Малиновый рассвет над Доном Инна Жестерова Художественный роман основан на исторических данных ==================== Часть 1. Незваный след. Иван Войнолович разбирал почту после работы - привычно, без интереса: квитанция за квартиру, приглашение на вечер в Дом журналистов, пара конвертов с пометкой " лично", и вдруг один конверт не похожий на все остальные. Плотная, чуть шершавая бумага, будто из старых запасов, ни обратного адреса, ни штемпеля с указанием отправителя, только его имя и фамилия, выведенными чёрными чернилами- аккуратно, но без лишней каллиграфией. Он вскрыл конверт ножом, внутри - пожелтевшая фотокарточка с запиской. Письмо было коротким: " На фото- люди чьи имена забыты. На этом фото, ваш дед" Снимок 1918 года. Группа офицеров у полузаброшенной арки. Формы без погон, лица затемнены, но двое офицеров обведены красным карандашом, с нажимом, так, что бумага прогнулась. У Ивана была газетная фотография, которую он аккуратно вырезал когда был в архиве. На ней были белые офицеры, Гражданской войны, информацию о которой он искал пол жизни. Он достал газетное фото и сравнил с анонимным, на анонимном были только некоторые офицеры поэтому он без сомнения понял что это полковник Дроздовский М.Г., полковник Колтышев, полковник Нилов С. Р, полковник Войнолович Михаил Кузьмич, полковник Жебрак- Русакевич М. А. Иван замер. Войнолович Михаил Кузьмич может быть моим дедом, фамилия такая же как у него, молодой без седины, с той самой складкой между бровей, что потом передалась Ивану, белокурый, голубоглазый, красивый. В семье никогда о предках по мужской линии, не вели разговоров, да и вообще темы Гражданской войны были пресечены и закрыты. Мать уклончиво отвечала: " Все сгинуло в революцию", отца он знал мало до войны, а потом отец погиб. Он смотрел на фото, группа из десяти офицеров в полевой форме, лица серьёзные, сосредоточенные. В центре Дроздовский М.Г., рядом Нилов, чуть в стороне Жербак. Полковник Дроздовский, ведь Иван искал информацию о дроздовском походе, интересовался Гражданской войной, но мало что находил, и вообще информация скрыта. Но внимание привлекли двое, обведенные красным карандашом: Колтышев Петр Владимирович, стоит чуть выдвинувшись вперед, Войнолович Михаил Кузьмич, левее. Иван придвинул лампу ближе, красный круг - не случайность. Кто то намерено выделил этих двоих. Зачем? И почему именно его деда назвали прямо - в письме? Он перевернул фото и на оброте лаконичная надпись чернилами: " Апрель. 1918", ищи в Париже, ул. Сен- Жак 26. Больше ничего: ни шифров, ни пометок. Только дата и два обведенных лица. В квартире было тихо, за окном шумел вечерний город, Иван подошёл к книжной полке. Среди томов по истории Гражданской войны должен быть хоть какой то след, " хотя какой след о белом движении" о чем это я, вдруг озарила мысль Ивана. Пока он судорожно листал страницы книг по истории, поглядывал на фото, а в голове крутились вопросы: кто отправил письмо? Почему только сейчас в 1965? Зачем обвели Колтышева и Воротынцева, что их связывало? Почему в семье молчали о деде? Что скрывалось за фотографией, подвиг, трагедия, тайна? Часы на стене тикали размерено, будто отсчитывая время, отпущенное на разгадку. Иван сел за стол, достал свой блокнот и написал вверху первой страницы: "Поиск начинается, мой дед". Затем положил фото в блокнот и решил что завтра пойдёт попробует напечатать фото в газете, может так откликнется тот кто прислал мне его. Иван Александрович Войнолович военный журналист центральной газеты в Москве, прошедший Великую Отечественную Войну на должности журналиста, получил осколочное ранение, теперь хромает на левую ногу, над левым глазом есть шрам. В возрасте 38 лет он добился авторитета среди коллег, начальство ценило его за профессионализм, за то что он мог найти интересную информацию о ком то лил о чем то, либо подать буднечное событие в нестандартной, интересной форме, но характер Ивана все таки немного раздражал начальство. Семьи у Ивана не было, он любил карьеру, он любил то чем занимался и о семье не было ни желание, ни времени думать. Внешность его была немного необычная, возможно слишком бледная, почти фарфоровая кожа, придавала аристократизм, блондин с ярко- голубыми глазами, " льдистые", с пронзительным чуть колючим взглядом, брови светлые, четко очерченные, одна чуть выше другой, что придает лицу немного ироничное выражение, нос прямой, тонкий с небольшой горбинкой, губы полные, всегда сжаты, редкая улыбка делает их мягче, но не снимает напряжения. Темперамент Ивана создавал контраст, дерзкий импульсивный, говорит прямо, порой грубо, но за этим стоит не хамство, а нетерпение ко лжи и полуправде, не боиться конфликтовать с чиновниками, и архивистами если чувствует, что от него утаивают информацию, использует провокации, в критических ситуациях идёт на риск. С своих журналистских кругах слыл циничным корреспондент. Иван был высокого роста, с широкими плечами, походка ровная, но без размаха, движения сдержаные без лишней жестикуляции. В одежде предпочитал тёмные цвета, которые создавали контраст, светлого лица и тёмных тонов, подчеркивающих резкость черт. От отца, который погиб на фронте Ивану достались армейские часы с треснутым стеклом, которые он всегда носил на левой руке и серебряный портсигар с гравировкой " М. К 1918", который всегда был в его внутреннем кармане пиджака. Что означало эти инициалы Иван никогда значения не придавал, а теперь это была подсказка. Иван Александрович жил в скромной, однокомнатной квартире на четвёртом этаже кирпичного дома в одном из спальных районов Москвы. Дом относился к типовой послевоенной застройке: строгие линии, минимум декора, высокие потолки и довольно толстые стены, приглушавшие уличный шум. Небольшая прихожая с тёмным, деревянным шкафом для одежды и зеркалом в резной раме, на полу - простой домотканный коврик и пара крепких сапог, тёмное пальто, шляпа и шарф. Главная комната, сложилась из гостиной и рабочим кабинетом, - в центре стоял старый письменный стол из орехового дерева покрытый зелёным сукном. На столе находилось: Настольная лампа с абажуром из желтоватой бумаги;стопки бумаг, вырезки из газет, рукописные заметки;Массивная чернильница и перьевая ручка;Увеличительное стекло; ---------- Часть 2. Провокация Провокация На следующее утро Иван пошел в редакцию газеты, чтоб опубликовать фото от анонима. Воротынцев кладёт фото на стол редактора: -Я хочу сделать материал о Дроздовском походе через судьбу Колтышева Петра. Это история, которую замалчивали. Редактор, Василий Петрович был человеком строгой, советской закалки, увидев фото, даже не взглянув на Ивана сказал: -Иван, ты же не мальчишка, кто даст это напечатать? Тема закрыта на уровни..., ну ты понимаешь. -Я найду форму подачи. Это не политическое, это человеческое. Василий Петрович поднимает усталый взгляд на Ивана: -Человеческое, Ваня - это когда рабочий стахановец даёт интервью, а это (касается фото кончиком карандаша) - это эхо войны, которую мы выиграли. Не надо будить мёртвых. Иван твёрдо отвечает: -Мёртвые не говорят, а живой говорит и я должен это услышать. Василий Петрович вздыхает, откладывает карандаш: -Хорошо, напиши заявку, но предупреждаю, её не утвердят. Иван пишит заявку, отдаёт редактору, забирает фото и уходит, оборачиваясь он видит как редактор прочитав заявку прячет ее в ящик стола. Иван понял, что Василий Петрович не поможет, он убежденный коммунист, "удивительно как вообще он меня выслушал, а не сразу сдал куда нужно, ну ладно" подумал Воротынский и отправился в библиотеку имени Ленина для начала. "Идти в архив нет смысла", подумал Иван. Зайду в Ленинку, посмотрю ещё раз сшитые стопки газет. Да, военные журналисты могли посещать архивы СССР, но доступ к документам зависел от ряда условий, связанных с тематикой исследований, уровни секретности материалов, и официальным разрешениями. В 1960-х годах архивная система СССР претерпела изменения. В 1960 году государственное архивное управление (ГАУ) было выведено из под юрисдикции МВД СССР и передано в подчинение совету министров СССР. В 1961 году совмин СССР утвердил Положение о ГАУ при совете министров СССР, что положило начало позитивным сдвигам в работе архивных учреждений. Однако, несмотря на некоторые послабления в период " оттепели", доступ к архивным документам оставался сторго регулируемым, особенно когда речь шла о военных или политических темах. В библиотеке Иван долго и безуспешно пытался найти хоть какое то упоминание о Гражданской войне, дело подходило к закрытию. Иван взял очередную стопку газет и листая подшивку " Последних новостей. Париж 1936" находит заметку: " На вечере памяти Дроздовского отряда, выступил Колтышев П. В., с воспоминаниями о походе". Иван достаёт фото, на обороте, Париж, ул. Сен- Жак 26. И тут Иван понимает, что надо во что бы то не стало ехать в Париж. -Значит, Париж - сказал шёпотом Иван. Вернувшись домой, он решил написать провокационные статью об анонимном фото в малометражную газету. Неизвестные дроздовцы! Фотография дроздовцев - как иконная доска: строгая композиция, аскетичная палитра, взгляд пронзающий время. В их облики нет бравады, нет и отчаяния. Есть нечто большее: достоинство пораженных, но не сломленных. Обратите внимание: Погоны. Не парадные, а походные - потертые, с пятнами грязи. Знак не статуса, а службы .Руки. У одного - сжаты в кулаки, у другого лежат на винтовке, у третьего- скрещены на груди. Жесты выробатаны войной: готовность, бдительность, смирение.Фонд. Ни знамен, ни декараций - только степь и небо. Как метафора их пути: без тыла, только вперед. Этот снимок - не документ о победе, это свидетельство мужества без награды. О вере, которая не требует оправдания. О людях, чьи имена забыты, но чей взгляд остаётся с нами. И пока мы смотрим на них - они живы. И. А. Войнолович Для " Знамя труда", 12.11.1965 год. Поздним вечером Войнолович приносит небольшую статью в подпольную типографию. Подпольная типография представляла собой подвальное помещение, серое, мрачное, где стоял стойкий запах типографской краски и бумаги. Тускло светила лампочка под матерчатым абажуром, на стенах висели старые афиши и карты. Его старый знакомый, приятель , который охотно всегда его выручал материальчиком Фёдор Лавренов, в этот раз неохотно читал статью. Лавренов был опытный типограф, старше Воротынского, намного. Много лет работал в центральной газете Москвы, но уволен за горячность характера и неуживчивость в коллективе. Много курил, был нервным и решительным. В статье под названием " Неизвестные дроздовцы", описывались офицеры в полевой форме на фото от 1918 года. Федор ( смотрит с сомнением на статью) -Иван Александрович это же провокация, ты уверен? Иван уверенно говорит: -Да, уверен. Правда не бывает провокацией. Типограф ухмыляется, кивает: -Тогда в печать. Но учти, это последний раз когда я помогаю тебе. ---------- Часть 3. Париж, встреча Париж, аэропорт Шарль дэ Голь, пасмурный ноябрьский вечер. В зале прилета среди потока пассажиров выделяется Жан Ларусс - французский журналист и хороший приятель Войнолович. Они познакомились ещё на фронте в Великую Отечественную, освещали события войны. Жан был старше Ивана на 6 лет. Жан как и все журналисты был добрым, приветливым, циничным и немного лицемерным. Он был в темно-сером плаще, с кожанной сумкой через плечо. В руках раскрытая газета le Monde, так проще заметить друг друга в толпе. Жан внимательно всматривается в лица прибывших. Двери таможенного контроля распахиваются и в зал входит Войнолович. На нем простое темно- синее пальто, в руках - небольшой чемодан и кожаная сумка на плече. Он замедляет шаг, озирается, явно пытаясь найти знакомое лицо. Жан Ларусс увидел его и бросается на встречу широко улыбаясь: - Иван! Вот и ты! Добро пожаловать в Париж! У Ивана лицо светлеет, он по дружески обнимает Жана: - Жан, спасибо что встретил. Перелёт выдался долгим, а в голове тысяча мыслей. Жан берет чемодан, - Давайка отсюда выбираться. Ты наверное проголодался? Знаю одно тихое место неподалёку, там готовят отличный boeuf bourguignon. - Отлично Они направляется к выходу. Иван Александрович ненадолго останавливается, задумчиво смотрит на табло вылетов, на суетящихся пассажиров. Иван тихо, словно самому себе: -Двадцать лет..., даже не думал что окажусь снова в Европе Жан, понимающим тоном: -Прошлое не отпускает. Оно просто ждёт момента, когда мы будем готовы его вспомнить. На улице моросит дождь, огни аэропорта мерцают в лужах. Жан ловит такси, помогает Войналович уложить вещи. -Жан, садясь в машину: - Куда везём нашего гостя? В кафе? В отель? -В кафе Жан кивает водителю: - В кафе. И только потом в отель, так и запишем. Такси трогается. В окне - размытые огни Парижа, мокрые тротуары, силуэт прохожих под зонтами. Иван Александрович прижимает папку к груди, словно щит. Жан молча наблюдает за другом, понимая, что это поездка не просто сбор материалов. Это возвращение к себе. Жан, улыбаясь, - Ну что Иван, рассказывай, ты ведь не только за документами приехал, верно? Зная тебя, конференция журналистов это предлог? Иван через паузу: - Оооо дорогой друг, ты как всегда проницателен. Да, я хочу найти тех, кто ещё помнит Дроздовского, каким он был не в легендах, а в жизни. О его решениях, его сомнениях, его людях. Жан: -Это не просто. Многие уже ушли, но я помогу, у меня есть контакты в эмигрантских кругах, кто то ещё хранит письма, дневники... Иван Александрович улыбается краешком губ: -Спасибо Жан, без тебя я бы... -Жан перебивает его, с тёплой иронией, - без меня Ты бы все равно справился, но вдвоём быстрее и надёжнее. Машина вливается в поток пассажирских улиц. Дождь стучит по крыши, а в салоне тишина, наполненная невысказынными воспоминаниями и предстоящей работой. Такси подъезжает к кафе. Они садятся за столик, Ларусс заказывает кофе и яблочный тарт. Жан: - Ты все такой же, с блокнотом и пишешь, узнаю, узнаю тебя, ты не меняешься,- улыбается. -Как я уже сказал, - начал Иван, - я здесь из за истории о Гражданской войне, конкретнее Дроздовский поход из Яссы на Дон. Хочу собрать все что осталось, пока ещё есть те, кто помнит. Ларусс ( задумчиво) -Помню, ты рассказывал о них ещё в пятидесятых. Герои, но сложные.. Войнолович вздыхает, - все мы сложные. Война не делает людей проще. Но они верили, в Россию, в честь, в долг. -А сейчас? Кто то верит ? -Те, кто выжил - верят, но молча - улыбается, - Те, кто родилися после, - сомневаются. А я..., я просто хочу, чтобы их история не стала мифом, или хуже, - анекдотом. Жан улыбается: -Значит ты - хранитель. Как монах в средневековой монастыре, который пишет летописи. -Войналович, смеется: - Только вместо пергамента- бумага, вместо пера - ручка и вместо монастыря - кафе в Париже. Оба смеются. -Чем я могу помочь? У меня есть связи в архивах, знакомые историки и главное знакомые белоэмигранты. Благодарю Жан: -Мне нужно найти несколько человек, тех кто знал Дроздовского лично и тех кто сохранил хоть какую то информацию о нем: письма, дневники. -Найдём, вздыхает ответил Жан, - Париж, город, где все можно отыскать, если знать что искать. Чуть наклонившись к Жану, Иван тихо сказал - У меня к тебе ещё небольшое дельце, месье Ларусс... -Внимательно тебя. После кафе приятели поехали в гостиницу, где уже был забронирован номер на имя Войнолович. Попрощавшись, Иван подошёл к стойке регистрации: - Добрый вечер, мадам, на моё имя забронирован номер - Добрый вечер Месье Войналович, ваш паспорт. - Пожалуйста - Минута. Пожалуйста, Месье Войналович, ваши ключи. Добро пожаловать. - Благодарю, - улыбаясь ответил Иван. Отель " Крийон" находится на площади Согласия 10. Отель открылся в 1909 году в здании, построенном в XVlll веке по проекту королевского архитектора Жак- Анжа Габриэля. К 1960 годам " Крийон" сохранял статус роскошного, пятизвездочного отеля класса люкс. Этот отель привлекает удобным расположением и близостью к достопримечательностям. На следующее утро Иван собрался, вызвал такси и отправился на улицу Сен- Жак, 26, возможно там он найдёт Колтышева Петра. Приехав на место, он увидел небольшое серое, двухэтажное здание, номер 26. Зашёл в парадную, там сидела консьержка, пожилая женщина. -Доброе утро, могу я узнать у вас, в этом доме проживает человек по имени Колтышев Петр Владимирович? -Доброе утро, да, здесь, но его сейчас нет, ушёл. А кто его ищет? -Я военный журналист, пишу об истории, хотел познакомится с ним. -Сожалею, Месье, его нет. -А где он может быть? -Он работает таксистом, но сегодня он скорее всего поехал на кладбище Сент- Женевьев-де - Буа. -Благодарю. Пока Иван ехал на кладбище он много размышлял, " а что, если я не встречу его, опоздаю, где его там искать..., аа скорее всего у Мемориала белым войнам" , " ладно, по факту будем действовать". Приехав на кладбище, он стал искать памятник белогвардейцам. Через несколько минут Иван увидел пожилого человека с гвоздиками. Не решался долго подойти. ---------- Часть 4. Румыния, Яссы. Квартира Петра Владимировича в парижской доме была достаточно скромной, но исполненое достоинства убежище человека, чья жизнь прошла через вихри эпох. Небольшая двухкомнатная квартира на четвёртом этаже, без лифта в старом доме на левом берегу реки Сены. Тишина, приглушенные тона, запах бумаг и старого дерева. Все устроено так, чтобы не привлекать внимания: эмигрантская привычка к незаметности вошла в плоть и кровь. Прихожая узкая с темным деревянным шкафом для одежды. На крючки- поношенное пальто, под ним - начищенные ботинки, все аккуратно по военному. На маленькой побложке- ключи, пенсне, потрепанный кошелёк. На стене тень от креста, хотя самого распятие не видно: оно спрятано в спальне. В гостиной, главный центр дома - стол у окна, заваленный бумагами, палками, вырезками из газет. На стенах ничего броского: старая карта Юга России (без рамок, приколота кнопками), пожелтевший, групповом снимок офицеров Дроздовского полка, миниатюрный портрет Николая 2 в простой деревянной рамке. Мебель скупая, довоенная: книжный шкаф, набирай темами ( русская классика, военные мемуары, парижские издания на французком), кресло с потертой обивкой, рядом торшер с кремовый абажуром, комод, на нем фарфоровая фигурка офицера в форме 1910- х годов. На подоконники герань в глинямом горшке: единственное живое пятно в этом мире воспоминаний. В углу гостиной Петр Владимирович сделал небольшой кабинет. На столе пищущия машинка, стопка листов с рукописью (мемуары, фрагменты ещё не издания книги). Рядом фотография жены ( умерла в 1950) черно- белая в скромной рамке. В спальне стояла простая железная кровать, тумбочка с лампой и Евангелие на церкоанославянском, в углу складная икона, занавешенная шелком. В шкафу аккуратно сложенная форма: парадный китель с орденами ( Святой Анны, Святого Станислава), фуражка, все вычищено, но не надевается. Кухня и вовсе крохотная, с газовой плитой и раковиной, на столе чайник и остатки сервиза. - Скромной, но сохранили вкусом, - заметил Войналович. - Благодарю, к роскоши не привыкший, - усмехнулся Колтышев. - как добрались? Колтышеву показалось что то знакомое во внешности Ивана, " белокурый внешний облик, высокий, этот поворот головы, осанка" , "странно..., нет мне кажется.." подумал Петр Владимирович. - Все хорошо, спасибо. - Итак, вы интересуетесь историей, конкретно Гражданской войной? - Да, если ещё конкретней Дроздовским и его отрядом. - С чего такой интерес. Чаю? Простите, сразу не предложил, - Колтышев говорил не отрывая пристального взгляда от Ивана -Благодарю, не откажусь. Да вот.... 'Напомните, как вас величать? Громко, перебивая спросил Петр Владимирович -Иван Александрович Войнолович Колтышев на миг замер, освобождая место на столе, складывая бумаги в стопки, он резко повернулся к Ивану и какие то секунды он внимательно всматривался в глаза Ивана. Войноловича насторожил его взгляд, но никакого значения он не придал этой ситуации. -Ну меня вы уже знаете, - улыбаясь сказал Колтышев. - Так, что привело вас ко мне? -Вот, посмотрите. - Иван достал анонимное фото и положил на стол. - Оно пришло от анонимо, письмо без обратного адреса было. Колтышев, посмотрев на фото, на Ивана сказал, - что то в этом есть, но не уверен. - Забавно даааа, просто удивительно..., действительно в мире не все случайно. - А чем это вы? - настороженно спросил Иван. Он догадывался, но эти догадки вселяли в него растерянность, он боялся, да, впервые в жизни он боялся своих догадок, боялся если он скажет о них вслух, его поднимут на смех. - Я вам расскажу историю, которая ответит на все ваши вопросы..., о милостивый государь. - Петр Владимирович, если я достану диктофон - это не очень вас смутит? - О нет, мой друг, меня уже сложно чем то смутить, - и опять он посмотрел на Ивана своим пронзительным взглядом. - доставайте свой диктофон. Иван поставил на стол диктофон, взял два блокнота. -Ооооо вы прям вооружились Иван Александрович, - смеясь сказал Петр Владимирович - да, не хотелось бы пропустить чего то важного, - улыбнулся Иван. - Вы готовы отправится со мной в прошлое в страшное время, время хаоса и мрака Гражданской войны? - Конечно, безусловно. - твёрдо ответил Войнолович. Он включил диктофон. Петр Владимирович, глядя на старое фото, где были они офицеры дроздовцы, начал свой рассказ спокойно и мягко, погрузившись в воспоминания и комната будто наполнилась той, революционной атмосферой. Первая мировая война для нас офицеров не скажу, что началась внезапно, многое говорилось, о том, что она начнётся. Политическая ситуация в стране и в мире нагнеталась. Германия сконцентрировала свои войска на границе с Россией и это заставило руководство страны начать мобилизацию. К началу 1917 фронт распадался, солдаты разбегались и многие офицеры тоже уходили. На румынском направление ещё что то подобие фронта было, но обстановка накалялась. 1917 год принес России крах, крах монархии, крах империи. Гражданская война набирала обороты. После отречения Николая 2, хотя мы все офицеры ставили под сомнение это самое " отречение", уж больно быстро все как то случилось, внезапно и мы , находясь здесь на фронте были несколько расстеряны узнав об этом. Большевики в своей антиправительственной агитации делали ставку на разжигание " классовой ненависти", между офицерами и солдатами. Они стремились подорвать авторитет командного состава, что делало невозможным безоговорочно исполнение приказов и вело к разрушению принципа единоначалия в армии. Это усилилось после Февральский революции, когда в армии начали формироваться солдатские комитеты, которые часто находились под влиянием большевиков. После возвращения в Россию в апреле 1917, Ленин настаивал на усиленной пропаганде братания. В газете " Правда" он опубликовал статью, " значение братанья". Ленин видел в братаниях не просто прекращения огня, а возможность для солдат обсудить политическую программу и перейти к революционным действиям. Ленин писал в апреле 1917: " Хорошо что солдаты проклинает войну..., хорошо что они ломают каторжную дисциплину, сами начинают братания на всех фронтах. Все это хорошо! Надо чтобы солдаты переходили теперь к такому братанию во время которого обсуждалось бы ясная политическая программа ". Большевики вообще рассматривали братания как инструмент распространения революции в Европе и оттягивании немецкого наступления. Однако вскоре стало ясно, что стихийные братания, основанные на крестьянских представлениях о " замирении" , не способствовали революционным изменениям в других странах. ---------- Часть 5. Под сенью Дубоссар: отряд Дроздовского готовится к маршу. И так, 28 февраля мы вышли из Ясс в Кишенев, шесть эшелонов плюс автоколона. Эшелоны дроздовцев уходили из Румынии под глухой перестук колес и резкие свистки паровозов. Румыния отступала назад в сером мареве рассвета. Казалось сама земля не хотела отпускать отряд: дорога вилась, как запутанная нить, цеплять коленями за колеса эшелонов, а деревья вдоль путей стояли, словно вытягувшиеся по команде часовые, неподвижные и угрюмые. Воздух был сырой и холодный с горьковатым привкусом дыма от паравоза, и этот запах врезался в шинели, в кожу, в память. В окнах вагонов мелькает размытые силуэты - люди, дома, кресты на перекрестках, - и все это сливалось в один бесконечный, чуть искаженный кадр, как в кривом зеркале. Впереди лежала неизвестность и степь, отрываясь за поворотом, казалось не просто пространством, а огромной, безмолвной сценой, где каждому предстояло сыграть свою роль. По пути было напряженно, на станции Перлица Белицкий уезд, случилось столкновение с румынскими частями, но наша бригада взяла верх. Дальше состав шел по Бессарабии. К 4 марта вся бригада сосредоточилась в Дубоссарах, на левом берегу Днестра, вне зоны румынской оккупации. Станция Дубоссары выглядела так, будто ее строили не для людей, а для того, чтобы поезда могли здесь ненадолго перевести дух. Платформа была сколочена из разноколиберных досок, кое где прогнивших, а навес над ней держался на честном слове и ржавый скобах. Эшелон длинный и угрюмый, замер, и из вагонов посыпались люди - не толпа, а стройная вымуштрованная цепь, будто сама дисциплина пыталась перекричать эту неустроинность. Дроздовский шел вдоль состава, не торопясясь, но и не теряя ни секунды. Его шинель, видавшая виды, была аккуратно застегнута на все пуговицы - нелепый, почти смешной контраст, светлого покосившимися фонарный столбами и облезлымт вывесками. На одной из них еще можно было разобрать " чайная", но буквы наполовину отвалились и слово читалось как " Ч...ная" - как будто город стыдился даже собственного имени. Улицы, отходившие от станции были пусты, но не безжизненны: в каждом окне, в каждой щели чувстаовался чужой взгляд. Город словно затащил дыхание, прислушиваясь к тому, как чужие сапоги отбивают ровный, стальной ритм по мокрым булыжникам. Мы занимались позиции быстро и молча. В Дубоссарах пахло не только сыростью и углем - в воздухе витал запах ожидания: город ждал, что будет дальше, а отряд знал, что дальше будет порядок, даже если ради него придётся ломать эту хрупкую тишину. Здесь в Дубоссарах было принято решение, что отряд надо переводить на " степной " формат передвижения. Ясно было, что дальше по железной дороги передвигаться нельзя и на то были причины : это либо пути на Дон были разобраны, либо контролировались противниками ( это большевиками или другими силами), либо просто не функционировали из за общего хаоса. В Дубоссарах к нам присоединились новые подразделения, например, польский эскадрон и команда болградских конно- пионеров. И только 6 марта отряд двинулся дальше, уже походным порядком на восток. Дальше наш путь лежал через Украину: переправа через Южный Буг, Днепр, взятия Мелитополя и в итоге Ростов и Новочеркасск. Но обо всем по порядку. Хочу особое внимание уделить нашей форме. Это было что то сказочное. Фуражка была не просто малиновой - она была той самой малиной, которую собирают в жаркий полдень: густой, тёмной с фиолетовым оттенком, будто впитавшей в себя и солнце и тень. Белый околыш казался слишком чистым для дороги, для пыли , для войны - словно его специально оставили таким, чтобы напоминать о чем то утраченном. И каждый раз когда офицер поправлял фуражку, это движение было не привычкой, а почти ритуалом: будто он подтверждал " Я здесь, я дроздовец". Погоны жестко держали форму, даже когда всё остальное уже расползалось от дождей и грязи. Белая опушка на них была тонкой, но упрямой линией, которая не позволяла цвету растечься, не давала ему стать просто пятном, а золотистая буква "Д", горела как крошечный фонарь: маленькая, но заметная даже в темноте. Малиновый цвет был выбран потому что в русской императорской армии малиновый был приборным цветом для стрелковых частей. Формируясь наш отряд сознательно взял этот цвет, чтобы подчеркнуть, что мы продолжатели традиций императорской армии, а не просто новое формирование. Таким образом, мы заявляли о своей законности и связи с тем, что для многих в белом движении было незыблемым. Если брать эмоциональную сторону малинового цвета, то малиновый стали трактовать как отблеск боев и пожарищ. Для нас дроздовцев поход стал настоящим испытанием: тяжёлые переходы, стычки, потери. Цвет стал памятью об этом опыте, символ пройденного огня и стойкости. Кителя, а проще говоря, гимнастерки были у нас былые в основном, конечно в условиях войны в ходу было разное обмундирование и чёрные кители были защитные, но белые в приоритете. Дроздовскую форму отличали детали: на обшлагов рукавов и на клапанах нагрудных карманах была малиновая выпушка, а по разрезк борта шла малиновая тесьма. То есть белый цвет был фоном , а малиновый как акцентный, связывая обращ с фуражкой. Погоны тоже были малиновыми с белой и чёрной выпушками, черными просветами и золотой литерой " Д", правда во втором офицерском полку у некоторых чинов на малиновом погоне вместо буквы " Д" в нижней части помещали золотого российского императорского орла. Мы решили провести первую ночёвку в Дубоссарах. После небольшой стачки с румынами Михаил Кузьмич был ранен, несильно. Он пришел в медицинский пункт, который был уже собран для пешего похода, для обработки раны. Медпункт в Дубоссарах устроили в бывшем складе при железнодорожной станции - низкое кирпичное здание с толстыми стенами, которые днем держали жару, а ночью отдавали ее обратно, делая воздух густым и тяжелым. Пол был дощатым, потемневшим от времени, доски кое где просели каждый шаг отзывался густым стоном, будто само здание жаловалось на эту внезапно ношу. Окна заколоть досками, оставив узкие щели не для света, а чтобы не выдать себя случайной полоской огня. Внутри пахло не просто йодом - это была сложная горьковатая смесь, карболка, пот, промокла шерсть шинелей. ---------- Часть. 6. В пути. Утро следующего дня выдалось в Париже серым и серым, будто город решил надеть ту же шинель, что отряд Дроздовского. Иван Александрович шел по бульвару, пряча подбородок в воротник, и думал не о вопросах, а о вчерашних словах Колтышева " Будет вам сюрприз ". В журналистской привычки он сразу искал подвох: может Петр Владимирович приготовил какую то бумагу, приказ, письмо? Но внутри, где то под этой привычкой шевелилось другое чувство - детское, нетерпеливое и непонятное. Он поднялся по знакомой лестнице, постучал, дверь открылась почти сразу и Колтышев стоял на пороге,в старом, но опрятный пиджаке, с таким видом, будто уже знал, что сегодня история пойдет немного иначе. Проходите Иван Александрович, - тихо сказал он, чуть отступая. - Сегодня у нас не просто интервью. Сегодня у нас..., встреча. Иван шагнул внутрь, и первое, что он заметил, сидящего человека в кресле у окна. Тот сидел, чуть боком, опираясь локтем на подлокотник и смотрел на улицу так, словно ждал, что сейчас оттуда выйдет кто то из прошлого. У него были строгие, выверенные черты лица, как будто годы не столько старили, сколько шлифовали их, и лёгкая седина, которая не делала его старше, а придавала весомости. На коленях лежала фуражка с потемневшим околышем. Петр Владимирович заметил как Иван замер на пороге, и чуть улыбнулся. - Вот он, мой сюрприз, - спокойно сказал Петр Владимирович. - Знакомьтесь, Сергей Родионович Нилов, артеллирист, командир бронеотряда и человек, который знал Дроздовского так же как и я. Нилов медленно повернул голову, посмотрел на Ивана, не оценивающе, а словно проверяя, стоит ли вообще тратить на него время, потом наклонил голову как жест признания. - Здравствуйте голубчик, неужели это вы..., - Сергей Родионович был приятно удивлен, смотрел на Войноловича как молнией пораженный. - Как вы похожи на своего деда, немыслимо, Петр посмотри, это же одно лицо..., невероятно. - Даааа, Родионович, я тоже был поражен от неожиданости. Никогда бы не подумал, что увижу Михаила Кузьмича , упокой Господь его душу, вновь. - Садитесь, Иван Александрович, - сказал Колтышев на стуле между ними.- Сегодня вы услышит не только меня. Пусть и говорит и время, а оно у Сергея Родионовича свое. Иван потерял дар речи, " Это же тот самый Нилов, командир " Верного ", какая удача, какой счастливый случай." Они обнялись, пожали друг другу руки. Иван сел , положил на колени ежедневник, но не торопился его открывать. Диктофон достал, но пока не включил - вдруг эта встреча не для записи. - Я знал немного вашего отца Ваня, - начал встревожено Сергей Родионович, - он был мальчик одиннадцати лет, красивый, умный, дворянин потомственный, Михаил Кузьмич писал письма домой с фронта, а когда мы шли с отрядом, его письма стали реже, вы поймёте почему позже. Я слышал по слухам как сложилась его дальнейшая судьба, он стал красным комиссаром..., я его не осуждаю...., не могу.. -А я могу, - резко ответил Петр Владимирович, - как можно было так поступить с отцом, с его памятью, это же великий полководец был.. -Петя не надо.., каждому свое, он решил так. - Но как вы, внук, как вы решились на столь отчаянный и опасный шаг, приехать сюда, интересоваться своей родословной? - недоуменно спросил Колтышев. - Я...., я хочу знать, я должен, - решительно ответил Иван. - Отец ушёл на фронт и долгое время мы с матерью не знали как он, что, он не писал, а через год получили похоронку, в конце 1942. Уходя на фронт, отца что то мучило и вот он подозвал меня и сказал:" Ты Войнолович, а не Воротынский, знай свой род, Войнолович слышишь, не забывай" и отдал мне это. Иван достал серебрянный подсигар. Колтышев и Нилов вздрогнули от увиденного. - Не может быть, - тихо прошептал Нилов. - Позвольте, милый юноша, посмотреть? - Да, конечно - Помнишь, Владимирович Яссы? Мелитополь..., а потом Ростов? - Да Сергей...., все помню - Михаил Кузьмич всегда держал портсигар в левом кармане штанов. И курил украдкой, чтоб никто не видел. Маленькая слабость, большого воина. - дрожащим голосом сказал Сергей Родионович. - На чем вы остановились вчера Владимирович? - через паузу спросил Нилов - На Дубоссарах, после исключения из отряда Попова, помнишь.., и расстрела Зорича...- задумчиво ответил Колтышев. - Может чай, ребята? Разговор будет долгим, у меня есть вот такие печенье? -Ооо, да , давай - согласился Нилов. - Я у тебя так редко бываю, мой друг. - Благодарю, не откажусь - улыбаясь ответил Иван. - Я включу диктофон, господа? - впервые робко спросил Иван - Да, конечно, мой друг, не стесняйтесь - ответил Сергей Родионович. Не хотел он его убивать, - спокойно начал Колтышев - Думаешь? Не знаю.., Гордеевич был суровый и принципиальный человек, - спокойно произнёс Нилов - И импульсивный, может под импульсом?, - задумчиво сказал Петр Владимирович - Не думаю, он всегда думал, анализировал. Его импульсивность основывалась на честности прежде всего, да и не терпел он произвола в отряде, а тут грабёж, насилие. - ответил Сергей Родионович. - Это мы еще до Долгоруковки не дошли.... - Ваш дед Иван Александрович прекрасно сглаживал острые углы. - сказал Колтышев - Дааааа, бывало на собраниях разойдеться Гордеевич от гнева, а Михаил Кузьмич прекрасно остужал его пыл, находил слова. - Вспоминает Сергей Родионович. - Любви не хватало ему - решительно сказал Колтышев - Армия его любовь..., хотя если вспоминать, - улыбаясь ответил Нилов - Даааааа, ты прав. Была одна сестричка. За ней даже ваш дед Михаил Кузьмич ухаживал - Громкое слово " ухаживал " подобрал ты Владимирович, - улыбаясь ответил Нилов - Честно говоря она мне тоже нравилась, смелая была, храбрая казачка. Петр Владимирович помолчал, глядя в окно на парижский дождь, а потом тихо добавил: - Знаете, Иван Александрович иногда мне кажется, что самое страшное в войне - ни пули и ни голод. Самое страшное - это когда ты привыкаешь к необходимости делать то, что ломает тебя изнутри. Вообще как господин полковник с Зоричем. Он ведь, я думаю все таки, не хотел убивать его, но знал, если не сделает, отряд рассыпеться. ----------