, что не всякая боль нуждается в остроумном комментарии. Алексей хотел утешить приятеля привычной фразой о том, что всё обязательно наладится, но вдруг обнаружил, что подобные слова звучат особенно неубедительно из уст осла, привязанного к сараю. Вместо этого он предложил Шкету остаться и сегодня: в сухом углу ещё с его болезни лежала старая попона. Пёс согласился, предупредив, что делает это исключительно ради удобства. Агафья Петровна, давно привыкшая к его ночёвкам, только пригрозила обоим веником. Апрель сменился маем. Шкет навещал щенка у сторожки, а к вечеру почти всегда возвращался к Алексею; тот уже различал шаги друга за забором и, как ни странно, ждал их сильнее, чем обещанной старухой морковки. Летом дни стали длиннее, тележка — будто тяжелее, а побег всё чаще откладывался до следующего утра. В июне Агафья возила кирпичи, в июле — камни и мешки с песком, в августе — дрова, которые собиралась сложить к зиме. Алексей окреп после болезни, но старуха больше не заставляла его тянуть непосильный груз. К концу августа Шкет однажды рассказал о старой сове, живущей в лесу, и о том, что к ней иногда приходят за советом даже те, кто никогда не признаётся, что нуждается в помощи. В ту ночь он долго лежал без сна. Злость на жену уже не заслоняла воспоминаний о том, что предшествовало проклятому пиву, и впервые Алексей без всяких оговорок подумал: виноват во всём он сам. За стеной сарая зашуршала трава — должно быть, пришёл Шкет, — и этот знакомый звук показался зовом. Алексей поднялся: ждать, пока ответы сами явятся к корыту, ему надоело. — А если эта сова скажет, что я проклят навсегда? — спросил Алексей, когда приятель наутро вновь заговорил о лесной тропинке. — Тогда будешь проклятым ослом с очень хорошим другом, — ответил пёс, делая вид, будто внимательно изучает собственную лапу. — Это сейчас было признание в дружбе? — Это сейчас было предупреждение номер два, что с такими ушами тебе придётся научиться слушать, — отрезал Шкет, но от забора в тот вечер ушёл гораздо позже обычного. Через три дня, в самом начале сентября, возможность добраться до старого дуба наконец представилась, когда Агафья Петровна отправила Бонифация за дровами вместе с соседским подростком, которому больше нравилось смотреть в телефон, чем следить за доверенным животным. Алексей дождался, пока юноша увлечётся перепиской, выскользнул из плохо затянутой сбруи и скрылся между деревьями, где его уже ждал Шкет. Они переждали остаток дня в зарослях у опушки, опасаясь, что подросток приведёт старуху по их следу, и только с наступлением темноты отправились к старому дубу. Тропинка в лесу освещалась только луной: полной и какой-то голубой. Алексей шёл осторожно, то и дело оглядываясь, а Шкет, обычно не упускавший случая съязвить, на этот раз молчал, будто понимал, что приятелю предстоит разговор, для которого даже его шутки сейчас были бы некстати. Сова сидела в дупле старого дуба, чьи корни выпирали из земли, словно узловатые пальцы великана, и смотрела на пришельцев большими янтарными глазами, в которых было столько спокойствия, что Алексей немедленно почувствовал себя неуютно. Он изложил свою историю подробно, не забыв упомянуть служебные достижения, любовь к жене и некоторые досадные недоразумения, приведшие к нынешнему положению, однако птица слушала с выражением, какое обычно появлялось у Виктории, когда муж начинал объяснять происхождение чужой помады. ---------- Глава 11. Кандидатки на любовь. Алексей приступил к поискам настоящей любви с пылом осла, которому пообещали снять проклятие за хорошее поведение, и уже на следующее утро составил мысленный список возможных кандидаток. Первой в нём значилась соседская коза, обладавшая, по мнению Бонифация, целым рядом бесспорных достоинств: она была свободна, независима, регулярно получала свежие овощи и, что особенно важно, жила за невысоким забором, преодоление которого не требовало согласования с Агафьей Петровной. Коза выслушала его комплименты, задумчиво пожевала траву и без всякого предупреждения боднула в бок, продемонстрировав, что романтические намерения потенциального поклонника не входят в число её жизненных планов. Шкет, наблюдавший за неудачным сватовством с безопасного расстояния, всё же принёс приятелю воды, поскольку даже самые нелепые попытки стать лучше не заслуживали того, чтобы над ними смеялись до бесконечности. — Ну как тебе моё первое свидание? — спросил Алексей, стараясь не морщиться от боли в боку. — Незабываемо, — с готовностью отозвался Шкет. — Особенно момент, когда ты объяснял козе, что она выиграла главный приз и теперь может стать дамой сердца осла с высшим образованием. — Я, между прочим, делал ей комплименты! — возмутился Бонифаций. — А она тебе — массаж рогами, так что обмен любезностями состоялся, — заключил пёс и, не выдержав, покатился по траве от смеха. Второй кандидаткой стала пожилая ослица, которую сосед привёл однажды помочь с перевозкой сена, и Алексей, обнаружив в ней представительницу собственного нынешнего вида, решил, что хотя бы здесь обстоятельства обязаны сложиться благоприятно. Он предложил ей совместную прогулку, принялся рассказывать о своих достоинствах и уже почти убедил себя, что испытывает нечто похожее на нежность, когда выяснилось, что ослицу гораздо больше интересует свежая морковь в хозяйском ведре, чем философские рассуждения о превратностях судьбы. Разочарование оказалось особенно обидным, поскольку Бонифаций впервые за много недель потратил на ухаживание целое утро, а получил лишь несколько презрительных замечаний по поводу своей излишней разговорчивости. Тогда он решил обратиться к более привычной форме привязанности и сосредоточиться на Агафье Петровне, рассудив, что любовь к ближнему не обязана сопровождаться романтическими чувствами, особенно если ближний владеет твоей сбруей и ежедневно выдаёт порцию сена. Он терпеливо слушал её бесконечные жалобы на соседей, старался не упрямиться во время работы и даже однажды добровольно подтащил к крыльцу тяжёлую корзину с дровами, после чего старуха растрогалась настолько, что угостила его половинкой яблока. Алексей почти торжествовал, но, проснувшись на следующее утро всё с теми же длинными ушами, понял, что благодарность за яблоко и желание никогда больше не возить кирпичи, вероятно, не отвечают требованиям загадочной лесной птицы. Постепенно он начал подозревать, что сова намеренно дала ему невыполнимое задание, поскольку каждый новый опыт лишь подтверждал: любовь совершенно не поддаётся разумному планированию, а окружающие существа почему-то не желают становиться объектами его спасительной душевной работы. Шкет, между тем, всё чаще исчезал по вечерам и возвращался с запахом незнакомых улиц, однажды даже притащил половину сосиски, которую отказался делить с Алексеем, объяснив, что у него появились собственные обязательства. После долгих расспросов выяснилось, что пёс навещает спасённого щенка у сторожки. Алексей удивился: ведь малыш уже был в безопасности и без него. — Почему ты продолжаешь ходить к малышу, если женщина у сторожки и без тебя его кормит? — спросил однажды Алексей, наблюдая, как Шкет отряхивается после дождя. — Потому что он радуется, когда я прихожу, — просто ответил пёс. — Но ведь это никакой пользы тебе не приносит. — Зато ему приносит, — сказал Шкет и посмотрел на друга так, словно впервые понял, что некоторые вещи ослу с высшим образованием придётся объяснять гораздо дольше, чем щенку. Шкет между тем всё чаще бегал к сторожке и однажды, вернувшись, нехотя признался, что пожилая женщина стала оставлять ему отдельную миску. — Ты только не подумай, что я собираюсь заводить себе хозяйку, — предупредил он. — Просто малыш теперь ест не один. — А я и не думаю, — ответил Алексей, хотя по довольной морде приятеля понял гораздо больше, чем тот собирался рассказать. Бонифаций вспомнил совиные слова, но промолчал. На этот раз он не стал спрашивать, какая Шкету от этого польза. Поначалу Шкет подходил к оставленной миске, лишь когда женщина уходила с крыльца. Однажды после сильного ливня пёс вернулся необычно тихим. — Малыш теперь спит на сухом коврике, — сообщил он, улёгшись возле сарая. — И она сегодня почесала меня за ухом. — Ты позволил? — удивился Алексей. — Один раз, — буркнул Шкет. — Не делай из этого события. На следующий день он принёс приятелю целую булку и заявил, что у некоторых людей, оказывается, вполне приличные манеры. В конце сентября выдался солнечный день, когда осень ненадолго уступила место почти летнему теплу. На соседнем участке началась необычная суета: к воротам подъехал большой коневоз, рабочие принялись разгружать снаряжение, а хозяин дома, обычно появлявшийся лишь по выходным, несколько раз выбежал на улицу с таким взволнованным видом, словно ожидал приезда чрезвычайно важной особы. Алексей сперва не обратил на происходящее внимания, поскольку после утренней поездки за камнями мечтал только о прохладной воде и возможности спокойно постоять в тени, однако Шкет, устроившийся возле забора, вдруг присвистнул и объявил, что соседям, кажется, доставили настоящую аристократку. ---------- Часть III. Любовь через забор Глава 12. Дама за забором. На следующее утро Алексей проснулся раньше Агафьи Петровны, что само по себе было событием почти невероятным: прежде старухе приходилось долго стучать палкой по дверям сарая и высказывать сомнения в том, что столь ленивое животное вообще заслуживает завтрака. Теперь же Бонифаций поднялся с соломы ещё до рассвета, тщательно отряхнулся и обнаружил, что за ночь успел придумать не менее десятка совершенно естественных причин пройти мимо соседского забора. Ни одна не выдерживала серьёзной проверки, зато все вместе создавали приятную иллюзию чрезвычайно насыщенного рабочего дня. — Ты куда собрался? — сонно поинтересовался Шкет, приоткрыв один глаз. — Воды попить. — Поилка в другой стороне. — А я прогуляюсь. Для здоровья. — Конечно. Вдруг за ночь возле забора выросли целебные травы. Алексей предпочёл не отвечать, поскольку спорить с собакой, которая с самого утра демонстрирует столь скверный характер, совершенно бессмысленно. Он дошёл до калитки, постоял, прислушиваясь к шорохам за досками, и уже собирался с достоинством удалиться, когда с соседнего участка раздался тихий, чуть хрипловатый голос: — Если вы ищете выход, он, кажется, с другой стороны. Кобыла стояла в нескольких шагах от ограды. Вблизи она оказалась ещё красивее, чем вчера: с тонкими, крепкими ногами, тёмными внимательными глазами и серебристыми пятнами на боках, которые утренний свет делал почти прозрачными. Но больше всего Алексея поразило выражение её морды. Она смотрела на него без восторга и без неприязни, с лёгким любопытством существа, которому пока не представили ни одного убедительного основания продолжать знакомство. — Я не выход ищу, — сказал он, внезапно забыв все приготовленные слова. — Просто здесь хороший воздух. — Какое удачное совпадение. У нас он тоже есть. — Меня здесь зовут Бонифаций. — Бонифаций? Какое серьёзное имя. — Можно Боня, — ответил он, опуская взгляд, и сам удивился, что не принялся немедленно перечислять прежние заслуги. — А вас как зовут? — Сильва. Имя удивительно ей подходило. Алексей повторил его про себя, словно пробовал на вкус незнакомое лакомство, и осторожно придвинулся к щели между досками. Сильва заметила это движение и сделала шаг в сторону, так что он поспешно отступил: ему совершенно не хотелось, чтобы их первое знакомство закончилось тем же способом, что недавние ухаживания за козой. — Вы здесь надолго? — спросил он. — Полагаю, пока хозяин не решит иначе. А Вы? — Я здесь работаю. — Вижу. Вчера вас очень выразительно приглашали вернуться к обязанностям. — Агафья Петровна умеет быть убедительной. — Особенно с палкой. Они оба рассмеялись, и Алексей почувствовал такую нелепую радость, будто сумел вернуть из прежней жизни что-то давно потерянное. Он уже собрался рассказать ещё одну историю, непременно смешнее первой, но из дома вышел соседский конюх, и Сильва сразу отвернулась. Её повели к конюшне, а Бонифаций остался у забора с неожиданным открытием: разговор может закончиться прежде, чем ты успеешь показать себя с лучшей стороны, и это вовсе не катастрофа. Иногда достаточно знать, что завтра тебе снова скажут «доброе утро». В последующие дни он научился различать её шаги среди десятка других звуков. По утрам Сильву выводили на прогулку, после обеда чистили, а ближе к вечеру она подолгу стояла в загоне, задумчиво наблюдая за птицами. Алексей перестал ломиться к ограде всякий раз, когда замечал серебристую спину. Если она отдыхала, он проходил мимо; если подходила сама, задерживался, сколько позволяла работа. Это новое для него искусство — не навязываться — поначалу требовало почти нечеловеческих усилий, зато вскоре обнаружилось, что Сильва охотнее разговаривает именно тогда, когда её не пытаются развлекать. Однажды Агафья отправила Бонифация за дровами, и он вернулся с тележкой как раз в тот момент, когда Сильва стояла у ограды. Дрова были сырыми, дорога размокла после дождя, ремень натёр плечо, а настроение Алексея отличалось такой неприветливостью, что даже Шкет предусмотрительно держался поодаль. — Тяжёлый день? — спросила Сильва. — Пустяки. Небольшая прогулка с половиной леса за спиной. — И всё-таки Вы дошли. — Дорога мимо проходит, — ответил он, но, встретив её взгляд, смутился. — И ещё я хотел узнать, как у Вас дела. — Сегодня меня не заставляли возить лес. Так что, пожалуй, лучше, чем у Вас. Она вытянула шею и осторожно коснулась носом его лба. Алексей замер, боясь шевельнуться и испортить эту короткую, почти случайную ласку. Сильва тут же отступила и принялась с преувеличенным вниманием изучать траву, словно ничего особенного не произошло, а он ещё долго стоял у забора, совершенно позабыв о тележке. — Ну что, хороший воздух? — раздалось из-за спины. Шкет сидел на дорожке и улыбался так широко, как только умеют улыбаться собаки с рваным ухом. — Великолепный, — ответил Алексей и, к удивлению приятеля, даже не попытался оправдаться. ---------- Глава 13. Яблоки для двоих. Алексей обнаружил, что у ожидания бывают совершенно разные разновидности. Можно ждать, пока Агафья наконец закончит перечислять его недостатки, можно — пока высохнет промокшая сбруя, а можно прислушиваться к соседнему двору с таким вниманием, будто там каждое утро решалась судьба всего человечества. В последнем случае время почему-то шло особенно медленно, хотя никаких разумных оснований торопить его не находилось. Сильва выходила в загон после утренней тренировки, и Бонифаций к этому часу обычно успевал переделать половину работы, чем привёл хозяйку в состояние настороженного восторга. — Вот что значит хорошая кормёжка! — объявила она однажды, глядя, как осёл самостоятельно подтаскивает к сараю пустую тележку. — А ты всё норовил бездельничать, ирод. Шкет, лежавший под крыльцом, приподнял ухо. — Ты ей только не говори, отчего у нас такой трудовой подъём. А то начнёт кобыл в аренду брать. — Я просто решил помогать по хозяйству. — Ну, конечно. А вчера ты полчаса причесывался о яблоню исключительно из уважения к сельскому труду. В тот день Агафья собирала последние яблоки. Ветви тянулись низко, и Бонифаций, которому прежде не доверяли ничего сложнее перевозки тяжестей, неожиданно получил поручение стоять смирно, пока старуха складывала в корзину плоды, упавшие ему под ноги. Одно яблоко, круглое и краснобокое, укатилось к забору. Алексей осторожно подхватил его губами и вдруг понял, что ему совершенно не хочется есть. Открытие было настолько невероятным, что он некоторое время стоял неподвижно, проверяя, не заболел ли снова. Сильва появилась, когда солнце поднялось над крышей конюшни. Она заметила яблоко сразу, однако сделала вид, что её гораздо больше интересует состояние соседской ограды. — Сегодня у Вас необыкновенно серьёзный вид, Боня. — Я обдумываю важный вопрос. Как Вы относитесь к яблокам? — Смотря к каким. — К самым лучшим. Остальные, к сожалению, уже съел один мой знакомый. Он положил плод возле щели, через которую они могли дотянуться друг до друга. Сильва приблизилась, принюхалась и, прежде чем взять угощение, посмотрела на него с неожиданной мягкостью. — А Вы? — Я уже завтракал. Это была неправда, и Шкет, появившийся как раз в самый неподходящий момент, с готовностью открыл рот, чтобы сообщить об этом всему двору. Алексей наступил ему на хвост — осторожно, исключительно ради сохранения приличий, — и пёс выразительно замолчал. — Я оставлю половину, — решила Сильва и аккуратно раскусила яблоко. — Угощение должно быть справедливым. Бонифаций хотел возразить, что не нуждается в справедливости, когда речь идёт о таком пустяке, но увидел, как она придвигает ему оставшуюся половину, и почему-то не смог произнести ни слова. Они ели одно яблоко по разные стороны забора, и ни один из них не счёл нужным заметить, насколько это глупое занятие для двух взрослых животных. После этого яблоки превратились в маленькую традицию. Иногда Сильва приносила из своей кормушки кусочек моркови, иногда Алексей находил под деревом последний уцелевший плод, а однажды они так увлеклись обсуждением того, кому досталась большая половина, что не заметили, как за ними уже четверть часа наблюдает Шкет. — Скажите честно, — обратился он к Сильве, — Вы его чем-то заколдовали? Раньше он за морковку был готов продать ближайшего родственника. — У меня нет таких способностей, — серьёзно ответила она. — Просто Ваш друг оказался довольно воспитанным ослом. — Это Вы его мало знаете. — И собираюсь исправить это упущение. Алексей вдруг почувствовал, как сердце у него толкнулось куда-то к самому горлу. Прежде подобные слова непременно вызвали бы у него желание немедленно продемонстрировать все свои достоинства, начиная с остроумия и заканчивая весьма сомнительной способностью танцевать после третьего бокала. Теперь же он только спросил, любит ли она вечерние прогулки. — Люблю, — сказала Сильва. — Особенно когда никто никуда не гонит. В детстве я жила возле большого луга. Там было столько цветов, что весной казалось, будто земля сама надела праздничное платье. А Вы где выросли? Алексей замялся. Рассказать правду он не мог, придумать убедительную ослиную биографию не успел, а врать ей отчего-то не хотелось совершенно. — Далеко отсюда, — ответил он наконец. — Но теперь мне кажется, что я почти ничего не видел. Даже у нас за холмом есть места, мимо которых я раньше прошёл бы и не заметил. — Тогда когда-нибудь покажете мне одно из них. — Непременно. Она улыбнулась и отошла к поилке, а Алексей ещё долго смотрел ей вслед, с удивлением понимая, что впервые за много месяцев ему хочется строить планы не о том, как выбраться из неприятностей, а о том, как сделать приятным чей-то завтрашний день. Вечером он обнаружил под собственной кормушкой яблоко. Оно было маленьким, слегка помятым и явно проделало нелёгкий путь из соседнего двора. Рядом сидел Шкет с видом собаки, которую совершенно напрасно подозревают в участии в романтических интригах. ---------- Глава 14. Граф и прочие неприятности. Через неделю соседский двор пополнился новым обитателем. Вороной жеребец по имени Граф прибыл в сопровождении двух конюхов, дорогого кожаного недоуздка и столь внушительного количества багажа, что Алексей невольно вспомнил собственные командировки, когда Виктория утверждала, будто для трёх дней в другом городе ему совершенно необязательно брать четыре пары обуви. Граф вышел из коневоза с видом особы, давно привыкшей к восхищению окружающих, оглядел владения и немедленно выразил недовольство размерами загона. — Тесновато, — сообщил он, обращаясь неизвестно к кому. — Впрочем, на время сойдёт. Алексей, которому для прогулок отводили ровно столько пространства, сколько позволяла длина верёвки, почувствовал лёгкое желание объяснить приезжему некоторые особенности местной жизни. Но Сильва уже подошла к Графу, приветливо тряхнула гривой и спросила, как прошла дорога, поэтому Бонифаций счёл за благо заняться сеном. Сено, как назло, оказалось совершенно безвкусным. Граф был быстр, красив и прекрасно осведомлён об обоих обстоятельствах. Он рассказывал о соревнованиях, знаменитых конюшнях и лошадях, с которыми ему доводилось тренироваться, иногда прерываясь, чтобы полюбоваться собственным отражением в поилке. Сильва слушала его с интересом, поскольку любила бег и понимала толк в хороших наездниках. Алексей, случайно оказавшийся свидетелем нескольких бесед, обнаружил, что никогда прежде не испытывал столь горячего сочувствия к людям, вынужденным присутствовать на чужих профессиональных совещаниях. — У тебя сегодня морда такая, будто тебя продали на живодерню, — заметил Шкет. — Ничего подобного. — Значит, купили? — Просто некоторые считают, что если умеют быстро бегать, то имеют право бесконечно об этом рассказывать. — А ты, помнится, мог целый вечер рассказывать о каком-то договоре. — Шкет, ты иногда удивительно неприятная собака. — Зато внимательная. Вечером Алексей застал Сильву одну. Она стояла у дальнего края загона и смотрела, как ветер гонит по земле сухие листья. Он хотел было спросить, не скучает ли она без Графа, но вовремя прикусил язык, что для осла с такими зубами оказалось весьма ощутимой жертвой. — Как прошёл день? — спросил он вместо этого. — Быстро. Мы тренировались. А вы? — Медленно. Мы перевозили песок. Песок, как выяснилось, не особенно торопится попасть к месту назначения. — Мне кажется, вы способны рассмешить даже песок. — Вот его-то как раз не удалось. Сильва подошла ближе и вдруг спросила, отчего у него так натёрта шея. Алексей машинально попытался отмахнуться, но она уже разглядела красную полоску под ремнём. — Вам слишком туго затягивают сбрую. — Бывает. Я привык. — К этому не следует привыкать. Она произнесла это без жалости, но с такой спокойной уверенностью, что ему стало неловко за собственное желание представить всё пустяком. Впервые за долгое время кто-то заметил не его остроумие, не пользу, которую можно из него извлечь, и даже не смешные уши, а то, что ему больно. На следующий день Сильва почти не выходила из конюшни. Алексей несколько раз проходил мимо забора и всякий раз находил для этого самые разумные объяснения, но к вечеру перестал обманывать даже себя. Он скучал. Не по разговорам, которыми можно было бы похвастаться перед Шкетом, и не по возможности вызвать у неё восхищение. Ему недоставало её негромкого голоса, привычки чуть наклонять голову перед ответом и даже того, как она иногда молчала, предоставляя ему самому догадаться, что пора перестать болтать. Когда Сильва наконец появилась, он не удержался: — Я уж думал, Вас увезли. — Нет, просто устала после тренировки. Вы ждали? — Немного. — Сколько именно? — Весь день, — признался он, решив, что хотя бы раз в жизни можно обойтись без красивой версии событий. Сильва посмотрела на него внимательно, а затем медленно приблизилась к ограде. Между ними оставалась широкая доска, пахнувшая смолой и осенней сыростью, но Алексей вдруг почувствовал, что никогда ещё не был так близко к другому существу. — Завтра я выйду раньше, — сказала она. Граф, проходивший неподалёку, презрительно фыркнул, и Бонифаций неожиданно обнаружил, что ему совершенно всё равно. ---------- Глава 15. Не всё решает скорость. С появлением Графа соседский двор заметно оживился. По утрам оттуда доносился стук копыт, конюхи обсуждали предстоящие состязания, а сам жеребец, едва завидев Сильву, неизменно находил повод продемонстрировать какую-нибудь выдающуюся особенность собственного сложения. Он бегал вдоль ограды, взметая копытами влажную землю, резко останавливался, выгибал шею и ждал, пока его успехи будут оценены по достоинству. Сильва, надо признать, оценивала их вполне искренне. — Красивый поворот, — сказала она однажды, когда Граф на полном скаку развернулся у дальнего края загона. — Я могу ещё быстрее, — охотно отозвался тот. — Хотите, покажу? Алексей, наблюдавший за происходящим из-за своего забора, почувствовал, что у него внезапно испортилось настроение. Весьма некстати вспомнилось, что сам он в последнее время демонстрировал преимущественно способность тащить тележку с кирпичами, причём и в этом виде спорта вряд ли мог рассчитывать на первые места. — Не смотри туда, — посоветовал Шкет, с необычайным удовольствием разгрызая найденную палочку. — Я и не смотрю. — Тогда перестань так громко не смотреть. У тебя зубы скрипят. Вечером Сильва подошла к ограде позднее обычного. Она была разгорячена тренировкой, в гриве запутался сухой лист, а глаза блестели от удовольствия. Алексей приготовил для неё целую историю о том, как Агафья перепутала мешок овса с мешком строительной смеси, но вместо приветствия почему-то спросил: — Хорошо побегали? — Замечательно. Граф показал мне, как лучше входить в последний поворот. Он говорит, я теряю там слишком много времени. — Уверен, он с удовольствием расскажет и о том, как правильно жевать сено. Такой талант нельзя ограничивать одним поворотом. Сильва перестала улыбаться. — Он действительно хорошо разбирается в скачках, Боня. И мне интересно его слушать. — Я разве спорю? — Нет. Но отчего-то говорите так, будто я должна оправдываться. Алексей хотел ответить, что вовсе не нуждается в оправданиях, а затем понял: именно этого он и добивается. Ему хотелось, чтобы Сильва сказала, что Граф ей неинтересен, что его быстрые ноги и блестящая грива ничего не значат и что она предпочла бы всю жизнь беседовать с ослом возле покосившегося забора. И всё это исключительно потому, что сам Алексей внезапно почувствовал себя недостаточно хорошим. — Простите, — сказал он, пока не успел придумать новую глупость. — Я сегодня не слишком приятный собеседник. — Вы сердитесь на меня? — Нет. На себя, кажется. Это гораздо менее увлекательное занятие, но я неожиданно преуспел. Сильва посмотрела на него с той особенной внимательностью, от которой у него обычно исчезало желание притворяться. — Я завтра снова буду тренироваться с Графом, — сказала она. — А вечером хотела бы увидеть Вас. Если Вы, конечно, не заняты соревнованиями по перевозке кирпичей. Алексей невольно рассмеялся. — На них я, к сожалению, уже получил пожизненную подписку. На следующий день всё сложилось ещё хуже. Граф обнаружил, что соседский осёл слишком часто задерживается у ограды, и решил проявить великодушие, которое почему-то удивительно напоминало насмешку. — Вы, наверное, тоже когда-то бегали? — поинтересовался он, приблизившись к Алексею. — Хотя с Вашим телосложением я бы не рекомендовал резких стартов. — Благодарю за заботу. А Вам, с Вашим телосложением, не тяжело постоянно носить такую высокую самооценку? Граф не сразу понял, о чём речь, но Сильва, стоявшая неподалёку, фыркнула от смеха. Жеребец оскорблённо вскинул голову. — Я всего лишь хотел помочь. — Тогда помогите ей, — ответил Алексей, кивнув на Сильву. — Вчера после тренировки она устала так, что едва дошла до поилки. Если Вы действительно знаете, как готовиться к скачкам, может, стоит иногда напоминать людям, что лошадям тоже нужен отдых? Граф перестал улыбаться. Некоторое время он рассматривал Бонифация так, словно впервые обнаружил в сером осле собеседника, а затем неожиданно серьёзно сказал: — Я говорил конюху. Но хозяин уже назначил жокею испытательный срок. Если она не научится нагонять на поворотах, его уволят, а он этого совсем не хочет. Сильва отвернулась. Алексей почувствовал, что победа в словесной перепалке вдруг перестала его радовать. — Значит, надо придумать что-нибудь другое, — произнёс он. — Например? — спросил Граф. — Пока не знаю. Но нас тут трое, если считать тех, кто умеет разговаривать. И один Шкет, который умеет разговаривать даже тогда, когда его никто не спрашивает. — Слышал! — немедленно отозвался пёс из-под тележки. В последующие дни между Бонифацием и Графом установилось нечто вроде вооружённого перемирия. Жеребец по-прежнему не упускал случая похвастаться очередной победой, Алексей по-прежнему считал его самовлюблённым красавцем, однако теперь они иногда вместе наблюдали за тренировками Сильвы. Однажды Граф заметил, что она бережёт левую ногу, и первым позвал конюха громким ржанием. В другой раз Алексей нашёл в её кормушке слишком мало воды и поднял такой шум, что прибежала половина двора. Каждый из них был уверен, что именно его вмешательство спасло положение, но Сильва почему-то благодарила обоих. ---------- Глава 16. Разговор под дождём. Октябрь пришёл без всякого предупреждения, хотя первые жёлтые листья уже давно устилали дорожки, а по утрам вода в поилке становилась такой холодной, что Алексей всякий раз мысленно благодарил судьбу за отсутствие необходимости принимать душ. Дожди затянулись, Агафья Петровна всё чаще жаловалась на суставы, а Шкет обзавёлся новым обыкновением возвращаться от сторожки с совершенно сытым видом и старательно делать вид, будто ему нечего рассказать. В один из таких вечеров старуха послала Бонифация отвезти мешки с кормом в соседний двор. На обратном пути разразился ливень, и Алексей едва успел укрыться под навесом возле ограды, когда заметил Сильву. Её тоже застал дождь, однако она, вместо того чтобы поспешить к конюшне, стояла неподвижно и смотрела куда-то за деревья, где серое небо сливалось с полями. — Простудитесь, — сказал он. — Вы теперь ещё и доктор? — Нет, но имею некоторый опыт. Мне однажды выписывали лекарства, после которых я три дня был уверен, что живу внутри горячей печки. — И помогло? — Агафья утверждает, что да. Шкет считает, что я выжил исключительно благодаря его неусыпному надзору. Сильва улыбнулась, но тут же снова отвернулась. Алексей впервые заметил, что её тревожит что-то, о чём она не решается заговорить. Прежде он непременно стал бы расспрашивать, строить догадки и давать советы, особенно если советов у него никто не просил. Теперь он просто остался рядом. Дождь барабанил по крыше навеса, вода стекала с листьев длинными прозрачными нитями, а за дальним забором Шкет с выражением глубочайшего неодобрения пытался стряхнуть с себя целую осеннюю лужу. — Скоро скачки, — наконец сказала Сильва. — Хозяин очень на них рассчитывает. — Вы любите бегать? — Очень. Когда поле открытое и ветер идёт навстречу, кажется, будто земля сама несёт тебя вперёд. Но в последнее время тренировки стали тяжелее. Иногда я чувствую, что не успеваю восстановиться, а они только прибавляют нагрузку. — Вы говорили об этом? — Люди редко спрашивают, чего хочет лошадь. Особенно если уже заплатили за участие. Алексей опустил голову. Он мог бы пошутить, что у ослов с желаниями дела обстоят ещё хуже, но слова показались бы сейчас неуместными. Сильва смотрела на дождь, и он вдруг отчётливо представил её на незнакомом ипподроме среди криков, чужих рук и туго затянутых ремней. Ему захотелось немедленно сделать что-нибудь полезное, хотя бы распахнуть перед ней калитку и вывести туда, где никто не станет требовать от неё скорости. Вместо этого он лишь спросил: — А что бы вы делали, если бы завтра не нужно было никуда ехать? — Гуляла бы. Долго. Без седла, без команды, без часов. А потом нашла бы хорошее место, где можно стоять и смотреть на закат. — Здесь за холмом есть такое место, — сказал Алексей. — Я видел, когда возил камни. Там растёт старая груша, и по вечерам всё поле становится золотым. — Вы могли бы мне его показать? Вопрос был таким простым, что у него на мгновение перехватило дыхание. Он хотел ответить, что покажет ей всё на свете, что сумеет достать луну, если та окажется достаточно низко, и что никакой забор не сможет помешать двум разумным существам прогуляться к груше. Но вместо этого произнёс: — Если когда-нибудь получится, обязательно. Сильва приблизилась к ограде. Дождь намочил её гриву, отдельные пряди прилипли к шее, и Алексей осторожно вытянул морду, позволяя ей самой решить, насколько близко подойти. Она коснулась его щеки тёплым носом и задержалась на мгновение дольше, чем прежде. От этого лёгкого прикосновения весь мокрый, холодный вечер вдруг сделался удивительно уютным. — А вы? — спросила она. — Что бы вы делали, если бы завтра были совершенно свободны? Ещё месяц назад он не задумываясь ответил бы, что отправился домой, заказал любимый ужин, принял ванну и целый день провёл на диване, наслаждаясь возвращением заслуженных удобств. Сейчас же ему представилась груша на холме, тёплый ветер и серебристая кобыла, идущая рядом. Он улыбнулся, хотя Сильва в сгущавшихся сумерках вряд ли могла это заметить. — Для начала я бы выспался, — сказал он. — А потом пошёл гулять. Знаю одно хорошее место. Когда дождь ослаб, они ещё долго стояли по разные стороны ограды, разговаривая о пустяках, которые почему-то становились важными, стоило произнести их вслух. Сильва рассказывала о широких полях, где когда-то жила, Алексей — о яблоне возле дома Агафьи, на которой старуха упрямо оставляла самые красивые плоды до первых морозов. Он не стал рассказывать о собственной прежней жизни; ему вдруг захотелось, чтобы впереди у них осталось как можно больше вечеров. Уже совсем стемнело, когда Шкет появился возле сарая и потребовал объяснить, почему порядочные ослы гуляют под дождём, а порядочным собакам приходится искать их по всей округе. Алексей вернулся к нему мокрый, усталый и совершенно счастливый. — Ты промок до последней шерстинки, — сообщил пёс. — Знаю. — И улыбаешься. — Разве? — Так, что мне даже неловко за тебя. ---------- Глава 17. Вечер, который хотелось продлить. После разговора под дождём Алексей стал особенно бережно относиться к тем часам, которые Сильва проводила в загоне. Он уже знал, что по утрам она не любит лишних вопросов, пока не напьётся воды, что после тяжёлой тренировки предпочитает тишину, а когда волнуется, начинает перебирать копытами землю возле самого забора. Теперь он замечал это прежде, чем она успевала что-нибудь сказать, и однажды поймал себя на том, что способен отличить её шаги даже от стука тележки, которую сам же и тащил. В один из вечеров конюх не запер боковую калитку соседского загона. Она приоткрылась от ветра, и Сильва, заметив узкую полоску свободной дороги, долго стояла неподвижно. Алексей увидел её из своего двора и едва удержался, чтобы не позвать: впервые между ними не было бы забора, если бы она решилась выйти. Но рядом находилась дорога, по которой уже темнело, а за поворотом то и дело проносились грузовики. — Не ходите туда, — тихо сказал он, когда Сильва наконец приблизилась. — А Вы разве не хотели показать мне грушу? — Хотел. Очень. Но не таким способом. Там машины, а у Вас завтра тренировка. Если Вас станут искать, неприятности достанутся Вам, а не мне. Она некоторое время смотрела на него, потом сама толкнула калитку обратно. — Какой Вы сегодня благоразумный, Боня. Даже обидно. — Не беспокойтесь. Это ненадолго. У меня богатый опыт необдуманных поступков. Они остались у ограды. Сильва рассказала, как однажды ещё молодой кобылкой убежала с пастбища за белой бабочкой и обнаружила себя на совершенно незнакомой дороге, где её долго искали встревоженные люди. Алексей в ответ поведал, как умудрился застрять задней ногой в ведре, пытаясь добыть яблоко со дна, и был освобождён Агафьей под столь выразительный аккомпанемент, что даже Шкет несколько дней избегал повторять услышанное при посторонних. — Мне кажется, Вы способны попасть в беду даже возле пустой кормушки, — сказала Сильва. — Зато теперь у меня есть ради кого из неё выбираться. Он произнёс это прежде, чем успел подумать, и тут же смутился. Сильва не стала смеяться. Она приблизилась настолько, насколько позволяла ограда, и осторожно убрала губами прилипшую к его гриве соломинку. — А мне кажется, — ответила она, — что возле Вас даже скучная кормушка превращается в приключение. На следующий день Граф устроил настоящее представление. Узнав, что Сильву вскоре повезут на скачки, он объявил, что готов лично обучить её такому старту, после которого соперникам останется лишь любоваться его великолепным хвостом. Сильва выслушала предложение с привычным терпением, но в какой-то момент не выдержала и заметила, что хвост Графа действительно заслуживает отдельной награды, особенно если хозяин научится иногда держать его подальше от чужой морды. Алексей, услышав это, расхохотался так громко, что Агафья выглянула из окна и пригрозила продать его цирку. Позднее Граф подошёл к соседской ограде один. Обычно он появлялся перед Бонифацием с таким видом, будто делал одолжение всему ослиному роду, но на этот раз даже не попытался продемонстрировать безупречный изгиб шеи. — Я видел, как она вчера ждала Вас, — произнёс он без приветствия. — Довольно долго, между прочим. Алексей насторожился. От Графа он ожидал чего угодно, только не отчёта о том, кто и сколько времени простоял возле забора. — Вы что, решили вести расписание наших встреч? — Не льстите себе. Просто мне хотелось поговорить с ней после тренировки, а она всё смотрела в вашу сторону. Зато сегодня мы отлично прошли повороты. И завтра будем заниматься вместе. Жеребец произнёс последние слова с нарочитой небрежностью, однако Алексей слишком хорошо знал этот тон: так говорят, когда очень хочется, чтобы собеседник непременно позавидовал. — Рад, что ей понравилась тренировка, — ответил он, с трудом удержавшись от замечания о великолепном графском хвосте. — Только не загоняйте её. Она вчера едва на ногах стояла. — Я умею отличать усталость от лени, — холодно отозвался Граф. — И уж поверьте, заботиться о ней способен не хуже Вас. Они помолчали, разглядывая друг друга через ограду. Алексей вдруг понял, что жеребец вовсе не собирается уступать ему место возле Сильвы, а Граф, судя по выражению его морды, пришёл к точно такому же выводу относительно осла. — Значит, у нас есть хотя бы одна общая забота, — сказал Бонифаций. — Не воображайте, будто это делает нас друзьями. Граф развернулся и ушёл, высоко подняв голову. Когда вечером Сильва появилась у забора, Алексей невольно поискал глазами вороную спину за её плечом и рассердился на себя за то, что снова сделал это раньше, чем поздоровался. В ту ночь похолодало. Над полями поднимался лёгкий туман, луна зацепилась за ветви старой яблони, а из дома Агафьи доносился стук посуды. Сильва стояла так близко, что Алексей чувствовал тепло её дыхания на своей щеке. Они долго молчали, потом она вдруг спросила: — Вы всегда будете меня ждать у этого забора? — Пока Вы захотите сюда приходить. — А если однажды я приду не в настроении, буду сердиться и совершенно не захочу слушать Ваши шутки? ---------- Глава 18. Когда не нужно ничего доказывать. После вечера, когда Сильва сама предпочла задержаться у его забора, Алексей стал спокойнее относиться к их встречам, хотя присутствие Графа по-прежнему иногда выводило его из равновесия. Он радовался знакомым шагам и невольно выпрямлялся, услышав её голос, но теперь мог провести рядом с ней целый час, не рассказывая ни одной истории о себе. Они всё лучше узнавали друг друга, и у каждой новой встречи появлялось продолжение, которого оба ждали. Теперь Алексей знал, насколько Сильва упряма, когда речь заходит о несправедливости, как любит раннее утро и как беззащитна перед хорошими яблоками. Он по-прежнему не понимал половины её разговоров о том, как правильно проходить поворот, но слушал так внимательно, что Шкет однажды предложил открыть в сарае собственную школу верховой езды. Сильва тоже давно научилась различать его настроение по тому, как он ставил копыта. Если день выдавался особенно тяжёлым, она не требовала весёлых историй, а просто стояла рядом, пока он отдыхал. Иногда они вместе наблюдали за воробьями, совершенно равнодушными к тому, сколько времени двум взрослым существам приходится проводить возле старого забора. Однажды конюх торопливо вывел Сильву на тренировку раньше обычного, хотя накануне она жаловалась, что совсем не успела отдохнуть. Алексей заметил, как неохотно она идёт к дальнему кругу, и хотел было поднять привычный шум, но Сильва остановилась у ограды и тихо попросила его не вмешиваться: ей самой хотелось попробовать новый поворот, который вчера показывал Граф. Бонифаций прикусил язык. Заботиться о ней, оказывается, не означало решать за неё, когда следует бегать, а когда отдыхать. — Только не пытайтесь сегодня побить все рекорды разом, — попросил он. — Вы беспокоитесь обо мне? — Исключительно о сохранности нашего забора. Кто будет со мной разговаривать, если Вы совсем замучаете себя тренировками? — Постараюсь вернуться к вечеру. А Вы пока придумайте что-нибудь поинтереснее разговоров о рекордах. Она весело фыркнула и побежала вслед за конюхом. Алексей ещё долго смотрел ей вслед, а потом впервые без раздражения признал, что в том, как свободно она двигалась по кругу, было нечто прекрасное, чего он сам никогда не сумел бы ей подарить. По вечерам Шкет всё чаще исчезал у сторожки. Однажды он вернулся с крошечным щенячьим следом на спине — малыш, очевидно, успел пройтись по нему грязными лапами, — и долго рассказывал, как тот научился перепрыгивать через порог, хотя сам же раньше категорически отрицал, что его интересуют чужие успехи. — Он теперь меня встречает, — сообщил пёс, устраиваясь рядом с Алексеем. — Издалека слышит. А старушка говорит, что я могу оставаться на ночь, если захочу. — И ты хочешь? — Иногда. Но я же не могу оставить тебя одного. Кто ещё объяснит тебе, что приличные кавалеры не орут под окнами? — Я уже давно не ору. — Вот именно. Моё воспитание наконец принесло плоды. Алексей толкнул приятеля носом, а тот для приличия возмутился, но уходить не стал. За месяцы знакомства их дружба сделалась такой привычной, что Бонифаций уже не представлял, как прежде обходился без этого маленького наглеца. Шкет мог обидеться из-за пустяка, украсть самую вкусную морковку и совершенно не умел сочувствовать молча, зато неизменно появлялся именно тогда, когда был нужен. В тот вечер Сильва вышла в загон раньше обычного. Тренировка закончилась удачно, конюх остался доволен, и она пребывала в таком прекрасном настроении, что Алексей невольно залюбовался ею ещё прежде, чем она заметила его у забора. Сильва легко пробежала вдоль ограды, развернулась и остановилась напротив Бонифация, чуть склонив голову, словно приглашала оценить её выступление. — Ну как? — спросила она. — Если честно, я совершенно ничего не понимаю в скачках. Но если бы там выдавали приз за красоту, остальные участницы могли бы даже не приезжать. — А если бы за лесть? — Тогда я бы выступал вне конкурса. У меня слишком большой опыт. Сильва рассмеялась и подошла ближе. Алексей приготовил для неё маленький сюрприз: у самого забора он отыскал веточку с двумя последними листьями и неловко пристроил её возле щели, через которую они обычно обменивались гостинцами. Сильва с любопытством разглядела подарок, а затем осторожно подхватила веточку губами. — Вы меня балуете, Боня. — Пока могу предложить только осеннюю коллекцию. За цветами придётся обращаться весной. — А если мне больше нравятся листья? — Тогда у нас впереди блестящее будущее. Их тут столько, что я могу разориться исключительно на доставке. — И кто же будет доставлять? — вмешался Шкет, выныривая из-под тележки. — Надеюсь, не я. Мне за прошлую прогулку даже косточки не предложили. Сильва рассмеялась и бережно положила веточку на сухое место возле ограды, где её не затоптали бы копытами. Алексей вдруг обрадовался тому, что она не стала шутить над его нелепым букетом: приятно было видеть, как самый пустяковый подарок превращается для неё в вещь, которую хочется сохранить. Они ещё долго стояли у ограды, разговаривая обо всём на свете. Сильва рассказывала о сегодняшней тренировке, Алексей — о том, как Агафья пыталась заставить Шкета охранять курятник и почему куры после этого наотрез отказались выходить во двор. Когда над деревьями показалась луна, Сильва вдруг вспомнила о груше за холмом и спросила, не передумал ли он показывать ей это место. ---------- Часть IV. Перед скачками Глава 19. Неприятности приезжают с чемоданом. Утром, когда Алексей уже успел проверить, не передумала ли Сильва встречаться с ним, во двор Агафьи Петровны въехало такси. Машина остановилась у калитки, из неё появился огромный чемодан, а следом — Кристина, которая держала телефон у уха и с таким возмущением объясняла кому-то подробности своей несправедливой судьбы, что водитель предпочёл выгрузить остальные вещи молча и поскорее уехать. Алексей замер с пучком сена во рту. Если бы в тот момент ему предложили на выбор встречу с собственной бывшей любовницей или повторное превращение в осла, он, пожалуй, попросил бы уточнить, нельзя ли выбрать что-нибудь третье. — Мама! — крикнула Кристина, не успев закончить телефонный разговор. — Я к тебе на несколько дней. Только не начинай сразу про работу, мне и без того плохо. — Я и не начинала, — ответила Агафья Петровна, появляясь на крыльце. — Это ты ещё из машины не вылезла, а уже всем рассказала, какая ты несчастная. Чемодан-то зачем такой? Ты на три дня или зимовать? Кристина поцеловала мать в щёку, поморщилась при виде грязи на дорожке и лишь тогда заметила Бонифация. Тот поспешно отвернулся, надеясь, что обыкновенный серый осёл не представляет интереса для женщины, которая когда-то утверждала, будто узнает его даже в темноте по одному дыханию. — А он всё ещё у тебя? — спросила Кристина. — По-моему, за это время у него морда поумнела. — Это он от хорошей жизни задумчивый, — отрезала Агафья. — А ты ступай в дом, пока соседям не сообщила все наши семейные новости. Шкет вылез из-под тележки, проводил приезжую заинтересованным взглядом и негромко присвистнул. — Какая нарядная. Эта из тех, кто в грязь наступает только ради красивой фотографии? — Хуже, — буркнул Алексей. — Эта из тех, кто потом заставляет фотографа извиняться перед грязью. Вечером Кристина устроилась на кухне с чашкой чая и наконец изложила матери историю своего увольнения. Из разговора, который Алексей слушал через приоткрытое окно, выяснилось, что после исчезновения руководителя в компании началась проверка старых проектов, сменилось начальство, а затем новый директор решил сократить отдел. Кристина считала, что её следовало сохранить хотя бы за профессионализм и способность ладить с людьми; новый директор, судя по всему, придерживался другого мнения. — А всё из-за этого Алексея, — с досадой произнесла она. — Исчез, оставил после себя ворох недоделанных дел, и теперь всем расхлёбывать. Представляешь, мама, мне пришлось объяснять чужие договоры, о которых он сам половину времени ничего не помнил! Алексей возмущённо поднял голову. О своих договорах он помнил прекрасно. Во всяком случае, о тех, которые заканчивались премией. — Он ведь ещё и обещал мне помочь перейти в другой отдел, — продолжала Кристина. — Говорил: «Не волнуйся, я всё устрою». Я тогда отказалась от предложения в другой фирме. Думала, если человек слово дал, значит, можно положиться. Сено вдруг показалось Бонифацию сухим и колючим. Он действительно обещал. Помнил даже, где именно: в машине, возле её дома, когда торопился закончить разговор, потому что Виктория уже дважды звонила и спрашивала, не забыл ли он купить хлеба. Тогда обещание казалось ему удобным способом сделать Кристину счастливой на ближайшие полчаса; что она воспримет его всерьёз, он почему-то не предусмотрел. — Значит, зря отказалась, — спокойно сказала Агафья. — А теперь что будешь делать? — Мам, ты вообще слышала, что я сказала? Меня предали! — Слышала. Только работу тебе искать всё равно придётся. И с мужиками разбираться самой придётся. Я тебе могу пирог испечь, но прожить за тебя жизнь у меня не получится. Кристина обиделась и ушла в комнату. Агафья долго сидела у окна, глядя на нетронутую чашку дочери, потом вздохнула и всё-таки поставила в духовку пирог. Алексей, наблюдавший за ней, подумал, что некоторые люди продолжают заботиться о близких даже тогда, когда сердятся на них; сам он прежде предпочитал считать любую неприятную правду поводом немедленно отложить разговор. Позднее у забора появилась Сильва. Он обрадовался ей так, словно весь день провёл не в собственном дворе, а в каком-то особенно неприятном учреждении. — У Вас сегодня несчастный вид, — заметила она. — Опять тележка? — Сегодня тележка ни в чём не виновата. У нас гости. — Не любите гостей? — Некоторых люблю. Особенно тех, кто приходит сам, не требует отдельной комнаты и умеет вовремя уйти. Сильва засмеялась, но, когда он так и не придумал следующей шутки, придвинулась ближе. — Тогда расскажите, что случилось. Не обязательно всё. Только то, о чём Вам не станет неприятно говорить. Алексей посмотрел на её внимательные глаза. Рассказать правду означало бы начать с собственной прежней жизни, с Виктории, с измен и обещаний, которые он раздавал, не собираясь исполнять. Он не был готов. И всё же впервые не захотел прикрывать своё молчание красивой выдумкой. — Я сегодня вспомнил, как однажды подвёл кое-кого, — признался он. — Тогда мне казалось, что ничего страшного не произошло. А теперь выяснилось, что для него это было важно. ---------- Глава 20. Знахарка, которая не продаёт счастье. На второй день Кристина объявила, что собирается начать новую жизнь. Начало получилось внушительным: она проспала до полудня, потребовала кофе, обнаружила, что у матери нет нужного ей сиропа, и решила, что провинциальное существование разрушает человеческую личность гораздо быстрее, чем плохой начальник. Агафья Петровна, которая к этому часу успела накормить кур, растопить печь и заставить Бонифация отвезти к сараю несколько мешков, посоветовала дочери начать новую жизнь с мытья собственной чашки. — Я, между прочим, недавно к знахарке ездила, — сообщила Кристина за обедом, словно это обстоятельство окончательно доказывало, насколько серьёзно она относится к переменам. — Представляешь, в такую глушь забралась! У них там даже навигатор дорогу нормально не показывает. Алексей, дремавший под окном, открыл один глаз. Название села, произнесённое вслед за этим, он узнал сразу. Именно там Виктория провела детство и юность, туда ездила к родным, там жили знаменитая тёща и её ещё более знаменитая мать, и именно оттуда в их доме появлялись душистые травы, после которых кухня пахла летом даже в феврале. — И что тебе там понадобилось? — спросила Агафья. — Хотела узнать, почему у меня в жизни всё наперекосяк. Мне сказали, там женщина есть, помогает людям, если совсем беда. Я к ней два часа добиралась, ещё деньги за такси отдала, а она даже разговаривать толком не стала. — Почему такси? А где твоя прекрасная машина, платежи за которую забирали всю зарплату и даже подработки? — Мама, какая машина? Я тебе совершенно о другом толкую, услышь меня уже! Она даже не снизошла до общения! Какая-то деревенская ведьма посчитала, что её время ценнее моего! — Может, ты ей тоже с порога рассказала, какие все вокруг виноватые? — Мама! Я вообще-то пришла за помощью. А она на меня посмотрела и сказала, что помогает только людям с чистым сердцем. Ты представляешь? Я ей деньги предложила, а она отказалась! И добавила, что чужое счастье не продаётся. Агафья медленно отложила ложку. — Умная женщина. — Ты издеваешься? — Нисколько. Если бы за каждый чужой грех, который мне приносят исправлять, платили, я бы давно новый сарай построила. Только мне такой оплаты и даром не надо. Кристина возмущённо задвинула стул, но пирог со стола всё-таки прихватила. Алексей лежал неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Он вспомнил, как Виктория однажды смеялась, рассказывая о строгой дальней родственнице, которая могла выставить из дома даже родного племянника, если тот приходил просить любовное зелье вместо того, чтобы извиниться перед невестой. Тогда история показалась ему особенно забавной. Теперь почему-то не смешила. — А ты чего уши развесил? — осведомился Шкет, возникнув возле его морды. — Тебе тоже к знахарке надо? Хотя, от скверного характера, говорят, хорошо помогает работа. — Я уже прохожу полный курс, спасибо. — Тогда не отвлекайся. Вон твоя красавица гуляет. Сильва действительно вышла в загон, но рядом с ней уже шёл Граф. Жеребец что-то увлечённо рассказывал, показывая движением головы на тренировочный круг, а она слушала с таким живым интересом, что Алексей не решился её окликнуть. После вчерашнего разговора о собственных ошибках он особенно остро почувствовал, как легко можно испортить хорошее мгновение чужим недовольством. Он повернулся к сараю, но не успел сделать и нескольких шагов, когда за спиной раздалось: — Боня! Вы куда? Я Вас искала. Сильва подошла к ограде, оставив Графа возле поилки. Алексей постарался выглядеть человеком, то есть ослом, который совершенно не следил за происходящим. — У нас сегодня дома много разговоров, — сказал он. — Я решил прогуляться от них подальше. — Тогда останьтесь здесь. Я как раз собиралась рассказать Вам, что нашла на дальнем лугу. Она поведала о маленьком ручье за конюшней, о камышах и месте, где ветер собирал листья в золотистые вихри. Алексей слушал, а сам думал о том, что ещё недавно непременно потребовал бы объяснить, почему она сначала разговаривала с Графом. Теперь ему хотелось только одного: чтобы она продолжала рассказывать, иногда сбивалась, смеялась над собой и не замечала, как быстро наступают сумерки. ---------- Глава 21. Почти свободный осёл. На третий день выяснилось, что Кристина приехала не только жаловаться. Она записала мать на обследование в городскую клинику, потому что Агафья всё чаще хромала по утрам, а на прошлой неделе едва не упала с крыльца. Старуха сперва объявила, что не собирается тратить время на докторов, которым всё равно нечего ей сказать, кроме слова «возраст», затем потребовала узнать, кормят ли там прилично, и, наконец, согласилась поехать на два дня при условии, что за хозяйством присмотрит сосед Степан Ильич. — Только осла моего не перекорми, — распорядилась она, вручая соседу ключ от сарая. — Он у меня хитрый. Будет смотреть голодными глазами, будто неделю не ел, а сам только что полведра овса умял. — Понял, Агафья, — кивнул Степан Ильич. — У меня у самого внук такой. Кристина погрузила сумки в машину, бросила на Бонифация рассеянный взгляд и уехала вместе с матерью. Алексей проводил их до калитки и некоторое время наслаждался тишиной. Потом обнаружил, что без привычного стука Агафьиной палки двор кажется подозрительно большим, а работа, которую она обычно находила ему с самого утра, почему-то никуда не исчезла. — Свобода, — торжественно объявил Шкет, выскакивая из-под крыльца. — Можем делать всё, что захотим. Я, например, хочу к щенку. А ты? — Я бы хотел хотя бы один день провести без тележки. — Какие у тебя мелкие мечты. Раньше, помнится, ты хотел выбраться отсюда вообще. Алексей задумался. Действительно, раньше он готов был отдать всё за возможность уйти. Теперь первая мысль при слове «свобода» была о том, что Сильва, вероятно, скоро выйдет в загон. Однако именно в этот день её увели на дальний тренировочный луг, куда с утра отправился и Граф. Алексей обошёл свой двор, проверил ограду, выпил воды, снова проверил ограду и с некоторым раздражением понял, что отсутствие работы ещё не означает наличия приятных занятий. Шкет, которому наскучило наблюдать за этим беспокойством, предложил навестить щенка и заодно помочь старушке принести с дороги рассыпавшиеся поленья. Алексей согласился без особого энтузиазма, но уже через полчаса втянулся: маленький пёс носился вокруг него, уверенный, что огромные уши предназначены исключительно для развлечения, а хозяйка сторожки так искренне благодарила за помощь, что он даже не стал объяснять, насколько неудобно поднимать поленья зубами. К вечеру Сильва вернулась усталая, с репейником в хвосте и таким довольным выражением, что Алексей сразу понял: день у неё выдался прекрасный. Он хотел было сказать, что тоже замечательно провёл время, но в этот момент Шкет с гордостью объявил, что Бонифаций помогал старушке и целый час терпел, как щенок пытается откусить ему хвост. — Вы могли бы просто отдохнуть, — удивилась Сильва. — Мог бы. Но у них поленья по всей дороге валялись, а у Шкета такой вид, когда он за кого-то волнуется, что легче согласиться на всё сразу. — Вы очень изменились с нашей первой встречи. — Внешне? Надеюсь, в лучшую сторону. Я, между прочим, сегодня даже не валялся в грязи. — Я не об этом, — мягко ответила она. Он не стал выпытывать, что именно она имела в виду. Вместо этого спросил, как прошла тренировка, и Сильва с удовольствием принялась рассказывать о дальнем луге, где трава ещё оставалась зелёной, несмотря на осень. Там, оказывается, начиналась тропа, ведущая к старой груше. Алексей слушал и вдруг понял, что их давняя мечта больше не кажется совершенно невозможной. На следующий день Степан Ильич повёл Бонифация по дорожке к соседскому лугу: требовалось отвезти туда мешок корма и несколько жердей для ремонта ограды. Сильва гуляла на соседнем участке под присмотром конюха, и тот, занятый починкой калитки, разрешил ей пройти вдоль внутренней дорожки рядом с ослом. Между ними впервые не было досок, только узкая полоса утоптанной земли, запах мокрой травы и Шкет, который немедленно объявил себя ответственным за безопасность прогулки. Алексей внезапно растерял всё своё красноречие. Рядом Сильва оказалась ещё прекраснее, чем за забором, и к тому же он обнаружил, что совершенно не умеет идти непринуждённо, когда за каждым его шагом наблюдает женщина, ради которой хочется выглядеть хотя бы немного грациозным. — Вы сегодня необычайно молчаливы, — заметила она. — Стараюсь не споткнуться о собственные ноги. Их, как назло, четыре. — Мне кажется, у Вас прекрасно получается. — Тогда прошу не смотреть вниз. Вся красота — в верхней части. Сильва рассмеялась и пошла медленнее, подстраиваясь под его шаг. Они дошли до края луга, откуда между деревьями виднелся холм. До самой груши путь оставался закрыт воротами, но теперь Алексей мог показать ей её раскидистую крону, темневшую на фоне светлого неба. — Вот она, — сказал он. — Я обещал, что не выдумал. — Никогда и не сомневалась. Сильва остановилась рядом, и какое-то время они просто смотрели на дерево. Потом она легко коснулась его шеи, и Алексей вдруг понял, что ему совершенно не хочется придумывать красивую речь. Ему хотелось, чтобы эта прогулка длилась ещё хотя бы час, а если нельзя — чтобы потом была другая. С дальнего края луга раздалось нетерпеливое ржание. Граф стоял возле тренировочной ограды и смотрел на них с таким видом, будто обнаружил грубейшее нарушение правил соревнований, которых никто, кроме него, не объявлял. Сильва повернула голову, но не отошла от Алексея сразу. И от этого маленького промедления тот почувствовал себя счастливее, чем когда-либо после самой большой премии. ---------- Глава 22. Два дня молчания. Агафья вернулась из города с ворохом назначений, новыми таблетками и убеждением, что врачи прекрасно умеют тратить чужие деньги, зато совершенно не способны объяснить, почему старому человеку нельзя жить как прежде. Кристина осталась ещё на одну ночь, чтобы разобрать покупки, а утром уехала искать работу, предварительно пообещав матери звонить чаще. Агафья сделала вид, будто не придала обещанию никакого значения, но, когда машина скрылась за поворотом, долго стояла у калитки и только потом велела Бонифацию принести из сарая лёгкую тележку: тяжести ей теперь поднимать запретили. На соседнем дворе тем временем готовились к очередной контрольной тренировке. Граф и Сильва с самого утра обсуждали повороты, и Алексей, который после прогулки по лугу пребывал в состоянии почти неприличного счастья, обнаружил, что оно весьма непрочно. Он видел, как Граф приблизился к Сильве, как та что-то сказала ему и засмеялась, а затем жеребец осторожно снял губами репейник с её гривы — ровно с той самой гривы, к которой Алексей ещё вчера боялся прикоснуться без разрешения. Шкет, заметив перемену в лице приятеля, благоразумно предложил пойти к сторожке. Алексей отказался. Ему казалось, что стоит отвернуться, и на соседнем дворе непременно случится что-нибудь такое, о чём он потом пожалеет всю оставшуюся ослиную жизнь. Вечером Сильва пришла позже обещанного. Алексей успел несколько раз объяснить себе, что нисколько не обижен, а когда она появилась, встретил её с такой холодной вежливостью, что она удивлённо остановилась. — Вы на меня сердитесь? — С чего бы? У Вас насыщенная жизнь. Тренировки, беседы, услуги парикмахера. Я всё понимаю. — Какого парикмахера? — Граф сегодня так заботливо занимался Вашей гривой, что я решил: скоро откроет собственный салон. Сильва долго смотрела на него, и весёлое выражение постепенно исчезало из её глаз. — Он снял репейник. Я попросила, потому что сама не могла дотянуться. Вы могли бы спросить меня, прежде чем обижаться. — Я и не обижаюсь. — Тогда почему Вы говорите со мной так, будто я сделала что-то дурное? Алексей хотел возразить, но услышал собственные слова словно со стороны и вдруг узнал в них прежнего себя — человека, который считал, что его хорошее настроение должно быть главным правилом для всех окружающих. Это сходство разозлило его ещё сильнее. — Возможно, потому, что я не умею так красиво бегать и не могу помочь Вам с каждым репейником, — с трудом выговорил он. — Боня, мне не нужно, чтобы Вы становились Графом. Но я не собираюсь переставать разговаривать с ним только потому, что Вам неприятно. Она ушла прежде, чем он успел придумать ответ. Алексей остался у забора и впервые обнаружил, что знакомая щель между досками может казаться совершенно непреодолимой преградой, даже когда с другой стороны никого нет. На следующий день он дважды подходил к ограде и оба раза возвращался, так и не решившись окликнуть Сильву. Граф, напротив, чувствовал себя превосходно: тренировался, разговаривал с ней, а при виде Бонифация любезно спрашивал, не требуется ли соседу помощь с тележкой. Алексей с трудом удерживался от ответов, которые Агафья непременно сочла бы основанием лишить его ужина. — Ты ведь сам всё испортил, — заметил Шкет к вечеру. — Благодарю за редкую проницательность. — Пожалуйста. Могу ещё объяснить, как исправить. Только тебе не понравится. — И как же? — Ртом. Подойдёшь и скажешь, что был дураком. Для тебя, конечно, новость неприятная, но мы все уже привыкли. На второй вечер Сильва стояла у дальней ограды одна. Алексей подошёл медленно, остановился возле знакомой щели и некоторое время смотрел на собственные копыта. — Простите меня, — сказал он наконец. — Я увидел то, что мне не понравилось, и решил, будто Вы обязаны оправдываться. Это было некрасиво. И очень по-ослиному, хотя ослы, между прочим, ни в чём не виноваты. Сильва не улыбнулась сразу. — Мне было обидно, Боня. Я думала, Вы мне доверяете. — Я тоже так думал. Оказалось, доверять гораздо сложнее, когда боишься кого-нибудь потерять. Она подошла ближе, но не коснулась его. Алексей не пытался сократить оставшееся расстояние. — Мне нравится разговаривать с Графом, — сказала Сильва. — Он понимает скачки. И иногда он бывает очень добрым, хотя старается, чтобы никто не заметил. Но к этому забору я прихожу не ради него. Алексей поднял голову. Ему ужасно захотелось спросить, ради кого же она приходит, однако он впервые за много лет сумел не превратить чужую искренность в экзамен с обязательным правильным ответом. — Я постараюсь больше не заставлять Вас объяснять очевидное, — сказал он. — Это будет нелегко. — У меня прекрасный наставник. Маленький, лохматый и совершенно невыносимый. — Слышал! — донеслось из-под тележки. Сильва рассмеялась. На этот раз она сама протянула шею и осторожно коснулась его лба. Алексей закрыл глаза, благодарный ей не за то, что она выбрала его, а за то, что после неприятного разговора всё-таки захотела вернуться. ---------- Глава 23. Сон о доме. В ту ночь Алексею приснилась Виктория. Не та холодная женщина, которая подала ему последнее утреннее пиво, и не загадочная ведьма, чьи семейные истории он теперь вспоминал с осторожностью, а его собственная жена в старой домашней футболке, с собранными на затылке густыми каштановыми волосами и смешной морщинкой между бровями. Она стояла на кухне, пыталась открыть банку с огурцами и возмущалась тем, что в доме, где живёт взрослый мужчина, приходится самостоятельно бороться с каждой крышкой. Он рассмеялся, подошёл сзади и обнял её. Виктория повернула голову, коснулась щекой его лица, и он почувствовал знакомый запах травяного шампуня, тёплую кожу и то удивительное домашнее спокойствие, которое прежде замечал только тогда, когда его лишался. Ему хотелось сказать, как сильно он соскучился, но жена уже рассказывала о чём-то совершенно обыкновенном: что соседка снова перепутала их почтовые ящики, что надо купить картошки и что на выходных они могли бы наконец поехать за город. Алексей слушал и думал, что согласился бы сейчас хоть на поездку за картошкой, хоть на самый скучный вечер перед телевизором, лишь бы она не исчезала. Он проснулся от собственного жалобного крика. В сарае было темно, снаружи шуршал дождь, а Шкет, устроившийся возле его передних ног, недовольно поднял голову. — Ты чего? Мне такой прекрасный сон снился. Там огромная кость была, совершенно бесхозная. — Мне Вика приснилась, — тихо ответил Алексей. Шкет помолчал. Он знал о жене приятеля достаточно, чтобы не спрашивать, почему тот вдруг вспомнил дом, но совершенно не умел делать вид, будто понимает человеческие страдания во всех подробностях. — Соскучился? — Очень. — Тогда почему у тебя морда такая, будто ты ещё и в чём-то виноват? Алексей долго смотрел на тёмный дверной проём. Ему вспомнились утренние встречи с Сильвой, их прогулка к лугу, её смех, то, как она сердито отворачивалась во время ссоры и как осторожно прикоснулась к нему после примирения. Он любил Викторию — теперь это стало ясно с такой болезненной простотой, что даже спорить было не с чем. И всё же стоило представить Сильву, как внутри поднималось другое, не менее настоящее чувство, от которого он уже не хотел отказываться. — Я, кажется, опять всё запутал, — признался он. — Или запутался. — Ну, это ты умеешь, — согласился Шкет. — Но сейчас-то кого обидел? — Пока никого. И очень боюсь, что обижу. — Тогда не спеши. Ты, когда спешишь, обычно сначала лезешь куда-нибудь головой, а потом зовёшь меня вытаскивать. Совет был не слишком изящным, зато удивительно подходил к обстоятельствам. Алексей улёгся обратно, но уснуть не смог. Впервые ему хотелось не придумать оправдание, не получить прощение заранее и даже не выбрать между двумя дорогими существами, а понять, как сделать так, чтобы ни одна из них не расплачивалась за его слабость. Утром Сильва заметила, что он почти не разговаривает. Они стояли у забора, слушая, как воробьи спорят из-за последних ягод, и она вдруг спросила: — Вы сегодня где-то далеко, Боня. Что случилось? — Дом приснился, — ответил он после паузы. — Хороший сон? — Очень. Оттого и грустно. Сильва не стала требовать подробностей. Она просто осталась рядом, и Алексей, благодарный за её молчание, впервые понял, что счастье иногда бывает не наградой, а ответственностью. Ему хотелось прижаться к ней и забыть обо всём, но он лишь осторожно коснулся её щеки, словно обещал самому себе быть бережнее, чем прежде. За соседской конюшней Граф громко объявил, что до очередной контрольной тренировки осталось совсем немного времени и настоящим спортсменам не пристало проводить утро у забора. Сильва рассмеялась, но не спешила уходить. Алексей тоже улыбнулся — не потому, что окончательно разобрался в себе, а потому, что даже с этой тяжестью на сердце был рад видеть её счастливой. ---------- Глава 24. Ночной гость. Граф терпеть не мог проигрывать. Особенно в состязаниях, о которых никто не предупреждал и правила которых, по его мнению, следовало сначала обсудить с компетентным жеребцом. Сильва всё чаще задерживалась у соседского забора, а в последние дни ещё и смеялась над шутками Бонифация с таким удовольствием, будто тот умел не только таскать тележки, но и показывать рекордное время на дистанции. Граф решил, что подобное положение вещей требует обстоятельного размышления, и однажды ночью вышел к старому дубу за дальним загоном. На нижней ветке сидела сова. Она смотрела на него с выражением, которое Граф счёл вызывающим, поскольку привык, что при его появлении окружающие по крайней мере делают вид, будто впечатлены. — Вам, наверное, тоже известно, кто я, — сказал он, останавливаясь под деревом. — Вороной жеребец, — отозвалась сова. — Ночью это определить нетрудно. Все вы примерно одинаково чёрные. Граф оскорблённо переступил с ноги на ногу. — Я участвовал в соревнованиях, на которых собирались лучшие лошади округа. — Поздравляю. А сюда зачем пришёл? — Подумать. — Тогда не стану мешать. У нас тут по ночам это редкое занятие. Некоторое время они молчали. Граф успел мысленно перечислить все свои достоинства, вспомнить два выигранных старта и одну особенно красивую фотографию, после чего обнаружил, что ни один из этих аргументов не объясняет, почему Сильва предпочитает проводить вечера возле покосившегося забора. — Допустим, Вам нравится одна кобыла, — произнёс он наконец. — Умная, красивая, отлично бежит. А она почему-то интересуется ослом. Что бы Вы посоветовали? — Для начала перестать называть его ослом так, будто это ответ на все вопросы. — Но он и есть осёл! — А ты жеребец. Мы уже установили ваши биологические особенности. Дальше что? Граф сердито фыркнул. Сова даже не пошевелилась. — Я мог бы дать ей гораздо больше, — заявил он. — Я понимаю её мечты, могу тренироваться рядом, знаю, как устроены скачки. А он что может? Стоять и смешить её? — Может быть, ей иногда хочется именно смеяться. Ты спрашивал? — Я не собираюсь унижаться до подобных расспросов. — Тогда, пожалуй, придётся и дальше угадывать. Граф поднял голову к ветке. Ему хотелось ответить что-нибудь особенно остроумное, но выяснилось, что разговаривать с совой почти так же неприятно, как с Бонифацием, только сова ещё и не боялась выглядеть невежливой. — А если ей понадобится помощь? — спросил он после долгого молчания. — Настоящая. Не яблоко принести и не поболтать вечером. — Поможешь? — Разумеется. — Даже если она потом поблагодарит не тебя? Граф не ответил сразу. Вдалеке скрипнула дверь конюшни, за деревьями пробежал ветер, и он вдруг представил Сильву усталой после очередной тренировки. Наутро хозяин снова собирался проверять её скорость, хотя она всё чаще возвращалась с круга слишком тихой и долго стояла возле поилки, не притрагиваясь к воде. — Помогу, — сказал он наконец, уже без привычной торжественности. — Но благодарить меня ей всё-таки следует. — Вот и договорились, — заметила сова. — Начни с того, что утром посмотри, как она себя чувствует, прежде чем приглашать бежать наперегонки. Граф хотел спросить, почему ночная птица распоряжается им, словно старый тренер, но сова уже повернула голову к лесу. Разговор, очевидно, был окончен. Жеребец вернулся к конюшне, по-прежнему уверенный, что достоин самого лучшего, однако впервые допустил неприятную мысль: возможно, Сильве нужно не всё лучшее, что он готов ей предложить, а нечто совсем другое. Наутро он действительно отказался от предложенной конюхом короткой гонки и так упёрся перед стартом, что конюх махнул рукой и позволил Сильве пройти круг спокойным шагом. Алексей, наблюдавший за происходящим из соседнего двора, решил, что у Графа, вероятно, началась простуда, поскольку прежде тот не упускал ни одной возможности продемонстрировать скорость. Сильва же впервые за несколько дней вернулась с тренировки не измученной, а довольной и сама предложила вечером встретиться у забора. Скачки были уже близко. Во дворе всё чаще обсуждали дорогу, проверяли снаряжение и пересчитывали мешки с кормом. Алексей слушал эти разговоры с неприятным чувством, но не стал торопить Сильву расспросами. Ему хотелось провести оставшиеся спокойные вечера рядом с ней — не как человек, который заранее требует обещаний, а как тот, кто готов быть рядом, пока его присутствие нужно. ---------- Глава 25. Так разбиваются мечты Утром, когда за соседской конюшней ещё лежал густой туман, Алексей проснулся от непривычного шума. Обычно в этот час двор наполнялся ворчанием Агафьи Петровны, которая искала то очки, то ведро, то собственную палку, неизменно обнаруживая все три предмета там, где сама же их оставила. Сегодня, однако, за забором хлопали дверцы автомобиля, скрипели колёса, звенели металлические застёжки, а чей-то незнакомый голос громко распоряжался, куда ставить ящики с кормом. Алексей поднялся, стряхнул с уха приставшую соломинку и подошёл к ограде. Возле конюшни стоял большой фургон для перевозки лошадей, а конюхи торопливо проверяли ремни и переговаривались о дороге. Вчера Сильва говорила, что отправка уже близко, но он всё равно оказался совершенно не готов увидеть машину, в которой её увезут. Сильву вывели из конюшни немного позже. Её серебристая шерсть была тщательно вычищена, грива аккуратно заплетена, а поверх спины лежала дорожная попона. Она выглядела такой красивой и торжественной, что Алексей невольно расправил плечи, хотя при его нынешнем телосложении этот жест производил весьма сомнительное впечатление. Рядом шёл Граф, не упускавший случая сообщить всем желающим и нежелающим, что прекрасно знаком с порядком проведения крупных соревнований, поскольку сам неоднократно выступал на подобных мероприятиях и однажды даже удостоился фотографии в местной газете. — Сильва! — окликнул Алексей, просунув морду между досками. — Подождите! Она сразу повернула голову и направилась к нему, но конюх натянул повод. — Ну куда ты? Сейчас поедем, красавица. Некогда свидания устраивать. — Всего на минуту! — возмущённо крикнул Алексей, прекрасно зная, что человек услышит лишь ослиное ржание. Сильва остановилась и посмотрела на него с таким сожалением, что ему захотелось немедленно сломать забор, отобрать у конюха повод и объявить соревнования отменёнными по причине чрезвычайных обстоятельств личного характера. Однако он вовремя вспомнил, сколько сил она отдала тренировкам и как мечтала о предстоящем старте, поэтому вместо протестов постарался улыбнуться. — Я буду ждать Вас здесь, — сказал он. — И не вздумайте возвращаться без награды. Хотя нет, возвращайтесь как угодно. Главное — возвращайтесь. — Боня, — тихо ответила Сильва, — я обязательно вернусь. И тогда мы наконец доберёмся до нашей груши. — Я уже договорился с деревом. Оно обещало никуда не уходить. Она рассмеялась, и Алексей с облегчением увидел, что напряжение в её глазах немного ослабло. Ему хотелось сказать ещё столько всего, что ни одна разумная лошадь не согласилась бы слушать подобную речь перед долгой дорогой, но конюх снова потянул повод, и Сильва послушно шагнула к фургону. — Берегите себя! — успел крикнуть Алексей. — И Вы тоже, Боня! Граф проводил её долгим взглядом, затем повернулся к Бонифацию и с достоинством заметил, что настоящие спортсмены перед стартом нуждаются прежде всего в спокойствии, а не в излишне эмоциональных прощаниях. Алексей хотел ответить, что некоторым настоящим спортсменам не помешало бы время от времени помолчать, но тут возле его передних ног мелькнула знакомая лохматая тень. — Я с ней поеду, — сообщил Шкет. — Куда? — На скачки. Посмотрю, что там за важное мероприятие, ради которого весь двор с утра стоит на ушах. — Шкет, тебя туда никто не пустит. — Ты меня обижаешь. Я, между прочим, уже трижды проникал в магазин, куда собак категорически не пускают, и однажды совершенно случайно оказался на чужой свадьбе. Правда, выгнали меня оттуда раньше, чем подали горячее, но это исключительно потому, что невеста оказалась нервная. Пока Алексей пытался придумать достаточно убедительные возражения, пёс обежал фургон, дождался, когда грузчик откроет боковой отсек для снаряжения, и незаметно юркнул внутрь между двумя большими сумками. Через мгновение оттуда показался кончик его хвоста и тут же исчез. — Шкет! — отчаянно позвал Алексей. — Не волнуйся! — донеслось из-за сумок. — Если там кормят, привезу тебе что-нибудь вкусное! Дверца захлопнулась. Алексей остался у забора, наблюдая, как фургон медленно выезжает со двора, поворачивает на дорогу и скрывается за деревьями, увозя двух самых нужных ему существ, наконец он смог признаться в этом самому себе. Только теперь он заметил, что утренний туман почти рассеялся и день обещает быть удивительно ясным. Обычно подобная погода казалась ему прекрасным поводом для прогулки. Сегодня же он впервые пожалел, что солнце не умеет поторапливать время. ---------- Глава 26. Скачки глазами Шкета Шкет обнаружил, что путешествовать в грузовом отсеке фургона гораздо менее романтично, чем представлялось снаружи. Сумки пахли кожей, сеном, конским потом и каким-то особенно неприятным средством для чистки снаряжения, от которого немедленно захотелось чихать. Машину то и дело подбрасывало на неровностях дороги, и пёс, не успевший как следует устроиться, несколько раз перекатился из одного угла в другой, после чего решил, что люди совершенно напрасно хвастаются изобретением колеса. На четырёх собственных лапах, по его мнению, передвигаться было куда надёжнее. Когда фургон наконец остановился, за дверцами послышались громкие голоса, ржание незнакомых лошадей и такой густой запах животных, свежего сена и мокрой земли, что Шкет мгновенно забыл о неудобствах дороги. Он осторожно высунул морду из-за сумок и увидел, как один из работников открывает боковой отсек. Пёс прижался к полу, дождался, когда мужчина отвернётся за очередным ящиком, и выскользнул наружу с той непринуждённостью, с какой опытные путешественники выходят из собственного купе. Перед ним раскинулся ипподром. Огромное пространство было огорожено белыми барьерами, вдоль дорожек стояли трибуны, а повсюду сновали люди в ярких куртках, жокеи в разноцветных шлемах и лошади, каждая из которых выглядела настолько ухоженной, будто её ежедневно расчёсывали специально обученные парикмахеры. Шкет остановился, принюхался и с некоторым разочарованием обнаружил, что среди всего этого великолепия совершенно невозможно определить, где находится ближайшая кухня. Сильву вывели из фургона вместе с остальными участниками. Она заметно волновалась: переступала с ноги на ногу, прислушивалась к незнакомым звукам и внимательно осматривала дорожку, по которой вскоре предстояло бежать. Шкет подобрался к ней сзади, спрятался за колесом тележки и негромко тявкнул. — Привет от нашего длинноухого! Сильва вздрогнула и повернула голову. — Шкет?! Как ты здесь оказался? — Служебная командировка. Бонифаций, между прочим, так переживает, что едва забор не съел. Я решил лично убедиться, что ты тут не скучаешь. — Он действительно так волнуется? — Если бы ты видела его морду, когда фургон уехал, сама бы попросила водителя развернуться. Так что давай уже выигрывай и возвращайся, а то мне ещё всю дорогу выслушивать его придётся. — А как ты сам мог ее увидеть, если ехал в том же фургоне? — За время общения я видел все возможные изменения его морды, и теперь мне не составляет труда сделать мысленный фоторобот, соответствующий случаю. Сильва улыбнулась. Волнение никуда не исчезло, но теперь она держалась увереннее, словно вместе с маленьким лохматым псом сюда неожиданно приехала частичка знакомого двора, вечерних разговоров и того самого покосившегося забора, возле которого её всегда ждали. — Передай ему, что я постараюсь. — Сама передашь. Я в чужих любовных делах исключительно наблюдатель. Впрочем, наблюдателем Шкет оказался весьма деятельным. Он успел обследовать почти всю территорию возле конюшен, познакомиться с пожилым псом, который охранял склад и совершенно не разделял его представлений о гостеприимстве, найти выброшенный бутерброд и едва не попасть под ноги человеку с огромной охапкой попон. К началу соревнований он уже прекрасно знал, где можно пролезть под оградой, откуда лучше всего видно дорожку и какой из работников наиболее склонен делиться едой с посторонними собаками. Когда Сильву повели к старту, Шкет занял место возле невысокого служебного ограждения, откуда ему открывался прекрасный вид на дорожку. Трибуны гудели, люди размахивали программками, громкоговоритель называл участников, а пёс с некоторым недоумением наблюдал, как множество совершенно взрослых людей с одинаковым азартом ждёт, когда несколько лошадей побегут по кругу. Если бы кто-нибудь предложил ему аналогичное развлечение, он непременно уточнил бы, предусмотрена ли за просмотр приличная кость. Сильва стояла у стартовой линии, окружённая соперницами. Её серебристая шерсть сияла на солнце, уши были насторожены, а взгляд устремлён вперёд. Шкет не разбирался в спортивных тонкостях, но даже он заметил, как напряжены её мышцы и как нетерпеливо она перебирает копытами, ожидая сигнала. Раздался стартовый звук, и лошади рванули вперёд. Первые мгновения Шкет вообще не понял, что происходит. Мимо пронеслись разноцветные куртки, взметнулась земля, загрохотали копыта, и весь мир вдруг превратился в стремительно удаляющееся облако пыли. Он бросился вдоль ограды, стараясь не упускать Сильву из виду, но довольно быстро обнаружил, что состязаться в скорости с породистыми скаковыми лошадьми для собаки его комплекции несколько самонадеянно. Пришлось остановиться возле поворота и ждать, когда участницы снова окажутся достаточно близко. Сильва шла в первой группе. На прямом участке она постепенно прибавляла скорость, её движения становились всё свободнее, и Шкет с восторгом понял, что впервые видит её такой, какой она, вероятно, всегда мечтала быть: стремительной, сильной, полностью захваченной бегом. Она обошла одну соперницу, затем вторую, и с трибун донёсся одобрительный гул. Шкет, забыв обо всех приличиях, принялся лаять так громко, что стоявший рядом мужчина раздражённо попросил его заткнуться. — Сам заткнись! — немедленно отозвался пёс, хотя человек, разумеется, услышал лишь ещё более возмущённый лай. ---------- Глава 27. Когда перестают аплодировать Наутро Алексей занял место у забора ещё до рассвета. Сильва не выходила: после вчерашних скачек ей с трудом удалось добраться до стойла, и теперь конюхи берегли каждый её шаг. Шкет принёс приятелю половину булки, но тот отказался даже понюхать её. Пёс не стал обижаться и отправился к соседям, едва заметил машину ветеринара. За последние дни Шкет успел приметить, что конюх, занося в конюшню тяжёлые вёдра, открывает наружную дверь с помощью короткой верёвки, привязанной к щеколде: потянет за свободный конец — и можно не ставить груз на землю. Вечером конец обычно оставался свисать возле старой скамьи. Пёс запомнил это совершенно случайно, но теперь всё чаще обращал внимание на устройство чужих дверей, словно предчувствовал, что однажды ему придётся открывать их самостоятельно. В конюшне врач долго изучал снимки, осматривал повреждённую переднюю ногу и наконец объяснил хозяину, что перелома нет, зато серьёзно пострадали связки. При правильном уходе Сильва могла восстановиться настолько, чтобы нормально ходить, однако возвращение к профессиональным скачкам оставалось под большим вопросом. Ей требовались покой, лечение и месяцы осторожной реабилитации. — Месяцы? — переспросил хозяин. — Мне нужна скаковая лошадь, а не украшение для конюшни. — Сейчас перед Вами травмированное животное, которому нужна помощь, — сухо ответил ветеринар. — Ускорить восстановление приказом не получится. Шкет лежал под приоткрытым окном и слышал, как хозяин принялся подсчитать расходы. Врач предложил в случае необходимости найти Сильве другого владельца или место для реабилитации и подчеркнул, что на данный момент травма не требует усыпления. Хозяин потребовал письменное заключение, но ничего не обещал. Сильва слышала разговор из стойла. Когда Шкет осторожно проскользнул к ней, она стояла, опустив голову, и не сразу заметила гостя. — Привет, чемпионка. Боня с рассвета торчит у забора. Ещё немного, и его назначат почётным столбом. — Ты всё слышал? — Слышал. Врач сказал, что ты можешь поправиться. Только не сразу. — А скачки? Шкет помолчал. После вчерашнего дня ему особенно не хотелось утешать её пустыми обещаниями. — Пока никто не знает. Но я слышал, что у вас с Бонифацием есть одна груша, которой совершенно всё равно, с какой скоростью ты к ней придёшь. Сильва слабо улыбнулась. Потом отвернулась к стене, и пёс понял, что на сегодня шуток достаточно. Однако, когда Шкет уже собрался уходить, Сильва неожиданно попросила его остаться. Она долго смотрела на собственную перебинтованную ногу, словно надеялась разглядеть под повязкой ответ, которого не дал ветеринар. Ещё совсем недавно весь её день подчинялся движению: утренней разминке, знакомому ритму копыт, радости от того, что ветер не успевает за ней. Теперь даже дорога до поилки казалась расстоянием, которое придётся преодолевать с чужой помощью. — Знаешь, чего я больше всего боюсь? — спросила она. — Не того, что проиграла. Я боюсь, что однажды они выведут остальных на тренировку, а меня оставят здесь навсегда. Что я буду слушать, как они возвращаются, и вспоминать, каково это — бежать. — Врач не сказал «навсегда», — осторожно напомнил Шкет. — Он сказал, что сначала нужно вылечить ногу. И что даже если скачек больше не будет, ты сможешь гулять. — Я всю жизнь училась побеждать. А как научиться просто гулять? Шкет не нашёлся с ответом. Ему вспомнилось время, когда он остался без хозяина и каждый день ждал, что его снова позовут домой. Тогда ему тоже казалось, что другой жизни не бывает. Он не стал рассказывать Сильве, как быстро привык к улице, потому что знал: некоторые перемены не становятся легче от чужого примера. — Не знаю, — признался он. — Но если захочешь учиться, я могу составить компанию. Я, правда, гуляю не очень быстро, зато умею находить места, где люди оставляют бутерброды. Сильва слабо рассмеялась. Потом попросила его передать Боне, что она не хочет, чтобы он видел её такой. Шкет пообещал передать лишь первую половину просьбы — что ей сейчас тяжело, — а вторую оставил при себе: решать за Бонифация, кого и когда ему любить, он не собирался. Алексей выслушал новости молча. Он хотел спросить, чем помочь, что принести, как облегчить ей боль, но каждый вопрос упирался в одно и то же: у него были четыре копыта, а между ними стоял забор. К вечеру конюх открыл окно Сильвиного стойла, и Алексей услышал знакомый голос. — Боня? Вы здесь? — С самого утра. У меня важные переговоры с одной необыкновенной лошадью, и я не уйду, пока она хотя бы немного не улыбнётся. — Мне страшно, Боня. Вдруг я больше никогда не смогу бегать? Он не стал обещать ей побед, которых не мог гарантировать. Вместо этого рассказал, как утром едва не поссорился с Агафьей Петровной, когда та попыталась оттащить его от забора, и как Шкет отказался делиться булкой с соседским котом, потому что «спасательные операции требуют серьёзного питания». Сильва слушала, сначала молча, затем с редкими короткими смешками. Но стоило Алексею спросить, что сказал врач, как она отвернулась от окна. — Вы ведь не обязаны ждать, — тихо возразила Сильва. — Я не знаю, кем буду, если больше не смогу бегать, — сказала она после паузы. — Вчера мне казалось, что я почти победила. Сегодня хозяин обсуждает, сколько будет стоить моё лечение, словно я испорченная вещь. И мне стыдно, что Вы видите меня такой. ---------- Глава 28. Красота требует жертв Первые дни Граф справлялся о здоровье Сильвы почти ежедневно. Он подходил к её окну, рассказывал о тренировках и подробно объяснял, как однажды сам повредил сухожилие, но благодаря железной воле быстро вернулся в форму. Сильва вежливо слушала, хотя после перевязок у неё болела нога и хотелось тишины. Затем она попросила хотя бы ненадолго перестать обсуждать соревнования, и жеребец обиделся: ему казалось, что его благородное участие встречают с удивительной неблагодарностью. Через несколько дней конюх вывел Сильву на короткую прогулку. Она похудела, грива растрепалась, а каждый шаг давался с трудом. Граф направился было ей навстречу, но, увидев, как она хромает, невольно отступил. Его взгляд скользнул по перебинтованной ноге и усталой морде, после чего он поспешно заговорил о назначенной тренировке. — Мне разрешили немного гулять, — сказала Сильва, стараясь улыбнуться. — Прекрасно. Надеюсь, лечение идёт успешно. Мне, к сожалению, пора: форму необходимо поддерживать постоянно. Он удалился к тренировочному кругу, где уже ждала молодая гнедая кобыла. Сильва некоторое время смотрела ему вслед, потом позволила конюху увести себя в стойло. Алексей наблюдал за происходящим из-за забора, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Ты видел? — спросил он у подошедшего Шкета. — Видел. И, по-моему, Граф даже не понял, как это выглядело. — Раньше он часами не отходил от неё! — Раньше она бегала быстрее всех, а на неё оглядывались даже люди. Теперь ей трудно дойти до поилки, и у нашего красавца внезапно появилось множество неотложных дел. Алексей долго смотрел на Графа, который уже демонстрировал молодой кобыле свой лучший галоп. Потом произнёс с неожиданной горечью: — А ведь я его понимаю, Шкет. Пёс поднял голову. — Надеюсь, ты сейчас объяснишь, что имел в виду что-нибудь совершенно другое. — Когда рядом красивая женщина, которая смеётся над твоими шутками и восхищается тобой, любить её очень легко. А потом она заболевает, устаёт, плачет или просто нуждается в тебе. И вдруг оказывается, что у тебя срочная работа, важная встреча или неподходящее настроение. — У тебя, я смотрю, богатый жизненный опыт. — Богаче, чем хотелось бы. Шкет помолчал, потом осторожно спросил: — А твоя жена? Алексей вспомнил Викторию в старой домашней футболке, с растрёпанными волосами и усталыми глазами. Вспомнил, как однажды она заболела, а он вместо того, чтобы приготовить ей чай, раздражённо спросил, почему в доме закончился кофе. Вспомнил вечера, когда она просила отложить телефон и просто посидеть рядом, а он считал, что одного его присутствия в квартире вполне достаточно. — Вика тоже иногда болела. И расстраивалась. И ждала, когда я наконец обращу на неё внимание. А я считал, что если принёс цветы и поцеловал её перед сном, то на этом мои обязанности закончились. Мне нравилось, когда она была весёлой, красивой и счастливой. Особенно если для этого мне самому ничего не требовалось делать. — И что теперь? — Теперь смотрю на Графа и думаю, что ещё недавно мы бы с ним прекрасно друг друга поняли. Шкет подошёл ближе. — Сейчас вы совершенно разные. Он пошёл смотреть на новую кобылу, а ты с утра торчишь возле конюшни и ждёшь, когда Сильве станет хоть немного легче. — Мне страшно, Шкет. Она ведь всю жизнь была красивой, быстрой, сильной. А теперь даже встать нормально не может. И этот породистый болван своим поведением только подтверждает все её страхи. — Тогда скажи ей, что она тебе нужна. Не поверит сегодня — приходи завтра. И послезавтра. Ты же месяцами у её забора дежурил, когда она прекрасно обходилась без твоей помощи. Неужели теперь, когда ты действительно нужен, собираешься сдаться? Вечером Сильва сама позвала Бонифация к окну. Она выслушала историю о том, как Шкет стащил у Агафьи Петровны пирожок и попытался обвинить соседского кота, а затем неожиданно спросила: — Боня, Вам не кажется, что я стала некрасивой? Алексей растерялся. Он мог бы немедленно осыпать её комплиментами, но понял, что она спрашивает совсем о другом. — Мне кажется, что Вам очень больно и Вы страшно устали. И я хочу, чтобы Вы скорее поправились. А всё остальное, признаться, даже не замечал. — Граф замечает. — У Графа удивительный талант замечать совершенно ненужные вещи. Когда я впервые Вас увидел, мне показалось, что прекраснее Вас никого на свете нет. А теперь я знаю, что Вы упрямая, иногда ужасно сердитесь, совершенно не умеете беречь себя и способны довести меня до седины, хотя, казалось бы, куда уж дальше. И всё равно каждое утро я просыпаюсь с одной мыслью: скорее бы Вас увидеть. — Даже теперь? — Особенно теперь. Сильва опустила голову, и по её морде медленно скатилась слеза. Алексей прижался к забору, мучительно желая оказаться рядом, но она сама сделала шаг ближе к окну. — Спасибо, Боня. За то, что Вы всё ещё здесь. — А где же мне ещё быть? Мы, между прочим, до сих пор не добрались до нашей груши. ---------- Глава 29. Последняя ночь Прошло почти две недели после скачек. Дожди затянулись, а лечение Сильвы продвигалось медленнее, чем надеялся ветеринар. Отёк то уменьшался, то возвращался после самой короткой прогулки, и однажды врач снова приехал со снимками. Шкет, давно изучивший все лазейки соседского двора, немедленно устроился под открытым окном конюшни. — Появились признаки осложнения, — объяснил ветеринар хозяину. — Я рекомендую специализированную клинику. Восстановление ещё возможно, но прежних спортивных результатов ждать, скорее всего, не стоит. Хозяин выслушал стоимость лечения и так резко захлопнул папку со счетами, что Шкет вздрогнул. — За такие деньги я новую лошадь куплю! — Эта лошадь ещё может жить без боли. Если Вы не готовы оплачивать лечение, попробуем найти ей другого владельца или место для реабилитации. Но на это потребуется время. — У меня здесь не приют. Врач прямо отказался проводить усыпление: при нынешнем состоянии Сильвы оно не было медицински обоснованным. Он предложил немедленно связаться с реабилитационным центром и предупредил, что свободное место может появиться не сразу. Хозяин ничего не обещал. Он только потребовал письменное заключение, велел конюху закрыть Сильву в стойле и раздражённо заметил, что будет искать другое решение. Шкет вернулся к Алексею встревоженным, но пока ещё надеялся, что врач сумеет убедить хозяина. Они весь вечер обсуждали, нельзя ли попросить Агафью Петровну принять Сильву. Однако старушка с трудом справлялась с одним ослом и едва ли могла оплатить лечение большой лошади. Алексей несколько раз пытался придумать, как объяснить ей происходящее, но всякий раз упирался в непреодолимое обстоятельство: люди не понимали его слов. Поздно вечером Шкет снова пробрался к конюшне. Возле ворот он услышал, как хозяин разговаривает с конюхом. Тот стоял с опущенной головой и явно не одобрял услышанного. — Завтра придёт ветеринар. Последнюю ночь живёт, вы уж покормите её получше. — Но ведь врач говорил, что можно лечить… — Этот отказался. Найдётся другой специалист, который не станет читать мне лекции. Я уже договорился, что утром приедут и осмотрят её. И хватит об этом. Хозяин ушёл, а Шкет остался за пустой бочкой, не в силах пошевелиться. Ещё вчера Сильва боялась, что больше никогда не сможет бегать. Теперь люди решили, что, если она не будет бегать, ей незачем жить. Он помчался к Алексею и едва не сбил его с ног. — Боня, нам нельзя ждать до утра! Когда пёс пересказал разговор, Алексей несколько мгновений молчал. Потом медленно повернулся к конюшне. — Из-за того, что она хромает? Они хотят её убить из-за того, что она хромает? — Хозяин так сказал. Тот врач возражал, но завтра он собирается позвать другого. — Значит, мы заберём её сегодня. — Куда? — К старому дубу у лесной опушки. Там сухо, рядом ручей. А утром попробуем найти помощь. — То есть сначала похитим лошадь, потом будем думать? — Если у тебя есть другой план, я внимательно слушаю. — Есть. Для начала я открою конюшню, а ты перестанешь ходить вдоль забора и наконец решишь, с какой стороны собираешься его перепрыгивать. — Погоди, — сказал Шкет. — А если мы приведём к ней того первого врача? Он же хотел помочь. — До утра мы его не найдём. А завтра может оказаться поздно. Сначала выведем Сильву, потом попробуем добраться до людей, которые захотят её лечить. Алексей посмотрел на приятеля. — Ты со мной? Шкет оскорблённо фыркнул. — Нет, конечно. Пойду домой и буду спать, пока ты в одиночку совершаешь самое безумное похищение в истории нашей деревни. Боня, иногда мне кажется, что ты совершенно не ценишь нашу дружбу. Они дождались, пока в соседском доме погаснут окна. Шкет пробрался под оградой возле сарая и забрался на старую скамью у конюшни. Днём он не раз видел, как конюх открывал дверь, потянув за оставленную здесь верёвку, привязанную к щеколде; теперь предстояло повторить человеческий трюк без человеческих рук. Пёс ухватился зубами за свободный конец и потянул. Металлический стержень поднялся не сразу; псу пришлось несколько раз упираться лапами в доски, пока дверь наконец не приоткрылась. Он замер, прислушиваясь к тишине, и проскользнул внутрь. Сильва стояла, опустив голову. Услышав его шаги, она удивлённо подняла уши. — Шкет? Почему ты здесь ночью? — Потому что днём у нас слишком много зрителей. Сильва, слушай внимательно: завтра хозяин собирается тебя усыпить. Мы с Бонифацием решили, что это совершенно неподходящий способ лечения, и пришли тебя забирать. Она долго смотрела на него, словно не понимая смысла слов. Потом тихо спросила: — А куда? — К лесу. Боня ждёт снаружи. — Я не смогу быстро идти. — Мы и не будем быстро. Главное — выбраться отсюда. Шкет помог открыть нижнюю защёлку стойла, и Сильва осторожно вышла в проход. Возле двери она остановилась и оглянулась на конюшню, где прожила столько счастливых дней. Отсюда ей были видны пустой тренировочный круг, поилка и дальний загон, в котором спал Граф. Когда-то она представляла, что вернётся сюда после победы, а теперь уходила ночью, прихрамывая, вместе с маленьким бродячим псом. ---------- Глава 30. Пятый прыжок Когда Алексей увидел Сильву возле сарая, ему захотелось немедленно броситься к ней, но между ними по-прежнему стоял забор. Шкет заранее выбрал участок, где доски давно расшатались, а нижний край был затянут ржавой металлической сеткой. Через неё можно было просунуть морду, но даже самый стройный осёл не сумел бы протиснуться целиком, не говоря уже о большой лошади с повреждённой ногой. — Боня, — тихо позвала Сильва. — Шкет сказал, что Вы собираетесь меня спасти. — Да. Хотя, признаться, мне бы хотелось начать наше первое совместное ночное путешествие при несколько более романтических обстоятельствах. Она попыталась улыбнуться, но больная нога дрогнула, и Сильва едва удержала равновесие. Алексей отошёл от ограды, прикинул высоту и решил, что другого выхода нет. — Я перепрыгну. — Ты? — переспросил Шкет. — Прости, просто хочу убедиться, что правильно расслышал. Алексей разбежался. Первый прыжок закончился ударом в грудь и весьма болезненным приземлением. Во второй раз он сумел подняться немного выше, но зацепился передними копытами за верхнюю доску и снова рухнул в грязь. После третьей попытки у него саднила вся грудь, после четвёртой он несколько минут не мог отдышаться. Шкет уже перестал шутить и тревожно оглядывался на дом хозяина: шум рано или поздно должен был кого-нибудь разбудить. — Боня, не надо! — испугалась Сильва. — Вы же покалечитесь! Он поднял голову и увидел её за оградой — измученную, с перебинтованной ногой, но всё ещё пытающуюся беспокоиться о нём больше, чем о себе. Где-то за конюшней хлопнула дверь. Времени почти не осталось. Алексей отошёл дальше, разбежался в пятый раз и прыгнул из последних сил. На мгновение ему показалось, что он действительно летит. Так вот что чувствуют птицы, когда летают? Затем заднее копыто задело край доски, грудь больно ударилась о верх забора, и он тяжело рухнул по другую сторону. Несколько секунд он лежал неподвижно, слыша лишь собственное прерывистое дыхание и испуганные голоса друзей. — Боня! — Жив, — прохрипел он, с трудом поднимая голову. — Только, кажется, птицей мне всё-таки не стать. Шкет подбежал ближе. На груди Алексея зияла рана, шерсть пропиталась кровью, но осёл уже пытался встать. — Ты весь изранен! — Потом разберёмся. Нам нужно расширить проход. Он подошёл к тому самому месту, где когда-то впервые подглядывал за Сильвой через дыру в заборе. Теперь ему предстояло превратить эту дыру в выход. Ржавая сетка впивалась в губы, острые края царапали морду, а зубы у ослов, как выяснилось, совершенно не предназначены для работы с металлом. Но Алексей рвал проволоку, упирался копытами в землю, снова тянул и не останавливался даже тогда, когда губы начали кровоточить. Шкет тем временем перегрыз старую верёвку, удерживавшую одну из досок, а затем принялся оттаскивать в сторону обломки, чтобы Сильва не поранилась. — Ещё немного! — подбадривал он. — Уже копыто пролезет! Теперь голову! Боня, осторожнее, справа торчит проволока! Наконец сетка оторвалась от столба, а расшатанная доска с треском вывалилась наружу. Образовался достаточно широкий проход, но Сильве пришлось двигаться через него почти боком, осторожно переставляя ноги. Алексей стоял рядом, готовый поддержать её, а Шкет проверял каждый шаг, словно внезапно получил должность главного распорядителя спасательных операций. Когда они выбрались на дорогу, за соседским домом уже горел свет. Шкет первым заметил, что кто-то вышел во двор с фонарём, и торопливо погнал друзей к лесной тропинке. До ближайшей лесной опушки оставалось меньше километра, но они шли медленно. Сильва едва опиралась на больную ногу, Алексей чувствовал, как при каждом движении саднит грудь, а Шкет постоянно возвращался назад, проверяя, не приближаются ли люди. Один раз им пришлось спрятаться за густыми кустами, пропуская автомобиль, который проехал по дороге в сторону деревни. — Я больше не могу, — прошептала Сильва, когда тропинка начала подниматься в гору. Алексей остановился рядом и осторожно подставил ей плечо. — Ещё немного. Там старый дуб, под ним можно отдохнуть. — Ты уже дважды говорил, что осталось немного, — заметил Шкет. — А ты уже дважды обещал перестать ворчать. — Я ничего подобного не обещал. И вообще, если мы выберемся из этой истории, ты будешь должен мне самую большую колбасу, какую только можно найти. Сильва тихонько рассмеялась, но смех сразу сменился болезненным вздохом. Алексей прижался к ней плотнее, помогая преодолеть особенно неровный участок, и почувствовал, что силы стремительно уходят. Он уже не мог понять, кто из них поддерживает другого и каким образом им вообще удаётся двигаться дальше. Небо на востоке начало светлеть, когда они добрались до лесной опушки. На небольшом пригорке возвышался старый дуб с огромным дуплом, а под его ветвями лежала сухая трава, защищённая от ветра густыми кустами. Шкет первым выбежал вперёд, проверил, нет ли поблизости людей, и радостно махнул хвостом. — Сюда! Здесь можно лечь. Только справа корень, Сильва, осторожнее! ---------- Глава 31. Утро, которое всё изменило Солнце поднялось над лесом, заглянуло между ветвей старого дуба и легло на лицо Алексея тёплой полосой. Он недовольно поморщился, попытался отвернуться и вдруг почувствовал, что лежит совершенно не так, как привык за последние месяцы. Земля была холодной, спина затекла, под щекой шуршала сухая трава, а самое удивительное заключалось в том, что перед глазами оказались собственные пальцы. Он смотрел на них долго и с некоторым недоверием. Пальцы были грязные, исцарапанные, с обломанным ногтем на указательном, но совершенно настоящие. Алексей медленно пошевелил ими, сжал ладонь в кулак, разжал, потом поднёс обе руки к лицу и ощупал лоб, нос, подбородок. Уши, слава богу, заканчивались там, где им и полагалось. Он осторожно сел, охнул от боли в груди и огляделся. Ни копыт, ни серой шкуры, ни хвоста, который ещё вчера так удачно отмахивался от чего угодно. На нём были прежние человеческие брюки и рубашка, будто кто-то бережно сохранил их с того самого утра, когда его жизнь пошла совершенно не туда. Правда, рубашка была разорвана на груди, а сквозь ткань проступала кровь. — Шкет, — хрипло позвал он. — Шкет, ты где? Пёс, дремавший возле его ног, поднял голову, зевнул и посмотрел на него. Затем моргнул, вскочил, обежал вокруг два раза и остановился, недоверчиво втягивая воздух. Алексей протянул к нему руку. Шкет осторожно понюхал ладонь, потом лицо, снова ладонь и наконец сел, словно окончательно потерял способность понимать происходящее. — Боня? — спросил он. — Я тебя слышу! И понимаю! И кажется, я уже не совсем Боня. — А я-то думал, у меня после этой ночи от недосыпа галлюцинации! — Шкет подпрыгнул, ткнулся мокрым носом ему в щёку и немедленно отскочил. — Ты посмотри на себя! Ни ушей приличных, ни хвоста! Чем ты теперь мух отгонять будешь? Алексей рассмеялся, но смех отозвался такой болью в груди, что он согнулся и закашлялся. Шкет сразу перестал прыгать. — Эй, осторожнее. Ты вчера из себя чуть решето не сделал. И вообще, у нас тут ещё одна пациентка. Алексей даже во сне не забывал о Сильве ни на минуту. И только неожиданно появившиеся руки и полное понимание собачьего лая на пару мгновений отвлекли его от самого главного. Она лежала рядом, укрытая сухими листьями, которые ночью натаскал Шкет. Он повернулся, собираясь позвать любимую, и замер. Рядом с ним, на примятой траве, лежала женщина. Её длинные каштановые волосы рассыпались по плечам, одна рука была подложена под щёку, другая осторожно придерживала ногу, словно даже во сне она боялась неловко повернуться. Лицо было бледным и измученным, но таким знакомым, что Алексей на мгновение перестал дышать. Он знал этот изгиб губ, эти длинные ресницы, упрямую складку между бровями, появлявшуюся всякий раз, когда она пыталась скрыть тревогу. Знал родинку возле ключицы, тонкие пальцы и запах травяного шампуня, который вдруг донёс до него утренний ветер. — Вика?.. — произнёс он едва слышно. Женщина открыла глаза. Миндалевидные, тёплые, до боли родные. Она посмотрела на него и улыбнулась так, как улыбалась когда-то по утрам, прежде чем их дом наполнился недомолвками, подозрениями и взаимными обидами. — Здравствуй, Лёша. Он отшатнулся, больно упёрся ладонью в корень и тут же снова придвинулся, не веря собственным глазам. Ему хотелось одновременно обнять её, задать тысячу вопросов и потребовать объяснений у всего мироздания. Но самым первым оказалось совершенно нелепое: — А Сильва где? Виктория посмотрела на него, потом на Шкета, который уже догадался обо всём и теперь изо всех сил старался не шутить по больному. — Я здесь, Боня. Она произнесла это тем самым голосом, с которым он столько вечеров разговаривал через забор. И в эту секунду всё наконец встало на свои места: серебристая лошадь, ради которой он забывал о еде и сне, была его женой! Женой, о которой он тосковал, которую считал безвозвратно потерянной и перед которой до сих пор оставался виноват. Он полюбил её снова, не узнав ни лица, ни голоса в зверином обличье, не имея ни малейшей надежды когда-нибудь вернуться к прежней жизни. — Это ты? — потрясённо спросил он, хотя ответ уже был очевиден. — Я. — Всё это время… — Да. — И ты знала? Виктория медленно покачала головой. — Я знала, кем была сама. Но не знала, что Бонифаций — это ты. Мне и в голову не могло прийти, что мой муж окажется ослом в соседнем дворе. Хотя, — она слабо улыбнулась, — теперь, когда я это произнесла, звучит не так уж невероятно. — Я бы на твоём месте воздержался от подобных замечаний, — вмешался Шкет. — У него и без того самооценка после пятисот тележек с камнями сильно пострадала. Алексей хотел спросить, каким образом всё произошло, но вдруг вспомнил самое страшное. Он быстро взглянул на Викторину ногу, на её побледневшее лицо и осторожно придвинулся ближе. — Болит? — Уже не так, как вчера. Но наступать я пока не могу. — Значит, никуда не вставай. Я тебя понесу. — Лёша, у тебя грудь в крови! — Переживу. Только сначала посмотрим, что у тебя с ногой. ---------- Эпилог. Обещание под старой грушей Дом встретил их тишиной, пылью на подоконниках и холодильником, в котором, к величайшему разочарованию Шкета, не оказалось даже жалкого кусочка колбасы. Алексей немедленно объявил это временным недоразумением, пообещал исправиться и впервые за долгое время отправился в магазин не за пивом, не за подарком, призванным загладить очередную провинность, а за самыми обыкновенными продуктами для самого обыкновенного семейного ужина. Прежде, правда, пришлось разобраться с больницей. У Виктории обнаружили серьёзное растяжение связок голеностопа, а не перелом; ей назначили покой, фиксирующую повязку и повторный осмотр. Алексей отделался глубокими ссадинами, ушибами и несколькими швами на груди. Врач долго смотрел на повреждения, выслушал сбивчивый рассказ о старом заборе и поинтересовался, не пытался ли пациент случайно преодолеть его верхом на лошади. Алексей заверил, что всё было гораздо сложнее, но подробностей не сообщил. Виктория, сидевшая рядом с костылём, так старательно прятала улыбку, что врач в конце концов посоветовал обоим побольше отдыхать. Они не сразу вернулись к прежней жизни. Слишком многое изменилось за месяцы, проведённые порознь, и даже самое чудесное примирение не могло одним махом стереть все обиды. Виктория иногда просыпалась ночью оттого, что ей снилась узкая конюшня и невозможность позвать на помощь. Алексей порой вздрагивал, услышав за окном стук, а однажды поймал себя на том, что машинально пытается отогнать муху несуществующим хвостом. Шкет, наблюдавший за этой сценой с дивана, выразил искреннее сожаление по поводу того, что не успел запечатлеть её для потомков. Но главное изменилось не в привычках. Теперь, когда Виктория уставала, Алексей не предлагал ей отвлечься и перестать грустить, а спрашивал, чем может помочь. Если ему приходилось задерживаться, он звонил заранее. Если она сердилась, он не хлопал дверью и не уходил искать более приятного общества, а оставался и слушал, даже когда услышанное ему не нравилось. Виктория, со своей стороны, училась не прятать страх за язвительными замечаниями и не превращать каждую ссору в испытание, которое муж обязан выдержать без права на ошибку. Они оба слишком хорошо знали, к чему приводит привычка распоряжаться чужим сердцем, не интересуясь, что с ним происходит. Шкет освоился в доме гораздо быстрее хозяев. Он выбрал себе место на диване, убедился, что мягкие подушки действительно существуют, и с энтузиазмом принялся доказывать, что собакам совершенно необходим дополнительный ужин. Алексей пытался возражать, но всякий раз терпел поражение, стоило приятелю напомнить о пяти прыжках через забор и ночном походе за сухими листьями. Виктория подозревала, что Шкет будет пользоваться этой историей до глубокой старости, и не особенно возражала. В один из выходных они втроём отправились к Агафье Петровне. Алексей долго откладывал поездку, не представляя, как объяснить старушке исчезновение Бонифация, но оставить её в неведении было бы ещё хуже. Он привёз продукты, лекарства и деньги на ремонт сарая, а когда хозяйка, щурясь, спросила, не видел ли он её пропавшего осла, растерялся так основательно, что Шкет отвернулся, пряча улыбку. — Видел, — наконец ответил Алексей. — С ним всё хорошо. Он теперь… в надёжных руках. — Уж не продали ли, ироды? — всполошилась Агафья Петровна. — Такой осёл был! Упрямый, конечно, до невозможности, зато добрый. И слушал, когда с ним разговаривала, будто всё понимал. Алексей опустился рядом с ней на скамейку и осторожно взял её натруженную руку. Ему хотелось рассказать правду, но он понимал, что старушка либо не поверит, либо немедленно отправит его к врачу, основным профилем которого были галлюцинации и навязчивые идеи. — Он Вас очень любил, — сказал Алексей. — И никогда не забудет. Агафья Петровна помолчала, потом смахнула с колен невидимую пылинку. — Ну, коли живой и сытый, и на том спасибо. Только передай, если встретишь: зря он без спросу ушёл. Я ему яблок припасла. Шкет, сидевший у крыльца, вздохнул так тяжело, что Алексей едва не рассмеялся. Они оставили старушке свой телефон и договорились приезжать чаще. По дороге обратно заехали к пожилой сторожихе, у которой жил спасённый когда-то щенок. Тот вырос в крепкого, нескладного пса и встретил Шкета с таким восторгом, что оба немедленно принялись носиться по двору, забыв о собственном достоинстве. Алексей наблюдал за ними и думал, как много произошло в его жизни благодаря существам, которых прежде он вряд ли удостоил бы даже взглядом. О судьбе Сильвиной конюшни они узнали позже. Ветеринар, отказавшийся усыплять травмированную лошадь, действительно пытался найти для неё место в реабилитационном центре, а хозяин ещё некоторое время требовал возмещения за исчезнувшее животное. Однако поиски так и не дали результата, и вскоре его внимание полностью переключилось на новых лошадей и предстоящий сезон. Граф продолжал тренироваться рядом с молодой гнедой кобылой. Однажды Шкет, приехав с друзьями в деревню, увидел его за оградой. Жеребец выглядел всё таким же великолепным и, узнав пса, первым делом спросил, удалось ли найти Сильву. — Удалось, — ответил Шкет. — Она теперь там, где её любят, даже когда она не может бегать. Граф долго молчал, потом отвернулся к тренировочному кругу. Пёс не стал ждать продолжения разговора. Ему было совершенно незачем объяснять породистому жеребцу то, что один упрямый осёл сумел понять без всяких подсказок. Когда Виктория наконец смогла ходить без костыля, Алексей предложил ей съездить к старой груше за холмом. Они столько раз говорили о ней через забор, что дерево давно превратилось в обещание, которое оба боялись не успеть исполнить. На этот раз никто не торопился. Они оставили машину у просёлочной дороги, медленно поднялись на пригорок, а Шкет побежал впереди, делая вид, что лично открывает для них совершенно неизвестные земли. ---------- ДО ТОГО, КАК ВСЁ НАЧАЛОСЬ История Виктории I. Село, в котором не спрашивали лишнего В селе, где выросла Виктория, чужие новости узнавали раньше, чем их успевали сообщить собственным родственникам, зато о действительно важных вещах предпочитали помалкивать. Здесь могли целую неделю обсуждать, отчего у председателя новая машина и кто оставил у магазина корзину с молодыми кабачками, но никто не спрашивал, почему к дому на краю улицы иногда приезжают люди из соседних районов, а уезжают, крепко прижимая к груди свёртки, от которых пахло полынью, мёдом и дымом. Впрочем, если какой-нибудь приезжий всё-таки проявлял любопытство, ему охотно объясняли, что живут там две женщины, мать и дочь, которые знают толк в травах, не любят пустой болтовни и, если не хотят отвечать, способны посмотреть так, что даже у самого настойчивого человека сразу находятся неотложные дела. Дом стоял за последним поворотом, там, где асфальт кончался и дорога, не желая брать на себя лишних обязательств, превращалась в две колеи. За огородами начинались луга, дальше тянулась речка, летом мелкая и тёплая, а за ней поднимался лес. Виктория с детства знала в нём места, куда можно было ходить одной, места, где следовало держаться тропинки, и места, про которые бабушка говорила коротко: «Не твоё». Она никогда не объясняла, кто именно считал эти места своими, и внучка, обладавшая живым воображением, долго представляла себе обиженных медведей, лесников и одного особенно вредного лешего, которому непременно мешали спать все местные дети. Бабушку в селе называли по имени-отчеству, даже те, кто был старше её на добрый десяток лет. Мать Виктории предпочитала, чтобы её звали просто по имени, и всячески старалась придать семейному ремеслу приличный современный вид: записывала посетителей в тетрадь, хранила травы в подписанных банках и решительно отказывалась лечить переломы примочками. По её мнению, наличие у женщины особых способностей вовсе не освобождало её от обязанности знать, где находится ближайшая больница. Бабушка считала, что дочь слишком доверяет городским врачам; дочь отвечала, что мать слишком доверяет собственному упрямству. Спор продолжался много лет, не мешая обеим отправлять к врачу всякого, кому врач был действительно необходим. Виктория росла между этими двумя женщинами и довольно рано поняла, что в их доме слова «надо» и «нельзя» имеют куда больше оттенков, чем в школьном учебнике русского языка. Надо было вставать до жары, если собираешь зверобой; нельзя рвать последнюю травинку на поляне; надо благодарить за помощь, даже когда её оказывают молча; нельзя обещать человеку то, чего не можешь исполнить. Особенным пунктом шло запрещение брать чужое — причём бабушка почему-то относила сюда не только деньги и вещи, но также чужие решения, чужую волю и чужое счастье. Девочке подобная классификация казалась странной. Деньги можно положить в карман, а как положить туда чью-нибудь волю, она представить не могла. — Когда подрастёшь, поймёшь, — отвечала бабушка. — А нельзя мне понять сейчас? Я бы потом столько времени сэкономила. — Вот как поймёшь, тогда и поговорим о времени. Виктория сердилась, уходила в сад и торжественно обещала самой себе, что, когда вырастет, будет отвечать собственным детям прямо и понятно. Правда, к вечеру она обычно забывала об этом обещании, потому что в саду находилось множество занятий интереснее воспитательных принципов. Можно было выследить ежиху с выводком, построить из веток шалаш, испортить подол нового платья, а затем долго убеждать мать, что пятна от земляники имеют самое непосредственное отношение к изучению природы. Летом дом пах сушёными яблоками и травами, осенью — мокрой шерстью принесённых с улицы собак, зимой — дымом и мятой. В прихожей всегда стояла лишняя пара старых тапочек для гостей, а на кухонном подоконнике лежала толстая тетрадь с рецептами, написанными тремя разными почерками. Первый принадлежал прабабушке, второй — бабушке, третий, ровный и аккуратный, — матери. Виктория однажды попыталась вписать туда рецепт варенья, который придумала самостоятельно, и получила за это целую лекцию о том, что экспериментировать с малиной разрешается, а вот с незнакомыми корешками лучше не надо. Варенье, к слову, вышло отвратительное, и семейная мудрость впервые показалась ей убедительной. Посторонние охотно называли их ведьмами. В самом селе это слово произносили без особенного ужаса: у кого-то дед был кузнецом, у кого-то мать пекла лучшие пироги в округе, а у Виктории в семье умели то, чего другие не умели. Лишь изредка, когда над лесом поднимался туман и на дороге за деревней вдруг терялся знакомый поворот, даже самые насмешливые соседи вспоминали, что существуют вещи, к которым лучше относиться с уважением. Тогда у бабушки появлялись незваные посетители, мать недовольно ставила чайник, а Викторию отправляли спать раньше обычного. Разумеется, именно в такие вечера спать ей хотелось меньше всего. ---------- II. Наследство, которое нельзя положить в сундук Первый урок Виктория получила в возрасте, когда другие девочки старательно учились плести косички куклам. Бабушка отвела её за речку, поставила посреди луга и велела найти растение, которое поможет соседскому мальчику от кашля. Виктория немедленно выбрала самый большой лопух, поскольку рассудила, что от крупного растения пользы должно быть больше. Бабушка выслушала объяснение с совершенно серьёзным видом, предложила на всякий случай поискать поблизости целое дерево и только потом показала ей чабрец. С тех пор девочка ходила с маленькой корзиной, в которой обычно оказывалось вдвое больше ненужного, чем полезного. Мать проверяла сборы, заставляла переписывать названия растений и требовала знать не только, от чего помогает та или иная трава, но и кому она может навредить. Виктория возмущалась: в сказках ведьмы никогда не зубрили противопоказания. Мать соглашалась, что в сказках вообще удивительно мало внимания уделяют последствиям, и вручала дочери очередную книгу. Самое интересное начиналось после обычных уроков. Бабушка могла попросить внучку посидеть возле заболевшего телёнка, не касаясь его и не пытаясь ничего сделать, а потом спросить, что та почувствовала. Могла дать два одинаковых на вид узелка с травами и велеть определить, какой собран с добрым намерением, а какой — с дурным. Виктория подозревала, что её просто проверяют на наблюдательность, пока однажды не взяла в руки третий узелок, оставленный на столе без всяких объяснений. От него вдруг повеяло таким отчётливым холодом, что она выронила свёрток и расплакалась, хотя сама не понимала почему. Мать выбежала из соседней комнаты, а бабушка, вместо того чтобы утешить внучку, немедленно убрала узелок в старый железный ящик и заперла его на ключ. В тот вечер Виктории впервые объяснили, что не всякое умение следует проверять из любопытства и не всякую чужую просьбу необходимо исполнять. Некоторые люди приходили за помощью, а некоторые — за возможностью переложить на другого ответственность за собственные желания. Разница не всегда была заметна с первого взгляда. — Если к тебе придёт женщина и попросит сделать так, чтобы муж её больше не бил, ты что ответишь? — спросила мать. — Помогу, конечно. — Как? Виктория задумалась. Ей представилось множество великолепных вариантов, от внезапной немоты до превращения домашнего тирана в жабу. Бабушка, заметив выражение её лица, тяжело вздохнула. — Вот поэтому тебе ещё учиться и учиться. Мать рассказала о женщине, которой когда-то помогла уйти из опасного дома: нашла родственников, отвезла в районный центр, договорилась с врачом и лишь потом дала травяной сбор от бессонницы. Виктория была разочарована отсутствием эффектного колдовства, но постепенно поняла, что помощь не всегда должна выглядеть как чудо. Иногда достаточно вовремя открыть дверь, за которой человек давно не решался искать выход. — А если он придёт следом? — не отставала она. — Тогда будем думать, как защитить её. Но жить за неё не станем. Это разные вещи. Бабушка слушала, перебирая сухие стебли, и наконец добавила, что самая опасная ошибка в их ремесле — решить, будто ты лучше другого знаешь, какая судьба ему положена. Даже если другой человек ведёт себя так глупо, что удержаться от вмешательства бывает чрезвычайно трудно. Последние слова она произнесла с таким выражением, что мать сразу заподозрила намёк на собственный брак, и семейный разговор едва не перешёл в совершенно постороннее русло. С годами Виктория научилась узнавать растения по запаху, готовить отвары, накладывать повязки и замечать, когда привычная болезнь требует не домашнего настоя, а немедленного обращения к врачу. Её учили слушать человека до конца, даже если уже после первых трёх слов становилось ясно, что он собирается соврать. Учили не давать обещаний от чужого имени и не брать платы за то, чего не сумела сделать. В остальном каждая из наставниц придерживалась собственного метода: мать объясняла и заставляла записывать, бабушка показывала один раз и затем искренне удивлялась, как можно было не запомнить. Однажды Виктория спросила, обязана ли она остаться в селе и продолжить семейное дело. Мать долго смотрела в окно, за которым ветер гнул молодые яблони, а потом ответила, что обязанности такой нет. Дар, если он действительно есть, не исчезнет от того, что его обладательница выучится на другую профессию, выйдет замуж или поселится в городе. Но и сделать вид, будто ничего не знаешь, когда рядом нужна помощь, едва ли получится. Бабушка, присутствовавшая при разговоре, заметила, что в городах травы растут хуже, люди болеют чаще, а женихи попадаются особенно беспокойные. Виктория решила, что последнее утверждение требует серьёзной проверки. В подростковом возрасте она однажды попробовала приворожить мальчишку, который ей нравился. Способ был настолько безобиден, что даже строгая мать, узнав о случившемся, сначала не удержалась от смеха: Виктория подсыпала ему в чай сушёную мяту, собственноручно заготовленную на заднем дворе, и целых три дня ждала результата. Результат явился на четвёртый день в виде счастливого мальчишки, который попросил познакомить его с её подругой. Виктория сочла эксперимент окончательным доказательством бессилия любовной магии и почти неделю не разговаривала ни с тем, ни с другой. — Хорошо, что обошлась мятой, — заметила бабушка, когда внучка наконец призналась в содеянном. — А то ещё пришлось бы учить тебя, как снимать собственные глупости. — Я больше никогда никого привораживать не буду. ---------- III. Человек, который умел смешить В город Виктория уехала не назло семье, хотя бабушка долго подозревала именно это. Ей хотелось учиться, работать, ходить по улицам, где никто не знает, чей ты ребёнок и сколько поколений женщин до тебя сушили полынь под крышей одного и того же дома. Хотелось хотя бы некоторое время быть просто Викторией, а не наследницей, на которую смотрят с уважением, опаской или надеждой получить средство от всех бед сразу. Мать помогла собрать вещи, положила в чемодан аптечку, запасные носки и несколько пакетов с травами, после чего долго объясняла, где именно следует хранить каждый из них. Бабушка подарила маленькую записную книжку и велела записывать туда всё, что покажется важным. На первой странице собственноручно вывела: «Не путай любовь с жалостью, а жалость — с долгом». Виктория поступила учиться на ветеринарного врача. Животных она любила с детства, а бабушка не раз замечала, что внучка понимает их порой лучше, чем людей. Учёба давалась ей легко, особенно практические занятия, хотя преподавателей иногда удивляло, как быстро она находила причину беспокойства четвероногих пациентов. Получив диплом, Виктория собиралась работать по специальности, но после замужества всё откладывала это решение, пока ветеринария постепенно не осталась лишь профессией, записанной в дипломе. Первое время Виктория звонила домой почти каждый вечер. Она рассказывала о шумных улицах, о людях, которые спешили даже тогда, когда совершенно никуда не опаздывали, о крошечной съёмной квартире и о том, что в городских магазинах почему-то невозможно найти нормальную сушёную мяту. Бабушка интересовалась исключительно тем, хорошо ли закрывается входная дверь, мать спрашивала о работе и питании, а сама Виктория отвечала на оба вопроса одновременно, потому что в первые месяцы ей постоянно казалось, будто на все обычные дела отведено слишком мало времени. С Алексеем она познакомилась в день, который совершенно не располагал к романтике. С утра шёл холодный дождь, в автобусе сломался валидатор, а пакет с купленными на рынке яблоками разорвался как раз возле остановки. Яблоки с неожиданной прытью покатились под ноги прохожим, и Виктория, стоя посреди лужи, успела мысленно проклясть городской транспорт, бумажные пакеты и собственную привычку покупать всё сразу. Один особенно решительный плод уже направлялся под колёса подъезжавшей машины, когда неизвестный мужчина в хорошем пальто бросился ему наперерез, поскользнулся, едва не упал и всё-таки торжественно поднял добычу. — Спасён, — сообщил он, протягивая яблоко. — Прошу занести в протокол, что действовал исключительно из человеколюбия. Виктория посмотрела на его испачканный рукав и неожиданно рассмеялась. Мужчина улыбнулся в ответ так открыто, словно именно ради этого смеха и рисковал собственным достоинством. Затем помог собрать остальные яблоки, предложил второй пакет и признался, что сам намеревался купить продукты, но теперь, вероятно, придётся сначала приобрести новые брюки. Он говорил легко, не требуя внимания и не пытаясь сразу превратить случайную встречу в знакомство. Виктории это понравилось больше, чем она была готова признать. Звали его Алексей. Он работал в компании, где, по его словам, целыми днями занимался тем, что убеждал серьёзных людей не принимать несерьёзных решений, и иногда сам удивлялся, насколько плохо справляется с этой задачей в собственной жизни. Пока они шли к остановке, он успел рассказать историю о начальнике, перепутавшем два одинаковых портфеля, и о коллеге, который однажды поздравил не того человека с повышением. Виктория поймала себя на том, что уже забыла о промокших ботинках. У её нового знакомого был редкий дар: он умел делать чужой неудачный день немного легче, не притворяясь, будто ничего неприятного не случилось. У остановки Алексей предложил проводить её до дома. Виктория отказалась. Он не стал настаивать, лишь спросил, разрешит ли она позвонить и выяснить, благополучно ли добрались яблоки. Предложение было настолько нелепым, что она продиктовала номер прежде, чем успела вспомнить материнские наставления об осторожности. Уже в автобусе пришло сообщение: «Сообщите, пожалуйста, о состоянии пострадавших. Особенно того, который проявил склонность к побегу». Она улыбнулась и ответила, что все яблоки под наблюдением, а один герой дня, вероятно, нуждается в химчистке. Первое свидание состоялось через три дня. Алексей пришёл вовремя, принёс не цветы, а крепкий холщовый пакет и с чрезвычайно серьёзным видом заявил, что больше не намерен допускать трагедий среди фруктов. Виктория так смеялась, что несколько прохожих обернулись. Потом они гуляли по набережной, прятались от ветра в маленькой кофейне и спорили, может ли взрослый человек искренне верить в приметы. Алексей утверждал, что верит исключительно в плохую погоду, финансовую отчётность и необходимость иметь запасной зонт. Виктория ответила, что это очень ограниченная картина мира, и впервые рассказала ему о своём селе. Он слушал с любопытством, которое поначалу казалось совершенно искренним. Просил описать бабушкин дом, удивлялся количеству трав, интересовался, не приходится ли ей каждый вечер плясать вокруг костра и не собирается ли она когда-нибудь завести говорящего кота. Виктория возмущалась, потом замечала его виноватую улыбку и снова начинала смеяться. Ей нравилось, что рядом с ним можно было не изображать загадочную наследницу древнего ремесла и не оправдываться за свою семью. Она была просто молодой женщиной, которой хотелось ещё немного посидеть за столиком, хотя кофе давно закончился, а за окном уже зажглись фонари. Позже, вспоминая первые месяцы знакомства, Виктория нередко удивлялась, как много Алексей умел замечать. Он запомнил, что она не любит слишком сладкий чай, что у неё мерзнут руки даже в тёплую погоду и что перед важным разговором она машинально заплетает выбившуюся прядь. Если она задерживалась, он не устраивал допросов, а приезжал встретить; если уставала, привозил ужин и рассказывал что-нибудь смешное, пока она не начинала улыбаться. Однажды, когда Виктория заболела и упрямо собиралась идти на работу, Алексей явился с лекарствами, продуктами и таким видом, будто ему доверили спасение целого государства. Он провёл у неё почти весь день, неловко варил бульон и категорически запретил вставать с постели, пока не выяснилось, что сам не знает, где в квартире лежат чистые ложки. ---------- IV. Жених, которому не доверяли В село Алексей приехал в начале лета. Виктория заранее предупредила, что знакомство с её семьёй не похоже на обычный визит к будущей тёще, но он отмахнулся, пообещал быть безупречно вежливым и на всякий случай купил огромный торт, букет цветов и коробку дорогих конфет. Виктория посмотрела на покупки и заметила, что бабушка сладкого почти не ест, а мать предпочла бы хороший чай. Алексей тут же отправился за чаем, не забыв сообщить, что намерен завоевать расположение всей семьи, включая домашних животных, если таковые имеются. На последнем повороте к дому он спросил, не принято ли у них проверять женихов каким-нибудь особенным способом. Виктория ответила, что обычно хватает обычного разговора, но бабушка иногда бывает изобретательна. Мать встретила их у калитки. Она обняла дочь, внимательно посмотрела на гостя и сразу предложила ему умыться с дороги. Бабушка сидела под яблоней и чистила травы, хотя Виктория подозревала, что занятие было выбрано исключительно ради возможности не вставать навстречу приезжим. Алексей вручил подарки, сказал несколько вполне уместных слов о гостеприимстве, а затем, обнаружив, что бабушка смотрит на него поверх очков, неожиданно добавил, что никакого особенного подвига в поездке не совершил: дороги нынче хорошие, машина исправна, а с Викторией он и до края света доехал бы с удовольствием. — До края света не надо, — заметила бабушка. — Нам пока и до магазина далеко. Алексей засмеялся, решив, что испытание началось удачно. За обедом он рассказывал о работе, расспрашивал о саде, хвалил пироги и совершенно искренне восхищался тем, как легко Виктория ориентируется в семейных разговорах, где одно слово иногда заменяло целую историю. Мать слушала внимательно и отвечала приветливо, но когда гость вышел помочь соседу завести старую машину, спросила дочь, давно ли они знакомы и не слишком ли быстро всё происходит. Виктория ответила, что достаточно давно, чтобы понимать, чего хочет, и достаточно быстро, чтобы ещё не успеть устать от бесконечных расспросов. — Он тебе нравится, — сказала мать. — Я его люблю. — Я вижу. А вот любит ли он тебя так, как ты заслуживаешь, мне ещё предстоит понять. Виктория обиделась. Ей показалось, что мать нарочно ищет недостатки в человеке, который за несколько месяцев успел стать ей ближе многих старых знакомых. Она принялась перечислять достоинства Алексея, но мать остановила её и сказала, что вовсе не считает гостя дурным. Её настораживало другое: он слишком привык нравиться, слишком быстро находил подход к любому человеку и, похоже, не всегда замечал, где кончается обыкновенная приветливость и начинается обещание, которое другой может принять всерьёз. — Он умеет быть внимательным, — возразила Виктория. — Умеет. Вопрос в том, будет ли он внимателен, когда ему самому станет скучно, трудно или неудобно. Бабушка высказалась вечером, когда Алексей отправился за водой к колодцу. Она не пыталась скрыть, что жених ей понравился: хороший работящий парень, с юмором, не жадный, руки из правильного места растут, если не считать того, что он чуть не сломал садовую калитку, пытаясь починить её без разрешения. Но глаза у него, по бабушкиному выражению, слишком охотно провожали всё красивое. Виктория вспыхнула и напомнила, что красивые вещи замечают все нормальные люди, включая саму бабушку, которая только сегодня дважды похвалила соседского внука за прекрасные плечи. — Плечи у него и вправду хорошие, — согласилась бабушка. — Только я ему замуж не обещала. Ссора вышла серьёзной. Виктория заявила, что не собирается всю жизнь ждать человека, которого обе её наставницы сочтут достаточно благонадёжным. Мать ответила, что никто не требует ждать, но любовь не отменяет необходимости смотреть на поступки, а не только на намерения. Бабушка предложила всем наконец выпить чаю, потому что за долгие годы убедилась: самые важные семейные решения почему-то любят принимать на голодный желудок. Виктория ушла к речке, где просидела почти час, разглядывая отражение облаков и убеждая себя, что взрослые женщины иногда бывают удивительно несправедливы к чужому счастью. Алексей нашёл её по знакомой тропинке. Он не знал подробностей разговора, но по её лицу догадался, что знакомство с семьёй прошло не столь блестяще, как ему показалось. Вместо того чтобы расспрашивать, сел рядом, снял ботинки и опустил ноги в холодную воду. Потом признался, что успел трижды сказать не то, однажды перепутал банки с чаем и сушёной мелиссой и совершенно случайно пообещал бабушке починить крыльцо, хотя никогда прежде не чинил ничего крупнее дверной ручки. Виктория невольно улыбнулась. — Они считают, что ты меня обидишь, — сказала она наконец. Алексей помолчал. Ей хотелось услышать немедленное возмущение, но он неожиданно спросил, почему они так думают. Виктория пересказала материнские опасения, смягчив бабушкины выражения. Он слушал, ковыряя носком песок, а потом вздохнул и признался, что действительно любит женское внимание. Не потому, что собирается непременно кому-нибудь изменить, а потому, что приятно чувствовать себя интересным, остроумным, привлекательным. До знакомства с Викторией он редко задумывался, как со стороны выглядят его шутки и случайные комплименты. Теперь, сказал он, ему есть ради кого научиться думать раньше, чем открывать рот. — И ты научишься? — спросила она. — Постараюсь. Я ведь не хочу всю жизнь быть человеком, которому нельзя доверить даже поход за хлебом. Она поверила. Возможно, потому, что он впервые говорил без привычной лёгкости, не пытался обаять её одной удачной фразой и не обещал невозможного. А возможно, потому, что очень хотела верить. В тот вечер они вернулись к дому за руки, и мать, увидев их из окна, ничего не сказала. Бабушка только велела Алексею не забыть о крыльце, раз уж он так уверенно вызвался его чинить. Крыльцо они ремонтировали на следующий день втроём: Алексей работал, мать подавала инструменты, а бабушка руководила процессом с видом полководца, которому досталось неопытное, но многообещающее войско. ---------- V. То, что берут с собой Накануне отъезда Виктория помогала бабушке разбирать сушёные травы. Свадебные хлопоты закончились, Алексей уехал в город улаживать дела, а в доме впервые за много дней стало тихо. На столе лежали мешочки с мятой, зверобоем и душицей, за окном догорал длинный летний вечер, и Виктории вдруг захотелось остаться здесь ещё на несколько дней, хотя прежде она считала часы до возвращения к жениху. Бабушка, не поднимая головы, сказала, что дом никуда не денется, а дочь может приезжать, когда захочет. Потом достала из ящика ту самую тетрадь с семейными рецептами и положила перед внучкой. — Забирай. — А как же Вы? — удивилась Виктория. — У меня голова пока на месте. А понадобится что-нибудь забытое — позвоню и спрошу. Мать вошла как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, и немедленно заявила, что за тридцать лет ни разу не видела, чтобы бабушка у кого-нибудь спрашивала рецепт. Та возразила, что просто не возникало достойного случая, и велела дочери не мешать торжественной передаче наследства. Виктория раскрыла тетрадь. Между страницами лежали высушенные лепестки, старые записки, несколько листков с поправками и маленькая фотография, на которой совсем молодая бабушка стояла возле того же самого дома, прижимая к груди корзину. На обороте было написано: «Чтобы помнила, откуда вышла». — А если я больше не захочу этим заниматься? — спросила Виктория. — Значит, не будешь, — ответила мать. — Знание не требует, чтобы ты превращала его в профессию. Только не забывай, что оно не делает тебя лучше остальных. Бабушка кивнула и добавила, что самый опасный соблазн для человека, умеющего хоть немного больше других, — однажды решить, будто ему позволено больше. Особенно когда очень больно, очень обидно или кажется, что все обычные способы уже исчерпаны. Виктория слушала, перебирая страницы, и думала, что наставницы снова стараются испортить ей счастливый вечер чрезмерной серьёзностью. Она собиралась выйти замуж за любимого человека, а не воевать с мирозданием. При чём тут власть над чужой судьбой? — Если он тебя обидит, — начала бабушка. — Бабушка! — Дай договорить. Если обидит, не спеши доказывать ему, какая ты сильная. Сначала подумай, чего хочешь сама. А потом реши, стоит ли он того, чтобы тратить на него силы. — А Вы всё ещё против? Бабушка сняла очки и посмотрела на внучку так внимательно, что та снова почувствовала себя девочкой с корзиной ненужных лопухов. — Я против того, чтобы ты забывала себя ради другого человека. А за кого тебе замуж выходить — уж извини, тут мне приказать нечего. Позднее Виктория не раз возвращалась мыслями к этому разговору. В первые годы брака он казался ей излишне мрачным воспоминанием, которое не стоило тревожить в счастливом доме. Алексей умел устраивать праздники без всякого повода, приносил ей смешные сувениры из командировок, мог посреди буднего вечера предложить поехать смотреть на звёзды и неизменно уверял, что женился на самой удивительной женщине на свете. Она смеялась, ворчала, что удивительная женщина тоже хочет иногда выспаться, и позволяла ему уговорить себя на очередную маленькую авантюру. В такие дни бабушкины предостережения казались не просто ошибочными, а почти несправедливыми. Но постепенно Виктория начала замечать и другое. Алексей по-прежнему легко знакомился с людьми, охотно принимал комплименты, не видел ничего опасного в долгих разговорах с хорошенькими коллегами и искренне удивлялся, когда жена спрашивала, почему о некоторых встречах узнаёт последней. Поначалу она пыталась объяснять спокойно, затем сердилась, потом снова убеждала себя, что любовь не должна превращаться в бесконечную проверку. Алексей мирился первым, обнимал, говорил нужные слова, и ей очень хотелось считать каждый такой разговор последним. В глубине души она понимала, что мать и бабушка предупреждали вовсе не о неизбежной беде, а о привычке закрывать глаза на то, что требует честного разговора. Однажды зимой Виктория достала с верхней полки семейную тетрадь. Между страницами всё ещё лежала старая фотография, а из переплёта пахло сушёными травами, хотя большинство рецептов она давно помнила наизусть. Она раскрыла первую страницу и снова прочитала бабушкины слова о любви и долге. Потом закрыла тетрадь, потому что не хотела превращать очередной неприятный вечер в семейный суд, где заочно присутствуют все женщины её рода. Ей хотелось, чтобы муж сам понял, почему больно слышать очередное «ты всё не так поняла», и однажды выбрал её не из страха потерять привычный дом, а потому, что никакие случайные увлечения ему больше не нужны. В тот вечер Алексей вернулся с цветами. Он был усталым, весёлым и виноватым ровно настолько, чтобы Виктория заметила это с порога. Она поставила букет в воду, спросила, будет ли он ужинать, и не стала заводить разговор, на который у обоих, как ей тогда казалось, уже не осталось сил. За окном шёл снег, на кухне пахло яблоками и чаем, а где-то далеко, в селе за лесом, две женщины, наверное, снова спорили о том, правильно ли хранить душицу в стеклянной банке. Виктория вдруг очень ясно представила их кухню и поняла, что скучает по дому, в котором ей когда-то разрешали ошибаться, но никогда не позволяли забывать о последствиях. Она ещё любила Алексея. Именно поэтому ей было так трудно признать, что одной любви недостаточно, если один человек постоянно просит прощения, а другой вынужден бесконечно учиться прощать. И всё-таки, когда муж вошёл на кухню, обнял её со спины и поинтересовался, отчего она такая задумчивая, Виктория не отстранилась. Она накрыла его ладони своими и попросила только об одном: чтобы в следующий раз, когда ему захочется назвать какую-нибудь пустяковую встречу совершенно незначительной, он сначала представил, каково было бы услышать то же самое от неё. ---------- Эпилог. Жизнь после страшной сказки Полтора года спустя — Не выйдет она сегодня на дорожку, — сказала Виктория, убирая стетоскоп. — И завтра не выйдет. А если кто-нибудь попытается вывести её без моего разрешения, разговор у нас получится гораздо длиннее нынешнего. Управляющий ипподромом посмотрел на неё с той скорбью, с какой обычно смотрят на человека, только что отменившего долгожданный отпуск. — Виктория Сергеевна, владелец заплатил за подготовку, у нас график, тренер говорит, вчера она шла прекрасно… — Вчера она терпела. Сегодня перестала. Разницу чувствуете? Гнедая кобыла, стоявшая рядом, с удовлетворением мотнула головой. «Особенно на последнем повороте, — сообщила она Виктории. — Я ему ещё вчера говорила, что нога болит. А он меня по шее похлопал. Если бы от похлопываний всё проходило, я бы сама давно вылечилась». — Вот видите, — сказала Виктория управляющему, — она даже сейчас бережёт правую ногу. Обследуем, назначим лечение, а потом будем решать, когда можно возвращаться к нагрузкам. Не раньше. Управляющий вздохнул и пошёл извещать владельца, что ветеринар вновь вмешалась в хозяйственную деятельность. За последние месяцы он успел привыкнуть: молодая женщина, которую поначалу приняли за очередного мягкосердечного любителя лошадей, неожиданно оказалась специалистом, способным спорить не только с тренерами, но и с хозяевами дорогих животных. Особенно когда те путали утрату спортивной ценности с медицинскими показаниями к усыплению. Виктория закончила осмотр, положила ладонь кобыле на шею, и та переступила с ноги на ногу уже спокойнее. Там, где обычному врачу приходилось догадываться по поведению пациента, ей иногда достаточно было выслушать его самого. Конечно, животные, как и люди, отличались склонностью преувеличивать. Один жеребец однажды объявил, что умирает, потому что корм запоздал на семь минут; другая пациентка требовала сменить денник исключительно из-за соседки, которая «совершенно не умеет прилично жевать». Но настоящий страх и настоящую боль Виктория теперь распознавала сразу, а семейный дар помогал облегчить страдания, не заменяя при этом ни обследований, ни лекарств. После замужества её ветеринарный диплом много лет лежал без дела. Казалось, начать работать можно будет когда угодно: сначала устроить дом, потом дождаться более спокойного времени, потом решить ещё тысячу мелочей. Но после того, что произошло с Сильвой, откладывать не хотелось. Виктория прошла курсы повышения квалификации, получила практические навыки на длительной стажировке и устроилась на ипподром — туда, где отлично помнила каждую дверь стойла и каждый звук шагов в проходе. Она поправила кобыле попону, пообещала вернуться после обследования и вышла во двор. На телефоне мигало сообщение Алексея: «У меня две новости: повышение и желание купить к ужину всё, что ты попросишь. Картошку уже купил». Виктория улыбнулась. Кое-какие чудеса происходят ежедневно, надо только их замечать. * * * Алексей между тем шёл через городской парк, довольный собою ровно настолько, насколько это допускали приличия. Переговоры завершились удачно, руководство предложило ему возглавить крупное направление, и до прежнего служебного положения оставалось совсем немного. В новой компании он начинал с должности значительно скромнее той, которую занимал до исчезновения. Пришлось активно доказывать то, что раньше представлялось ему очевидным: он действительно умеет работать. Зато теперь Алексей лучше понимал, чего стоят люди, которые делают общее дело вместе с ним, и несколько реже принимал чужую помощь за безусловное признание собственной гениальности. Сейчас ему хотелось рассказать всё Виктории. Сообщение не отменяло красочного рассказа о сегодняшнем триумфе. Он прокручивал в голове варианты изложения данного события, которые помогут избежать колкостей со стороны Шкета, когда с ближайшей скамейки донёсся знакомый голос: — Мам, ты уже весь персонал строишь похлеще моего физрука в школе. А сегодняшние поиски чайника станут притчей во языцех на годы вперёд. — И куда же он всё-таки делся? — последовал другой голос, решительный и безошибочно узнаваемый. — Вчера был, сегодня нет. Если в приличном учреждении техника сама собой исчезает, надо либо охрану менять, либо порядки. Алексей остановился. Кристину он узнал сразу. Вторую женщину — нет: аккуратная стрижка, светлый жакет, элегантная сумочка, хорошо подобранные туфли. Голос был тот самый, а вот внешность совершенно другая. Неужели эта импозантная дама — та самая Агафья Петровна? Алексей невольно подумал, что женское умение меняться порой удивляет сильнее любого колдовства. — Агафья Петровна? Кристина? Вот так встреча! Кристина подняла голову и удивлённо рассмеялась: — Алексей! Какими судьбами? Ты только что появился после внезапного исчезновения, или уже какое-то время существуешь? — В настоящий момент существую вполне официально. Даже на работу хожу, что могу подтвердить справкой из бухгалтерии. — Помню Вас, — сказала Агафья Петровна, разглядывая гостя. — Приезжали ко мне с женой и собакой. Как пёс-то? Шкет, кажется? Напомнил он мне одну дворовую собаку, которая умела выклянчить вкусный кусочек без зазрения совести. — Живёт лучше нас. Недавно потребовал освободить ему половину дивана. Мы пытались возражать, но он сослался на заслуги перед семьёй. — И правильно, — одобрила она. — Если пёс хороший, надо ценить. Присаживайтесь. Мы вот с работы идём, решили присесть передохнуть. Алексей сел. Ему очень хотелось спросить, каким образом прежняя хозяйка, которая считала палку универсальным средством организации труда умудрилась превратиться в эту нарядную городскую даму, но он вовремя удержался. — Мама полгода назад переехала ко мне, — объяснила вдруг Кристина, будто мысли прочитала. — Думала, пора ей отдохнуть, но она и слова такого слыхом не слыхивала, пришлось устроить её сестрой-хозяйкой в наш центр. ----------