Уроборос сбрасывает шкуру Елена Врасенцева Повесть «Уроборос сбрасывает шкуру» представляет собой мощное произведение психологической прозы, исследующее границы человечности и морального выбора. Через судьбу главного героя автор поднимает важные философские проблемы: смысл жизни, ценность успеха, природа власти и свобода воли. Произведение заставляет задуматься о хрупкости человеческих надежд и о той цене, которую приходится платить за достижение амбициозных целей. ==================== ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТИХАЯ ГОРДОСТЬ МУЖЧИНЫ *** Не дай себя остановить, Кай, просто сделай это, не дай себя остановить. Это твоя жизнь, это твой успех, дорога твоей успешной жизни, ты взял верный курс, поэтому просто сделай это, не дай себя остановить. Это легко, просто и легко — вот так бежать, уверенно ставить и пружинисто отрывать стопу от ровной и твердой поверхности асфальта. Это удивительно, чудесно и удивительно — чувствовать силу и эффективность отталкивания, двигаться вперед, поступательно продвигаться все ближе и ближе к намеченной цели, без суеты, отслеживать ровность пульса, сверять с ним ритм движения. Контроль, твердость, эффективность. Это твой девиз. Это девиз твоей успешной жизни. О да, ты — это только ты, и ты не дашь себя остановить. *** Утро вторника обещало быть одним из самых обычных, ничем не примечательных, похожих на все прочие начала прошедших вторников, когда впереди еще масса времени для маленьких приятных вещей и можно валяться в постели, нежиться и мечтать, фантазировать и придумывать самое невероятное и удивительное, которое непременно произошло бы, если бы ты вытащила себя из-под одеяла и просто прогулялась до ближайшего кафе, где встретила бы парня своей мечты, того самого-самого… ну или, на худой конец, до аптеки… Что, до какой аптеки? Аптека не самое романтичное место для встречи со своей судьбой, нет, аптека точно не вписывается в матримониальные планы такой девушки, как Ирма. Дверь в комнату Ирмы открылась, и в проеме нарисовалась помятая физиономия Марселя, мало напоминавшая вчерашнего красавца, весь вечер сводившего с ума столичную богему обоих полов. Все признаки простуды были налицо, к доктору не ходи. А вот в аптеку сходить придется, с чем Ирма мысленно себя поздравила. Более того, придется проторчать весь день дома, ухаживая за Марселем, поскольку он с первого чиха превращается в малого ребенка, неспособного сделать себе даже горячий чай, не говоря уже о том, чтобы хорошенько пролечиться. Ирма, смывшая под душем остатки утренних грез, ворча на свою отзывчивость, натягивала на себя шорты и майку, мысленно уже продумывала план реабилитации Марселя. Его нужно было привести в форму в кратчайшие сроки, так как в пятницу вечером, а сегодня уже утро вторника, в клубе запускается новая программа Fatal Dances, в которой у нее с Марселем новый парный номер. Так что Ирме предстояло взять себя за шкирку и идти спасать друга. Аптека находилась в том же доме, где Ирма с Марселем, товарищем по работе (и только), снимали квартиру. Чтобы сбежать вниз с третьего этажа и, завернув за угол, попасть в аптеку и скупить годовой запас противовирусных, Ирме хватило пяти минут. Но к ее приходу Марсель был лишен остатков физических и нравственных сил и уже не мог без нытья и фырканья принять долгожданное лекарство. Мужчины — они такие женщины, тем более если… Но над друзьями не подтрунивают, к тому же в такой нетолерантной форме. А как хочется съязвить! *** Дорога мужчины к успеху, будь то профессиональный успех или банальный успех у женщин, часто преграждается мелкопакостными препятствиями. Настойчиво стремясь к звездам, регулярно посматривай под ноги. Гладкий, выложенный согласно всем техническим и прочим требованиям асфальт тем и хорош, что как абразивная бумага сдирает кожу с твоих коленей в долю секунды, когда ты на скорости пятнадцати километров в час запинаешься за простой камушек и, совершая последний рывок к цели, летишь и падаешь вниз. Встаешь после такого падения уже другим человеком. Все жизненные ценности выстраиваются в совершенно новом порядке, приоритет получают такие вещи, значимость которых ты раньше не принимал в расчет. Первая мысль — целостность айфона. Поняв, что травмированы только колени и тихая гордость мужчины, ковыляя с окровавленными штанинами в поисках аптеки, Кай мучительно вспоминал, когда последний раз оказывался в таком коленопреклоненном положении. Вспомнить не мог. Свернув по навигатору в проулок и пройдя примерно сто метров по прямой, Кай оказался лицом перед зданием с мигающим крестом. Непосредственно перед дверью аптеки лежал телефон, совсем дешевый, кнопочный, прямо-таки допотопный. Кай остановился и стал задумчиво смотреть: достаточно ли в его жизни на сегодня неприятностей, или дозировку все-таки можно увеличить для полноты ощущений? Он обвел взглядом округу в надежде, что вот сейчас из-за угла выйдет зареванный ребенок и, увидев свой телефончик, быстро подберет его и умчится, счастливый, в свое прекрасное будущее. Несколько секунд ожидания не принесли Каю ничего, кроме напоминания о ноющих ссадинах, поэтому он поднял телефон и вошел внутрь с намерением передать его аптекарше. Девушка в белом халате была приветлива и очень даже мила, она с дежурной улыбкой продала Каю все необходимое, но наотрез отказалась помочь обработать ему раны или забрать найденный телефон. Медицинская помощь в ее должностные обязанности не входила, да и террористическую угрозу еще никто не отменял. Раздосадованный на весь мир, полный решимости покончить с его несправедливостью к заходу солнца, Кай вызвал такси до дома. В дороге он несколько раз позвонил на первый номер в записной книжке примитивного найденыша, но ответа не последовало. Он уже почти уговорил себя оставить телефон в такси, но почему-то тот был все еще в его руках, пока Кай поднимался в лифте на пятый этаж в свою квартиру. *** С заботами и переживаниями о больном Марселе Ирма обнаружила пропажу телефона только к полудню. Пробежав тот путь, которым она ходила утром в аптеку, переспросив всех человеков, встречающихся ей на этом пути, забежав в аптеку, пройдя двором еще несколько кругов, она вернулась домой ни с чем и, взяв телефон Марселя, увидела семь пропущенных со своего номера. Значит, кто-то нашел телефон и, как редкий порядочный житель мегаполиса, желает вернуть его законному владельцу. Такое положение дел устраивало Ирму чуть больше, чем очередное признание самой себе в человеческом равнодушии или подлости, хотя и выражать благодарность кому бы то ни было ее все же не вдохновляло. ---------- ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СВОЯ ПРАВДА *** За вечер надо было успеть позвонить маме и сообщить ей о полученном предложении, затем заехать в ночной клуб на Мещанской — закинуть телефон некой «такой одной-единственной Ирме» и затем проехать к другу Сашке Морозову, чтобы вывалить на него сенсацию и упиться с ним до уссачки. Можно это сделать и в ночном дэнс-клубе, куда он заедет, но Морозов в большой Москве не любил бывать, да и жена его далеко из Троицка без веской причины не отпустит. Да и сам Кай тоже на дух не переносил подобные заведения. Стоя в душе и планируя дела на вечер, Нёртон начал приходить в себя. Холодные струи воды иголками пробивали кожу и, касаясь нервных окончаний, как высвобожденные электрические импульсы медиаторов, через сеть нейронов запускали работу головного мозга. Кай дурачился перед зеркалом, ритмичными движениями растирая тело докрасна белым махровым полотенцем и изображая из себя киборга. Наблюдая за собой, он видел, как здорово у него это получалось. Это была его любимая игра, когда он находился в отличном состоянии духа. *** Днем Москва еще вполне напоминает русскую столицу, улицы и дома по инерции все еще хранят в себе следы давно ушедшего советского прошлого со всеми его эстетическими экспериментами и художественными метаморфозами. Продвигаясь по столице днем, еще можно увидеть культурное наследие исторических эпох, мирно и со стерпевшимся безвкусием соседствующих друг с другом в эклектической простоте. Днем Москва еще способна говорить по-русски, хоть и явно прослушивается акцент — то ближневосточный, то, реже, европейский, на ее улицах все еще видны русские лица, выглядывающие из-под китайских айфонов заспанно-одичавшими взглядами варваров… Но с сумерками российская столица окончательно снимает с себя маску русскости, вскрывая себе вены и артерии световой иллюминацией, пульсируя в стиле соул-дэнс, демонстративно оголяя свою мускульно-жировую цивилизованность. Язык ночной Москвы — это фантастический новояз, очищенный от трагической совестливости достоевских и чувственной холодности буниных, лишенный интонационных оттенков и эмоциональной чуткости. На языке ночной Москвы уже невозможно решать извечные русские вопросы, на нем их невозможно даже поставить. Ночная столичная нежить, в отличие от ее дневных жителей, толерантна до индифферентности к любому проявлению не только инакомыслия, но и мысли в принципе. Культура безразличия, ставшая культом личины. Ночное заведение, будь то новомодный клуб в центе города или элитный клубнячок, скрытый в рюшах ночного белья столичной архитектуры, безошибочно определяет своего клиента, возможно по ультразвуку, который тот издает, впускает в свои покровы только тех, кто сможет гармонично вписаться в его контингент. Каю здесь не нравилось. При всей его ультрасовременности ночная клубная жизнь не привлекала его никогда. Громкая музыка давила на уши, мерцающий свет резал глаза, запах пота, дорогого табака и элитного парфюма в совокупности вызывали тошноту. В те редкие разы, когда посещение подобных заведений воспринималось им как дань студенческой дружбе, он буквально совершал морально-психологическое насилие над собой, граничащее тонкой гранью с экзистенциальным самоубийством. Но сегодня был другой вечер и другой Кай. Стоя у Holidaysdance club, он чувствовал возникающее в нем ощущение единства со всей этой пестрой публикой, шумно вваливающейся в распертую пасть центрального входа. Огромная, из черного стекла и черного металла дверь была посажена на увесистую цепь, как злобный пес, что в любой момент способен сорваться и преградить путь в адово царство. Чуть в глубине прохода белел глазами чернокожий охранник размером чуть меньше дверного проема, но от этого не менее устрашающий. Одетый во все черное, то ли исполняя роль ангела смерти, то ли являясь таковым, секьюрити решал судьбы клиентов, терпеливо ожидающих своей участи. Всем хотелось попасть внутрь, те, кому это удавалось, безвозвратно пропадали в черной, зияющей белками пропасти Holidaysdance клуба. Нёртон, быстро оценив обстановку, уверенно подошел к черному и с пары слов был впущен в клуб без каких-либо сложностей. Ирма была здесь и правда одна-единственная такая. Дресс-код же подобных заведений Кай знал прекрасно. Спускаясь по винтовой лестнице на глубину не менее десяти метров, Кай подумал, что пришедшее ему на ум сравнение с адом вполне уместно. Хотя никакой дополнительной атрибутики, свидетельствующей о демоническом уклоне хозяев данного заведения, Кай не замечал, но первое впечатление почему-то не стерлось даже тогда, когда он наконец-то вошел в просторный зал, полный яркой световой иллюминации из бесчисленного множества разного размера светильников, заполняющих все пространство высокого потолка, стен и даже пола. Светоотдача был так искусно устроена, что создавалось ощущение буквально космического пространства, некой невесомости, иллюзии парения над. *** Справившись с антигравитацией, Кай увидел по центру большой круглый танцпол с пилоном, края площадки которого обрамляли высокие металлические перила, создавая таким образом преграду для не в меру ретивых поклонников pole dance. Вдоль стены, противоположной входу, было установлено еще два мини-танцпола с пилонами и ограждениями. Было сразу понятно, что в этом клубе можно только смотреть, и никаких рук. Потуга на порядочность, это еще более заводило любителей поглазеть, они еще больше пили, еще охотнее платили за… Но, может, нет, может, это просто брезгливость Кая приписывала тому и другому посетителю слишком притупленный взгляд и бессмысленную улыбку. Да, все же это не его мир, только отдать телефон и валить. Дав знак рукой, Кай обратил на себя внимание прохлаждающихся без дела официантов, но ни один из них даже не шелохнулся. На малую долю секунды Нёртон подумал, что теряет хватку в обращении с обслуживающим персоналом. Но нет, реакция невозмутимости Кая на некоторую задержку официантов произвела на них должное впечатление. Один мальчик, оторвавшись от стойки бармена, продефилировал к Нёртону. Сладко заглянув в глаза Каю, мальчик по имени Иван предложил на выбор два столика. Кая интересовала Ирма, не столики. Ирма же готовилась к выступлению, которое начнется через пару минут, поэтому, пока столики свободны, один из них следовало занять. И сделать заказ, потому что занимать места без заказа в их клубе нельзя. ---------- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЖЕНСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК *** Следующим утром Кай перед работой заехал к матери. Старый квартал с частными домами был в получасовой езде от Теплого Стана. В такую рань в Троицке поднимались только опера из следственного отдела и дворники. В природе было тепло, тихо и как будто настороженно, точно в преддверии первой майской грозы. Приехав к маме, Кай некоторое время ждал окончания всех необходимых процедур, которые были ежедневными. Он помнил, что по утрам приезжать не следовало, но вчера мама настаивала, даже через Морозова. Анна Генриховна Нёртон, немка русского происхождения, безрассудно бросившая благополучную родину, уехавшая в трещащие по швам Советы вслед за своим мужем, сотрудником консульства в Гамбурге, который в свою очередь оставил ее через пару лет по возвращении с маленьким сыном на руках ради карьеры и молоденькой секретарши. — Что говорит Александр? — Мама вышла из своей спальни бодрясь, хотя по ее посеревшему и истощенному лицу было видно, что болезнь проникает все глубже. — Ты ведь уже знаешь, что он говорит. Вы все успели обсудить без меня. Кай встал с дивана, на котором только что сидел, и подошел к матери, чтобы помочь ей добраться до ее кресла, стоявшего возле окна. Она оперлась на его руку, и Кай почувствовал, какими хрупкими стали ее пальцы и тонкой и сухой, как древний пергамент, кожа. — Кай, это и правда очень похоже на крупную подставу. Она устроилась в кресле, и Кай увидел, что мама стала совсем маленькой, как ребенок, каким он был сам, когда в детстве забирался в это же кресло и засыпал там в ожидании ее позднего возвращения с очередного вызова. — Мама? Что ты предлагаешь? Разговаривая с матерью, он старался меньше смотреть на нее, в противном случае не было никакой гарантии, что у него хватило бы выдержки не разрыдаться от страха и горя, накатывающего на него при одном только взгляде на мать. — Надо уходить… — Что?! Куда?! Зачем?! А как же ты? — Я справлюсь как-нибудь, с Божией помощью… — С какой Божьей помощью? Ты на него надеешься? Когда он у тебя был в последний раз? Он даже не звонит, мама! Я твоя Божья помощь, мама, только я. И если я оставлю работу, то нечем будет заплатить за лекарства из Германии, которые единственные поддерживают тебя. А они, даже благодаря твоей родне, за половину цены стоят бешеных денег. — Может, не надо меня уже поддерживать… — Мать Кая так тихо произнесла это, почти про себя, только шевеля губами, но Кай знал о ее настроении и буквально почувствовал ее слова, хоть и стоял, повернувшись к окну. — Не надо так, мама, прошу тебя, я один не справлюсь, мне нужно, чтобы ты была, мне нужно, чтобы ты хотела своего выздоровления. — Я понимаю, понимаю, Кай, я хочу, я не бросаю тебя, просто я за тебя… переживаю… — Она хотела сказать «боюсь», но остановила себя, опасаясь озвучить свои тревожные мысли, как будто это могло помешать им осуществиться. — Мама, со мной ничего страшного не произойдет, я тебе обещаю. — Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — холодно произнесла мать. Кай знал, что означают эти льдинки, появившиеся в ее голосе. Это был тот самый момент, когда надо было, закрыв глаза и отключив рассудок, сделать так, как настаивает мать. Но именно теперь Кай понимал, что не может ее послушаться. В первый раз за все взрослые годы. Не может. Не послушается. Мать все поняла. Уговаривать, объяснять, приводить доводы и изыскивать контраргументы было бесполезно. Она знала, что он будет стараться во что бы то ни стало продлить ее жизнь, насколько возможно: на день, на час. И вопрос его безопасности для него уже давно отошел далеко на задний план. Она молча взяла его руку и поднесла к губам. Кай вздрогнул, потом как-то неловко присел на корточки возле нее, чуть не завалился на бок — мама удержала. Они рассмеялись. — Ничего не бойся, мама, я во всем разберусь, я твой рыцарь, я победю всех великанов, спасу всех принцесс, и мы будем жить долго и счастливо. Они около минуты сидели вот так, он на корточках, она глубоко в кресле, смотрели друг другу в глаза и улыбались вымученно, пряча за улыбкой слезы, держась за руки крепко и нежно, трепетно. — Ну иди, а то опоздаешь. — Мама подтолкнула его с корточек, Кай молодецки подскочил, подергал плечами, как боксер перед боем. — И мне есть пора, пододвинь столик, пока не ушел. Кай подкатил сервировочный столик, служивший маме не один десяток лет, впрочем, как и вся древняя мебель в заново отстроенном три года назад доме. Расцеловавшись напоследок, Кай выбежал во двор, заводя на ходу свою красавицу «Теслу». *** В дороге нужно было обдумать, с кем из трех метресс ему следовало вступить в доверительные отношения, чтобы понять, кто и зачем опрометчиво решил сделать из него «козлика-опущенца». Прикидывая в уме, кто из нежных дуэний Стопырёва более подходит на роль конфидента, Кай выехал на Ленинский проспект, встраиваясь, перестраиваясь, вырываясь и вновь попадая в пробки. Поскольку распределение ролей меж друзьями и врагами в его еще не составленной пьесе было делом крайне затруднительным, то Кай отдался полностью во власть магистральному движению и счастливому случаю. Добравшись уже во второй половине дня в свой кабинет, Кай первым делом опросил скопом Алину и парочку начальников отделов о том, как идут дела, и, получив, как всегда, маловразумительные ответы, сделал вывод, что дела идут как обычно, и переключился на злободневное. Поскольку в построенной им задаче было больше одного неизвестного, то он перенес процесс решения на бумажный носитель и завис над собственными стрелочками и пояснениями к ним. Судьба сама принесла ему решение. В кабинет без стука и стеснения вошла коммерческий директор фирмы Галина Ивановна Суетина. — Правда ли, что Стопырёв предложил тебе выкупить три процента акций, да еще с рассрочкой на три года? — спокойно, без каких-либо эмоций проговорила Суетина, усаживаясь в кресло, расположенное против его рабочего стола. ---------- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПАЗЛЫ *** Так искусно разыгравшие страсть на танцполе не могли быть просто коллегами. Он понимал, что ревнует Ирму к ее партнеру по танцу безосновательно. Даже если… хорошо, без каких-либо допущений: Ирма спит с этим танцором, и яйца им не помеха. Такая мысль показалась Каю чем-то вроде антиблагословения. И все равно, у Кая нет никаких прав на нее. То, что он на ноль целых одну сотую стал любовником Суетиной, он забыл тотчас же, как только переступил порог ее квартиры. Спускаясь по лестнице, Кай листал журнал своего айфона на предмет пропущенных входящих, и в кои-то веки их не было. Он не верил своим глазам и, подходя к своей машине, включая на автомате зажигание, еще раз проверил входящие, затем, садясь за руль, уже выворачивая со двора, снова, прежде чем разместить телефон на подставке, проверил входящие. Но как запись о пропущенном звонке появится в журнале, если никто не звонил? В спортзал Кай уже опоздал, до вечера оставалась уйма времени, и он не придумал ничего лучшего, чем завалиться спать. Проспав весь день до того момента, когда надо было уже ехать к матери, он спешно собрался и вышел из дома, в первый раз в жизни забыв так небрежно брошенный на тумбу в прихожей неизвестно в чем провинившийся айфон. Ирма набирала ему три раза подряд. Затем отправила СМС, но так и не получила ответа. Вечером, вернувшись от матери, Кай первым делом залез в свой айфон и, увидев три пропущенных и одно сообщение от Ирмы, нисколько не обрадовался. Перезванивать не хотелось, такое натужное утреннее желание получить ответный звонок от девушки своей мечты к вечеру сменилось на полнейшее безразличие. Каю хотелось в это верить, поэтому он тянул с ответом долгие две минуты, затем перезвонил. Девушка на том конце взяла трубку на первом сигнале, что не могло не радовать. — Кай? Кай Нёртон? — вопрошал неизвестный голос Ирмы, низковатый, сиплый, голос вечно простуженный, теперь родной. — Я правильно делаю ударение, Нёртон? — Да, это я. А вы — Ирма? — Да, это я. Оба замолчали, не зная, чем продолжить, каждый чего-то хотел от собеседника, но не знал, как это выразить. Очень было похоже на начало романтических отношений. — Я хотела извиниться, была неблагодарной в прошлый раз, даже спасибо не сказала. Хочу загладить свой проступок. — Ну что вы, я поужинал за счет заведения, мы в полном расчете. Каю совсем не хотелось, чтобы отношения начинались с благодарности: по его мнению, постоянное подчеркивание взаимных услуг друг перед другом, свидание в аванс, секс под расчет — это путь в никуда. От людей, тем более от женщин, Кай, как настоящий мужчина, не ждал благодарности. От своей единственной женщины Кай ждал, что она просто будет его одной-единственной. Ирма подходила на эту роль без каких-либо оговорок, главное было теперь не испортить написанный судьбой сценарий дурной режиссёрской работой. — Я чувствую, что вы расстроены чем-то, может, я позвоню вам в другой раз, например завтра утром? И приглашу вас в центр на кофе или чай, не знаю, что вы любите. Да, было сразу очевидно, кто в этой истории режиссер, Каю же оставалось только смириться с выпавшим на его долю счастьем. Договорились о месте и времени встречи легко, Каю было все равно, а Ирма знала, чего хотела. Всех все устраивало, и вечер был закрыт занавесом ночи под дружеские аплодисменты небесной публики. Утро воскресенья стало началом новой жизни. Ирма была самой внимательной слушательницей курсов «Как стать одной-единственной женщиной Кая Нёртона». Она воспринимала жадно всю, прямую и косвенную, выдаваемую Каем информацию о его жизни и о том, как с ним нужно обращаться. «Фарфоровая статуэтка», — подумала Ирма, вслух же задавала вопросы, прямо-таки заваливала ими. Когда узнала про болезнь его мамы, серьезно расстроилась, даже слезы на глазах навернулись. Это так подкупало — простое человеческое участие. Каю впервые в жизни пришла мысль о том, как же ему хочется быть самим собой рядом с этой девушкой. Не заметив как, они провели вместе весь день, утреннее кофе в кафе плавно перетекло в прогулку по Арбату, затем был уличный ланч под музыку веселых барабанов, идею с кино отмели как скучную, придумали речную прогулку, скучали и мерзли весь путь туда, обратно додумались втиснуться в переполненный плавбар, грелись горячим чем-то, мало похожим на чай, выбравшись на твердую землю, зашли в первое же попавшееся на пути кафе и с аппетитом пообедали. Выходили, когда уже темнело. Расставаться не хотелось. Придумать причину никто не мог. Провожая Ирму до метро, Кай неловко предложил подвезти ее до дома, но получил в ответ насмешливый взгляд, тут же ринулся покупать цветы. Ирма выбрала пионы с огромными фиолетовыми шапками. Букет получился увесистым, но подвозить себя Ирма не разрешила, нырнула в подземку, даже не махнув на прощание, бросила только: «Пока, созвонимся». *** До второй половины вторника обе женщины Кая Нёртона не давали о себе знать. Ирме Кай позвонил всего один раз, она не взяла трубку и не перезвонила. Подождав четверть часа, Кай написал СМС, потом еще одну, запустил очередь смайликов. Ирма ответила улыбочкой — «Прости, некогда», на этом Каю пришлось свернуть свою активность. Суетину Кай не беспокоил сознательно, всячески избегая попадаться на ее пути. С этой целью он не покидал стен своего кабинета без особой нужды, все вопросы решая через свою вконец измотавшуюся помощницу Алину. Первой взбунтовалась Алина: не привыкшая к высокой интенсивности труда, не способная работать в режиме многозадачности, она отказалась в очередной раз смотаться туда и обратно за… — Я уже вся измоталась! Кай, что ты себе позволяешь? Я не нанималась тебе в прислуги или курьеры. Я твой личный помощник, а не девочка на побегушках! Легкая тень офигевания вместе со взметнувшейся из всех уголков офиса пылью пронеслась по лицам сотрудников. Такой мощности был заряд негодования, выпущенный разработанными легкими и натренированной глоткой Алины. ---------- ЧАСТЬ ПЯТАЯ. НЕЖНЫЕ ЧАСТИ СОЗНАНИЯ *** Удача никогда не приходит одна, это ее особая черта. Она непременно с собой приведет ворох своих шкодливых подружек, которые закружат, завертят человека в вихре успеха и везения. Непременно после первого попадания в цель, следующие стрелы сами собой будут лететь туда же, как будто намагниченные. И уже если возникла какая-то грандиозная гениальная идея, то ухватись за нее, да покрепче, крути-верти, сам крутись-вертись — и вот увидишь, как другие ухватятся за нее, тоже начнут крутиться и вертеться, и так все завертится и закрутится, закипит и заладится, что только успевай. Так работает удача. Но поскольку удача — дама капризная, ее благосклонности легко лишиться по причине дурной ворчливости или занудного подсчета выданных ею подарков, то необходимо всегда держать себе на уме парочку позитивных мантр или аффирмаций, которые зацепят удачу с ее товарками за их пестрые хвосты и тем самым дадут разгон для твоих гениальных и грандиозных идей. Весь понедельник и следующий за ним вторник Кай бредил настигшим его просветлением и активно способствовал просветлению сотрудников его департамента. В конечном итоге сформулированная в гипотезу, разработанная и проанализированная в теории, изложенная по всем законам презентации идея Нёртона могла бы быть подана с присущими Каю шиком и блеском президенту фирмы Стопырёву Роману Игоревичу. Но шеф бессовестно отсутствовал на рабочем месте. Стоя у стойки в приемной Стопырёва, Кай грустными глазами всматривался в полное приветливым равнодушием лицо администратора и тайно страдал, изнемогал-таки, как мучившаяся родами женщина. Его идея требовала выхода, выплеска, и только Стопырёв мог быть допущен к акту ее рождения. Услышав в очередной раз от девушки, что она не имеет никаких указаний ни на чей счет, окончательно разуверившись в своих способностях налаживать контакт с узко запрограммированным сотрудником секретариата, Нёртон прямиком направился к своему непосредственному Проворову с целью излить, выплакаться, найти сочувствие. Проворов мог бы разрешить возникшую проблему с недосягаемостью шефа, но раскрывать свои карты Нёртон не желал даже ему, поэтому для объяснения причины срочной необходимости в Стопырёве он вытащил на свет вопрос с покупкой им акций. Но Проворов не проявил интереса к причинам, только слегка удивился, что Кай до сих пор не имеет прямой связи с Романом Игоревичем, выдал нужный набор цифр номера телефона шефа и попросил: — …больше не беспокоить сегодня, поскольку, в отличие от некоторых, все прочие департаменты ведут активную подготовку к грядущему годовому аудиту. «Аудит погодит». Телефонный разговор имел следующий результат: сего же дня ровно в двадцать ноль-ноль быть на Таманской, строение 66б. Нёртону была предоставлена уникальная возможность впервые посетить дом Романа Игоревича. Подъезжая к дому Стопырёва, Кай находился в высшей степени возбуждения, он буквально бредил идеей, которая пришла ему в голову после замечания Ирмы о Майкле Джексоне. Поначалу сама мысль использовать эпатажность короля поп-музыки в качестве рекламного хода показалась Каю абсурдной. Но он не отверг ее полностью и поручил своим аналитикам сделать обзор всех маркетинговых приемов и ходов, используемых Джексоном, насколько провокационными бы они ни были. Результат Нёртона ошеломил. Не то чтобы он стал симпатизировать этому прохиндею, нет. Но не оценить по достоинству такой искусный самопиар, такую успешную мистификацию он не мог. Два аспекта неординарной личности Джексона, которые тот нещадно эксплуатировал, привлекли внимание Нёртона и дали импульс качественному развитию совсем тухлой и заезженной темы текущего рекламного проекта «Семья = 7Я». Понятно, что в том виде, в котором эти аспекты использовались Майклом, Кай не рискнул бы применять в своем проекте. Но если смягчить его приемы, использовать интеллектуальную растушевку и сместить точку зрения обывателя к линии горизонта надежды и совсем убрать смысловую перспективу, тем самым можно будет добиться многослойности образа и обеспечить для зрителя поливизуальность его позиции. Тогда андрогинность и профанация не будут бросаться в глаза, и благодаря подаче идеи семейных ценностей как полиморфной модификации можно будет достичь самого большого эффекта, а значит, и максимальной прибыли. Естественно, преподнести идею семьи с позиции современной проблемы гендерного самоопределения, то есть стереть границы между полами, так резко, с воплями и плясками толерантности, как на свободном Западе, не получится. В современной России с ее сумбурным поиском духовных скреп придется это сделать мягко, играючи. (Хорошо бы привлечь к съемкам такого фактурного актера, как Марсель. Каю почему-то думалось, что сам Марсель откажется, но наверняка у него есть кто-то, кого бы он мог рекомендовать.) Реклама не должна быть навязчивой. Из раза в раз появляясь на экранах телевизоров и отвлекая от любимой передачи или сериала, рекламный ролик должен всегда смотреться по-новому. Видеоряд и звук должны всякий раз восприниматься в том ракурсе настроя и состояния зрителя, в котором его застала реклама. Реклама должна восприниматься зрителем как эмоциональное подкрепление всему принятому им, понятому ранее, то как поглаживание, поощрение, то как встряска, лишение. Майкл Джексон своим творчеством внушал, что не важно, кто ты: белый или черный, мальчик или девочка, ребенок или старик, — «я достоин твоей любви, потому что сам тебя люблю». А мы будем внушать то же самое, только под другим углом: ты достоин носить эту спортивную одежду, и для этого не надо жить спортом, надо просто жить. Мы скажем всем, что в жизни нужна не только мужественность, которую так навязывают все спортивные ролики, нужна не только выносливость, сила, терпение, выдержка, целеустремленность, которые можно приобрести, занимаясь спортом. Мы не станем показать округлые попки девушек или накачанные трицепсы юношей, не станем акцентировать внимание на физическом различии мужчины и женщины, здоровых и инвалидов и на том, как эти различия стираются в спорте. Мы скажем другое: ---------- ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. СВОБОДНЫЙ ПРОХОД *** Кай попытался высвободиться из крепких объятий Ирмы, руки и ноги стали неметь, голова совсем отказывалась работать, захотелось выпить черного кофе без сахара или стакан водки с солью. — Я отпущу тебя, но пообещай мне, что ты сначала выслушаешь меня до конца и только потом будешь принимать решение, что нам делать дальше. — Нам? Есть «мы»? — как в пустоту спросил Кай, прекратив попытки обрести хоть малость свободы. Ирма требовательно смотрела ему в лицо. — Хорошо, — сдался Кай. — Хорошо, — подтвердил он свое намерение. Ирма слезла с него, поднялась и протянула ему руку, но он отстранил ее, пошатываясь, встал на ноги и поплелся на кухню. Ирма пошла за ним и встала в проходе, наблюдая за его действиями. Он заправил кофемашину и включил ее. Через минуту кофе был готов. Кай стоял, опираясь на край столешницы, и смотрел, как черной струйкой вытекает в чашку кофе. Капнула последняя капля, но он продолжал смотреть на мелкие круги, которые расходились от нее по поверхности жидкости. — Мой отец — г***сексуалист. С этим нужно что-то сделать: выключить звук, переключиться на другой канал, сменить тему передачи или фрика-ведущего, но не терпеть это сумасшествие, этот беспрецедентный хайповый треш. — Зачем ты здесь? — спросил Кай у чашки с черным кофе. — Я понимаю, что ты мне не веришь. — Я спрашиваю тебя, зачем ты здесь? — все еще обращаясь к чашке с кофе, понижая голос, прорычал Кай. — У меня есть доказательства. — Доказательства чего? — в замедленном темпе отваливаясь от опоры, Кай повернулся к Ирме. Лицо его, до этого напоминавшее застывшую посмертную маску, исказилось гримасой агонии, как будто он сначала был мертв, но стал оживать, и это возвращение к жизни более походило на мучительную кончину тяжелобольного, нежели на благодатное воскрешение. Ирма невольно шарахнулась от него, в глазах ее отразился испуг, смешанный с состраданием. Кай на мгновение опомнился, но боль, нарастающая и такая мучительная, рвала и разрывала оцепенение в его душе, ледяными щупальцами обжигала края все разрастающейся раны и в пыль, в мелкую осколочную пыль крушила и осыпала душу в образовавшуюся на дне ее воронку. Он вспомнил сейчас первый сознательный страх своего детства. Ему было шесть лет, мама читала ему детскую Библию. Слушая рассказ о браке господина, он вдруг очень ясно, буквально физически почувствовал ужас «тьмы внешней», куда слуги бросили связанным по рукам и ногам «друга» господина, почему-то не одетого в брачную одежду. Плач и скрежет зубовный мерещились маленькому Каю осязаемой, реальной угрозой его детского благополучия, притом, в чем провинился «друг» господина и чего следовало бы опасаться ему самому, Кай, как ни старался, так и не сумел понять. Этот навязчивый образ несправедливого, своевольного господского наказания, от которого нельзя нигде и никак укрыться, очень долго преследовал Кая в его снах и детских играх. И только когда он повзрослел и стал регулярно посещать воскресную школу, библейские истории им уже воспринимались как навязанная сверху необходимость или же как театральное действо, где взрослые рассказывают детям сказки, запугивают или развлекают их временами. Сейчас же трагический образ несчастного, выброшенного во тьму внешнюю, Кай органично ощутил на себе — и как-то внезапно врос в него, освоился, но уже без прежних детских переживаний страха и трепета. Было только мучительно больно. Он почувствовал, как оголяется его плоть, последние остатки некогда брачной одежды клочьями отваливаются и падают на заиндевевшую твердь, рассыпаясь в труху, а нагая плоть его страдает от холода и тьмы, скрежещет зубами и сверкает пустыми глазницами. «…стучите, и отворят вам…» «Не стучите, я не отворю, я труп, это тело — моя могила, это сердце — мой гроб, этот разум — моя смерть. Не стучите, здесь место только на одного». — Говори, — превозмогая себя, начал Кай. — Что? — откликнулась Ирма. — Все! Зачем ты здесь! Он сел на стоящий рядом стул, понял, что не взял кофе, потянулся за ним, но не стал брать, решив, что он уже остыл. Ирма молча подошла к кофемашине, отставила чашку с холодным кофе, заправила машину на две чашки, включила, дождалась готового кофе. Подала чашку Каю, взяла себе и села напротив него. — Я расскажу тебе все, все по порядку, с самого начала… «Как евангелист Лука», — почему-то подумалось Каю, он усмехнулся своей богохульной мысли. Ирма настороженно посмотрела на него. — У меня ко всем моим словам есть… подтверждение, — осторожно произнесла она последнее слово, внимательно следя за реакцией Кая. «Свидетели и очевидцы», — мысленно продолжил Кай. Почему именно сейчас так глубоко запрятанные в подростковой памяти новозаветные фразы приходили ему на ум, маячили перед затухающим сознанием своей иррациональностью? Он не был против религии, он был вне ее. Громоздкость исторического церковного здания до сих пор нисколько не загораживала ему его будущие перспективы, нравственные требования не довлели над ним, формально он со всем был согласен. Теперь же этот неведомый Бог потребовал слугам своим выставить Кая с праздника жизни. И Каю это требование было не по нраву. Поэтому он лихорадочной мыслью блуждал по потаенным местам своего темного религиозного сознания и искал то чудесное изречение, тот пророческий стих, которые могли бы послужить кодовым словом, сигналом, пропуском на торжество. Рассудком же он констатировал, что назначенное ему наказание незаслуженно, это чудовищная ошибка, безжалостный произвол небесного суда. А Ирма что-то рассказывала про свою мать, про ее моральные и психологические страдания, про то, как она пыталась поначалу уйти от мужа, пока еще не было детей, связывающих их еще сильнее. Как муж ее умолял и винился, что он больше не будет, как обещал и уговаривал, что все будет хорошо. И вот она забеременела, родила дочь, и казалось, что все наладилось… Но как только дочь, то есть Ирма, то есть Инга, подросла и стала чуть самостоятельнее, а мама чуть свободнее, произошло ужасное. Мама хотела бывать чаще с папой, но он старался переключить ее на заботы о дочери, отнекиваясь большой загруженностью по работе. В один из дней, когда отец якобы был на встрече с партнерами по бизнесу, мама проследила за ним и застала его в компании еще совсем молодых мужчин — вот так прямо, как Ирма сейчас видит Кая, так ее мать увидела все происходящее в натуре. У нее случился нервный срыв. ---------- ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЭСТЕТИКА ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ *** В полумраке семнадцатого этажа башни F делового центра «Москва-Сити», занимаемого департаментом маркетинга и рекламы успешной российской компании, царила тишина. Кай Нёртон стоял, устремив немигающий взгляд на дверь лифта, и ждал, когда та откроется. Но кнопку вызова он не нажимал, а детектор опознания ожидающих у лифта еще не придумали, поэтому он так мог простоять еще долгое время, если бы не звонок телефона. Опомнившись, Кай вызвал лифт и ответил на звонок. — Нёртон, ты ваще где, в Москве или в параллельной вселенной? Я до тебя три дня не могу дозвониться. — Морозов, я ваще в жопе, глубокой-глубокой. — Так, ты заедь щас за мной, я на Арбате, в управе. Сможешь? — Да, жди. Выезжая с территории делового центра, Нёртон окинул прощальным взглядом великолепие «Москва-Сити», этого идеального места для успешных людей, бросающих вызов времени, ценящих комфорт и имеющих вкус к роскошной жизни. Засосало под ложечкой. Он подумал, что от голода, не желая признаваться себе в том, что жизнь, которой он вожделел всем сердцем, закончилась раз и навсегда. Подсознание искало лазейку, крутило ситуацию и так и сяк, выуживая из коллективной памяти примеры хитрости, наглости, безрассудства, о которых Кай читал, слышал или придумывал сам, когда рассуждал с высоты собственного превосходства о чужих неудачах. Но подсознание выдавало только глухую и безмолвную тоску, с подвыванием на последнем звуке «у», о чем сознание не спешило поделиться с его носителем, то есть с Каем Германовичем Нёртоном. — Классная у тебя все-таки тачка! — забираясь внутрь, оценил Морозов в сто первый раз серебристую «Теслу» своего друга. — Придется вернуть, — без всякого энтузиазма проворчал Кай. Аккуратненько защелкнув крепление, Морозов перестал возиться с ремнем безопасности и вопрошающе посмотрел на Нёртона. — Да, братан, глубокая, я бы даже сказал, бездонная жопа. Куда? — Домой, Марушик стол накрыла. — Повод? — Так твою жопу обмоем! Через сто метров пути до обоих дошел смысл смороженного Морозовым, и они заржали. У мужчины в жизни должен быть один настоящий друг, такой, которого нельзя будет поиметь. Во всех смыслах этого слова. Друг должен быть такой, который может и врезать, если нужно врезать, коль по-другому не понимаешь. Друг — это сила, когда сам ослаб, это смелость, когда сам струсил, это защита, когда ты поражен. Нежность дает в детстве мать, ласку в юности подруга, а к зрелости мужчина уже носит тяготы семейной и (или) общественной жизни, а не себе угождает. Все это было простым, правильным и понятным в «догендерный» период культурно-исторического развития человечества. Современному человеку намного сложнее сориентироваться в потоке предпочтений и потребностей как своих, так и окружающих его людей, труднее выстроить приоритеты, определить ценности, заявить свою позицию и преследовать свои цели. Сегодня человеку, без соотнесения с его половой принадлежностью — человеку как виду, при всем стремительном прорыве научной мысли не хватает собственной жизни, чтобы познать самого себя. Так человек и уходит в небытие он-она-оно-местоимением. — Санёк, он же бабой решил стать ради него, чтобы влюбить его в себя! А босс, когда увидел его после операции, сказал ему, что тот и настоящим мужиком никогда не был, и баба из него херовая вышла. Понимаешь, Санёк, херовая баба. Так и сказал! А он, идиот, пошел и повесился! Вот ради чего?! Ты понимаешь? Я — нет! Кай рассказывал своему другу Сашке услышанное от Ирмы, но так им и не переваренное. Он надеялся, что друг скажет свое резкое слово, как это у них в полиции бывает при дознании. Но Сашка только молчал и, тупо уставившись на бутыль с водкой, которая была вынута из холодильника так давно, что испарина, покрывавшая ее сперва, стекла струйкой и образовала ободок вокруг донышка бутыли, и Сашка, и бутыль ждали, когда ее откроют и разольют по первой. Но Нёртон был так увлечен пересказом и переосмыслением всего происходящего с ним за последнюю неделю, что не замечал натуги своего друга. Образовалось пустопорожнее молчание. Нёртон ожидал ответа на вопрос, заданный им Морозову, но тот не отвечал, то ли не расслышав его, то ли будучи глубоко погружен в его решение. Вошла Марина и, раскупорив водку, разлила мужчинам по стопкам. И ушла. Мужчины выпили. Воздух немного согрелся от горячего дыхания друзей и от заработавших с ходу их мыслей. Морозов заговорил первым: — Давай по порядку. Тот, который бабой решил стать, — он кто? — Друг детства Ирмы. Её первая любовь, получается. — Ради кого он решил стать бабой? — Ради своего любовника и моего босса по совместительству. — Стопырёва?! Он что — г**? — А сие науке доподлинно не известно. — То есть? Не Стопырёв, другой кто? — Стопырёв, но г**м он себя не признает, — выдохнул Кай, отмечая про себя, как трудна работа быть подследственным — следователи такие тугодумы нынче пошли. — Мужиков признает, а г**м себя не признает? М-да… В качестве проработки образа подозреваемого Морозову еще ни разу не предлагались такая текстура и такой колорит человеческого материала. Требовалось повторить. Он разлил, и они повторили. Но стыковки противоречивых данных в сознании Морозова так и не произошло. Нужно было задать ключевой вопрос, и он его задал: — А какое к тебе это имеет отношение? «Нет, следак из него дельный», — подумал Кай, пожалел себя, позавидовал Сашке. Нёртону не хотелось вот так, прям сразу, ну не сразу, а после второй… в любом случае еще рано было открывать другу глубинный (читай — голубиный) смысл происходящего. Не то чтобы Морозов совсем был против г**в. Нет. Он пусть и обычный российский следователь, но все же молодой и вроде вписавшийся в мультикультурное своеобразие столицы нашей родины. Только он прежде всего друг для Нёртона, традиционно понимаемый, без гендерных особенностей. Как другу такое объяснишь? Настоящий друг, конечно, поймет и не осудит, примет и простит, но в каком качестве? Нёртону стало еще жальче себя. Другого качества он для себя никак не хотел. Как-то душа не лежала. ----------